Елена Хаецкая

Возвращение в Ахен

Часть первая. ЗОЛОТОЙ ЛОСЬ

Саламандра тревожно шевельнулась на большом замшелом камне и снова замерла. Кто-то шел по лесу. Скоро он будет на поляне. Можно юркнуть под камень и там затаиться, но зачем? Маленький огненный дух ленив. Незачем прятаться, незачем удирать от глупого человека. Все равно пройдет мимо, не заметив ящерки, — серой на сером камне, неподвижной, маленькой.

Шаги приближались. Шумное, бестолковое существо — человек.

Тень накрыла саламандру. Ящерка не двигалась. Сейчас этот болван пройдет мимо, и можно будет снова наслаждаться теплыми лучами закатного солнышка…

Слишком поздно дух Огня почувствовал присутствие силы. Саламандра двинулась в надежде укрыться в узкой щели под камнем, но оказалась недостаточно проворной. Страшная сила хлестнула ящерку. Саламандра забилась на камне, заскребла лапками. Бесполезно. Человек коснулся ее пальцем и велел повиноваться. От него исходила власть. Он был всемогущ. Он был страшен и не знал пощады. Саламандра раскрыла рот и зашипела. Струйка пламени лизнула белый лишайник и угасла.

— Ага. Ты — дух Огня, — удовлетворенно произнес мучитель и убрал палец.

Ослабев от боли, ящерка слабо дернула хвостом. Человек взял ее двумя пальцами за бока и положил себе на ладонь. Лапки саламандры бессильно свесились, морда, вытянувшись, легла на запястье человека, рубиновые глазки помутнели.

— Я сделал тебе больно? — спросил человек.

Ящерка снова зашипела. Он осторожно погладил ее вдоль спины. Чтоб Огненная Старуха его проглотила, негодяя! Прикосновение было приятным.

— Я не причиню тебе зла, — продолжал человек. — Мне нужна саламандра. Ты будешь моя. Поддерживай по ночам огонь и сделай так, чтобы мне было тепло. Я стану кормить и охранять тебя.

Саламандра приоткрыла глаза. Тот, кто изловил ее, был, несомненно, чародеем. У огненного духа не хватало сил противиться ему. И не только маленькая саламандра — вряд ли кто— нибудь из обитателей долины Элизабет посмел бы перечить этой силе. Незнакомец был намного могущественнее всех, с кем прежде встречалась плененная ящерка.

На миг смутное подозрение растревожило ее: духам было открыто, что когда-нибудь на Элизабетинские болота вернется страшный Безымянный Маг. О нем говорили немало жуткого, невероятного, но ужаснее всего были его глаза: ярко-синие, холодные, как лед, и в то же время способные испепелить даже камень.

Саламандра дернула голову, заглядывая в склонившееся над ней лицо. Оно, возможно, и было похоже на то, которое расписывали духи, пугая обитателей холмов и болот, — и все-таки оно было совсем другим. Смуглое, оно было обрамлено темно— русыми вьющимися волосами, которые были чуть светлее кожи и в первый момент казались припорошенными пылью. Синие глаза вовсе не были пламенными и не леденили кровь. Они были большими, яркими, и ничего зловещего саламандра в них не заметила. Сейчас они разглядывали ящерку ласково, сочувственно и чуть-чуть насмешливо.

Рубиновые глазки на коричнево-серой мордочке моргнули. Чародей тихонько засмеялся и снова погладил ее по спине.

— Вот и договорились, — сказал он. — Полезай ко мне в карман.

Синяка открыл глаза.

Было утро. Солнце только что встало. Несмотря на то, что весна уже уступала место лету, ночи еще стояли довольно промозглые, и под утро спустился туман. Синяка пошевелился, поежился и обнаружил, что страшно замерз. Костерок, однако, послушно трепетал на краю поляны, хотя дрова давно уже прогорели. Синяка посмотрел на него, и ему показалось, что крохотный огонек излучает легкую укоризну. Пытался он согреть повелителя, пытался изо всех сил, но сил оказалось слишком мало, и вот они на исходе…

Синяка поспешно собрал хвороста и бросил его в огонь. На мгновение мелькнул хвостик ящерки, и тут же костер затрещал громко и весело. Синяке почудилось, что он слышит, как чавкает саламандра, утомившаяся за ночь и, несомненно, жутко голодная. Видимо, она действительно отдала все свои силы на то, чтобы поддерживать костер и не дать ему угаснуть. Слабоват оказался маленький огненный дух, подумал Синяка. А может, хитрая бестия распалила костер лишь под утро? Он посмотрел в огонь, но ящерки видно не было. Из костра доносились треск, хруст и жадное повизгиванье.

Синяка уселся на трухлявое бревно. Вокруг шумел лес. От реки Элизабет доносился запах цветущей черемухи. К востоку, милях в пятидесяти, лежал огромный город. Ахен. Бывший вольный Ахен. Синяке не хотелось думать о нем. По правде говоря, ему и возвращаться туда не хотелось, но здесь, видно, не Синяке решать.

А он устал. Он не знал, сколько лет прошло с того дня, как он расстался с Торфинном, — вероятно, много. Очень много. Все эти годы он жил один. Бродил по лесу, скитался, уходил далеко на север по берегу Реки. Добрался даже до Долины Духов, где его появление вызвало страшный переполох, после чего духи дружно снялись с места и удрали в соседнее измерение. Синяка был слишком могущественным чародеем, чтобы такие беззащитные существа, как Первозданные Духи, могли допустить его к себе.

И он мог сколько угодно уверять самого себя и всех вокруг, что был и останется чародеем добрым, — на самом деле он хорошо знал, что на таком уровне могущества различия между добром и злом стираются. Об этом много лет назад говорил ему Торфинн. Черный Торфинн, хозяин Кочующего Замка. Он очень много знал, этот высокий стройный старик с пронзительными черными глазами. Он прочитал множество книг. А Синяка так и не научился читать.

Они расстались где-то здесь, на этих болотах, у реки Элизабет. Это было лет сто назад, может быть, больше. Торфинн звал его с собой. Стоило Синяке прикрыть глаза — и он снова въяве видел его: старик высился в зияющей пропасти ворот своего замка, огромного черного конуса из холодного металла, выделяясь в темном провале ослепительно-белым плащом, под которым сверкала цепь из рубинов. Черные глаза старого мага горели на хищном лице, плеть свисала из руки, касаясь сапог.

Синяка ежился под его пристальным взглядом. Перед великолепием Торфинна он терялся, становился жалким. Он зябко передергивал плечами, шмыгал носом, переминался с ноги на ногу. И все же Торфинн не счел за унижение трижды повторить ему свое предложение.

— Ты будешь мне сыном, мальчик, — говорил ему тогда Торфинн. — В тебе столько силы, что даже я ощущаю трепет, когда думаю о ней. Я научу тебя читать старинные книги и понимать смысл их темных иносказаний. Я открою тебе тайны моих магических кристаллов. Ты увидишь сокрытое, услышишь несказанное. Вместе мы будем могущественнее, чем Ран на побережье и Колаксай на севере, страшнее Огненной Старухи и мудрее Змея Белых Гор. Подумай об этом.

— У меня уже был отец, Торфинн, — сказал Синяка. — Я из рода Белых Магов.

Тогда Торфинн сказал:

— Напрасно ты так держишься за свой род. Ты был рожден для того, чтобы спасти Ахен. Белая Магия связала тебя с этим городом, приковала его к тебе, как ядро к ноге каторжанина. Никогда ты не сможешь уйти от него далеко. Всегда он будет притягивать тебя. В моих силах разрубить эту цепь. Если ты уйдешь со мной в иные миры, ты будешь свободен. Пусть погибнет Ахен, какое тебе дело до него? Он сам предал свою свободу. Его звезда закатилась, его время вышло, он сам виновен в том, что с ним произошло. Ты же видел, как армия сдала Ахен без боя. Город с живой душой сражался бы до последнего солдата и возродился из пепла на удивление мирам. Ахенцы же ушли, они бросили свой город на милость Завоевателей. Зачем тебе эти мертвые развалины?

На это Синяка ответил:

— Даже обреченному дается последняя надежда.

Усталый он тогда был и оттого еще более упрямый.

И Торфинн в последний раз посмотрел на него с непонятной жалостью.

— Ты не знаешь, мальчик, что означает для тебя эта «последняя надежда». Будет слишком поздно, когда ты поймешь, что такое — «спасти Ахен». Будет слишком поздно. Такие, как ты, идут по своему пути до конца. Поэтому я и говорю тебе: выбери иную дорогу. Пойдем со мной. Оставь этот город умирать. Поверь, ты достоин лучшей участи.

Синяка покачал головой.

— Нет, Торфинн.

— Дурак, — своим низким, громовым, как гул водопада, произнес высокомерный Торфинн. — Нет ничего хуже одиночества. Кроме меня, никто в этих мирах тебе не ровня.

Синяка пожал плечами. Он думал о тех, кто остался на Пузановой сопке. Они были его друзьями и, несомненно, ждали его. А он сумеет принести им немало добра…

Торфинн захохотал.

— Дурак! — крикнул он и скривил рот. — Ты думаешь, что сможешь прожить среди людишек, греясь у печки и творя со скуки мелкие чудеса?

— Уходи, Торфинн, — глухо сказал Синяка.

И он остался один посреди бескрайнего болота. Самоуверенный, гордый мальчишка. Хмуро улыбаясь, смотрел, как исчезает в темной пасти металлического конуса старый чародей, как тает замок Торфинна, как удаляется он, постепенно исчезая за горизонтом, растворяясь в тумане. У синякиных ног булькала и пузырилась трясина на том месте, где недавно высилась черная цитадель. И тяжелый голос Торфинна проговорил, словно маг все еще находился рядом:

— Запомни: нет разницы между Добром и Злом. Есть только Сила.

Синяка мотнул головой, отгоняя голос, но тот не желал уходить

— спокойный, знающий, сожалеющий.

— Что ж, иди к своим друзьям, Синяка. Посмотри им в глаза. В их смертные глаза. И тогда решай сам, сможешь ли ты жить под их взглядами.

Холод окатил Синяку с головы до ног. Он был все еще горд и хотел скрыть свой страх. И тогда голос Торфинна стал неожиданно нежным — таким нежным, что в нем послышались печаль и дрожь сострадания:

— Мой мальчик, мой бедный мальчик, они не потерпят рядом такого, как ты. Они гордые, они смелые, они смертные. Для них ты навсегда останешься черной тенью из запредельного мира. Они прогонят тебя, сынок…

В этот миг Синяка понял, что старый маг говорит ему правду. Он не знал, что его убедило — мудрость ли и житейская искушенность странствующего чародея или его добрый, ласковый голос. Никто никогда не разговаривал с ним так. Никто никогда не называл его сыном, никто не дорожил его счастьем, не страдал его болью, не хотел учить книгам. Один только Торфинн был ему близок и звал с собой. Своими руками Синяка оттолкнул от себя единственного друга, покровителя, учителя… Что он наделал?

Синяка запрокинул лицо к небу и хрипло закричал:

— Торфинн! Вернись, Торфинн!

В ответ донесся издевательский хохот.

— Дурак! — грохотал Торфинн. — Мальчишка! Сопляк! Ты посмел отказать мне! Ты сгрызешь себе руки по локоть, когда поймешь, на что ты обрек себя! О, давно я так не веселился! Гаденыш! Человеческий выкормыш! Иди, иди к своим дружкам! Иди к людям! Они скорее примут к себе Косматого Бьярни, чем тебя!

Слезы текли по смуглому лицу Синяки. Он стискивал кулаки и тяжко дышал. Его колотила крупная дрожь. Потом он вдруг разом устал и опустился на болотную кочку.

— Будь ты проклят, Торфинн, — шепотом сказал он и обтер мокрое лицо. Встал и побрел в сторону сопки. Теперь он знал, что Торфинн прав. Прав во всем.

Долго, долго шел Синяка до сопки. Болото хватало его за ноги, ветви сухих елей рвали на нем одежду. Грязный, оборванный, задыхающийся, он выбрался на сухое место только к рассвету.

Они стояли на склоне, точно ждали его. Потом Синяка сообразил: они заметили его издалека и вышли встречать. Синяка попытался было улыбнуться им, попросить все забыть, обещать, что облагодетельствует своей магией целый край… Но он уже увидел их лица и понял: они вышли не встречать его. Они хотели его прогнать.

Он остановился.

Проклятьем было знать, что будь он простым солдатом из роты Вальхейма, Анна-Стина сейчас не поджимала бы губ, и Ларс Разенна не хмурил бы бровей. Великий Магистр принял бы в своем доме и беглого раба, и солдата-дезертира, и мятежника, и бродягу. Кого угодно — только не его. И еще Синяка знал, что сейчас Ларс отстранит от себя Анну-Стину, шагнет вперед и скажет: «Убирайся».

Ему, великому магу, способному уничтожить весь Орден мановением руки.

Синяка трудно, хрипло дышал. Они не желали терпеть рядом с собой всемогущество. Они не нуждались в покровителе. Они могли баловаться с ясновидением и гаданиями, но великих магов им не нужно — ни злых, ни добрых.

Одиночество наваливалось на Синяку. Слезы дрожали у него в глазах. Ларс Разенна не видел этого. Он снял со своих плеч руки женщины, мягко отодвинул ее от себя. Синяка хотел заговорить с ним, но у него перехватило дыхание. Разенна шагнул вперед. Синяка не стал дожидаться, пока Разенна заговорит. Его изгоняли.

Он повернулся и, спотыкаясь, побежал прочь, вниз, под гору. Они смотрели ему вслед. Синяка бежал, а они молча смотрели на него. И ни один из них не двинулся с места.

Внезапно костерок погас. Синяка вздрогнул от холода и сердито посмотрел на черные угли. Саламандра с раздувшимся животом и блаженным выражением на хитрой узкой морде, спала посреди головешек — сытая, безмятежная, невинно-наглая. Синяке захотелось поддать ей сапогом под брюхо, но он удержался. Не пристало так открыто выказывать низкие чувства, а тем паче — зависть, подумал он. Он был голоден.

Закрыв глаза, Синяка потянулся. Спешить было некуда и незачем. Здесь его никто не ждал. И раньше случалось так, что он появлялся в окрестностях Ахена, иногда бродил по грязным улицам, торчал в порту, несколько раз привлекался местными властями за бродяжничество, а во время последней войны отводил от города пушечные ядра, так что врагам не удалось смести его с лица земли. Иногда он тешил себя мыслью о том, что однажды уже спас Ахен, не дав его разрушить. Но в глубине души Синяка хорошо знал, что это не так.

Он снова открыл глаза. На огромном валуне среди сосен сидел, уныло опустив тяжелые плечи, великан. Не такой уж страшный, довольно-таки усохший великанишка. Его серые волосы, забранные на макушке в пучок, свисали бунчуком. Он был обут в подобие сапог, крест-накрест перетянутых на икрах ремнями. Имелись также набедренная повязка и очень короткая стеганая куртка синего цвета, из которой в районе подмышек клочками торчала вата. Куртка была вопиюще мала: она прикрывала могучее, заплывшее жиром тело великана лишь чуть ниже лопаток.

Что-то невыразимо знакомое виделось в этой своеобразной фигуре. Синяка еле слышно вздохнул.

— Пузан! — сказал он.

Голос прозвучал отрывисто и громко, как чужой.

Великан встал и медленно затопал к Синяке. Когда он появился на поляне и солнце ярко осветило его уродливую физиономию, сомнений уже не оставалось. Трудно было, увидев хоть раз, забыть этот широкий нос, оттопыренные губы, пересеченные шрамом (там, где когда-то было вдето кольцо), эти маленькие, угодливо моргающие глазки. Встретившись с Синякой взглядом, великан замер и боязливо затоптался на месте.

— Иди, иди сюда, — повторил Синяка. — Ведь ты Пузан, а?

— Пузан я, — преданно пробасило чудовище. Слезы радости выступили на его глазах. Великан шумно шмыгнул носом и покраснел, отчего шрам на губе проступил еще отчетливее.

— А вы признали меня, господин Синяка, — сказал он. — Хоть и не сразу, а все ж признали. А я так вас всю мою жизнь помню. Доброту вашу и остальное. Кабы не вы, гнить бы мне на цепи в подвале у лиходея, душегуба и кровопивца…

Синяка хорошо помнил, как Торфинн подарил ему великана. Чудовище действительно томилось у него в замке на цепи, ошалевшее от голода и побоев и превратившееся за долгие годы неволи в существо плаксивое и отчасти подлое. Синяке не было никакого дела до страданий великана. Получив его в подарок, он тут же отпустил несчастное чудовище на свободу — больше из брезгливости, чем из каких-либо иных соображений. А великан, видимо, решил, что его пожалели.

— Сколько же мы не виделись с вами, господин Синяка, — соловьем разливался великан. — Лет, поди, уж сто тому. И где вы только бродили, горемычный? Я ведь и приказ-то ваш в точности выполнил. Помните? Убиенного вами пирата Бьярни отнес на болото, как было велено, и там его, значит, безжалостно бросил без всякого снисхождения. И погребения ему не творил. Возвращаюсь, значит, назад, на сопку, а вас нету. И никто не может сказать, куда вы подевались. Не бывает же так, чтоб такой великий чародей — и сгинул без следа! Верно? Это я им так говорю. А они говорят, что не имеют понятия. Убежал-с… Это они так говорят. А я вам предан и без вас никуда, господин Синяка. И ждать могу хоть сто лет. А они меня с собой звали, только я не поддался. Чего я там не видел? Я вас, господин Синяка, ждал. И дождался, — слезливо заключил великан.

— Кто тебя с собой звал? — спросил Синяка.

— А этруски, — объяснил великан. — Они же съехали с сопки-то. В Этрурию подались, я так полагаю. Все, все съехали, и люди, и боги, и даже демон, мелкий пакостник. Хорошо там, говорят, в Этрурии-то… Только далеко это, поди, да и давно.

— Зачем же ты остался?

Великан не ответил.

— Дурак ты, Пузан, — сказал Синяка.

— Я так давно вас ищу, господин Синяка, — жалобно басил великан, растянув мокрый рот. — Ну так давно! Страшно же одному…

Ему страшно, подумал Синяка. И повторил:

— С этрусками уходить надо было…

— А чего… — пробубнил великан и свесил голову. — Гоните от себя? Не нужен, да?

Синяка еще немного подумал, покусал губы. Даже великана Ларс Разенна принял к себе. Вот такого — глупого, безобразного. Подхалима и труса. А Синяку прогнал. Интересно, Пузан знает об этом?

— Иди сюда, — сказал, наконец, Синяка.

Великан неуклюже приблизился.

— Господин Синяка, — торжественно провозгласил он, — ежели вам чего надо, то приказывайте, а я буду стараться…

— Сядь, — велел Синяка.

Великан осторожно примостился с ним рядом. И тогда Синяка прижался головой к толстым, угловатым великаньим коленям и громко, в голос, зарыдал.

Подумав, великан бережно накрыл его своей большой лапой и тяжко, в два приема, вздохнул.

— Дела, — многозначительно уронил он, глядя в пространство поверх растрепанных темных синякиных волос. Худые плечи Синяки содрогались. Он что-то невнятно бормотал, а слезы текли и текли из глаз.

Некоторое время Пузан стойко терпел неудобства, а потом гулко пробасил:

— Это… Поплакали, господин Синяка, и хватит. Все равно вы лучше всех, а что кое-кто тут у нас гордый, так это по молодости.

Синяка замолчал, перевел дыхание и, оторвавшись от колен великана, вытер ладонями лицо. Он увидел прямо перед собой маленькие серые глазки с красноватой сеточкой. И эти глазки смотрели на него с пониманием и безграничной любовью.

Ноги путников утопали в мягком мохе болота. Саламандра, недовольная сыростью, взгромоздилась Синяке на плечо, лениво свесила хвост и уткнула сухую мордочку ему в шею. Маленькие острые коготки проткнули синякину рубаху и царапались. Он не обращал на это внимания.

Великан тяжеловесно ступал рядом, время от времени проваливаясь в трясину по колено. Сапоги его безнадежно промокли.

— Ты бы разулся, — сказал Синяка. — Ноги натрешь.

Великан только застенчиво улыбнулся.

Глядя на его нелепую фигуру, Синяка вдруг ощутил, как отдаляется, отпускает его Ахен.

Внезапно великан охнул и споткнулся. Синяка чуть не налетел на него. Великан резко оттолкнул его от себя, так что Синяка упал на сырую кочку, лицом в куст голубики. Саламандра, оказавшись в луже, издала пронзительный звук и, негодуя, быстро забралась Синяке на голову, путаясь когтями в его волосах.

— Пузан, ты что, очу… — начал Синяка и замолчал, когда увидел, что из могучего великаньего плеча торчит тонкая стрела с иссиня-черным оперением.

Вторая стрела вонзилась в кочку, за которой лежал Синяка. Он ясно видел спиральный узор, нанесенный на древко.

Пузан погрозил неведомо кому огромным кулаком.

— Вы можете их испепелить, господин Синяка? — деловито спросил он, пытаясь в то же время рассмотреть стрелу у себя в плече. Он трогал оперение и корчил при этом страшные гримасы.

Синяка встал во весь рост, осторожно вытащил из волос бьющую хвостом саламандру и посадил ее себе на плечо. Он мог испепелить целую армию. Об этом лучше даже не думать.

Еще одна стрела просвистела возле синякиного уха.

— Пузан, отойди-ка в сторону, — сказал Синяка.

— Убьют вас, убьют… — с обреченным видом забубнил великан, однако подчинился.

Из зарослей на край болота бесшумно выступили две темные фигуры. Они вышли одновременно, как по команде. Синяка улыбнулся.

Это были воины в зеленых плащах с опущенными на глаза капюшонами — чтобы комарье и мошка не забивались в волосы. На ногах у них были удобные сапоги из мягкой кожи, а под плащами — плотные кожаные куртки на завязках. Ростом они были на полголовы ниже обыкновенного человека, а по сравнению с высоким Синякой и вовсе казались маленькими.

Один из них откинул капюшон, и открылось молодое лицо, очень бледное, со смелыми широко расставленными светло-серыми глазами. Белые волосы, заплетенные у висков в две косы, были схвачены на лбу простым кожаным ремешком.

Меч-акинак висел в ножнах на поясе справа, чехол, в котором болотный человек носил лук, — слева. В колчанном отделении с наружной стороны чехла Синяка разглядел иссиня-черное оперение стрел.

Воин шагнул вперед, настороженно глядя на Синяку.

За спиной у чародея отчетливо застонал великан.

— Болотные люди… Наскочили-таки! Ясная Ран, за что нам такая напасть? Испепелили бы их, господин Синяка, и дело с концом!

— Нет, — сказал Синяка.

— Да почему же? — в отчаянии взвыл великан. — Вам это раз плюнуть… Вы же не знаете их, а я знаю. Слыхали-с и неоднократно. Они пьют кровь, воруют детей, прячутся от света — боятся, значит, тепла. Сырость им подавай, пакость всякую, труху там, плесень… — Он злобно зыркнул на болотного воина в плаще. — Вон, бледные какие… Настоящая погань.

Беловолосый воин остановился в десяти шагах от путников.

— Я Мела, — сказал он. — Это мой брат Аэйт. Мы свободные морасты. Что вы делаете в наших землях?

— Мое имя Синяка, — отозвался чародей. — Со мной Пузан, великан, мой друг и спутник. Мы не хотели причинить вам вреда.

— Кто вы такие? — хмуро спросил Мела.

— Мы бродяги, — ответил Синяка.

Аэйт подошел ближе. Он тоже откинул капюшон и, щурясь, недоверчиво уставился в смуглое синеглазое лицо незнакомца.

Аэйт был еще почти мальчишкой. Веснушки густо усыпали его нос, щеки, лоб, были видны на руках. Он был вооружен только коротким мечом.

Повинуясь приказу Мелы, путники развели руки в стороны, показывая, что у них нет оружия. Мела покачал головой.

— Должно быть, вы пришли из далеких краев, — сказал он наконец. — Но как же вы ходите безоружные?

Синяка пристально посмотрел ему в глаза.

— За долгие годы на нас впервые напали без предупреждения.

Однако беловолосого воина это не смутило.

— Времена трудные,мало ли кого принесет, — ответил Мела. — У великого Хорса только один глаз, и ему не уследить за каждым, кто будет хлопать ушами.

Аэйт, стоявший на полшага позади брата, кивнул.

— Вы правильно поступаете, — сказал Синяка. — Но мы пришли в эти края с открытой душой.

Пузан злобно пробубнил:

— Разговаривать еще с ними… Это же полулюди. Говорят, они вырастают из болотного семени, а кровь у них зеленая. Размазать их и всего делов.

Братья выслушали оскорбление, не моргнув глазом, зато Синяка рассвирепел.

— Молчать, — прошипел он.

Что-то, видно, мелькнуло в синих глазах, потому что Пузан придушенно вскрикнул и повалился перед ним в болотный мох. «Я всемогущий, — напомнил себе Синяка, — мне нельзя злиться».

— Встань, дурак, — негромко сказал он. — Вставай, не бойся. Я не сержусь.

Оба воина с интересом наблюдали за ними. К счастью, они поняли только одно: Синяка запретил великану отзываться об их народе пренебрежительно. Аэйт что-то прошептал на ухо Меле. Мела сказал:

— Вы пришли на нашу землю. Мы должны убить вас или привести в селение. Выбирайте.

Синяка задумался. Братья спокойно ждали, что он скажет. В том, что они могут застрелить Пузана и основательно навредить ему, Синяке, чародей не сомневался. Два невысоких болотных воина казались, несмотря на свою молодость, людьми, привыкшими к войне. Однако всей их опытности не хватит, чтобы остаться в живых, вздумай Безымянный Маг пустить в ход свою чудовищную силу.

— Я голоден и устал, — сказал Синяка. — Если я пойду в селение, какой будет моя судьба?

— Асантао решит, — сказал Мела.

— Кто это — Асантао?

— Она видит, — был ответ.

Шаманка или знахарка, решил Синяка. Только бы эта Асантао не разглядела в бродяге из далеких земель того самого Безымянного Мага, которого здесь все так боятся… И ненавидят, добавил он, желая быть честным хотя бы с самим собой.

— Я хочу пойти в селение, — сказал Синяка. — Давно уже я не встречал никого, с кем бы так хотел разделить свою жизнь.

Они помолчали. Потом Аэйт сказал:

— Он говорит правду.

Мела кивнул младшему брату, видимо, привыкнув доверять его проницательности. Затем спросил:

— Ты пойдешь с нами один?

— Как же я брошу его? — отозвался Синяка, покосившись на великана. — К тому же, вы его ранили.

Судя по кривой улыбке Мелы, тот был непрочь пристрелить Пузана и на том покончить с ним. Однако он сказал, по возможности равнодушно:

— Пока он с тобой, ты отвечаешь за все, что он скажет и сделает.

— Хорошо, — ответил Синяка и склонился к великану. — Идем.

Селение болотных людей открылось перед ними неожиданно, так хорошо было оно спрятано в ложбине между двумя холмами. Два десятка домов, кузница, костры, возле которых работали женщины, — вот и все, что успел заметить Синяка, когда его и двух его провожатых остановили. Воины в зеленых плащах выступили из укрытия так быстро и бесшумно, что Синяка так и не понял, где они прятались.

Пузан втянул голову в плечи. Он обломал древко стрелы, попавшей ему в плечо, но наконечника из раны не вытащил — малодушничал. Не нравились ему эти болотные люди. Больно они скрытные, загадочные. Обитатели холмов о них ничего толком не знают, а слухи ходят самые мезопакостные. Он злобно сверкал своими маленькими глазками на Мелу, пока тот спокойно разговаривал с часовым.

Проходя по поселку мимо костров, Синяка заметил, что почти все женщины вооружены. У одних на поясе висели короткие мечи, у других за плечами были луки, а в волосы, закрученные в узел на затылке, воткнуты короткие стрелы.

Немного поодаль от костров находилась небольшая печь, возле которой работала молодая женщина, выпекавшая хлебы.

Увидев пламя, саламандра нетерпеливо заерзала у Синяки на плече.

— Тихо, — прошептал он, и ящерка замерла, тихонько зашипев от неудовольствия.

Синяке совершенно не хотелось, чтобы эти люди начали от него шарахаться, увидев, что он подчинил себе огненного духа.

Женщина выпрямилась. Ей было лет тридцать. Она была очень красива — невысокая, широкая в кости, с теплыми карими глазами и жесткими белыми волосами, заплетенными в две толстых косы. Широкая кожаная лента удерживала на лбу вьющиеся пряди. На темной коже головной повязки Синяка увидел золотые пластинки, сделанные по форме древних заклинательных знаков солнца, повторенных трижды: у висков заходящее и восходящее, на лбу — полуденное. На ней была простая холщовая рубаха с кожаным поясом. Женщина была босой, на колене у нее краснел ожог, на лбу под повязкой блестел пот, одна щека испачкана сажей.

Карие глаза остановились на старшем из братьев. Мела выступил вперед и склонил перед ней голову.

— Ты видишь, Асантао, — сказал он вместо приветствия. — Вот чужие. Мы встретили их у наших границ на болоте. Великан с моей стрелой в плече — тень. Смотри на второго, он отвечает.

Асантао перевела взгляд на Синяку. Он ощутил тепло, которое, казалось, проникало в самые отдаленные глубины его души, согревая и успокаивая. Ясновидящая, несомненно, обладала силой, и эта сила была доброй. Такой небольшой силе позволено быть доброй. Скрыть от нее себя будет довольно просто, подумал Синяка, она ни о чем не догадается.

Асантао заговорила с Мелой, и Синяка невольно вздрогнул:

— Он что-то пытается утаить от меня, Мела, — негромко сказала женщина. — Он одинок, несчастлив и скоро его не станет.

Синяка еще никогда не встречался с предсказаниями о своей смерти. Он вообще не думал, что такое возможно. И тем более удивительно было ему слышать это от простой знахарки из полудикого болотного племени.

— Как я умру? — прямо спросил ее Синяка.

Карие глаза затуманились.

— Я не могу увидеть твою смерть, — медленно ответила Асантао. — Я просто вижу мир без тебя.

Из всего сказанного Пузан уразумел только одно: господину Синяке грозит жестокая и неминуемая гибель. Великан отчаянно взревел, бросился на колени и стал колотить себя в широкую грудь кулаком.

— Изверги! — вопил он, брызгая слюной. — Я же говорил вам, господин Синяка, кто они такие! Болотная нечисть! Погань торфяная! Не трогайте его! Если вам так хочется крови, пейте мою!

— Пузан, — очень тихим голосом проговорил Синяка.

— Я говорил вам, господин Синяка, я предупреждал, — завывал великан, стуча себя в грудь, как в гулкий барабан. — Их надо было унич…

— Замолчи, ты, — сказал Синяка и отвернулся.

Асантао с легкой усмешкой смотрела на обоих. Мела и Аэйт одинаково покраснели от обиды, но не двинулись с места.

— Простите его, — сказал им Синяка. — Ему больно, вот он и не соображает, что говорит.

Оба воина взглянули на колдунью, и когда она кивнула, одновременно повернулись и легко зашагали прочь.

Выпрямившись во весь рост, Асантао поискала кого-то глазами среди женщин и, наконец, подозвала одну из них — крепкую девушку лет двадцати с красными стрелами в белых волосах. У нее были густые черные брови, и это придавало ее лицу злое выражение.

— Присмотри за печкой, Фрат, — сказала ей Асантао.

Полуоткрыв рот, Фрат уставилась на чужеземцев. Черные брови поползли вверх, под челку. Она вытаращила свои голубые глаза и невольно коснулась рукой стрелы в тугом узле волос. Синяка улыбнулся ей, глядя на нее сверху вниз. Девушка вздрогнула и с недовольным видом отвернулась к печке.

Асантао сделала Синяке знак следовать за собой и, не оборачиваясь, пошла прочь. Для своего роста она ходила довольно быстро.

— Идем, — сказал Синяка великану, и Пузан, охая, заковылял за колдуньей. Синяка шел сзади, время от времени подталкивая его кулаком в спину.

Дом Асантао стоял особняком, у выхода из ложбины. Он был поменьше остальных, и у входа висела связка амулетов — маленькие железные ножницы от злых духов, клык волка, игрушечный топорик

— знак молнии, костяной гребешок и две ложки. Перед домом, выложенное камешками, чернело небольшое кострище.

Наклонив голову, женщина вошла в дом и почти тотчас же вышла, держа в руках плетеную корзинку с крышкой. Пузан сопел и бросал на нее недоверчивые взгляды. Синяка сел на траву, скрестив ноги, и с интересом уставился на колдунью.

Ее сосредоточенное лицо как будто стало старше. Она нагнулась и пальцем начертила на золе знак огня, положила на него кусок бересты с заклинаниями и полено, на котором ножом были вырезаны неизвестные полуграмотному Синяке символы.

Затем Асантао протянула руку в сторону чародея, едва не коснувшись его плеча, и ящерка, словно ей приказали, перебралась по этой руке к Асантао.

Синяка тихо присвистнул. Оказывается, колдунья сразу заприметила саламандру, но не стала ничего говорить при братьях

— чтобы не пугать их, должно быть. Интересно, что еще она заметила? С ней нужно держаться очень осторожно, решил он.

Лежа на раскрытой ладони Асантао, саламандра от нетерпения дергала хвостом. Женщина внимательно рассмотрела ее, еле заметно усмехнулась и опустила ящерку на бересту. Мгновенно вспыхнуло и затрещало пламя.

Пузан начал, ерзая, подбираться поближе к Синяке, который не обращал на великана никакого внимания, покуда тот не ткнулся ему в бок.

Синяка покосился на перетрусившее чудовище, но ничего не сказал. Великан мелко дышал ртом, не сводя испуганных глаз с колдуньи. Асантао подошла к нему с ножом в руке.

— Говорил я вам, — тоскливо проныл великан.

Он был уверен, что Асантао хочет вскрыть ему вены и что Синяка его предал, отдав на растерзание кровожадным людям болот. Удивление, едва ли не разочарование, проступившее на уродливой физиономии, было почти смешным, когда колдунья принялась осторожно распарывать рукав его куртки.

Придя в себя, великан злобно сказал:

— У, пакость… Лишь бы попортить одежду… Беда, какие вы вредные, морасты…

Асантао, казалось, не слышала. Она вынула из корзинки тонкие золотые щипчики и раздвинула ими края раны, чтобы вытащить стрелу. Великан тоненько взвыл, сморщился, и из его зажмуренных глаз потекли мутные слезы.

— Сделай так, чтобы он не дергался, — спокойно сказала Асантао, обращаясь к Синяке.

Если она думала, что Синяка будет заботливо держать великана за плечи, то она ошиблась. Синяка даже не пошевелился. Он просто негромко проговорил:

— Пузан, дернешься — убью.

Великан испуганно замер, глотая слезы. Асантао подняла бровь, но больше своего удивления ничем не выразила. Отдав Синяке обломок стрелы, она занялась раной.

Чародей рассеянно вертел в пальцах окровавленную стрелу и слушал, как Асантао бормочет, наговаривая на кровь.

С точки зрения Безымянного Мага, Асантао занималась сущей ерундой, как и положено знахарке племени варваров. Сам он никогда не нуждался в посредниках между своей волей и миром. Магия, к которой он прибегал, была чистой магией силы, поэтому ни заклинаний, ни талисманов, ни волшебной символики он никогда толком не знал.

Наблюдая за работой знахарки, Синяка испытывал такое же любопытство, что и любой из невежественных болотных варваров.

Асантао шептала:

Море шумело, птица летела, Пером ала, собой немала, Два черных крыла, нитку в клюве несла.

Ничтока вьется, кровь бежит, льется.

Нитка, порвись, ты, кровь, уймись…

Кровь, казалось, послушалась. Нахмурив брови, колдунья вынула из корзинки маленький глиняный пузырек с мазью. Мазь была жирной — должно быть, на козьем или овечьем жире — и остро пахла луком. Пузан посмотрел на нее с нескрываемым ужасом, но памятуя о синякином предупреждении, не двинулся с места и только обреченно вздохнул.

Конечно, Синяка знал, что сейчас великану очень больно. Но так орать!.. Даже саламандра перестала на миг чавкать и высунула из костра любопытную морду.

— Дня через два заживет, — сказала колдунья, убирая пузырек обратно в корзину. Она обращалась исключительно к Синяке.

Пузан сидел на траве, распустив мокрые губы, и ныл. Большие слезы сползали, размазываясь, по его грязным щекам.

— У тебя, случайно, нет заговора на остановление слез? — спросил у колдуньи Синяка. Он думал, что она улыбнется, но лицо Асантао осталось суровым.

— Слезы — вода, — сказала она. — Слезы утекут, глаза останутся.

— И отвернувшись от Пузана, словно забыв о нем, заговорила совсем о другом. — Ты голоден, чужой человек. Я хочу накормить тебя, а когда ты будешь сыт, ты, может быть, расскажешь о себе?

— Ты видишь, Асантао, — произнес Синяка в ответ, то ли выражая ей свою признательность, то ли намекая на дар ясновидения, благодаря которому она может не задавать вопросов.

И опять она, вопреки его ожиданиям, не улыбнулась.

— Я вижу, но не все, — сказала она. — И ты для меня — смутная, темная тень.

Пузан обессиленно спал, разметавшись по траве в десяти шагах от дома Асантао. Даже во сне физиономия у него была обиженная. Время от времени он коротко всхрапывал, после чего издавал тоненький стон и снова затихал. Синяка потрогал его лоб, но горячки у великана не наблюдалось, и Синяка отсел к костерку.

Асантао куда-то ушла. Разговор с ней оказался трудным: знахарка была проницательна, и утаивать от нее правду было куда как непросто. К тому же она знала гораздо больше, чем Синяка. Она не обладала безграничной силой и поэтому жадно училась. Синяка был невеждой, неотесанным бродягой, и это особенно бросалось в глаза, когда он очутился рядом с этой женщиной — хранительницей мудрости маленького болотного народа.

Огонек лениво лизал головешки. Ящерка спала, устроившись среди углей. Красный жар пробегал по ним, затрагивая и саламандру. Она наелась до отвала, полностью слилась со своей стихией и теперь блаженствовала.

Синяка снова взял в руки обломок стрелы, который Асантао вытащила из раны великана. Тонкий железный наконечник, покрытый засохшей кровью, крепился к деревянному стрежню, который был, в свою очередь, вставлен в полый тростник. Синяка впервые видел стрелу с двойным древком.

Странный народ эти морасты, подумал он. Никто о них толком ничего не знает. Распространяют всякие слухи — как обо всем, чего не могут понять. Кто они такие? Похоже, сами болотные люди имели об этом весьма смутные представления. Они были древним народом, и их осталось очень мало.

Асантао, которой, несомненно, ведомо больше, чем другим, сказала, что ни морастов, ни враждующих с ними зумпфов (оба племени были когда-то одним целым) нельзя относить к человеческому роду в полном смысле этого слова. Колдунье нечасто приходилось иметь дело с людьми, но из того, что она сумела понять, наблюдая за ними сама и слушая рассказы других, ей стало ясно: существуют различия — и немалые.

Прежде всего, у людей совсем иначе организовано зрение. Люди не умеют различать то, что ясно любому годовалому морастику. Они не могут растворяться в воздухе, сливаясь с окружающим миром, не умеют слышать, как текут соки деревьев, видеть, как растет трава, они не понимают голоса птиц и летучих мышей, не знают, как угадывать, откуда придет ветер. Может быть, поэтому они отказались от луков и придумали карабины и пушки? Может, поэтому распускают о морастах всякие слухи, один другого глупей и ужасней?

— Ты ненавидишь людей, Асантао? — спросил ее Синяка.

— Я варахнунт, видящая и знающая, — ответила она. — Мне дана сила. Как я могу ненавидеть? Это было бы опасно.

Синяка слишком хорошо знал, что она права.

— Может быть, ваш народ принадлежит к древнему гномьему племени, которое по каким-то причинам ушло жить в болота? — спросил он, уходя от опасной темы.

И снова колдунья покачала головой, и солнце блеснуло на золотых знаках ее кожаной головной повязки.

— Нет, — сказала она. — Мы морасты.

Синяка воткнул стрелу Мелы в мягкий дерн, раздумывая обо всем услышанном. Зумпфы, сказала Асантао, враждуют с их племенем. В основном эта вражда возникла из-за того, что зумпфы воровали у них женщин. Были и другие вещи, которые оба племени не могли поделить: соль и военная удача.

— Мы кажемся тебе дикарями, — заметила при этом колдунья. — Наверное, так и есть. Но зумпфы — они настоящие варвары. Они очень жестоки.

На миг ее лицо омрачилось, и Синяка подумал, что при мысли о врагах Асантао изменяет своей спокойной мудости. Но не решился выспрашивать об этом более подробно. Эти земли, расположенные среди бескрайних трясин Элизабетинских болот, были для него неизведанным миром, который жил своими страстями и своей истиной.

За его спиной кто-то хмыкнул. Синяка резко повернулся. На него весело смотрел Аэйт.

— Ты разворотлив, как полено, — сказал маленький воин. — И столь же чуток.

Насмешка была заслуженной, и Синяка не стал спорить. Но ему хотелось, чтобы этот парнишка уважал его хотя бы за что— нибудь, и потому заметил:

— И столь же терпелив, о доблестный Аэйт.

Веснушчатая физиономия доблестного Аэйта расплылась в улыбке. На мгновение эта улыбка угасла, когда юноша метнул быстрый взгляд на костер и, без сомнения, заметил саламандру. А потом вернулась, но уже менее открытая. Морасты, похоже, обладали слишком хорошим зрением. Даже Синяка с трудом различал саламандру среди тлеющих углей, хотя он знал, где ее искать.

Он уже лихорадочно соображал, что бы такое соврать в ответ на неминуемый вопрос, но Аэйт заговорил совсем о другом.

— Я пришел просить у тебя доброты в обмен на мою неучтивость, — сказал он.

— Буду рад помочь тебе, — искренне ответил Синяка. — Особенно если ты объяснишь, как. Ведь я еще и соображаю, как полено.

К удовольствию своего собеседника, Аэйт слегка покраснел.

— Не говори Меле, что я приходил донимать тебя распросами. Это будет доброта.

— Почему?

— Гостей нельзя беспокоить праздным любопытством.

— А, значит, я гость, — обрадовался Синяка. Ему очень не хотелось превращаться в пленника.

— Ну да, пока союз воинов не решил, что ты враг и тебя нужно убить, ты — гость, — просто объяснил Аэйт.

Синяка решил пока что не беспокоиться о своем статусе.

— А что сделает Мела, если узнает?

— Поколотит меня и будет прав.

Синяка удивился.

— Поколотит? Разве он тебе не брат? Я думал, вы с ним близкие друзья.

— Мела — лучший воин у нас, хитрый и смелый, — с вызовом ответил Аэйт. — Мне повезло, что я его тень. Конечно, он может меня бить, особенно за такие проступки.

Подумав над этим разъяснением, Синяка спросил:

— Что такое «тень»?

— Спутник воина, — тут же сказал Аэйт.

Синяка еще немного помолчал.

— Он что, жестоко дерется?

— Да нет, — сказал Аэйт, скривившись. — Разве что по уху съездит. Если он узнает, что я опять нарушаю законы, он расстроится.

— Он не узнает, — сказал Синяка.

Они обменялись улыбками, и юноша тут же подсел к костру. Он открыл уже было рот, но Синяка опередил его.

— Ты часто нарушаешь законы?

— Случается, — доверчиво отозвался Аэйт. — Однажды меня даже хотели изгнать из племени.

— Что же ты натворил?

— Подсматривал за обрядами союза воинов. Я ведь еще не воин, я тень Мелы, — пояснил он. — Мела берет меня в разведку или в битву. Все враги, которых я убью, будут убитыми Мелой. Он учит меня. Я хорошая тень, так он говорит. Когда меня хотели изгнать, Мела чуть не убил себя. Наш вождь, Фарзой, сын Фарсана, сказал, что боги разгневаны, что глаза тени не должны видеть тайн. Удача — как женщина, сказал он, ее нагота — только для мужа. Даже если бы Мела перерезал себе горло, Фарзой не простил бы меня.

— Почему же тебе разрешили остаться?

— Варахнунт Асантао, — ответил Аэйт. — Она запретила. Она видит. Ее слово тяжелее слов любого из племени. Но теперь я навсегда останусь тенью.

— А если Мелу убьют? — неосторожно спросил Синяка и тут же пожалел о своей бестактности.

Но Аэйт, похоже, давно уже думал об этом.

— Убивают часто, — сказал он. — Могут убить и Мелу. Тогда я стану тенью Фарзоя.

Он по-детски сморщил нос.

— Почему ты рассказываешь мне все это? — спросил вдруг Синяка.

— Если ты враг, тебя прирежут, — пояснил Аэйт. — Если ты друг, тебя незачем остерегаться.

Это объяснение показалось Синяке вполне удовлетворительным.

— Ты пришел, чтобы что-то спросить у меня, — напомнил ему Синяка.

— Это твоя саламандра? — тут же поинтересовался Аэйт.

— Прямой вопрос — прямой ответ, — сказал Синяка. — Моя.

— Да… — протянул Аэйт. — Я так и понял.

— Что ты понял? — Синяка насторожился.

— А что ты не человек, — просто сказал болотный воин. — В лучшем случае, ты бродячий чародей.

Синяку пробрала дрожь от этого «в лучшем случае», но он предпочел не уточнять.

— Да, — продолжал Аэйт, довольный своей проницательностью, — ты не высокомерен, не так уж туп, неплохо видишь… Человек мог бы еще хитростью и обманом подчинить себе тролля, но приручить саламандру… Как хочешь, я не верю, что ты человек. И Мела так считает. А вот кто ты на самом деле — это вопрос.

Раздосадованный тем, что здесь даже простой мальчишка видит его насквозь, Синяка сказал:

— Скажи, Аэйт, это правда, что вы, морасты, — гномы?

Аэйт поперхнулся.

— Что значит — «гномы»?

— Ну, какие-нибудь болотные гномы… Вы такие маленькие, я хочу сказать, ростом, вы так близки к природе… — Синяка молол чепуху и сам знал это, но ему нужно было отвлечь мальчишку от догадки, которая была опасно близка к истине.

Маневр оказался успешным. Аэйт покраснел от возмущения.

— Что за привычка стричь всех под одну гребенку! Если племя низкорослое — так сразу «гномы»…

— А что, разве не так?

— Нет, — твердо сказал Аэйт. — Мы просто морасты.

На смуглом лице чародея появилась довольная улыбка.

— А я просто Синяка, — заявил он и с удовольствием отметил, что на сей раз даже Аэйт смутился и не нашелся, что ответить.

Аэйт был прав, когда говорил, что слово варахнунт Асантао — самое тяжелое в племени. Синяка не сомневался в том, что вождь, глава союза воинов, о котором рассказывал ему мальчишка, с радостью прогнал бы подальше подозрительных чужеземцев, а то и прирезал бы их на всякий случай. Судя по словам Аэйта, Фарзой, сын Фарсана, был личностью суровой, и ему ни к чему были какие— то бродяги, да еще с такой странной внешностью.

Всеми этими соображениями Синяка поделился с Асантао, как только она вернулась домой.

— Фарзой суров, — согласилась колдунья, — и недоверчив. Идем, он хочет тебя видеть.

Синяка нехотя встал. Великан все еще спал у костра. На его красной от загара лапище белела повязка, распространяющая острый запах лука.

— А великан? — спросил Синяка.

— Он не отвечает, — сказала Асантао.

— Почему ты так решила, Асантао? Он вполне свободный великан, ему лет четыреста, не меньше. Я полагаю, он уже достиг совершеннолетия.

— Он твоя тень.

Пожалуй, она права, подумал Синяка. Хорошо еще, что Аэйт растолковал ему, что такое «тень». Неприятно все время задавать вопросы, большинство которых кажутся, по всей видимости, идиотскими. Синяка так давно жил совершенно один, что мгновенно запутывался, столкнувшись даже с самой простой социальной структурой.

Асантао взяла его за руку и отвела к вождю.

Фарзой восседал, скрестив ноги, на огромном котле, перевернутом вверх дном и покрытом медвежьей шкурой. Потом уже (от Аэйта) Синяка узнал, что этот котел был отлит из сотен бронзовых наконечников вражеских стрел и копий. Справа от вождя стояли воины, числом около двух дюжин, слева на древке сверкало золотое изображение лося, сделанное с изумительным мастерством.

Вождь, глава воинского союза, был довольно высок ростом для болотного человека. Он был широкоплеч и строен; некрасивый шрам пересекал его суровое лицо. Если в его белых волосах и была седина, то заметить ее было не так-то просто. Он носил волосы стянутыми в узел на затылке, оставляя две тонких косички свисать у висков. Две витых золотых гривны сверкали у него на шее.

— Поклонись, — сказала Синяке Асантао, и он послушно наклонил перед Фарзоем голову.

— Хорошо, — проговорил Фарзой. — Чужеземцев, мне сказали, двое. Один — тень. Отвечать будешь ты.

Синяка почувствовал, как начинает ежиться под пристальным, недобрым взглядом Фарзоя. Пришелец был слишком темным, слишком рослым, слишком чужим. Вождь видел в нем неотесанного нищего бездельника — и в своем роде был совершенно прав.

Синяка вдруг понял, что несмотря на все варварские законы гостеприимства, эти люди никогда не будут считать его ровней себе.

Асантао осторожно тронула его за руку.

— Я объясню тебе, — сказала она. — Вот Лось. Хорс ездит на нем по небу. — Она указала на солнце. — Глаз Хорса смотрит на тебя сверху. Лось слушает твои слова. Он из золота. Золото той же породы, что и свет. Поэтому не лги, чужеземец.

Щурясь от ярких бликов, Синяка посмотрел на Золотого Лося, главную святыню племени, и подумал вдруг о Косматом Бьярни. Чертов пират, которого он отправил в преисподнюю, перебил бы со своими головорезами все это маленькое племя, не задумываясь, лишь бы завладеть таким огромным количеством золота. Хорошо, что Бьярни больше нет. И Синяка в очередной раз решительно подавил угрызения совести, терзавшие его при любом вспоминании о капитане «Медведя».

Фарзой спросил:

— Откуда ты родом?

Удобнее было бы солгать, назвав какую-нибудь отдаленную страну, где живут темнокожие люди, — тогда ему не пришлось бы ничего объяснять. Но у Синяки вдруг появилось предчувствие, мгновенно ставшее уверенностью, что Хорс действительно смотрит на него, а Золотой Лось действительно его слышит, и что в их присутствии солгать не удастся. Поэтому он ответил правду.

— Я из Ахена.

Несмотря на изоляцию, в которой жил народ Фарзоя, вождю кое-что было известно об обитателях побережья. Бросив взгляд на Золотого Лося, он сказал:

— Мне странно, что ты не лжешь. Но ведь жители Ахена — люди с белой кожей.

Как объяснить, не слишком уклоняясь от истины, но и не приближаясь к ней на опасно близкое расстояние, что маги его рода, торопясь вложить в него силу, попросту опоили его ею, как лекарством, и что это навсегда сожгло его кожу?

— Я был отравлен в детстве, — коротко сказал Синяка.

— Никогда не слыхал о подобных ядах, — заметил Фарзой, покосившись на Асантао, но колдунья стояла с бесстрастным лицом, скрестив руки на поясе.

— Кто твои родители? — спросил вождь.

— Я их не помню.

— Где же ты вырос, в таком случае?

— У добрых людей, — усмехнувшись при воспоминании о приюте для неполноценных детей, ответил Синяка.

В тот же миг Золотой Лось вспыхнул алым, как будто его облили кровью. Ложь была вопиющей, хотя на сей раз Синяка не собирался никого обманывать. Фарзой понял это и не стал ничего говорить. Он решил дать чужому человеку возможность исправить неловкие слова.

— Я вырос в приюте, — сказал Синяка, — у злого, жадного хозяина, которого ненавижу до сих пор, хотя он и не дал мне умереть от голода.

Алый свет, исходивший от небесного Лося, медленно угас. Фарзой кивнул, удовлетворенный.

— Чем ты занимаешься?

Отчаянно косясь на Лося, Синяка очень осторожно ответил:

— Бродяжничаю…

Это было правдой, хотя и не полной. Но, к счастью, даже Хорсу не уследить за каждым, кто недоговаривает, — правильно говорил Мела, у бога только один глаз.

— Кто твоя тень?

— Великан, только небольшой. Он давно уже не людоед.

— Почему он следует за тобой?

— Мне его подарили.

На этот раз вождь позволил себе выразительно поднять бровь, однако комментировать синякины слова не стал. Вместо этого он поднялся, выпрямившись во весь рост. Котел глухо загудел под звериной шкурой, когда вождь резко ударил по нему ногой.

— Ты бродяга без роду и племени, — спокойно сказал Фарзой. Он не собирался никого оскорблять и просто, подводя итоги, называл вещи своими именами. — Ты не похож на людей внешним обликом. Ты неграмотен и безоружен. Для нашего народа ты бесполезен. Ты высокий, твоя тень — великан, вы будете много есть. Я хочу, чтобы вы ушли.

Он прав, подумал Синяка. Если люди Ахена не признавали в нем полноценного человека, если добрые и веселые братья из Ордена Закуски не захотели делить с ним свою жизнь, то почему его должен принимать маленький болотный народец? Синяка наклонил голову, чувствуя странную горечь.

Неожиданно у него вырвалось:

— Позволь хотя бы моему великану залечить свою рану!

— Нет, — сказал Фарзой.

Синяка взглянул на воинов, но они стояли неподвижно. Он вздрогнул, услышав из-за своего плеча голос:

— Позволь ему остаться, Фарзой.

Все глаза обратились в сторону колдуньи. Что-то в том, как она смотрела, заставило вождя насторожиться. Асантао редко вмешивалась в дела племени. Чаще она выполняла просьбы и поручения вождя: заклинала погоду, подбирала удачные дни для сражений, искала пропажи, лечила раненых. Но сейчас она, похоже, решила настоять на своем.

Фарзой задумался. Он понимал, что варахнунт вряд ли станет объяснять, почему она это делает. Что-то открылось ей, и она считает, что чужаков лучше оставить в племени.

Фарзой кивнул.

— Ты видишь, Асантао, — сказал он, и это было признанием ее правоты.

Мела недоверчиво смотрел на костер. Дрова почти все уже прогорели, но пламя весело трещало, не думая угасать. Молодому воину не нравились все эти колдовские трюки, и присутствие огненного духа его настораживало.

— Не смотри ты на нее зверем, — сказал брату Аэйт, с хрустом грызя птичье крылышко.

Несмотря на то, что в число магических талисманов, висевших у входа в дом Асантао, входили две ложки, племя давно уже забыло, что это такое. Морасты ели руками, изредка помогая себе ножом.

— На кого? — огрызнулся Мела.

— На саламандру, — легко пояснил младший брат и выплюнул кость. — Она сытая и в хорошем настроении.

— Тебе что-то показалось, Аэйт, — ответил Мела недовольно.

Младший брат фыркнул, забрызгав подбородок утиным жиром.

Синяке нравились братья. С тех пор, как благодаря заступничеству Асантао они с великаном остались в поселке, не было дня, чтобы Аэйт не забежал к ним поболтать. Великана он недолюбливал, не в силах побороть неприязни к его огромным размерам, а на Синяку смотрел добродушно и чуть снисходительно. Смуглый синеглазый чужеземец вызывал у него любопытство. Иногда вместе с Аэйтом приходил и Мела.

Великан сидел поодаль от костра, но Синяке было хорошо слышно, как он громко чавкает в темноте. Рана на его руке зажила, но Пузан злобствовал всякий раз, как видел Мелу. О чем думал при этих встречах беловолосый воин, сказать было трудно. Может быть, он полагал, что великан — пустое место, и его чувства не стоят того, чтобы над ними задумываться? Ведь за Пузана отвечает Синяка.

Хотя, с другой стороны, Аэйт, тоже тень, ни в коей мере пустым местом не считался. Для этого парнишка слишком наблюдателен, подумал Синяка. Аэйт выделялся своей проницательностью даже среди морастов. Ему бы стать ясновидящим, как Асантао.

Но когда Синяка высказал это вслух, Мела рассердился.

— Или одно, или другое, запомни. Если ты воин, ничто не должно отвлекать тебя от войны. Если ты варахнунт, твое оружие — второе зрение и магия. Аэйт, может быть, и любопытен, как сорока. Но боюсь, что любопытство его праздное.

— Ты верно говоришь, — нехотя сказал Аэйт и помрачнел.

Братья переглянулись, словно разом вспомнили о чем-то. За спиной Синяки великан растянулся на траве и принялся ковырять пальцем в зубах.

— А почему ты не хочешь заняться магией? — спросил Синяка.

— Колдовство — женская работа, — ответил Аэйт. — Я хочу сражаться.

Мела смотрел на него грустно. Младший брат вытер ладонью рот и начал разливать по чашкам крепкий черный травяной отвар, подав сперва брату, затем Синяке. Помедлив, сунув дымящуюся чашку под нос Пузану. Пузан отпил, обжегся и принялся на все лады бранить Аэйта.

Мела все еще думал о своем.

— Если ты хочешь сражаться, Аэйт, тебе лучше забыть все эти глупости.

Аэйт легкомысленно пожал плечами.

— Я всего лишь тень, — отозвался он. — Кому какое дело?

Синяка осторожно тронул Мелу за плечо.

— За что ты так сердишься на него, Мела?

Мгновение Мела разглядывал Синяку хмурыми светлыми глазами, словно спрашивая, можно ли доверять этому бродяге, у которого и имени-то человеческого нет. Аэйт тоже стал серьезным.

— Скажи ему, Мела, — прошептал он с тяжелым вздохом. — Ладно уж… Вдруг он знает, что теперь делать…

Синяка догадался, что речь идет об очередном проступке младшего брата. Наверняка он сознался в этом только Меле, а Фарзою ничего еще не известно. И Асантао тоже не знает, понял вдруг Синяка, потому что иначе Мела не стал бы секретничать с ним.

— Может быть, ты сумеешь помочь, Синяка, — сказал Мела тихо.

— Я не решаюсь здесь ни у кого просить совета, потому что не хочу, чтобы моего брата все-таки изгнали.

Аэйт смущенно улыбнулся.

— Что он натворил? — спросил Синяка. Ему неожиданно показалось, что дело серьезное.

Мела сильно взял брата за левую руку и повернул ее к Синяке раскрытой ладонью. Три черных надреза скрещивались посреди ладони. Синяка осторожно провел по ним пальцем.

— Что это?

— У него спроси, — сказал Мела, отпуская руку Аэйта. — А ты что молчишь?

— Это ктенонт, — сказал Аэйт. — Разрыв-трава. Я нашел ее и врезал в ладонь. Теперь все замки, все оковы мне нипочем. Одно прикосновение — и металл разлетается в пыль!

Мела обхватил голову руками, посидел так неподвижно, а потом мрачно произнес:

— И как вытравить ее из ладони, я не знаю.

— А зачем? — удивился Синяка. — Полезная штука и всегда при себе. Это же здорово.

— Очень здорово, — сказал Мела. — Раз — и железо в пыль. И меч в пыль, и кинжал, и все, что хочешь. Как раз то, что так нужно воину. Рукой, в которой живет ктенонт, нельзя брать оружие, понял? НИКАКОЕ ОРУЖИЕ! Поэтому я и говорю: ты или колдуешь, или сражаешься.

Он махнул рукой и залпом выпил чай. Аэйт украдкой посмотрел на свою ладонь и лизнул ее.

— Когда-нибудь рука тени принесет тебе славу, Мела, — сказал он.

Мела подскочил, как ужаленный.

— Аэйт, я запрещаю тебе. Забудь о ней!

— Как я могу забыть? — рассудительно сказал Аэйт.

Синяка попытался сделать течение разговора более мирным.

— Лучше расскажи, как ты нашел эту траву, — попросил он Аэйта.

Бросая на брата взгляды, наполовину виноватые, наполовину горделивые, Аэйт рассказал, как отыскал гнездо черепахи, натыкал вокруг него стрел, чтобы она не могла пробраться в свой дом, затаился и стал ждать.

— Она круглая, как глаз Хорса, — сказал Аэйт. — Она знает. Она не стала ранить себя, просто принесла во рту траву ктенонт, и стрелы рассыпались… Я отобрал у нее траву — ну и вот…

— Никогда о таком не слыхал, — сказал Синяка.

Аэйт покосился на него с хитрым видом.

— Ты, наверное, многого еще не слыхал, а?

Мела хотел было одернуть брата, который говорил слишком много дерзостей, но Синяка просто отозвался:

— Ты прав.

Он вспомнил, как снимал с великана цепи, призвав на помощь магию силы. Делал он это долго и неумело, цепи впивались великану в тело и изрядно помучили бедное чудовище, прежде чем рассыпались в прах. Будь тогда на месте Синяки маленький воин с разрыв-травой в ладони, великану не пришлось бы терпеть все эти муки.

Мела все-таки сказал:

— Твоя болтовня утомит самого Салманаксая, Аэйт.

Салманаксай был мелким зловредным демоном, «сорочьим богом». Синяка чаще слышал его имя в проклятиях, чем в молитвах.

— Не ругай своего брата, — сказал Синяка. — Я действительно очень мало знаю. Все, что он рассказывает, для меня ново и интересно.

Из темноты донесся вкусный храп великана. Это было так неожиданно, что все трое — даже хмурый Мела — рассмеялись.

На рассвете вся деревня была поднята на ноги отчаянным звоном. Стонала, жаловалась, проклинала врагов певучая бронза. В полусне Синяке казалось, что ему опять семнадцать лет, он снова сидит на развалинах дома, и вновь уходят из Ахена великолепные защитники города, оставляя его на милость Косматого Бьярни. Звенят колокола, колыхаются знамена, сверкают шпаги, развеваются перья на плюмажах — алое, золотое, синее, белое; начищенные кирасы; лоснящиеся кони…

Синяка сильно вздрогнул и открыл глаза. В первое мгновение он испытал облегчение от того, что находится в лесу, так далеко от проклятого города. Но звон не уходил. Грозная бронза наполняла гудением всю долину.

Над чародеем склонилась большая черная тень. Шершавая ладонь царапнула его щеку.

— Господин Синяка, — прошептал великан, — чего это тут у них такое, а? Может, удрать нам, пока не поздно?

Синяка сел. Великан озирался по сторонам, его глазки тревожно бегали.

— Чего ты опять боишься, Пузан? — спросил Синяка, зевая.

— Я больше о вас забочусь, — обиделся великан.

— Ладно, не ворчи. Пойдем лучше, посмотрим, что случилось.

У огромного котла стоял один из воинов Фарзоя и изо всех сил ударял по бронзовому днищу рукоятью меча. Вокруг уже собралось почти все племя. Наконец, вперед вышел сам вождь, Фарзой, сын Фарсана. Он тронул воина за плечо и произнес несколько слов, которых Синяка не расслышал. Они дождались, пока утихнет последний гулкий отзвук потревоженной бронзы, и воин, подсаженный сильными руками, поднялся на котел.

Теперь он был хорошо виден. Злые черные брови, разлетавшиеся под белыми волосами, подчеркивали его сходство с той девушкой, что носила в прическе красные стрелы и в день появления Синяки с великаном в поселке морастов помогала Асантао выпекать хлеб. Ему было около сорока лет.

Он поднял руки к подбородку и дернул завязки плаща. Плащ упал, прошуршав в полной тишине, и все увидели, что одежда покрыта пятнами крови. Рядом с Синякой сжал губы Мела. Аэйта не было видно.

Молчание нарушил тяжелый голос вождя.

— Говори, Фратак.

Фратак сказал:

— Сегодня они напали на нас у Дерева Восьми Клыков.

Ему не нужно было объяснять, кто такие «они». Мела отчетливо скрипнул зубами.

— Нас было пятеро, их больше двадцати, — продолжал Фратак. — Их вождь силен и полон дьявольского ума. — Внезапно плечи его поникли. Казалось, он едва держится на ногах. — Они сожгли дерево… — выговорил он с трудом.

Синяка почти физически ощутил, как волна ужаса прокатилась по всему племени.

В эту минуту вождь выступил вперед и негромко, но очень отчетливо спросил:

— Кто убит?

Фратак беззвучно пошевелил губами, прежде чем ответить:

— Алким, Афан, Кой и Меса…

Синяка ожидал горестного женского вопля, но все по— прежнему молчали. Потом глухой мужской голос из толпы проговорил:

— Зачем ты остался жив, если они погибли?

Фратак побледнел и пошатнулся, но ответил еще тише:

— Чтобы сказать вам об этом…

Но голос был неумолим:

— Как же ты уцелел?

Вместо Фратака ответил вождь:

— Он жив, и этого довольно.

Похоже, эти слова были приказом, потому что больше вопросов не было. Фратак обессиленно опустился на землю. Возле него уже стояла Асантао. Теплые карие глаза колдуньи быстро отыскали в толпе Синяку.

— Помоги мне отнести его к дому, — сказала она так просто, точно Синяка всю жизнь ходил у нее в помощниках.

Он не стал возражать.

Когда Фратак уже спал, измученный болью и усталостью, Синяка спросил чародейку:

— Скажи, Асантао, эти убитые воины — Меса, Кой, Алким и… — Он запнулся.

— Афан, — спокойно подсказала она, ничуть не удивленная тем, что он запоминал их имена. — Что ты хочешь узнать о них?

— Разве в племени не осталось их близких?

— Почему же нет? Алким и Афан — братья, у них жив отец, у Месы три сестры, а Кой был младшим из пятерых…

Синяка помолчал, собираясь с мыслями и не зная, как лучше задать вопрос, а потом набрался духу и спросил прямо:

— Почему же никто не плачет по ним?

Асантао пожала плечами.

— Слезы прольются, беды остаются, — ответила она пословицей.

— Печаль не мочит, она жжет. — Глаза чародейки потемнели. — Черная Тиргатао ходит по полю битвы с огненным рогом в руке. Она выжигает радость из душ тех, кто остался в живых. Если бы печаль поливала нас водой, мы перестали бы быть воинами. — Она помолчала немного, а потом заключила: — Горькое это пламя. Кого опалил огонь Тиргатао, тому вода уже не покажется сладкой.

Раненый застонал во сне. Асантао помогла ему лечь удобнее.

Синяка вспомнил об еще одной непонятной вещи.

— Что это за Дерево Восьми Клыков?

Асантао обтирала кровь раненого со своих рук.

— Это тайна, — коротко ответила она.

Синяка вздохнул.

— Тайна так тайна, — пробормотал он, решив не спорить.

Пузан, обдиравший перья с утки позади дома, обиженно встрял:

— Вишь какие гордые… секреты все у них. Вы, господин Синяка, только зря время тратите на эту мелюзгу. Верно замечено: чем меньше нечисть размерами, тем больше в ней гонору и всякой вредности…

— Заткнись, — оборвал его Синяка.

Асантао низко наклонила голову, убирая в свою корзину коробки с порошками и травами, и Синяка заметил это.

— Он обидел тебя, — сказал он ей тихо. — Я убью этого ублюдка!

Женщина вдруг улыбнулась.

— Он не отвечает. Мне довольно того, что ты думаешь не так, как он.

— Не отвечает? Кое за что он сейчас ответит. — Синяка возвысил голос. — Пузан, иди сюда!

Великан предстал с очень недовольным видом. Перья утки прилипли к его локтям, кровавые пятна имелись на щеке и под носом, где он, видимо, убил слепня.

— Чего? — спросил он. — Я делом занят. Для вас же стараюсь…

Он заметил, что Синяка по-настоящему сердится, и слегка присел в испуге.

— Пузан, ты меня знаешь, — с легким нажимом проговорил Синяка. — Если еще раз позволишь себе…

Великан быстро-быстро заморгал.

— Не… — сказал он жалобно, и его рот с готовностью расплылся в плаксивой гримасе. — Ни в жизнь. Клянусь кишками Торфинна, чтоб он вернулся, паразит! Я же все это любя и исключительно потому, что вы великий, и я вам предан, а они это… не уважают.

— Вон отсюда, — сказал Синяка.

Великан с видимым облегчением удалился. Из-за дома доносилось теперь сопение, вызывающее, но не чрезмерно наглое.

— Зря ты с ним так, — сказала Асантао, пристально посмотрев на Синяку. — Он тебя любит.

— Знаю, — буркнул Синяка.

Вечером он решил найти Аэйта. Свистнул ящерке, которая подбежала из темноты и ткнулась носом в сапог. Синяка наклонился и взял ее на руки. Пачкая его рубаху золой, саламандра развалилась у него на плече, видимо, решив, что пришла пора отдохнуть. Но Синяка легонько потрогал ее пальцем.

— Найди мне этого парнишку, Аэйта, — сказал он. — Пожалуйста.

Рубиновые глазки на миг блеснули, коготки царапнули плечо, и саламандра снова замерла, уютно пригревшись на плече. Она упорно не слышала никаких просьб.

— Ах ты, ленивая жирная скотина, — прошептал Синяка. — Я ведь могу тебе приказать.

На этот раз ящерка дернулась довольно сильно. Она помнила, как он поймал ее, и ей совсем не хотелось снова корчиться, придавленной его чудовищной властью. К тому же, в силу своей безмозглости, человек не понимал, какую боль ей тогда причинил.

Ящерка стремительно скользнула в траву, оставляя за собой только огненную полоску в темноте. Синяка сел, скрестив ноги, и стал ждать.

Ждать ему пришлось недолго. Аэйт, как всегда, выступил из пустоты, бесшумный, точно тень.

— Привет, — произнес он, радуясь тому, что Синяка от него шарахнулся. Саламандра высунулась у парнишки из-за пазухи и нахально уставилась на своего хозяина немигающими красными глазами. Эти двое были так довольны собой, что Синяке захотелось испортить им настроение.

— Ты не боишься, Аэйт, что эта дуреха спалит на тебе одежду?

Саламандра юркнула обратно. Из-под кожаной куртки Аэйта донеслось обиженное шипение.

— Ай! — вскрикнул Аэйт. — Она царапается.

Саламандра притихла. Синяка решительно запустил руку Аэйту за ворот и вытащил оттуда извивающуюся ящерку.

— Нечего ей тут делать. Это мое имущество.

— Рабовладелец, — хмыкнул Аэйт, следя за тем, как саламандра развалилась посреди потухшего костра и вызывающе замерцала.

Синяка предложил юноше чаю, но тот отказался.

— Что у тебя стряслось? — спросил он.

— Собственно, ничего, — смущенно ответил Синяка. — Я хотел у тебя кое-что узнать. Асантао говорит, что это тайна…

— Какая?

— Дерево Восьми Клыков, — прямо сказал Синяка.

Аэйт долго молчал. Чужеземец спрашивал о том, за что его самого чуть не выгнали в болота умирать от одиночества и голода. И Асантао решила, что Синяке лучше этой тайны не знать. Но, с другой стороны, дерева больше нет, значит, и тайны больше нет…

— Это святыня союза воинов, — сказал, наконец, Аэйт еле слышно. — Она дает силу убивать и оставаться в живых. Она приносила нам удачу. В него врезаны две кабаньих челюсти с клыками… То есть, так было… — Он помрачнел.

Синяка искоса посмотрел на него, но больше ни о чем спрашивать не стал.

Девушка с красными стрелами в волосах стояла перед вождем. Фарзой жестом показал ей на мягкую шкуру, расстеленную на пороге его дома. Там были разложены ножи, стрелы, два лука — Фарзой разбирал свое оружие, полагая, что скоро оно ему понадобится. Отодвинув в сторону связку стрел, девушка осторожно села. Фарзой наклонился к ней и коснулся ее щеки.

— Фрат, — сказал он негромко, — твой отец вернулся один, оставив у соляного озера четверых убитых.

Черные брови Фрат сошлись в дугу.

— Его позор — мое несчастье, — ответила она.

— Ты только тень, — сказал вождь, — а твой отец — хороший воин. Не терзай себя понапрасну. Я рад, что Фратак жив. Клянусь богами, Фрат, не будь ты женщиной, ты давно уже вошла бы в воинский союз.

Фрат склонила голову.

— Ты хотел сказать мне только это?

— Нет, — ответил вождь. — Мне нужно знать, что у них на уме. Зачем они сожгли дерево, приносящее удачу? Ждет ли нас война из-за соли или можно будет поделить озеро между нашими племенами? Я должен прочитать мысли их вождя. Приведи сюда зумпфа, Фрат.

Девушка гибко поднялась, готовая идти.

— Живого, — добавил Фарзой, глядя ей вслед.

Ее не было в деревне несколько дней. Она ушла, взяв с собой немного хлеба, нож и веревку, и никто не проявлял беспокойства о ее судьбе. Даже Фратак оставался совершенно безразличен. Исподтишка наблюдая за ним, Синяка только дивился: как ему удается целыми днями лежать в доме Асантао, есть, пить, принимать заботы колдуньи и ни с кем не разговаривать? Синяка спросил об этом Аэйта, но паренек только пожал плечами.

— В их роду все такие, — пояснил он.

Фрат вернулась к вечеру третьего дня. Она выступила словно из ничего, внезапно показавшись у большого костра. Но не прошло и двух минут, как вся деревня уже знала, что тень Фратака здесь, хотя ни шума, ни крика ее появление не вызвало. Люди сходились к костру, усаживались вокруг и словно бы не обращали никакого внимания на сидящую у огня девушку.

Лицо Фрат осунулось, одежда на ней была грязной, левая нога перевязана повыше колена заскорузлой от крови и болотной тины тряпкой. Но она держалась горделиво и спокойно.

Кто-то передал ей хлеб и кружку чая. Она принялась за еду и ела жадно и быстро. Потом рядом с ней показался Фратак, который тоже ничего не говорил — просто остановился возле дочери. Она подняла на него глаза и улыбнулась. Тогда он мимоходом притиснул ее к себе, взъерошив ее волосы (сейчас в них не было ни одной стрелы, и они свободно падали ей на плечи), но тут же отпустил.

Фрат отложила в сторону хлеб и встала. К ней шел вождь. За ним, шаг в шаг, ступала Асантао. Злое лицо Фрат озарилось торжествующей улыбкой. Она отбросила со лба растрепанные волосы, оставляя на них след копоти, и засмеялась. Глядя на нее, Фарзой засмеялся тоже.

— Где он? — спросил вождь.

— У часовых, со стороны северных ворот.

Не дожидаясь распоряжения, Фратак направился туда. Вождь положил руки на плечи его дочери, любуясь ею.

— Почему тебя так долго не было, тень Фратака? Разве в лесах мало наших врагов?

— Никак не могла найти живого, — ответила Фрат.

Фратак и еще один воин притащили к костру пленного, швырнув его на землю к ногам вождя. Ноги у него были связаны, руки стянуты у локтей той же веревкой. Когда его вздернули на ноги, Синяка, сидевший поодаль от большого костра, разглядел кровоподтеки по всему лицу пленного и кровавые пятна на его одежде. Из раны на бедре торчал обломок стрелы с красным древком. Светлые волосы, криво обрезанные ножом, слиплись и были влажными от пота. Пленник был невысоким и коренастым, и глядя на него, Синяка вполне мог поверить, что его народ когда-то составлял с морастами одно целое. На шее у зумпфа болталась грязная связка амулетов.

Вождь молча смотрел на него. Пленный плюнул ему под ноги, оставив в пыли красноватое пятно.

Фарзой посторонился, и вперед вышла Асантао. Легкий перезвон сопровождал каждый ее шаг. На ней было длинное белое одеяние с тонкими певучими серебряными подвесками по подолу, рукавам и вороту. Такие же подвески свисали с ее головной повязки, качаясь у висков. В руках она держала круглый плетеный щит из ивовых прутьев. Прутья основы торчали по краям щита, как солнечные лучи.

Увидев колдунью, пленный испустил дикий крик, забился в руках воинов и замер, когда Фратак сильно и расчетливо ударил его по раненой ноге.

— Отпустите его, — тихо сказала колдунья.

Оставшись без опоры, пленный опустился на землю у ног Асантао. Он угрюмо свесил голову, разглядывая серебряные подвески, качавшиеся теперь у его глаз.

— Зажгите факелы, — проговорила Асантао.

Поднялись несколько человек, и не прошло и пяти минут, как вся площадь у большого костра была ярко освещена. По приказу Асантао костер разобрали. Теперь люди ее племени стояли с факелами вокруг белого пятна золы, окружив колдунью, пленника и вождя.

Асантао резко вознесла круглый щит над головой. Широкие рукава ее белого одеяния скользнули к плечам, обнажая ее руки, унизанные браслетами. Она громко назвала по имени Хорса и перевернула щит над погасшим костром. Со щита, шипя, посыпалась на золу соль. Пленный дернулся всем телом, пытаясь отодвинуться, но Фарзой сжал его плечо железными пальцами, и он снова затих.

Не оборачиваясь к обступившей их толпе, Асантао негромко позвала:

— Аэйт, подойди ко мне.

Юноша отдал свой факел Меле и послушно шагнул к колдунье. Мела проводил его тревожным взглядом. Не слишком ли часто Асантао просит младшего брата помогать ей? Не хочет ли она забрать его и сделать своим преемником? Вспомнив о последней выходке Аэйта — разрыв-траве — Мела покачал головой. Об этом лучше вообще не думать.

Аэйт остановился перед колдуньей, доверчиво глядя на нее. Сейчас Асантао была величава и неприступна — настоящая владычица, которой некогда разглядывать лица своих подданных.

— Сними с него сапоги, — велела она.

Аэйт спокойно сел на корточки и начал стаскивать с пленного сапоги из мягкой кожи, стараясь не извозиться в глине. Пленный моргал и тяжело дышал — ему было больно. В одном сапоге противно хлюпала кровь.

— Как же ты шел? — невольно спросил Аэйт, увидев, что мизинец на левой ноге пленника раздроблен — видимо, камнем.

Пленный грубо выругался и ударил Аэйта ногой. Раздосадованный, Аэйт вытер с лица грязь и бросил сапоги в траву.

— Что-нибудь еще, варахнунт Асантао? — спросил он, поднимаясь.

На мгновение теплые глаза колдуньи замерли на нем, и Аэйт подумал, что не знает никого прекраснее Асантао.

— Поставь его на золу, — сказала она очень мягко.

Фарзой помог мальчишке поднять пленника на ноги — тот яростно отбивался. Силой они заволокли его на кострище и поставили босиком на соль. Соль разъедала рану на ступне, и зумпф кривил лицо и сильно вздрагивал всем телом, но молчал. Асантао безжалостно заставила его выстоять так довольно долго, покуда она, озаренная красноватым светом факелов, читала свое заклинание. В тишине трещал огонь и звенели серебряные подвески.

Затаив дыхание, Синяка смотрел на белую фигуру колдуньи, по которой пробегали тени, и картина казалась ему жутковатой. То, что она делала, было ему непонятно, но он ощущал перемены, вызванные в мире серебряным перезвоном и ее словами.

Сначала на болотах, далеко-далеко, зародился ветер. Ему ответили листья и трава. Описывая большие круги вокруг поселка морастов, ветер двинулся вперед, становясь все стремительнее и приближаясь с каждым новым витком. Асантао выкликала его по имени, льстила ему, называла ласковыми прозвищами.

Примерно через десять минут после того, как зарождение ветра почувствовал Синяка, тревога охватила и остальных. Один за другим люди начинали вслушиваться. Какая-то разбуженная чарами сила сплетала их судьбы, связывая в единое целое, она отнимала у каждого право быть только собой и создавала одну-единственную личность, состоящую из сотен «я». И эта личность хотела ЗНАТЬ.

Асантао читала нараспев старинные стихи, закрыв глаза и покачивая головой. Подвески, свисавшие с ее головной повязки, ложились то на одну, то на другую щеку. Дул ветер, и мир становился больше.

И вот ветер ворвался в долину. Все уже, все теснее вился он вокруг погасшего костра, сжимая кольцо. Взметнулись огни факелов, взлетели белые волосы. Асантао стояла, вскинув руки, и ее била крупная дрожь. Голос колдуньи звенел и срывался. Ветер приближался. Пленный замер, широко раскрыв глаза.

Прервав заклинание на полуслове, Асантао закричала ему:

— Зови своего вождя! Я хочу слышать!

Он ошеломленно смотрел на нее и молчал. Асантао сорвала с себя тяжелый пояс, украшенный медными бляхами, и изо всех сил хлестнула его по лицу.

— Зови! — хрипло крикнула она.

И он закричал:

— Гатал, вождь! Я говорю с тобой из плена перед смертью! Ты слышишь мой голос? Гатал!

Ветер обвился вокруг костра бешеным смерчем. Взлетела зола, соль, ветки. Вспыхнуло пламя, тлевшее в головешках. На секунду ничего не стало видно. Потом ветер отступил, круги стали шире, медленнее — он уходил из долины, унося голос пленника. Асантао пошатнулась и поднесла руки ко лбу.

— Их много, — прошептала она вождю, который подхватил ее на руки и склонился над ней. — Их вождь очень силен, я слышу его ярость… Он хочет… Он говорит, что соль поделить нельзя, а удача морастов не нужна ему. Поэтому он и сжег нашу святыню. Он захватит соляное озеро, Фарзой…

Потеряв самообладание, пленный катался по траве, завывая от боли. Аэйт пристально посмотрел на Асантао, а потом подошел к пленнику и, перевернув его лицом вниз, придавил его спину коленом и принялся развязывать веревки. Отвернув голову в сторону, пленный хрипло дышал. Из угла его рта стекала розовая слюна. Когда Аэйт отпустил его, он поднялся на четвереньки, потом сел. Рот у него был черный от земли. Не глядя ни на кого, он схватил обеими руками свою кровоточащую ступню, скорчился и принялся слизывать с раны соль, время от времени сплевывая в траву.

Аэйт сел рядом и задумался. Кто-то коснулся его волос. Подняв голову, он увидел усталую улыбку Асантао. Белой тенью она высилась над ним, глаза темнели на осунувшемся лице.

— Жалеешь врагов? — тихонько сказала она. — Это хорошо…

Аэйт встал и наклонил голову.

— Что с ним будет, Асантао?

— Ты упрямый, — сказала ясновидящая. — Пусть идет, куда хочет. Ему недолго жить.

Пленный сильно вздрогнул и посмотрел на колдунью с нескрываемой ненавистью. Аэйт невольно поежился.

Асантао сказала:

— Пусть уходит.

Ноздри Фрат дрогнули. Она метнула взгляд на вождя, который тут же тронул колдунью за руку. Но Асантао не дала ему возражать.

— Пусть уходит, — повторила она чуть громче. — От него для нас не будет вреда. Я не хочу, чтобы мы запятнали себя его кровью. Пускай это сделают другие.

Пленный замер.

— Я могу идти? — переспросил он.

Вместо ответа Асантао посторонилась. Хромая и приволакивая левую ногу, он потащился прочь и вскоре исчез в темноте.

— Фрат, подойди ко мне, — сказала Асантао. — Я хочу посмотреть твое колено.

Девушка повиновалась. Звеня серебром подвесок, колдунья повела ее в свой дом, крепко держа за руку повыше локтя. Из темноты до Синяки донесся тихий ровный голос Асантао:

— Не грусти, Фрат. Ты красива и отважна.

Голос Фрат прерывался от обиды:

— Зачем ты отпустила его?

— Он идет навстречу своей смерти. Их вождь Гатал зарежет его во славу кровавого бога Арея… Почему ты плачешь, Фрат?..

Фарзой отправил десять человек к сожженной святыне союза воинов возле соляного озера, чтобы они подобрали убитых. Мела взял свою тень с собой. Братья давно стали чем-то вроде одного человека. И поэтому когда Фарзой, отбирая воинов для этого похода, сказал: «Мела», никому не пришло в голову усомниться, что он имел в виду обоих. Фрат осталась дома вместе с другими женщинами.

Они вышли рано утром, тихо и незаметно. Синяка и не узнал бы об этом, если бы не великан, бдительно следивший за всеми передвижениями в деревне с целью неусыпной охраны господина и повелителя.

Синяка спал, разметавшись, под навесом из еловых ветвей, сооруженным в двадцати шагах от дома Асантао на склоне холма. Несколько секунд великан жалостливо смотрел на спящего господина. Синякины ресницы, пушистые и длинные, веером лежали на смуглой щеке.

— Господин Синяка, — страшным шепотом произнес великан. — Они опять что-то затевают.

Чародей спокойно открыл глаза, и под навесом словно стало светлее от их яркой синевы.

— Идемте, — настойчиво повторил великан, потянув его за штанину.

Синяка не стал спорить. Они забрались повыше на холм и увидели, как маленький отряд уходит в сторону болот. Глядя на них издалека, Синяка отчетливо понимал, что морасты все-таки не были людьми. Сперва они шли открыто, хотя и совершенно бесшумно, а потом вдруг исчезли, полностью слившись с окружающим миром. Это не было магией. Просто они были частью этого мира и умели в нем растворяться.

Великан за синякиным плечом выразительно шмыгнул носом. Неожиданно вновь стал виден один из уходящих. Он обернулся в сторону холмов и весело махнул рукой, словно заметил наблюдателей, после чего опять исчез. Это был Аэйт.

— Вот жулик конопатый, — сказал Синяка.

В миле от сожженного зумпфами дерева Фратак, возглавлявший маленький отряд, остановился.

— Мела, — сказал он негромко, — твоя тень останется здесь.

Мела помрачнел. Он понимал, что Фратак прав — кто-то должен прикрывать подходы к соляному озеру с этой стороны. Выбор тоже был обоснован: Аэйту лучше не искушать богов вторично и не приближаться к запретному месту. Но Мела не хотел разлучаться с младшим братом.

Фратак, казалось, хорошо понимал это, потому что посмотрел прямо в глаза Мелы, и его злое лицо с прямыми черными бровями немного смягчилось.

— У меня тоже есть тень, — сказал он.

На это нечего было возразить. Двое сыновей Фратака погибли, и с тех пор, как дочь заняла их место, он ни разу не сделал попытки оградить ее от опасности.

Мела знаком подозвал Аэйта.

— Останешься здесь, — сказал он и добавил вполголоса: — Будь осторожен.

Аэйт улыбнулся.

Фратак оглядел его с головы до ног.

— Разгильдяй, — сказал он, снимая кожаный чехол, в котором носил лук и стрелы. — Одним мечом много не навоюешь. Возьми-ка.

Аэйт принял лук, но его взгляд, устремленный на Мелу, был полон растерянности. Мела прикусил губу и отвернулся.

И Аэйт остался один. Постоял, прислушался, потом сел, положив меч на колени, вытащил из кармана кусок ржаного хлеба и начал жевать, подбирая пальцем крошки со штанов. Солнце припекало, и с края поляны пахло горячей травой. Аэйту не хотелось думать о войне.

Война была здесь всегда, потому что всегда жили в самом сердце Элизабетинских болот два враждующих племени. Постоянная близость опасности научила народ Аэйта ремеслам и магии, воспитала множество поколений воинов, сделала их выносливыми и изобретательными.

Зумпфы воровали у них женщин. Обычно это происходило в конце зимы, когда племенам так нужны рабочие руки; они устраивали набеги на амбары по осени, захватывая хлеб, солонину, заготовленную впрок, сушеные фрукты. Стычки были привычны, как смена времен года.

О той жизни, которая кипела за бескрайними трясинами, на побережье к юго-востоку от реки Элизабет, Аэйт почти ничего не знал. Это было очень далеко. Асантао говорила, что там стоит большой город — Ахен. Аэйт был уверен, что жители Ахена куда опаснее для его народа, чем даже исконные враги, зумпфы.

Внезапно Аэйт поднял голову. Ему показалось, что вокруг что— то изменилось. По-прежнему лес был полон солнечных пятен и птичьих голосов, то и дело покрываемых весомым гудением шмеля, и все так же пахло травой и нагретой на солнце хвоей. Но рядом появилось что-то враждебное. Аэйт чувствовал близость черной, глубинной злобы. Нечто похожее он ощутил, когда приблизился к пленному у костра Асантао.

Враги были здесь. Теперь он знал, что их несколько. Аэйт прижался к земле. Рыжие и зеленые пятна пробежали по его рукам; белые волосы, заплетенные в косы, разметались среди опавшей хвои и слегка потемнели, незаметные на ее золотисто— коричневом фоне. Он не знал, улавливали ли враги его дыхание, но сам чувствовал их теперь так хорошо, словно они доложили ему о себе и представились поименно. Четверо пробирались сквозь кусты справа, двое шли прямо на него, еще один должен миновать его справа…

Еще мгновение — и они показались на противоположной стороне поляны. Семеро, как он и предполагал. Аэйт видел их длинные овальные щиты с вырезом в форме полумесяца наверху. Все семеро коротко стригли свои светлые волосы, неровные пряди падали на их лбы и свисали над ушами. Они были такими же невысокими и бледнокожими, как морасты, но, в отличие от своих врагов, утратили способность сливаться с миром и слышать любые изменения, происходящие в нем. Алые полосы, рассекавшие их щиты, вызывающе горели среди свежей зелени.

Аэйт понимал, что у него нет выбора. Эти семеро не должны напасть на отряд Фратака неожиданно. Для того его и оставили, чтобы такого не произошло. Сейчас враги были идеальной мишенью. Он помедлил, взял лук и вытащил из колчанного отделения две стрелы с красным древком. Одну стрелу положил на траву, вторая сломалась у него в руке.

Аэйт стиснул зубы. Нужно подстрелить хотя бы двоих, пока они не опомнились и не сообразили, что к чему.

Трава оплетала врагов по пояс. Они шли медленно, пробираясь сквозь буйство зелени. Запах примятой травы стал невыносимо резким. Потом ветерок донес запах пота и дубленой кожи. Аэйт натянул лук.

Это был прочный красивый лук с костяными накладками. Аэйт не знал, кто его делал, но мастер, несомненно, был талантлив и умен; оружие, которое вышло из его рук, было добрым и никого еще не подводило в бою. Младший брат Мелы почти физически ощутил обиду старого лука, когда чужая воля вынудила его предать воина и разлететься на куски. Тетива, сорвавшись, больно хлестнула Аэйта по щеке. У него брызнули слезы.

Когда он пришел в себя, враги были уже совсем близко. Аэйт проклял свою левую руку и заложил ее за спину. Еще секунду назад ему было невыразимо страшно. Сейчас все прошло. Горячая волна пробежала по его телу, когда он выкрикнул:

— Хорс!

Зумпфы замерли. Аэйт выхватил из-за пояса нож и метнул его в одного из своих врагов. Послышался глухой удар железа о дерево

— воин успел закрыться щитом.

Бежать навстречу врагам не было смысла — пусть сами побегают. Аэйт прижался спиной к сосне, под которой только что лежал. Он надеялся, что они набросятся на него всей толпой и в толчее будут мешать друг другу.

Один из его врагов что-то быстро сказал остальным, выбросив на миг из-за щита руку в широком кожаном браслете, чтобы указать направление. Четверо двинулись в обход места предстоящей схватки, остальные бросились к Аэйту.

Он видел их очень отчетливо. Слишком отчетливо, как на рисунке. Они были совсем не страшными, хотя бы потому, что бежали как бы вовсе и не к нему. Три коренастых беловолосых воина топали по мягкой земле своими грубыми сапогами. Один из них поскользнулся на хвое и чуть было не упал.

Потом первый из бежавших сильно ударил Аэйта щитом. Он увернулся, и удар пришелся по левому плечу. Над вырезом деревянного щита очень близко показалось загорелое лицо, и бесцветные, почти белые глаза посмотрели на Аэйта с холодной, осознанной ненавистью.

«Хорс», — прошептал младший брат Мелы и почувствовал, как жаркое имя бога возвращает ему силы. Он вовремя повернулся и с силой ударился спиной о ствол сосны. Кожаная куртка Аэйта приклеилась к смоле и при резком движении треснула.

Нападавшие наседали на него молча. Воздух вокруг Аэйта был напоен ненавистью и сгустился от звона металла. Юноша чувствовал каждое движение, угрожавшее ему, и только это помогало ему устоять в течение первых двух минут боя.

Но движений было слишком много, чтобы успевать следить за каждым. Аэйт пригнул голову, и меч зумпфа вонзился в ствол сосны. Машинально Аэйт вскинул левую руку и сжал клинок в ладони. В то же мгновение враг, не выпускавший рукояти, резко выдернул меч, оставив на пальцах Аэйта глубокий порез. Аэйт сжал кулак, словно желая удержать свою кровь в горсти. Зумпф еще раз взмахнул мечом — и клинок рассыпался в прах над его головой, осыпав его пылью. На секунду враг ошеломленно замер, опустив щит. Аэйт, не разбирая, ударил его мечом. Ненависть вокруг него стала такой тяжелой, что он начал задыхаться.

Совсем рядом оказались белые глаза с черными точками зрачков. Аэйт выбросил вперед раненую руку, и капли крови полетели прямо в эти глаза. Враг отшатнулся, однако использовать его замешательство Аэйт уже не успел. Правое плечо обожгло огнем, и он с удивлением увидел свой меч, падающий на землю. Затем сильный удар тяжелым щитом в грудь придавил его к сосне, так что кости у него хрустнули. Земля накренилась. Острая сосновая шишка стремительно приблизилась и впилась в щеку. Аэйт посмотрел на свою окровавленную ладонь с черным крестом, ему стало худо, и он закрыл глаза.

Удар сапога перевернул его на спину. Кто-то засмеялся совсем близко. Треснула ткань. Страшной болью сдавило плечо. Аэйт хрипло застонал и потерял сознание.

Мела возвращался к поляне почти бегом. Враги набросились на них с той стороны, где Фратак оставил Аэйта. Их было четверо. Если они сумели дойти досюда, значит, Аэйт либо спрятался от них, пропуская зумпфов мимо себя (это было почти исключено), либо погиб. Если младший брат оказался трусом, его позор падет на Мелу. Мела с удивлением поймал себя на мысли, что предпочел бы сносить позор, лишь бы братишка был жив. Но он знал, что такое вряд ли возможно.

Воины Фратака убили всех четверых и закопали их тут же. Тела своих погибших — Месы, Коя, Алкина и Афана — завернули в чистую рогожу и погрузили на носилки, чтобы потом сжечь останки посреди деревни. Фратак и Мела налегке пошли вперед, чтобы забрать тело Аэйта и заодно выяснить, что же случилось на поляне.

— Не понимаю, — сказал Фратак. — У него была отличная позиция. Я дал ему свой лук. Он мог перестрелять их, не сходя с места.

Мела отмолчался. Они уже подходили к сосне, возле которой оставили пост. По хвое были растоптаны темно-красные пятна. Тяжелые густые капли крови лежали на траве. К смоле на стволе дерева прилип длинный белый волос. В двух шагах от дерева, в луже крови, лежала рукоять меча, обмотанная темным от пота ремнем. Клинка не было видно, даже обломков.

Фратак бродил по полю битвы, разглядывая следы. Вдруг он остановился и уставился себе под ноги, словно не веря собственным глазам. Потом стремительно опустился на траву и схватил костяной обломок.

— Что это? — пробормотал он, шаря вокруг по траве. Еще один обломок попался ему под руку, потом еще. Ошеломленный, Фратак поднял с земли тетиву. — Что это, Мела? — сказал он, поднося обломки своего лука к лицу в трясущихся горстях. — Что это?

Мела побледнел так, что его серые глаза стали казаться почти черными на помертвевшем лице. Он отступил на шаг и прислонился к сосне. Прошло не меньше минуты, прежде чем он ответил:

— Это был твой лук.

— Ты хочешь сказать, — медленно проговорил Фратак, — что твой младший брат сломал мой лук?

Еле сдерживаясь, чтобы не закричать, Мела кивнул. Наконец он перевел дыхание и тяжело уронил:

— Так вот почему они до нас добрались.

Фратак удивил его. Бросив на землю бесполезные уже обломки, он подошел к Меле и уперся ладонью в ствол сосны над его головой.

— Мела, — сказал он, — они его не убили. Зумпфы никогда не хоронят наших убитых. Он жив, и они забрали его с собой.

Он подождал, пока краска вернется на белое лицо Мелы. Теперь старший брат перестал кусать губы, и слезы потекли по его щекам. Мела сердито обтер их рукавом.

— Почему ты так думаешь? — спросил он ровным голосом.

— Сейчас начало лета, им нужны работники. Они убьют его осенью, когда работы закончатся, чтобы зимой не кормить лишний рот.

Мела замолчал, обдумывая услышанное. Фратак снова принялся бродить вокруг, наклоняясь то над одним следом, то над другим. Наконец он поднял рукоять меча и покачал головой.

— Никогда не думал, что твой конопатый обладает такой чудовищной силой. Смотри, как чисто обломано. Я вообще удивляюсь, что им удалось захватить его.

Мела взял рукоять и стиснул ее в пальцах. Он-то знал, почему разлетелся на куски добрый лук и как Аэйту удалось сломать вражеский меч. Может быть, разрыв-трава спасет братишку от плена после того, как подвела его в бою? Если только среди зумпфов нет людей, достаточно искушенных в магии, чтобы догадаться, что означает черный крест на ладони мальчишки— пленника…

— Поставьте его на ноги, — произнес чей-то низкий звучный голос.

Крепкие руки схватили Аэйта за подмышки и подняли. В глазах у него было черно, и он едва понимал, где находится. Невыносимо горело плечо. Правая рука онемела. Кто-то схватил его за длинные волосы, откидывая его голову назад, и прошипел прямо в ухо:

— Смотреть в глаза!..

Аэйт, шатаясь, прислонился к тому, кто стоял у него за спиной. Он ничего не мог разглядеть сквозь густую пелену, которая плавала у него перед глазами.

Послышался взрыв хохота. Смеялись сильные, здоровые и очень дружные между собой люди, и Аэйту стало завидно. Все голоса были мужские.

Затем тот же бас проговорил (и Аэйт понял, что обладатель звучного голоса улыбается) — весело и совсем не зло:

— Ты же не хочешь сказать, Каноб, что этот мальчик и есть тот отчаянный рубака, который нагнал на тебя страху?

Каноб стоял где-то совсем рядом — Аэйт чувствовал его глухую темную злобу. Он угрюмо ответил:

— Не смейся, Гатал. Мальчишка настоящий дьявол.

Аэйт шевельнулся в руках зумпфа, который тут же еще сильнее потянул его за волосы.

— Ну, все-таки не совсем дьявол, а? — примирительно сказал Гатал, все еще улыбаясь. — Вот он стоит, и взгляд у него мутный, как у молочного щенка. Довольно, отпусти его, — добавил он. — С души воротит от этих грязных волосатых морастов. Алаг, посмотри, что у него с рукой.

Аэйта отпустили, и он сел на землю. Его сильно тошнило. Голова нестерпимо кружилось, и хотелось только одного: лечь, прижаться щекой к земле.

— Зря смеешься, вождь, — настойчиво повторил Каноб, и снова на Аэйта плеснуло волной ненависти. — В этом парне чудовищная сила. Он схватил меч Азала рукой, сжал — и железо рассыпалось в прах.

Гатал опять захохотал. Как ни странно, но от вождя не исходило никакой враждебности. Вождь находился на своей земле, его воины отвоевали соляное озеро — не было смысла ненавидеть этого паренька, скорчившегося у ног Каноба. Ему было даже немного жаль глупого мораста.

Но вот приблизился еще кто-то и осторожно уложил Аэйта на спину. Аэйт подчинился, закрыл глаза. Очень мягкая рука провела по его лицу. Она была слишком широкой, чтобы быть рукой женщины, но ее прикосновение было нежным, как пух, и в то же время страшно тяжелым. Аэйт тихо застонал и мотнул головой по траве. Присутствие этого нового врага наполняло его тоской.

— Что это с ним? — спросил вождь. — Ты еще не вырезаешь у него сердце, а он уже ноет.

— Дьявол узнал дьявола, — мрачно произнес Каноб.

Алаг, сидевший на корточках возле Аэйта, повернулся к Гаталу, и на одежде колдуна что-то звякнуло.

— Каноб прав, — сказал колдун. — В этом мальчике есть сила, и она отзывается мне.

— Хватит болтать, — оборвал вождь. — Перевяжи его руку, приложи к ней какую-нибудь целебную дрянь, а потом пусть Эоган закует его в цепи, вот и все. И нечего мудрить.

Алаг покачал головой, и вождь нетерпеливо рявкнул:

— Перестаньте морочить мне голову вашими сказками. Он почти ребенок. Повязка на рану и хорошая, добрая цепь — вот и все, что требуется.

Алаг не ответил. Те же мягкие, странно тяжелые, свинцовые руки ощупывали Аэйта, словно исследовали камень, заросший мхом, отыскивая высеченные на нем руны. Наконец он тронул левую ладонь пленника. Юноша крепче сжал кулак. Пальцы Алага вдруг стали невероятно твердыми, хотя на ощупь они по-прежнему оставались гладкими, шелковистыми. Он легко разжал маленький кулак и увидел глубокую рану, покрытую запекшейся кровью. Несколько мгновений он вглядывался в эту ладонь, а потом крикнул:

— Каноб! Ты говоришь, он взялся голой рукой за меч, и клинок рассыпался в прах?

— Говорю, — мрачно согласился Каноб.

— Ясно, — пробормотал Алаг. — Боюсь, добрая хорошая цепь его не удержит. Иди сюда, Гатал.

Вождь начал сердиться.

— Ну, что еще необыкновенного ты нашел в этом гаденыше?

— Смотри. Видишь крест у него на ладони?

Аэйт судорожно дернул пальцами, пытаясь спрятать свою тайну. Но колдун держал его крепко.

Гатал недоумевал.

— Грязь или татуировка. Ну и что?

— Это разрыв-трава, — задумчиво произнес Алаг. — Мальчишка нашел ее и врезал себе в ладонь. — И добавил, обращаясь больше к самому себе: — А мне этого так и не удалось.

Гатал, как всякий истинный воин, столкнувшись с магией, растерялся. При других обстоятельствах это выглядело бы довольно забавно.

— И что же теперь делать? Отрубить ему руку? Зачем нам калека? Тогда уж сразу перережь ему горло.

С некоторым удивлением Аэйт понял, что ему все равно.

Колдун проговорил:

— Я знаю цепи, которые держат крепче железных. И разрыв— трава не поможет. Отдай его мне, Гатал. Я сделаю все, что нужно.

Саламандра, гревшаяся на солнышке возле своего хозяина, шевельнулась и подняла голову. Синяка, который развалился было в густой пыльной траве, сел и увидел Мелу. Молодой воин шел прямо к нему.

— Привет, Мела, — сказал Синяка. — Почему ты один?

Мела постоял над ним, потом сел рядом и неприязненно покосился на саламандру. Ящерка снова замерла, всем своим видом показывая, насколько ей безразличны чувства всяких там болотных жителей.

— Где Аэйт? — повторил Синяка.

Мела не ответил. В его поведении было что-то странное. Обычно Мела терпел чужака только ради Аэйта и не снисходил до задушевных разговоров с ним.

Мела долго молчал. Потом спросил спокойным, ровным голосом:

— Он еще жив?

Синяка подскочил от неожиданности.

— Кто?

Мела посмотрел на него устало.

— Не притворяйся, что не понимаешь.

— Мела, — осторожно сказал Синяка, — я не притворяюсь. Если тебе нужна моя помощь, скажи, что я должен сделать. Только объясни все как следует, чтобы я понял.

— Как тебе угодно, — сказал Мела. — Аэйт говорил мне, что ты не человек. Он чувствовал в тебе силу, пытался даже отыскать ее предел — и не смог. Стало быть, по его словам, она намного превышает силу Асантао, потому что пределы ее могущества мой брат давно уже нашел.

Синяка отвернулся, чтобы Мела не видел его лица. Но старшему брату Аэйта было, похоже, безразлично.

— Я не знаю, так ли это, и не хочу знать. Мне не интересны чужие тайны. Я воин. Но если ты и вправду что-то можешь, помоги мне. Я хочу знать, жив ли еще мой Аэйт или они уже убили его.

— Он в плену? — спросил Синяка, не веря своим ушам.

— Значит, он ошибся, и ты ничего не можешь, — сказал Мела, как бы подводя итог их краткому разговору. — Если бы ты видел, как Асантао, ты бы знал.

— Я просто не думал об этом, — объяснил Синяка. — А почему ты не пошел к Асантао?

Мела посмотрел ему прямо в глаза.

— Ты можешь узнать или нет?

Синяка сдался.

— Помолчи, — сказал он сердито. — Я позову его.

Меле показалось, что прошла вечность. Синяка искал Аэйта, пробиваясь сквозь горечь невыплаканных слез, затопивших деревню, — там готовились хоронить убитых. Синяка словно открыл в своей душе настежь все двери и впустил в себя все голоса, все чувства. Он услышал одиночество Фрат и вечный страх Фратака потерять ее, его хлестнула ярость вождя Фарзоя, его обожгла боль братьев Коя, и он вспомнил, что погибший был младшим из пятерых. Все это отвлекало, мешало сосредоточиться. Мир вокруг был насыщен чувствами, он шумел, стонал, он был переполнен любовью, страданием, страхом.

Но больше всех мешал Синяке сам Мела. Внешне молчаливый, замкнутый, неизменно сдержанный, на самом деле он почти непрерывно кричал, то проклиная богов, то призывая брата, то умоляя врагов не трогать его. Синяке показалось, что он уловил голос Аэйта где-то далеко на болотах, но Мела не давал ему убедиться в этом. Синяка собрал силу в комок и швырнул ее в сидящего рядом беловолосого воина. «Молчи!» — приказал он резко.

На миг Мела чуть не потерял сознание. Чья-то властная рука точно сжала его мозг. А потом на него навалилась невероятная усталость, и он перестал что-либо ощущать. Он не думал, что такое возможно.

И в наступившей тишине Синяка сразу почувствовал Аэйта. Когда барьер, воздвигнутый болью Мелы, рухнул, чародей не успел вовремя ослабить давление. Синякина воля налетела на юношу так стремительно, что он, далеко на болотах, вскрикнул от этого неожиданного натиска. Синяка поспешно отступил и приблизился к Аэйту снова, но очень осторожно, чтобы не подавить его.

Он ощутил одиночество пленника и его тоску. Потом, к удивлению Синяки, навстречу ему понеслась радость. Потребовалось несколько секунд, чтобы чародей понял, что радость эта была вызвана его вторжением в мир чувств Аэйта. Мальчишка уловил его присутствие и отправил ответный сигнал.

Синяка растерялся. Такого он никак не ожидал. И тут Мела пришел в себя и ударил его такой тревогой, что связь мгновенно оборвалась.

Вернувшись из мира эмоций в зримый и осязаемый мир, Синяка удивился тишине и покою, царившему здесь. Гудели шмели, ныли оводы, от влажной земли поднимался сонный пар. Разомлевшая саламандра наслаждалась теплом. Мела, спокойный и собранный, играл ножом, втыкая его в одну и ту же ямку.

Синяка вздохнул.

— Он жив.

Мела поднял глаза.

— Спасибо, — произнес он и поднялся, чтобы уйти.

Синяка остановил его.

— Мела, ты знал, что твой брат наделен Силой?

— Да, — сказал Мела.

— Поэтому ты и не хотел, чтобы его искала Асантао?

Мела кивнул.

— Я не знаю, что ты почувствовал, когда нашел его, но лучше, чтобы это был ты, а не она.

— Почему?

— Ты чужой, — ответил Мела. — Ты уйдешь.

— Но почему Аэйт не может стать преемником Асантао? Он принес бы вашему племени много пользы.

— Я думаю, ты кое-чего не знаешь, Синяка. Асантао — она никогда не лжет, никогда не думает о себе. Она чиста, как пламя березовой лучины.

— Я глубоко уважаю Асантао, — отозвался Синяка. — Твои слова для меня не новость, Мела.

— Таким должен быть варахнунт, — продолжал Мела, словно не расслышав. — Лживый, трусливый, самонадеянный человек не смеет брать на себя право быть глазами племени и его силой.

— Лживый? — переспросил Синяка, не веря своим ушам. — Самонадеянный? Ты о своем брате?

— Да, — спокойно сказал Мела.

— Но ведь Аэйт…

— Он неплохой мальчик, — согласился Мела. — Но и одной капли зла хватит, чтобы затопить целый народ.

Закутанная до самых глаз в черное покрывало, с горящим факелом в руке, Асантао стояла на холме перед огромной кучей хвороста, сложенного для погребального костра. Оказавшись среди людей, объединенных общим чувством потери, Синяка все яснее понимал, что никогда не сможет войти в жизнь этого племени. Пузан, казалось, был мудрее в житейских вопросах, чем его всемогущий хозяин, поскольку предусмотрительно уклонился от участия в церемонии. Синяке вспомнился сожалеющий взгляд, которым проводил великан, когда он направлялся к костру, и на ум ему пришли слова Асантао: «Он тебя любит».

Мела стоял по правую руку от вождя — бледный, сосредоточенный. Сейчас он выглядел намного старше своих лет.

Никто не проронил ни слезинки, когда четверых погибших уложили на костер и стали обкладывать связками сухой травы. По углам кострища воткнули четыре стрелы и привязали к ним яркие ленты.

Подняв факел над низко опущенной головой, колдунья в черных одеждах начала медленно обходить костер. Волосы ее, густо припорошенные пеплом и оттого ставшие седыми, в беспорядке падали ей на плечи. Когда она обернулась к толпе, Синяка неожиданно понял, что она полностью слилась с Черной Тиргатао, о которой как-то рассказывала ему. В это было почти невозможно поверить. Но она не просто надела на себя темные одежды и изменила цвет своих волос. И не для того, чтобы выразить свою печаль, обвела углем круги вокруг глаз. Какой бы ни была богиня смерти, бродящая по полям сражений с огненным рогом в руке, сейчас она неведомым образом вселилась в тело чародейки, и это наложило отпечаток мрачного торжества на мягкие, немного грустные черты Асантао.

Синяка не мог даже предположить, каким образом это произошло. Сам он не нуждался в том, чтобы увеличивать свою силу, допуская в себя дух божества или демона, и потому не задумывался о подобных вещах.

Перед притихшей толпой с факелом в руке стояла Черная Тиргатао — озаренная пламенем, с разметавшимися по плащу седыми космами, с огромными провалами черных глаз. Она вскинула руки, и люди отозвались ей тихим гулом. Тиргатао испытующе оглядела толпу, словно отыскивая хотя бы одного непокорного. Но все глаза были сухими, все губы сжатыми, и каждый склонял перед ней голову. Сейчас нельзя было сердить Смерть. Она должна забрать к себе погибших.

Вспыхнула и яростно кивнула Смерти Фрат. Тень девушки, рогатая от стрел, торчащих в узле ее волос, метнулась по земле при этом движении. А потом глаза Смерти остановились на Синяке.

Асантао не могла заглянуть в душу незнакомца слишком глубоко. У нее не хватало на это сил; добрая и сострадательная, она сумела лишь понять, что он одинок и очень устал. Но Черная Тиргатао была куда более могущественной, чем знахарка из дикого болотного племени. И сейчас она столкнулась с тем, чего не встречала никогда: перед ней был некто, неподвластный ее силе. И хотя это длилось всего одно мгновение, Тиргатао дрогнула.

Резкий порыв ветра пронесся между ними, словно высшие силы хотели положить преграду между этими двумя, наделенными могуществом. Бездонные черные глаза Смерти смотрели прямо на Синяку, и он сжался и склонился с деланым смирением. И тогда Смерть отвернулась, утратив к нему интерес.

Теперь она стояла лицом к костру, направляя на него свой факел. Пламя побежало по веточкам, лизнуло кору и вспыхнуло, охватывая тела погибших.

Синяка все еще дрожал. Почему Смерть испугалась его? Неужели он никогда не умрет? Смерть что-то увидела. Хотел бы он знать, что. И что увидела Асантао, когда в первую их встречу сказала: «Скоро его не станет?»

Огонь ревел, взлетая в темное ночное небо. С воздетыми руками в багровом свете стояла Смерть. Фарзой в ослепительном белом плаще шагнул к ней навстречу. Справа от вождя шел Мела, слева — Фрат, оба с обнаженными мечами в руках. Вождь остановился перед богиней.

— Я забираю твоих погибших, вождь, — сказала Смерть своим глухим низким голосом.

— Мой народ в долгу перед тобой, Черная Тиргатао.

— Я хочу знать имя того, кто так почтителен.

— Велика твоя мудрость, Смерть, — ответил вождь, — но велика и осмотрительность смертных. Я был вождем тех, кого вручаю тебе. Их имена отныне принадлежат тебе: Меса, Кой, Алким и Афан.

— Хорошо. — Тиргатао протянула руку. — Плати, вождь. Что ты дашь мне за их покой? Ждать ли мне человеческой крови, пролитой в погребальный костер, как было в старину?

— Нет, — ответил Фарзой, — я дам тебе не кровь — золото.

Молодой воин выступил из толпы, подошел к Фарзою с берестяной коробкой в руках. Вождь взял ее, раскрыл — и замер. Метнув взгляд в его сторону, вздрогнула Фрат. Мела же не шелохнулся.

Молчание нарушила Тиргатао.

— Ты даришь мне простой камень?

Впервые за все это время Смерть заговорила угрожающим тоном.

Фарзой швырнул коробку себе под ноги.

— Прости мою забывчивость, Черная Тиргатао с огненным рогом, — сказал он, снимая с шеи витую гривну. Руки его подрагивали. — Я не хотел прогневать тебя. Золото, предназначенное тебе в дар, было у меня на шее.

Тиргатао приняла подношение и громко рассмеялась.

— Ты угодил мне, вождь маленького народа! — прокричала она своим хриплым голосом. — Ты угодил мне!

— А теперь уходи, — сказал вождь, резко меняя тон. — Уходи от нас, Тиргатао!

Толпа загудела. В темноте застучали о щиты рукояти мечей и кинжалов, голоса росли, сливаясь в один оглушительный крик:

— Уходи от нас, Смерть! Уходи!

Фрат и Мела шагнули вперед, направляя на Смерть свои мечи. Выронив факел, Тиргатао отступила. Ее черный силуэт резко выделялся на фоне пылающего костра. Умершие уже исчезли в огне.

— Уходи от нас, Тиргатао!

Два меча скрестились перед лицом Смерти, преграждая ей путь к живым. Она качнулась, сделала еще несколько шагов назад и внезапно скрылась в бушующем пламени погребального костра.

Громкий ликующий вопль пронесся над деревней. Фрат и Мела опустили мечи.

Синяка поднес ладони к горлу. Он подумал, что Асантао, одержимая духом Смерти, сгорела, и клял себя за то, что не остановил ее.

Но никто вокруг, казалось, не сожалел о гибели колдуньи. Несколько человек обступили вождя. Фарзой, уже забыв о погибших и Смерти, сидел на земле, рассматривая берестяную коробку и камень, положенный в нее вместо золотых украшений — ритуального подарка для Черной Тиргатао. Он не хотел верить своим глазам. Кто-то украл из коробки золото еще до начала погребального обряда, а чтобы пропажа не была обнаружена сразу, положил вместо золота камень. Воровство само по себе было в деревне вещью невозможной, но здесь вор еще и опозорил вождя в глазах Смерти.

Фарзой взял в руки камень. Все это было немыслимо, невероятно…

— Слушайте! — сказал он, обращаясь к своему маленькому народу, и люди деревни затихли, глядя на вождя.

Мела, стоявший справа от него, видел, как побагровел уродливый шрам на лице Фарзоя. Фрат, стиснув зубы, неподвижно смотрела на толпу. Позор жег ее так, словно она сама была виновна в преступлении, и ее злое лицо казалось вдохновенным при свете костра.

— Я не поверил бы в это, — говорил вождь, — если бы не увидел своими глазами. Вы знаете, что Смерти нужно платить, иначе она спалит дотла наши души и зальет пепелище слезами, превращая сердца наши в слякоть, и тогда мы будем уже не способны ни жить, ни любить, ни мстить. Ей нужно платить кровью. Так поступали наши предки, пока не узнали, что превыше крови Черная Тиргатао любит жаркое золото. Сегодня я подарил ей, сняв с себя, знаки власти, потому что тот дар, что был приготовлен для нашей гостьи, исчез, и вместо него в коробке лежал камень.

Толпа зловеще молчала. Фарзой медленно обвел глазами своих людей, и взгляд его был таким же тяжелым и испытующим, как у самой Тиргатао.

— Кем бы ни был этот вор, он умрет, — негромко сказал Фарзой.

Стало совсем тихо. Синяка увидел, что Фрат улыбнулась.

— Он умрет, — повторил Фарзой, — и за него Тиргатао не получит ничего. Пусть делает с его душой, что захочет.

Он резко повернулся и пошел прочь от костра, оставив камень и берестяную коробку лежать на земле.

Разговоры возобновились. Несколько женщин уже готовили мясо для пиршества, молодые воины устанавливали длинные столы. Решение было принято, а что оно принесет — покажет утро.

Синяка возвращался к дому на рассвете, прихватив несколько кусков мяса для Пузана. Он знал, что великан будет долго переживать из-за упущенной возможности обожраться. Ну что ж, подумал Синяка, если дрыхнуть целыми днями, то можно, в конце концов, проспать что-нибудь стоящее.

Но великан не спал. Растерянной тенью он громоздился на пороге дома Асантао, бережно держа в своих лапах женщину. Сперва Синяке показалось, что она мертва. Он бросился к великану и споткнулся на ступеньке о саламандру — ящерка, изрядно разжиревшая, развалилась перед крыльцом и вкушала прелести отдыха. Когда Синяка налетел на нее, она зашипела и, лениво волоча хвост, отползла в сторону.

Синяка коснулся ладонью лица женщины. Она тихо дышала, бессильно прижавшись щекой к широкой великаньей груди. Черные круги, нарисованные углем, резко выделялись на ее бледной коже, светлые волосы, осыпанные золой, оставляли серые пятна на черном плаще. Но это была Асантао — все еще не расставшаяся со зловещим ритуальным обликом, однако уже свободная от вселявшейся в нее богини. Ни волоска не обгорело на ее голове, ни лоскутка одежды не тронуло пламя. Она прошла сквозь костер, оставив там Смерть, и вышла в ночь маленькой колдуньей маленького болотного народа.

— Где ты нашел ее, Пузан? — шепотом спросил Синяка.

— Да вот… господин Синяка, они ведь без чувств, — многозначительно сказал Пузан.

— Вижу, — нетерпеливо оборвал его чародей.

Великан жалостливо дернул носом.

— Господин Синяка, я это… если вы в немилостивом расположении, то не осмелюсь… но вот они без чувств и совершенно непонятно… Они шли к себе домой, а их шатало, точно они набрались, как эта винная бочка, Торфинн, чтобы ему и на том свете… И дрожали они изрядно.

— Кто «они»?

— Госпожа Асантао. Они потом упали, я их поймал, конечно, и вот теперь не знаю, чего делать. Они спят, я их держу.

Великан шумно вздохнул, отвернув лицо от спящей Асантао, чтобы не потревожить ее.

— А там пируют, — добавил он дрогнувшим голосом.

— Иди пируй, — сказал ему Синяка. — Давай мне ее и иди.

Великан засуетился. Синяка снял с себя плащ, сел на пороге и принял Асантао из рук великана. Она сильно вздрогнула во сне.

— Вот, под голову, значит, подложить, — бормотал великан. — И холодно тут… Вы уж закутайте ее, как следует… И сами тоже…

Он потоптался немного и побрел прочь от крыльца на запах съестного.

Синяка отер краем плаща уголь с усталого лица колдуньи, пригладил ее волосы. Потом тихонько свистнул саламандре.

Огненный дух приподнял голову как бы в недоумении. Свист повторился. Саламандра пришла к выводу, что господин Синяка просто насвистывает ради своего удовольствия, и с облегчением снова растянулась на ступеньках.

— Слушай ты, ленивая тварь…

Теперь господин Синяка заговорил. Но не саламандру же, в самом деле, он называет «ленивой тварью»? Ящерка не шелохнулась.

Синяка осторожно вытянул ногу и потыкал в нее носком. Проклятье, это же надо иметь такие длинные ноги. И зачем людям такие длинные ноги? Некоторое время саламандра размышляла над этим. Но тут Синяка дал ей основательного пинка, так что она подскочила.

— Мне нужен огонь, живо, — резко сказал он. — И нечего делать вид, что сил у тебя не хватает.

С подчеркнутой обидой саламандра свернулась в кольцо и раздраженно запылала.

Постепенно согреваясь, Асантао начала дышать спокойнее. Синяка уже подумывал о том, чтобы отнести ее в дом и уложить в постель, как из рассветных сумерек бесшумно выступил Мела. Он хмуро посмотрел на костер, горевший без дров, и сел рядом с чародеем.

— Хочешь мяса? — спросил Синяка.

Мела взял остывший кусок, подержал возле огня и рассеянно принялся жевать. Казалось, он раздумывал над чем-то.

Асантао пошевелилась во сне и еле слышно вздохнула. Мела засунул в рот остатки мяса, обтер руки о штаны. Вдвоем с Синякой они отнесли Асантао в дом, уложили ее на ворох звериных шкур, служивших постелью. Синяка впервые был в доме колдуньи и с интересом осматривался по сторонам.

Центром всего сооружения был большой деревянный столб, на котором висели связки сушеных трав, костяные ножи с плоскими рукоятками, на которые углем были нанесены знаки, дощечки с резьбой, изображавшей Хозяина, Огненную Старуху, ясную Ран в окружении ее дочерей-волн. Все это было испещрено магическими знаками, из которых Синяка знал только знак Солнца. На полках среди кухонной посуды стояли глиняные бутылки с запечатанными горлышками, а над ними на крюке висела большая гадательная чаша. В доме пахло пылью и горьковатыми травами.

Мела поправил постель и укрыл колдунью лоскутным одеялом, которое снял со скамьи у окна, потом, встав на колени и коснувшись лицом пола, поклонился спящей и вышел. Синяка последовал за ним.

Был уже рассвет, и по-утреннему холодной казалась трава, влажная от тумана. Воспользовавшись отсутствием хозяина, саламандра погасила костерок и теперь мирно спала, свернувшись кольцом.

— Мела, — сказал Синяка негромко, — ты говорил вождю, что твой брат не погиб, что он в плену?

— Да, — ответил Мела с видимым равнодушием. — Он там и останется.

Как Синяка ни пытался отгородиться от мира чувств и оставаться исключительно в мире внешних проявлений, откуда-то из потаенных глубин души старшего брата на него плеснуло нестерпимой болью.

Синяка владел собой куда хуже, чем Мела. Он переспросил севшим голосом:

— Они знают, что мальчик жив, и не попытаются его спасти?

— Аэйт всего лишь тень, — сказал Мела. — Ради него Фарзой и пальцем не шевельнет. — Он помолчал, подождав, пока уляжется горечь, и, желая быть справедливым, добавил: — Фарзой не стал бы делать этого ни для кого. Погубить несколько человек ради того, чтобы спасти одного…

Синяка кивнул. Неожиданно он подумал о Тиргатао: тем, кого опалит ее пламя, даже родниковая вода уже не покажется сладкой. Так говорила ему Асантао, спящая в доме. Синяка искоса поглядел на Мелу. Он потерял брата. Но когда Синяка заговорил об этом, осторожно подбирая слова, чтобы не задеть Мелу слишком больно, молодой воин ответил:

— Черной Тиргатао нечего делать в моей душе. Аэйт еще жив, и я не собираюсь хоронить его.

Фрат остановилась, передав великану легкий круглый щит.

— Повесь его на ветку, — сказала она.

Великан нерешительно повертел щит в своих толстых лапах, заросших рыжим волосом.

— Так это… Госпожа Фрат, оно же вещь… Я хочу сказать, предмет… И вдруг по нему стрелять? Вы как хотите, а у меня рука не поднимется.

Они стояли в лесу, в двух милях от деревни.

Во время поминального пира после изгнания Смерти девушка заметила Пузана, который неловко топтался в сторонке, вздыхал, громко глотал слюни и с невероятной тоской следил за тем, как куски исчезают с длинного деревянного стола, установленного возле дымящегося кострища. Одна из женщин, поглядев на Пузана, что-то сказала, и все рассмеялись.

Все, кроме Фрат. Она нахмурилась, встала. Увидев ее суровое лицо, великан даже забыл о том, что ростом Фрат едва доходила ему до пояса, и в испуге присел. Она махнула ему рукой. Из опасения развалить скамью, Пузан пристроился возле нее на земле, а Фрат время от времени подавала ему мясо, выбирая куски побольше. Великан хватал их зубами, отрезал ножом все, что не влезало в рот с первого раза, жевал, после чего заталкивал в свою обширную пасть вторую половину куска, иногда помогая себе пальцем.

Наблюдая за ним, Фрат, в конце концов, решила, что из великана может еще получиться настоящий воин, поскольку обжирался он по-богатырски.

Покраснев от удовольствия, Пузан изъявил согласие посоревноваться с маленькой воительницей в стрельбе из лука. Ради Фрат он согласился бы на что угодно. При этом поставил только одно условие: соревнование должно происходить в стороне от деревни. Чтобы никто не стал свидетелем позора проигравшего. По правде говоря, Пузан смущался и отчаянно трусил, ибо отродясь лука в руках не держал. Ну разве что топор…

Фрат вынула из волос стрелы, уложила их в колчанное отделение, а волосы заплела в две косы. Принесла из дома старый круглый щит. На коже щита были нарисованы зеленые и красные круги, а в центре помещалась медная пластина. Этот-то щит она и вручила великану с приказом повесить на дерево в качестве мишени. Пузан же мялся.

— Ну так в чем дело? — нетерпеливо сказала Фрат. — Будь другом, повесь его на ветку. Тебе же ничего не стоит дотянуться.

— Да… оно так… — Пузан вздохнул. — Это нам раз плюнуть… все равно как по харе смазать… — Он внезапно осекся, бросив быстрый косой взгляд на девушку, и мучительно покраснел. — То есть, я хочу сказать, госпожа Фрат, что никаких затруднений.

Фрат склонила голову набок и посмотрела на Пузана снизу вверх.

— Чудной ты, — сказала она.

Пузан осторожно поерзал, не зная, как принимать эти слова, но на всякий случай тяжело вздохнул.

— Вещь ведь попортим, — пояснил великан.

— Это старый щит, — утешила его Фрат.

Великан побрел вешать щит на ветку. Вдруг он замер, вглядываясь сквозь ветви на тропу.

— Идет кто-то, — пробормотал он, снова краснея. — Наблюдать будет, это как пить дать. И издеваться станет, собака…

По лесу шел человек в плаще. Шел он, видимо, торопясь и не слишком заботясь о том, чтобы его не заметили.

— Что ты там бормочешь, Пузан? — спросила Фрат.

— Да вот, шляется тут… В смущение меня вводит… Эдак и рука дрогнуть может… Ну, случайно…

Фрат вгляделась в зелень леса — как казалось Пузану, сплошную.

— Это Мела, — уверенно сказала она и позвала: — Мела! Иди сюда!

Пузан налился мрачностью, как грозовая туча свинцом. Меньше всего ему хотелось, чтобы свидетелем их богатырской потехи стал этот великаноубийца, коварный Мела с Элизабетинских болот.

Мела, казалось, тоже не был в восторге от этой встречи. Он остановился, раздумывая, не пренебречь ли ему приглашением, но Фрат окликнула его снова, и он с видимой неохотой подошел.

— Свет Хорса на твоей дороге, Фрат, — вежливо сказал Мела.

— И тебе удачи и доброго дня, — отозвалась Фрат.

Пузан проворчал нечто нечленораздельное. Мела смотрел на них хмуро. Великан подумал о том, что этот парень слишком уж редко улыбается. По некотором размышлении он пришел к выводу, что подобное наблюдение может послужить зачином для дружеской беседы, и сказал:

— Больно ты мрачный, Мела. Так нельзя. Конечно, ничего хорошего нет в том, что эти вонючие зумпфы схватили твоего брата и посадили его на цепь, как говорится. Ничего был парнишка, обходительный, — добавил Пузан, явно желая сделать Меле приятное. — Жалко, что они его зарежут… Но жизнь-то продолжается, так-то вот.

Он перевел дыхание, утомленный такой торжественной и связной тирадой. Мела побледнел до синевы, словно сама Тиргатао задела его полой своего плаща, но не сказал ни слова. Фрат посмотрела на великана, на Мелу, однако промолчала и вместо того, чтобы тратить время на бесполезные слова утешения, напомнила Пузану о щите.

Мела сел в траву, наблюдая за тем, как Фрат готовится к выстрелу. Ее красные стрелы летели в цель без промаха. Он поймал себя на том, что с удовольствием смотрит на ее длинные белые косы, черные брови, густые ресницы, в тени которых голубые глаза Фрат иногда казались почти черными. У нее было скуластое лицо, покатые, немного тяжеловатые плечи.

Аккуратно послав стрелы так, что они легли вокруг медной бляхи щита треугольником, Фрат улыбнулась. Мела еле заметно улыбнулся ей в ответ. Красивая девушка, снова подумал он, и на душе у него стало тяжело. Пролетел ветер, по лицу Мелы скользнули тени. Он поднялся на ноги.

— Ты вызываешь у меня зависть, Фрат, — сказал он.

Фрат вспыхнула от удовольствия. Солнечный луч упал ей в глаза, и она прищурилась. На Мелу словно брызнуло голубым светом.

— Я рада, что ты говоришь это, Мела, — сказала Фрат, передавая ему лук. — Но я совсем не верю тебе.

Мела подержал лук в руках, а потом сказал:

— Я не хочу нарушать порядок вашего состязания. Пусть стреляет Пузан, как вы и договаривались.

Пузан, поначалу разъяренный тем, что о нем забыли, теперь разозлился оттого, что о нем вспомнили.

— Нет уж, — язвительно произнес он. — Пусть непревзойденный господин Мела стреляют попервости. А то как в живое, извините, мясо палить — это мы завсегда. А как мастерство показать, сноровку и умение — это мы в кусты. Пущай Пузан, стало быть, отдувается. А у Пузана, кстати говоря, еще раны не зажили, предательски нанесенные из-за угла… То есть, из-за куста, — поправился великан, который даже в гневе желал быть точным. — И могут открыться в любую минуту, очень даже запросто, от чрезмерного напряжения мышц… — Он повертел лук в руках, поводил по нему зачем-то носом и заключил чуть не умоляюще: — Да и сломаю я его…

Мела, почти не глядя, выпустил одну за другой три стрелы. Две попали в цель, третья вонзилась в ствол дерева.

Издалека донеслись чьи-то голоса. Мела подошел к своим стрелам, вынул их и протянул девушке. Из ранки на стволе сосны потекла смола.

— Прощай, Фрат, — сказал Мела и повернулся, чтобы идти.

Фрат удивленно вскинула на него глаза. Она вдруг растерялась. Пузан, преисполненный благодарности к этой девушке, которая одна во всей деревне была к нему добра, осторожно прикрыл лапой ее плечо.

— Пущай идет, коли ноги носят, — прогудел он. — Подумаешь, антик с хризантемой. Всех-навсех болотная поросль, а туда же — в амбиции входит. Иди-иди, скучать не будем. Пальни еще по какому— нибудь доверчивому, беззащитному великану, не промахнешься… А вы, госпожа Фрат, зря расстраиваетесь. И получше имеются, и очень даже…

Фрат не слушала утешений чудовища. Мела уже ушел, невозмутимый, как всегда.

Голоса приближались. Несколько человек из деревни шли по той же тропинке, что и Мела, обходя Фрат и Пузана слева. Они возбужденно переговаривались.

— Похоже, они идут по следу врага, — сказала Фрат, сразу взяв себя в руки. — Проклятье! Неужели враги добрались уже до наших окраин?

Она поспешно поправила пояс с мечом.

— Подай мне щит, Пузан.

— Он дырявый, госпожа Фрат! — всполошился великан. — Я сбегаю за новым, а? — Он сделал уже движение, словно собирался бежать к деревне, но гневное выражение на лице девушки пригвоздило его к земле. Вдохновение угасло в великаньей душе, и он послушно подал воительнице ее щит с торчащими из него красными стрелами. — Там же опасно, — сказал он жалобно, — чего вам идти… И без вас, поди, справятся с супостатом…

— Мела не знает, что зумпфы вышли к околице, — ответила Фрат. — Я должна предупредить его. Они хоть и дикари, но ловушки устраивать еще не разучились. Не бойся, Пузан. — Она погладила его по локтю и исчезла в зарослях.

Мела быстро шел по тропинке. Голоса приближались. Он не останавливался. Если кто-нибудь и мог сейчас обнаружить его, выделив его силуэт среди пестрой зелени, пронизанной светом, так это Аэйт. Но братишка в плену, и никто на всех болотах (дальше реки Элизабет Мела не заглядывал даже в мыслях) не шевельнет пальцем, чтобы вызволить его. Так что бояться некого.

— Мела!

Кричала Фрат. Кричала совсем близко, уверенная в том, что он слышит. И те, что шли сзади, слышали ее тоже.

— Мела! Будь осторожен! Тут опасно!

Он нахмурился и замер. Золотистые пятна света пробежали по его лицу, не выделяя, а скрывая его. Голос Фрат вдруг сорвался:

— Мела! Великий Хорс, жив ли ты?.. Мела…

Мела сильно прикусил губу. Как некстати… И Фрат меньше, чем кто бы то ни было, заслужила такое…

Бесстрашная воительница всхлипнула. Он увидел ее на тропе. Она прошептала так, словно он уже умер и она разговаривала с его душой:

— Зачем ты был так неосторожен, Мела?

Он вздрогнул — и это движение выдало его. Фрат застыла с широко раскрытыми глазами, а потом, отбросив в сторону щит, побежала к нему. Беспомощно опустив руки, Мела смотрел, как она летит по тропинке, легко и сильно отталкиваясь от земли. Корни сосен, проползающие под толстым хвойным ковром, золотые солнечные пятна, маленькие ноги, обутые в ременные сандалии…

Она не успела добежать до него. Грубые руки схватили Мелу, отобрали меч, заломили локти за спину и поставили на колени. Мела не сопротивлялся.

Фрат замерла, точно наткнувшись на стену. Стоя на коленях, Мела смотрел снизу вверх, как меняется ее лицо по мере того, как она узнает тех, кто держит его. Она стала тяжело дышать. И тут, словно желая дать ответ на все невысказанные вопросы, один из схвативших Мелу нащупал на его шее кожаный шнурок, сильно дернул и сорвал маленький мешочек. Очень медленно развязал тонкие завязки и вытряхнул на широкую ладонь содержимое мешочка. Нестерпимо ярким блеском сверкнуло золото, уничтожая последнюю надежду.

Это были тяжелые женские серьги с пластинами, изображавшими лебедя и его отражение, — ритуальный дар для Черной Тиргатао.

Мела стоял посреди деревенской площади между двух воинов, вооруженных длинными копьями. Он казался спокойным, как обычно, и только был очень бледен. Оружие у него отобрали, все украшения сняли. Обнаженный до пояса, босой, со связанными руками, он стоял перед Фарзоем и, не мигая, смотрел на вознесенного в яркое небо Золотого Лося.

Фрат и ее отец стояли по правую руку от вождя, девушка на полшага позади мужчины, как и подобает тени воина. Лица обоих были бесстрастны, и никто не видел, как Фрат, таясь от всех, до боли жмет пальцы Фратака.

Пузан тоже был здесь, в молчаливой толпе. Вся его злоба на Мелу куда-то пропала, и он демонстративно вздыхал и бросал на преступника жалостливые взгляды.

Синяки не было видно, но Мелу это не беспокоило. Может быть, странный пришелец с темной кожей поможет младшему брату, кто знает? Они, вроде бы, подружились…

— Мела, сын Арванда, — сказал Фарзой. — Вчера наш народ был опозорен перед лицом Смерти, которая пришла забрать к себе наших погибших. Я сказал, что виновный в этом позоре умрет. Ты слышал?

— Я слышал, — отозвался Мела, и его голос звучал, как всегда, отчетливо и звонко. — Я ведь был рядом с тобой, Фарзой, сын Фарсана.

Вождь поднял левую бровь, и шрам на его лице перекосился, багровея.

— Небесный Лось — Око Хорса, он не терпит лжи, — продолжал Фарзой. — Я говорил с ним всю ночь, желая открыть истину. Я говорил ему: «Дары для Тиргатао украл такой-то» — и Лось наливался алым гневом, отвергая неправду. И с каждым новым именем у меня отлегало от сердца, потому что невыносимо подозревать близких. Твое имя, Мела, я назвал последним. Я был уверен, что золото для Смерти скоро отыщется. И когда Лось остался спокойным и не стал отрицать сказанного мной, мне показалось, что я умираю. Трижды я повторял эти слова, показавшиеся поначалу глупыми и святотатственными: «Золото для Смерти украл Мела». И с каждым разом они становились все менее глупыми и менее святотатственными…

Мела склонил голову.

— Я знал, Фарзой, что тебе долго перебирать имена перед золотым Советником Истины, прежде чем ты доберешься до моего. У меня было время. Я успел бы уйти, если бы меня не задержали.

Вождь, казалось, был более удивлен, чем разгневан.

— Ты был гордостью моего сердца, Мела, — сказал, наконец, Фарзой. — Зачем ты навлек на себя такую бесславную смерть?

— Оставь меня жить, — спокойно сказал Мела, — и избавишь себя от этой муки.

Вождь долго молчал, глядя ему в лицо. Арванд, отец Мелы, умер от ран на руках Фарзоя, когда они вдвоем отбивались от большого отряда врагов. В те годы морасты завоевали соляное озеро и воздвигли на его берегу святыню воинского союза — Дерево Восьми Клыков. Оно было совсем молоденьким, когда они вживляли в него кабаньи челюсти. Оно хранило их удачу многие годы. Великое это богатство — соль. Летом она осаждалась на дно озера, ее выламывали и везли в деревню, где женщины очищали ее от ила, промывали, сушили. И всегда вокруг соли лилась кровь. На эту соль они выкупали своих пленных. Ради нее к народу Фарзоя приходили торговцы из самых разных, подчас очень далеких племен, в том числе и охотники из рода людей.

Серые глаза Мелы серьезно смотрели на вождя. Босой и связанный, сын Арванда стоял прямо, словно ни страх смерти, ни позор осуждения не могли его коснуться.

— Оставь меня жить, — повторил Мела. Не попросил, а посоветовал.

— Нет, — ответил Фарзой и повторил свой вопрос: — Зачем ты украл золото, Мела?

— Ты не захотел спасти моего брата, — сказал Мела. — Тогда я подумал, что смогу выкупить его. Я посмотрел на свои вещи и не нашел среди них ни одной, что мог бы предложить в обмен на моего Аэйта. После этого я украл.

— Я поступил разумно, отказав тебе. Твой брат — тень, а ты хотел рисковать ради него жизнью воинов. К тому же, он уже один раз провинился…

— Это так, — согласился Мела, — но он мой брат. Без него я сам становлюсь тенью.

— Не говори мне, что не можешь сражаться без этого сопляка и жулика! — вскипел вождь.

— Я отвечаю, — сказал Мела.

Великан громко всхлипнул. Мутные слезы потекли по его трясущимся щекам.

— Как они друг за друга… — пробормотал великан, гнусавя от избытка чувств. — Прямо как мы с господином Синякой…

Он сокрушенно потряс головой, потом, заметив, что на него смотрят, побагровел и отвернулся, отстукивая по земле какой-то варварский марш.

— Мела, — уже спокойнее проговорил вождь, — ты слышал, что было сказано у костра Тиргатао.

Мела слегка побледнел. Воин, стоявший справа от него, переложил свое длинное копье в левую руку, а правой схватил его за локоть. Вдвоем охранники поставили его на колени. По знаку вождя к ним подошла Асантао.

— Чего ты хочешь от меня, Фарзой? — безжизненным голосом спросила она. Черная Тиргатао, казалось, выпила ее силы, и колдунье не было дела ни до вождя, ни до старшего брата Аэйта.

Фарзой приподнялся, выбросил вперед руку, указывая на преступника растопыренными пальцами:

— Остриги ему волосы!

Асантао перевела взгляд на Мелу. Он стоял, не шевелясь, так, как его поставили. Не двинулся с места и тогда, когда женщина собрала в горсть его длинные волосы и, сильно дернув, срезала — сперва одну косу, потом другую. Она собрала отрезанные волосы Мелы в платок и бережно завернула их.

На мгновение Мела вскинул на нее глаза. Асантао была уже в обычной своей одежде, но не успела причесаться и смыть как следует уголь с лица и казалась тенью Смерти, которая несколько минут жила в ее теле.

— Прощай, Мела, — сказала она тихо и, не дожидаясь ответа, медленно ушла с площади, унося с собой его косы.

Местом казни служила большая скала, далеко к северу от деревни, там, где заканчивались болота. Это был край света для морастов — дальше скалы никто из них не заходил. По их представлениям, край обитаемого мира был самым подходящим местом для смерти.

Смертная казнь почти никогда не применялась в племени — морасты были гордым народом и крепко держались друг друга.

Под скалой на глубине почти пятнадцатиметрового ущелья были вбиты в землю копья, числом девять, остриями вверх. Не положено было смотреть, как умирает преступник, потому что морасты не наслаждаются видом чужих мучений. И говорить об этом тоже было запрещено — это было бы малодушием или недостойным злорадством. Тело забирали из ущелья на четвертый день, раньше к нему никто не смел приближаться. Если преступник оказывался жив, он оставался умирать у скалы, среди камней, и никто не должен помогать ему в этом.

Спустя несколько часов после того, как двое стражей увели Мелу на край жизни, Фрат вошла в дом, где спала Асантао. Не колеблясь ни секунды, девушка сдернула с нее одеяло и сильно тряхнула за плечо.

— Проснись! — сказала она безжалостно.

Колдунья застонала, заметалась, но крепкие маленькие руки Фрат не выпускали ее.

— Проснись же, Асантао! Проснись, или я убью себя в твоем доме!

Асантао с трудом разлепила веки, и ее обжег яростный взгляд девушки.

— Что тебе нужно, Фрат? — спросила колдунья еле слышно.

Фрат отступила на шаг, склонила голову.

— Ты видишь, Асантао, — сказала она, резко меняя тон и заговорив просительно. — Я хочу знать, что он умер.

Асантао помолчала. Она не в силах была даже встать. Но Фрат нависала над ней, упорная, мрачная, злая, и не собиралась отступать. Отметая все обычаи, все законы, она нарушила отдых колдуньи и заговорила с ней о том, кого изгнали за край жизни.

Увидев чужую боль, Асантао еще раз забыла о себе.

— Поставь чашу на скамью, — проговорила она, едва ворочая языком.

Молниеносно, точно любящая жена, которая стремится угодить усталому мужу, Фрат сорвала с крюка гадальную чашу и поставила ее, куда было велено. Затем повернулась к колдунье и, увидев, что та опять шевелит губами, стремительно нагнулась к ней.

— Налей воды, — услышала Фрат, — положи меч поперек чаши. Та сторона, что к свету, — жив. Та, что к тени, — мертв.

Усталое лицо колдуньи выделялось на темных шкурах неясным белым пятном. Фрат, не дыша, склонилась над гадательной чашей. Маленькая ореховая скорлупка шевельнулась на гладкой поверхности воды и, как будто ее подтолкнули, быстро пошла к свету.

Фрат остановила ее пальцем и вернула под меч. Она не хотела верить.

Но стоило ей убрать палец, как скорлупка, словно кораблик с упрямой командой на борту, вышла на свет и пристала к тому краю чаши, что был освещен ярче всего.

Фрат закрыла лицо руками. Значит, Мела еще жив, и теперь ей нужно идти к обрыву и спускаться вниз, чтобы добить его. Это она для него сделает, и никакие запреты ей не указ.

Не сказав ни слова, она вышла из дома колдуньи. Асантао снова заснула.

— А что ты почувствовал? — спросил Синяка с любопытством.

Мела рассеянно смотрел в костер. Ни саламандра, которая привела огонь на голые камни, ни великан, бросавший на Мелу ревнивые взгляды, уже не беспокоили молодого воина. Он провел рукой по стриженым волосам, словно не веря тому, что они теперь такие короткие. Ему не хотелось возвращаться, даже мысленно, к тем минутам, когда его подвели к краю скалы, поставили спиной к обрыву и сильно ударили в грудь тупыми древками копий.

— Я почувствовал, что падаю, — нехотя сказал Мела, — и в то же время не падаю. Я летел вниз и висел на месте. И я знал, что никогда не упаду.

— Что ты подумал?

Мела просто сказал:

— Я все удивлялся тому, что нет боли. Я решил, что падение — это и есть смерть и что теперь это будет длиться вечность. А что это было на самом деле, Синяка?

— Да… кто его знает, — ответил чародей, отводя глаза.

— Это ты устроил? — прямо спросил Мела.

— Вот ведь пристал к господину Синяке, — встрял великан. — Спасли его, как родного, изловили прямо над этими штуками. А как если б напоролся?! Ты ему руки должен целовать, паршивец, а не изводить дурацкими вопросами.

Ни Синяка, ни Мела не обратили на эту тираду никакого внимания.

— А что, — сказал Синяка, улыбаясь хмурому молодому воину, — ты ведь жив, а это главное.

— Я опозорен, а Аэйт в плену, и это намного важнее, — возразил Мела, снова проводя рукой по волосам.

— Мешает?

Мела тряхнул головой. Неровные пряди упали ему на глаза. Он поднял тонкий кожаный шнурок, которым только что был связан, и перетянул им волосы.

Он снова вспомнил, как очнулся на твердой земле и удивился тому, что нет боли. Руки его были свободны, и он мог ощупать вокруг себя камни. Крови он тоже не обнаружил и испугался. Если он жив, ему предстоит умирать долго и мучительно.

Но не успел он это подумать, как чьи-то смуглые руки подхватили его за плечи и поднесли к его губам плоскую флягу с водой. Кто-то тихо помянул ясную Ран. Мела сильно вздрогнул и увидел над собой темное лицо с горящими синими глазами…

— Как ты это сделал, Синяка? — повторил Мела.

— Применил парадокс о невозможности движения, — мутно пояснил Синяка. — «Летящая стрела на самом деле неподвижно висит в воздухе, ибо в каждый конкретный миг она покоится в конкретной точке пространства».

Мела моргнул. Физиономия великана осветилась торжеством. Из всего сказанного он понял лишь то, что господин Синяка умнее всех, а Мела — полный идиот, облагодетельствованный по капризу великого господина Синяки. Желая подчеркнуть свою мысль, великан опять вмешался в разговор:

— Понял, Мела? Так-то вот.

И опять на него не обратили внимания.

— Я сам все это плохо себе представляю, — продолжал Синяка.

— Слышал как-то от одного чудака…

— А я думал, ты это в книге прочел, — сказал Мела.

— Я не умею читать, — ответил Синяка.

Он не стал объяснять, как всплыл в его памяти тот давний пьяный разговор и потуги бродячего мыслителя поразить своих слушателей великой мудростью, дабы они поставили ему еще бутылку. На несколько секунд всемогущество Безымянного Мага изменило все законы, по которым протекало бытие за краем скалы. То, что было законом, стало пустым звуком, а парадокс и абсурд превратились на эти секунды в закон. И словесная игра о стреле, которая покоится в воздухе, обернулась самой настоящей реальностью.

Падая со скалы, Мела очутился в парадоксальном пространстве, и тех нескольких секунд, пока длилось это смещение, великану хватило на то, чтобы подхватить Мелу на руки и уложить на землю, подальше от копий, однако так, чтобы со скалы его не было видно. При этом Пузан старался не смотреть в сторону своего господина. Присутствие Безымянного Мага наполняло его ужасом.

— Аэйт говорил, что ты не человек, — сказал Синяке Мела. — Я и сам так думаю. Ты или меньше, чем человек, или намного больше.

— Намного, намного больше, — вставил великан умильно. Ему очень хотелось, чтобы его заметили.

Мела задумчиво посмотрел на свои руки. Запястья распухли и покраснели.

— Зачем ты спас меня? — спросил он.

Синяка дернул плечом.

— Не хотел, чтобы ты умер. А что, нужны еще какие-то причины?

— Не понимаю, — упрямо повторил Мела. — Мы с тобой не друзья. Зачем ты потратил на меня столько сил?

— Да мне это ничего не стоило.

— Ведь я вор.

— Вот это я знал с самого начала.

Мела покосился на него, но ничем не показал, что удивлен.

— Мне нужно было золото, чтобы выкупить у них Аэйта.

Синяка тронул его за руку, осторожно, словно боясь обидеть.

— Мы его освободим, — обещал он. И вдруг насторожился. Несколько секунд он прислушивался к чему-то вдали — ни великан, ни Мела ровным счетом ничего не замечали — а потом быстро сказал: — Нужно уходить отсюда. Кто-то ищет тебя, Мела, и ищет очень настойчиво.

Мела вскочил на ноги.

— Зумпфы, — сказал он. — Неужели они и сюда зашли?

— Нет, это кто-то из твоей деревни.

— Не может быть. Никто из моей деревни не подойдет к телу предателя, — уверенно сказал Мела.

— Послушай меня, Мела, — повторил Синяка, — я не могу приказывать тебе. Ты не Пузан и не моя саламандра. Поэтому я прошу тебя — верь тому, что я скажу. Кто-то из деревни идет сюда, и о том, что ты жив, Фарзой узнает через несколько часов. Возьми с собой копье из этих. Нам надо уходить.

Аэйт, спотыкаясь, брел по лесу. Он не ел уже больше суток. Рана опять воспалилась. Левой рукой он прижимал к груди правую, как капризного ребенка, которого не чаял утихомирить. В глазах у него стремительно темнело и никак не могло потемнеть; тени сгущались, не становясь мраком. Руку то дергало, то жгло, то тянуло. Он ненавидел ее, точно живое существо, злобное, упрямое. Наконец он громко всхлипнул и повалился в сырой мох, зарываясь в него лицом. Он не знал, существует ли на свете сила, способная поднять его и погнать дальше.

Вождь Гатал велел заковать его в цепи, не доверяя магии и не веря в ее силу. Алаг, колдун племени, невысокий сгорбленный человечек без возраста, с уродливо перекошенным лицом, заросший до самых глаз серой клочковатой бородой, в свою очередь, не доверяя такой примитивной вещи, как цепи, прибег к магии. То проваливаясь в мягкую черноту забвения, то выныривая из нее, Аэйт видел, как колдун срезает прядь его волос и жжет их, припевая и приплясывая вокруг маленького костерка, разложенного прямо на земляном полу темной хижины; как натирает его босые ступни золой, беспрестанно бормоча какие-то варварские вирши, о которых никто во всем племени не мог сказать наверняка, были ли они дьявольскими заклинаниями, молитвой или грязной бранью.

Аэйт позволял колдуну делать с собой все, что тому вздумается. Измученный, жалкий, парнишка ни у кого не вызывал интереса. Смутно помнил он, как, закончив заклинание, колдун в изнеможении откинулся на подушку, набитую соломой, и, глядя на него с ненавистью, пробормотал:

— А теперь я погляжу, гаденыш, как тебе поможет твоя разрыв— трава…

Аэйт ощутил, как на него плеснуло зловонной завистью, и поднес ладони ко рту; его затошнило. Он слабо простонал и отвернулся.

Потом его потащили прочь из дома колдуна; Алаг провожал его жгучим взглядом. Двое или трое швырнули Аэйта на пол какого— то помещения, где было жарко, и вышли. Аэйт закрыл глаза. Его оставили в покое, и это уже было благом.

Кто-то подошел ближе, но этот новый почему-то не мешал дышать. Он не упивался видом беспомощного, поверженного мораста, и Аэйт не боялся его. Нагнувшись, своими шершавыми грубыми пальцами он убрал волосы, закрывшие пленнику лицо, коротко поглядел на него, а потом без усилия поднял и отнес на кровать.

Теряя сознание и вновь приходя в себя от боли, Аэйт чувствовал, как раненую руку перевязывают (слишком туго, на его взгляд), как рядом (очень близко) ударил молот, и этот звук неприятно прошелся по всем костям, точно Аэйт был мешком и его встряхнули. Он было заснул, но его безжалостно разбудили и заставили проглотить какое-то отвратительное пойло, куда был мелко накрошен черный хлеб.

Сквозь туман Аэйт разглядел закопченное лицо и светлую бороду. Тот, кто стоял рядом, оказался обычным зумпфом, коренастым, белокожим, с жесткими коротко стрижеными волосами. Он сказал:

— Мальчик, я Эоган. Тебе лучше узнать, что я перевязал твою рану и заковал тебя в цепи. Веди себя хорошо, и ты проживешь еще целое лето и всю осень.

— Спасибо, — прошептал Аэйт и уснул.

Он провел в доме кузнеца два дня. Эоган кормил его один раз в день, по утрам, а после забывал о нем. Однажды в кузницу притащился Алаг. Похоже, колдун не слишком-то ладил с Эоганом, поскольку возле постели, на которой съежился Аэйт, колдун так и не появился. Эоган решительно выставил его за дверь.

Той же ночью Аэйт бежал. Цепи рассыпались при первом прикосновении, дверь раскрылась сама собой. Хватаясь за стену, Аэйт выбрался наружу и побрел по деревне. Селение было обнесено частоколом. Двое ворот, имевшихся на юге и севере, запирались на ночь огромными засовами. Аэйт добрался до северных ворот незамеченным. Он не понял, как это у него получилось. Часовые сидели возле костра и пили. Прижавшись к стене покосившейся хибары, Аэйт видел, как метались по частоколу их тени в свете костра. Он скользнул в темноту и двинулся в обход деревни в поисках других ворот.

Деревня спала. Было очень тихо. Аэйт смутно различал темные пятна домов, и везде были сон и усталость после долгого летнего дня. На мгновение ему почудилось, что он среди своих, в маленькой долине морастов. Здесь точно так же отдыхали люди, привыкшие много работать и сражаться. Но он заставил себя вспомнить о колдуне, тряхнул головой и стал пробираться дальше вдоль стены.

У южных ворот никого не было. Засов оказался таким тяжелым, что его с трудом могли бы сдвинуть с места трое взрослых мужчин. Аэйт провел вдоль него ладонью, и он осыпался на землю хлопьями ржавчины.

За частоколом его ждала ночь. Он жадно вдохнул запах леса, травы, воды. Там была свобода.

И Аэйт пошел на этот запах, торопясь уйти из деревни. Он нарочно выбрал направление, которое ни один нормальный беглец не счел бы возможным: в глубь территории врагов. Он рассчитывал обойти деревню, сделав вокруг нее большое кольцо, выйти к соляному озеру и там уже добираться до дома.

Но он явно не рассчитал своих сил. Они стали вдруг иссякать с невероятной быстротой. Может быть, виной тому была рана. И сейчас он лежал посреди болота, среди влажной зелени, и пытался найти в себе мужество встать и пойти дальше. Он подумал о том, что находится уже недалеко от озера. Оставалось совсем немного. Нужно только взять себя в руки.

Жалобно всхлипывая, Аэйт поднялся на четвереньки. Потом выпрямился, стоя на коленях. Пошатнувшись, встал. Переждав, пока пройдет дурнота, сделал шаг. Второй шаг казался невозможным, но и он был сделан. И Аэйт снова побрел по болоту.

Когда впереди показался поселок, юноша сперва не поверил глазам, а потом задохнулся от счастья и нахлынувшей вместе с ним слабости. Он постоял, держась за грудь, а после, спотыкаясь, побежал к воротам, туда, где его ждало спасение. Захлебываясь, он смеялся на бегу. Во всяком случае, ему казалось, что он смеется. На самом деле он тихо всхлипывал.

А ворота, которые были совсем рядом, никак не приближались. Прошла вечность, прежде чем он коснулся руками частокола и с легким вздохом сполз на землю.

Его пнули в бок сапогом. Аэйт со стоном перевернулся на спину и мотнул головой, больно ударившись скулой о камень.

— Расступитесь, вы, — властно произнес чей-то неприятно знакомый голос. — Дайте же мне пройти, остолопы.

Что-то звякнуло — тонко, певуче, как будто к Аэйту пробиралась женщина, обвешанная серебряными украшениями. Но голос был мужской, и Аэйту стало тоскливо до смертного воя. На него упала тень. Аэйт еще не понял, в чем дело и откуда тоска, а знакомый голос над ним уже смеялся — громко, торжествующе:

— Понял, гаденыш? Твоя волшебная рука не помогла тебе! Я все-таки победил тебя. Ты можешь превратить в пыль все замки, все цепи этого мира, но куда бы ты ни пошел, ноги сами приведут тебя ко мне…

Это был Алаг, отвратительный в своих диковинных одеждах, с цепочками и подвесками, свисающими с его жилистой шеи. Аэйт вскрикнул и потерял сознание.

Открыв глаза, он увидел рядом с собой Эогана. Кузнец сидел за столом в своем доме и, склонившись над глиняной плошкой, ел. Ел спокойно, аккуратно, с достоинством. В руке у него была ложка

— предмет, для Аэйта непривычный.

— А где колдун? — спросил Аэйт тихо.

Эоган отложил ложку и повернулся к нему.

— Ты голоден?

— Да.

Кузнец помог ему добраться до стола и сесть.

— Поешь, а потом я посмотрю, что ты наделал со своей рукой.

Аэйт испугался, думая, что речь идет о заколдованной ладони, но кузнец имел в виду его рану. Покрутив в пальцах ложку, Аэйт все же не решился пустить ее в ход, отложил в сторону и выпил похлебку через край, а потом руками подобрал оставшиеся на дне миски куски мяса. Эоган внимательно наблюдал за ним, однако ничего не сказал.

Он снял с полки, терявшейся в темноте над узким оконцем, желтоватый камень, поблескивающий на сколах, осторожно отбил ножом маленький кусочек и истер осколок в порошок. Посыпав этим порошком ломоть хлеба, кузнец подал его Аэйту.

— Что это? — спросил Аэйт недоверчиво.

— Яд, — без тени улыбки ответил кузнец, и Аэйт почему-то сразу успокоился.

Порошок оказался безвкусным, но хлеб пришелся как нельзя более кстати. Аэйт наелся до отвала, и ему сразу захотелось спать. Неудачный побег, страх перед колдуном, одиночество среди врагов — все это смазалось, притупилось. Он очень устал. Кроме того, присутствие кузнеца давало ему странное ощущение безопасности.

— Господин Синяка, — жалобно пропыхтел Пузан, — мы, великаны, не приспособленные для долгой ходьбы по болотам… Мы в них увязаем…

Мела посмотрел на великана с нескрываемым презрением.

— А для чего вы вообще приспособленные?

— Всяко не для того, чтоб разная мелочь о себе воображала у нас под носом, — мгновенно окрысился Пузан.

Мела тряхнул стрижеными волосами, но отвечать не стал и только улыбнулся. Это окончательно вывело Пузана из себя. Резко нагнувшись, он сунул Меле в лицо огромный кулак. Мела немного отклонился назад и посмотрел на кулак с искренним интересом.

— Во! — для ясности сказал великан.

Мела хмыкнул и пошевелил копьем. Почему-то великан сменил тактику и от запугивания и угроз опять перешел к жалобам, адресуя их Синяке:

— К тому же, господин Синяка, практики у меня не было… Долгий плен в подвале у Торфинна, не к ночи будь помянут, меня это… ослабил. Ходить отвык, — добавил великан с тяжким вздохом и в то же время краем глаза следя за тем, чтобы подлый болотный житель не смел улыбаться.

— Еще полчаса, Пузан, — сказал Синяка.

Пузан посмотрел на него так, точно любимый господин решил содрать с него заживо шкуру. Однако безропотно заковылял дальше. Он смертельно завидовал Меле, который шел себе и шел, не зная усталости. К тому же, Мела нес с собой длинное копье, а великан был безоружен и ощущал себя исключительно мишенью.

Он брел, ныл, скулил, спотыкался и, наконец, упал. Синяка сжалился над чудовищем и решил остановиться на ночлег.

Мела промолчал, однако Синяка видел, как он сжал губы и поспешно опустил глаза, скрывая бешенство. Мела ненавидел каждую минуту задержки, потому что это была лишняя минута, которую его брат проводил в плену.

— Зачем ты вообще взял с собой этого недотепу? — спросил он Синяку, когда великан со стоном улегся на ворох листьев возле маленького костра, в котором чавкала саламандра.

Великан почти мгновенно заснул, тоненько, жалобно всхрапывая. Синяка поглядел на своего нелепого спутника. Словно ощутив на себе его взгляд, великан пошевелился во сне и тяжко вздохул.

Из костра то и дело высовывался дергающийся хвост ящерки. Костер сотрясался. Наголодавшись, саламандра объедалась, дрожа от жадности.

— Разбаловалась совсем, скотинка, — ворчливо проговорил Синяка, ногой заталкивая мерцающий хвост огненного духа обратно в костер.

— Саламандра очень пригодилась, — продолжал Мела, который сумел превозмочь свое отвращение к огненному духу, — а для чего тащить на хребте громилу-нытика?

— Да, он такой, — согласился Синяка. — Я скажу тебе кое-что, Мела. Мне уже больше ста лет. И за все эти годы я нашел только одного друга. Нытика, труса и к тому же лентяя.

Мела помолчал.

— Прости, — сказал он, наконец.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — снова заговорил Синяка. — Мальчик еще жив. С ним пока ничего не случилось.

Внешне невозмутимый, Мела вдруг схватил Синяку за плечи.

— Ты уверен?

Синяка кивнул, высвобождаясь.

— Их деревня совсем близко. Мела, ты можешь выслушать то, что я сейчас скажу?

Мела кивнул. Синяка поглядел на него с легкой усмешкой.

— Боюсь, это не так просто, как тебе показалось. Ну, ладно. Завтра на рассвете я пойду в деревню. Ты останешься здесь.

— Нет, — тут же сказал Мела.

Синяка улыбнулся.

— Вот видишь, — заметил он укоризненно, — я еще ничего не успел объяснить, а ты уже негодуешь.

Он с удовольствием увидел, что Мела слегка покраснел. Синяка думал, что молодой воин станет извиняться, но вместо этого Мела угрюмо проговорил:

— Фарзой изгнал меня за край жизни, и я считай что умер. Мне безразлично теперь, как я себя веду: как воин или как нетерпеливый ребенок.

— Моя цель — спасти твоего брата, а не угробить вас обоих, — сердито сказал Синяка. — Ты свободный человек, и я еще раз говорю, что не могу тебе приказывать. А жаль. Поверь мне: будет лучше, если я пойду один.

— Ты будешь убивать их, а я — отсиживаться? — уточнил Мела, желая назвать вещи своими именами. Его серые глаза потемнели.

— Прошу тебя, — повторил Синяка. — Останься. Если ты пойдешь со мной, Аэйт почти наверняка погибнет.

Мела помолчал, осваиваясь с услышанным. Потом спросил, медленно выговаривая слова:

— Ты это видишь?

— Я это знаю, — ответил Синяка устало. — Надоел ты мне, Мела. Мне дорог твой брат, и я не понимаю, почему ты так упорно хочешь загнать его в могилу.

Мела отвернулся. Синяка с внезапной жалостью увидел, как на его спине выступают позвонки и как сквозь загар проступает на правом боку старый шрам. Что он знает о Меле? Хмурый, молчаливый, Мела казался обыкновенным дикарем, фанатично преданным воинскому союзу и своему племени. Консервативный, как все варвары, он не доверял ничему новому. Чужеземец вызывал у него подозрение, и Синяка видел, как поначалу Мела брезгливо вздрагивал, если смуглая рука случайно задевала его. Магия и колдовство были вещами, от которых отважный и гордый Мела шарахался, не желая слушать никаких объяснений. Великана он презирал.

И вот оказалось, что Синяка — всемогущий маг — не разглядел в маленьком воине с болот ровным счетом ничего. Как только непутевый Аэйт попал в беду, старший брат, не задумываясь, преступил все законы, по которым жил до сих пор, и бросился его спасать, пренебрегая самой страшной для варвара угрозой: лишиться покровительства своего божества и быть отторгнутым от своего рода.

— Мела, — сказал Синяка, прерывая молчание, — когда ты украл золото Тиргатао, на что ты рассчитывал?

— Хотел обменять золото на Аэйта, разве ты не знал?

— Знал. Но Фарзой все равно дознался бы, что пропажа — твоих рук дело. Как бы ты вернулся после этого в деревню?

Мела еле заметно улыбнулся, глядя на Синяку, как на маленького ребенка.

— Я бы не вернулся, — сказал он просто.

Два волчьих черепа скалились на входящего у северных ворот частокола. Волки были не живыми и не мертвыми и в новолуние выли, умоляя отпустить их за край жизни, но Алаг, наложивший на них заклятие, был безжалостен. Они были слишком хорошими стражами, чтобы он мог поддаться на уговоры. После того, как пленник уничтожил засов, Алаг решил, что отныне будет умнее полагаться на иные запоры. Магия, как паутина, опутывала селение.

Но если Аэйт и был наделен силой, он никак ею не пользовался. Он жил у кузнеца, помогая ему в работе, и ни разу не пустил в ход свою заколдованную ладонь. Ни одного меча, ни одного кинжала мальчишка не тронул — то ли по недомыслию, то ли из страха перед Эоганом, который мог скрутить его в бараний рог без всякой магии. Бежать он пытался еще дважды, и оба раза ноги приносили его к северным воротам, которых он не узнавал до тех пор, пока не загорались красными огнями пустые глазницы волчьих черепов. Его находили у ворот и жестоко били — и оба раза Эоган отбирал его у разъяренных стражей и уносил к себе.

Эогана в селении побаивались — как всякого кузнеца. Даже колдун относился к нему с опаской. Кузнец знался с огнем и железом и водился с Хозяином Подземного Огня. Лучше было не трогать его. Он был невысок даже для зумпфа, широк в плечах и чудовищно силен. Лицо у него было неподвижное, взгляд светлых, слезящихся глаз казался туповатым. Однако все знали, что вождь Гатал прислушивается к Эогану.

А недавно женой Гатала стала сестра кузнеца, красавица Фейнне. Все, что говорил Эоган, рано или поздно оказывалось правдой. Иногда для того, чтобы убедиться в этом, требовались годы, но каждому в племени Гатала было достоверно известно: кузнец не ошибается. Пока Эоган позволял мальчишке-морасту жить у себя, того не смели трогать. Даже Алаг, хоть и скрежетал зубами от злости, перечить кузнецу не решался.

Эоган держал Аэйта впроголодь, заставлял работать с утра до вечера и почти не разговаривал с ним. По вечерам мальчишка глотал куски хлеба, как собака, хватая их зубами, не в силах побороть позорной жадности. Кузнец поглядывал на него, но молчал.

Однажды, подавившись, Аэйт долго кашлял, пил воду, выйдя из— за стола, потом сказал:

— Хорошо, что Мела не видит.

Он не ожидал, что его слова послужат началом для разговора, но Эоган вдруг откликнулся:

— Кто это — Мела?

— Брат, — выдохнул Аэйт и сел рядом с кузнецом на скамью, поджав под себя одну ногу.

Эоган посмотрел на него со спокойной усмешкой.

— Брат, говоришь? Младший?

— Нет. Младший — я. А Мела меня воспитывал.

— Хорошо воспитывал, — сказал Эоган. — Ты, смотри-ка, трижды уже бежал.

Аэйт очень удивился.

— Разве это хорошо — ну, с вашей стороны?

— Если бы ты не был таким, я давно отдал бы тебя Алагу, — ответил Эоган. — Зачем мне трусливый раб?

Услышав имя колдуна, Аэйт вздрогнул.

— Я все-таки большой трус, Эоган, — признался он. — От вашего колдуна у меня просто мороз по коже.

— Не только у тебя, — утешил его кузнец. — Надо будет все-таки свернуть ему шею.

Аэйт поежился, а потом решился и спросил:

— Зачем он хотел меня забрать?

Он думал, что кузнец не ответит, либо отделается отговоркой, но Эоган сказал:

— Хотел отрубить твою левую руку, высушить и пользоваться потом как отмычкой.

Аэйт помертвел. Словно не замечая этого, кузнец встал и сильной оплеухой сбросил Аэйта со скамьи.

— Хватит болтать, уже ночь. Если завтра ты будешь зевать за работой, я тебя скормлю Огненной Старухе.

Несколько раз в кузницу заходил вождь. Аэйт, таясь в углу, хорошо рассмотрел его. Это был красивый сильный воин, великолепный, уверенный в себе. Каждый его жест словно кричал о том, что он, Гатал, отвоевал для своего народа соляное озеро и сжег священное дерево, приносившее удачу его врагам. Вместо плаща на плечах вождя лежала волчья шкура. Широкие золотые браслеты поблескивали на его загорелых руках. Он громко, вкусно ругался, обаятельно хвастался, и смех у него был заразительный.

Жена вождя, Фейнне, была выше Эогана ростом, однако манерой держаться и характером напоминала брата — такая же молчаливая, спокойная, сильная. Ее длинные одежды были расшиты по подолу и вороту черно-красным орнаментом, волосы она убирала под красный платок, схваченный на лбу золотым обручем, так что Аэйт так и не дознался, носила ли она косы. Фейнне казалась ему властной, умной и сказочно красивой.

Постепенно он убеждался в том, что его народ не знал о зумпфах почти ничего, довольствуясь слухами. Зумпфы действительно были жестоки, и это отдалило их от мира, в котором они жили. Лес и болото не хотели иметь с ними ничего общего и не позволяли им сливаться с деревьями и травой, не открывали им своих тайн, и потому воины зумпфов не умели слышать и видеть так, как это было дано морастам.

Но им нельзя было отказать в своеобразной мудрости, они были отважны, а врожденная хитрость делала их смертельно опасными. Магия зумпфов была недоброй, темной, но очень действенной. Их колдун казался отвратительной пародией на Асантао, однако он был намного сильнее, чем ясновидящая морастов. Среди них было много таких, кто вызывал у Аэйта ужас своей дикостью.

И в то же время был Эоган…

Аэйт жил в своем плену, точно в маленькой клетушке, ограниченной, как стенами, несколькими нехитрыми чувствами: он тяготился подневольной работой и вечным голодом, он любил Эогана, словно кузнец не был его хозяином; он вспоминал Мелу, как недостижимое и забытое счастье — и смертельно, до судорог, боялся колдуна…

Синяка вошел в деревню ровно в полдень. Над воротами навстречу ему оскалились мертвые волки, и суровые стражи, скрестив копья, преградили ему путь. С закрытыми глазами Синяка протянул вперед руки, держа в горстях саламандру. Перед лицами стражников внезапно запылал огонь, поднявшись прямо над смуглыми ладонями. Стражи шарахнулись в стороны. И тогда, ослепив их синевой глаз, чародей развел копья и вошел.

Поселок был самый обычный. Пыльная дорога с клочками травы по обочинам вела к колодцу, возле которого, насаженные на пики, блестели медные изображения хищных птиц — они, должно быть, охраняли воду от злых духов. У большого костра, разведенного на краю площади, хлопотали женщины. Их лица были красными от жары и блестели от пота. Увидев рослого темнокожего незнакомца, они с визгом разбежались, мелькая босыми ногами.

Синяка остановился посреди дороги. Хижины, костер, колодец. Все как обычно. И все-таки что-то в этом поселке было не так. Он прислушался, попытался позвать Аэйта — и ощутил сильный барьер.

Кто-то опутал все селение недоброй, нечистой магией, и она липла к Синяке, как паутина. Не в силах остановить его, она, тем не менее, мешала и раздражала.

В конце улицы показалась чья-то фигура. Он вгляделся, но издалека увидел лишь, как сверкнули украшения. Кто-то шел ему навстречу, неторопливо и с достоинством, высоко подняв голову в алом уборе. Порыв ветра пронесся по пыльной дороге и взметнул подол длинного одеяния.

Женщина.

Синяка остановился, слегка пригнув голову. Женщина приближалась, окутанная зримым золотом солнечных лучей, в невесомом пыльном облаке, стройная, невысокая. Вот она совсем близко. Синяка отступил в тень и исчез. Прежде чем она заговорит с ним, он хотел получше ее рассмотреть.

Это была повелительница. Она не боялась выйти к тому, кто всполошил и перепугал весь поселок. Небольшие, узкого разреза глаза смотрели твердо и спокойно. Еле заметная россыпь веснушек золотила ее лицо.

Она негромко позвала:

— Кто здесь?

— Я, — сказал Синяка, выступая из тени.

Саламандра, выскользнув из его рукава, обежала вокруг своего хозяина, оставив в пыли огненную полоску. На миг пламя взметнулось ввысь, охватив всю фигуру чародея, и тут же угасло. И когда исчез огонь, Фейнне увидела перед собой не великолепного мага во всем блеске несокрушимого могущества, как ожидала, а всего лишь загорелого оборванца в поношенных армейских штанах, льняной рубахе и стоптанных сапогах с обрезанными голенищами. Оборванец сутулился. Он казался смущенным, и ничего грозного в нем не было.

— Кто ты? — спросила Фейнне. — Ты пришел незваным, и тебя испугались. Я хочу знать, кто ты и зачем здесь.

— Вы правительница этого народа, госпожа?

— Мое имя Фейнне. Великий вождь Гатал, мой супруг, сейчас ушел из поселка со своими воинами, и люди, испугавшись тебя, пришли ко мне. Отвечай на мои вопросы.

— Хорошо, — кивнул Синяка. — Что вы хотите знать?

— С миром ты пришел или с войной, незнакомый человек?

— С миром. — Синяка развел руки в стороны, показывая, что у него нет оружия.

Но Фейнне улыбнулась.

— Иное оружие таково, что его можно не прятать. Его нет — и в то же время оно всегда рядом.

Однако чародей все же уловил быстрый взгляд, который женщина бросила на его пояс и голенища сапог. Что ж, она действительно не увидела там никакого оружия. И все-таки она была очень умна, если понимала, что это ничего не значит.

— Вы правы, госпожа, — сказал Синяка. — Но я не хочу никакой войны.

— Кто ты? — повторила Фейнне.

— Я странник, — сказал чародей, опуская глаза.

— Неполная правда все же лучше, чем прямая ложь, — возразила Фейнне. — Боюсь, что это о тебе я слышала от своего брата, а ему рассказывал зимними вечерами сам Хозяин Подземного Огня. По Элизабетинским болотам давно бродят смутные и страшные слухи. Есть в наших мирах некто, не наделенный именем, смуглый, с глазами нестерпимой синевы. Он — Никто и Все, ибо он Всемогущество. Скажи, не знаком тебе Безымянный Маг?

Бродяга провел рукой по пыльному лицу.

— Это я, — сказал он.

Женщина побледнела, несмотря на всю свою гордость, и невольно отступила на шаг.

— Не надо меня бояться, — торопливо проговорил Синяка.

Фейнне пришла в себя гораздо быстрее, чем этого можно было ожидать.

— Я боюсь тебя, чужой человек, у которого нет имени. Я хочу, чтобы ты ушел. Но если тебе угодно быть нашим гостем, мы примем тебя. Иди за мной. — И она бестрепетно взяла его за руку и повела за собой.

Синяка ожидал, что она приведет его к дому вождя, но она остановилась возле кузницы. В закопченных стенах были прорезаны узкие оконца. Из-за раскрытой двери доносились удары молота и звон железа.

— Эоган, — сказала Фейнне совсем негромко, но удары стихли.

Низкий голос произнес:

— Там кто-то звал меня, парень. Сходи-ка погляди.

Что-то громыхнуло, и из кузницы в жаркую пыль на яркий свет выбрался помощник кузнеца, закопченный, тощий. Он прищурился, глядя не на лица, а на одежду посетителей, — и первым делом увидел льняное платье, расшитое красно-черными летящими цаплями. Обернувшись к раскрытой двери, он крикнул:

— Это госпожа Фейнне!

— А, — сказал Эоган и тоже вышел на дорогу. Он улыбнулся сестре и тут же отпрянул, увидев за ее плечом долговязую оборванную фигуру.

— Кто это с тобой?

Помощник кузнеца, который сперва не заметил, что жена вождя пришла не одна, ошеломленно уставился на пришельца. Едва не испустив вопль, он раскрыл рот и тут же зажал его обеими руками. Поверх маленьких грязных ладоней засияли озорные глаза.

Кузнец обернулся к мальчику.

— Аэйт, иди в дом.

Аэйт заморгал, но Синяка ничего не сказал, и пришлось подчиниться.

— Брат, — заговорила Фейнне, — вот странник. Он говорит, что пришел к нам с добром. Посмотри на него. Мне нужен твой совет.

— Что я должен тебе посоветовать, жена вождя? — спросил Эоган. Синяка невольно поежился под тяжелым взглядом кузнеца.

— Вот странник, — повторила Фейнне, — и я хочу, чтобы он ушел от нас. Должна ли я ради этого исполнить все, что он скажет?

Эоган хотел обнять сестру за плечи, но вовремя вспомнил о том, что руки у него в копоти, и улыбнулся ей немного виновато.

— Иди, Фейнне. Я договорюсь с ним сам.

И женщина ушла.

— Зайди в дом, чужой человек, — сказал Эоган Синяке.

Пригнувшись перед низкой притолокой, Синяка вошел. Сидевший на скамье Аэйт тут же вскочил на ноги. Он был очень растерян и не знал, куда себя девать.

— Не мельтеши, — сказал ему Эоган. — Согрей воду, завари чай.

Синяка сел на скамью и облокотился о стол. Кузнец навис над ним — широкоплечий, кряжистый.

— Значит, вот ты какой, — тяжело уронил Эоган. — У нас слыхали о тебе, но я не думал, что ты к нам заявишься.

— Почему? — Синяка в упор посмотрел на кузнеца. Даже в темноте его синие глаза ослепляли. Но смутить Эогана было трудно.

— Да потому, что мало чести в том, чтобы растоптать и уничтожить такой маленький народ, как наш, — прямо сказал Эоган.

— Всемогуществу не пристало мелочиться.

— Скажи, Эоган, — медленно проговорил Синяка, — почему ты считаешь, что всемогущество так губительно?

— Это закон, — ответил Эоган. — Так говорил Хозяин, когда я хотел выковать меч для одних побед и просил его помочь. Владеть всемогуществом — значит, пользоваться им, а это смерть и рабство для остальных. В конце концов, оно губит того, кто им наделен. И это только справедливо.

— Я не собираюсь никого убивать, — сказал Синяка.

На столе появился хлеб и чай в двух глиняных чашках — для хозяина и гостя. Подав угощение, Аэйт хотел улизнуть, но Синяка задержал его, взяв за плечо. Однако заговорил не с юношей, а с кузнецом.

— Ты дорожишь своим рабом, Эоган?

— Он не раб, — хмуро сказал кузнец. — Не трогай его, колдун.

— Твоя сестра хотела, чтобы я ушел. Я уйду, если ты отдашь мне его.

— Нет, — сказал кузнец.

С минуту он бесстрашно смотрел в ярко-синие глаза бродячего чародея, и Синяка первым отвел взгляд.

— Эоган, — повторил он, — этот мальчик попал к вам не по своей воле. Я пришел забрать его. Больше мне от вас ничего не нужно.

Кузнец покачал головой.

— Я не отдал его колдуну нашего племени. Почему я должен отдавать его тебе? Послушай, странник, я и сам знаюсь с силой и умею различать ее в других. Мое могущество — от Хозяина, в нем нет добра, потому я стараюсь не пускать его в ход. Наш колдун пьет чужую кровь и умывается чужой болью. А этот мальчишка наделен чистой и светлой силой, и будь я проклят, если не стану охранять его от ваших грязных лап.

Синяка выпустил Аэйта, но юноша не уходил. Он жался к плечу чародея и жалобно таращился на кузнеца.

— Давай спросим его, — предложил Синяка. — Раз он не раб, пусть отвечает.

Эоган посмотрел в испуганное лицо Аэйта и сказал очень мягко:

— Ты можешь выбирать, Аэйт.

Аэйт медленно зажмурился.

— Синяка, — прошептал он, — Мела с тобой?

— Да.

Тогда Аэйт открыл глаза и посмотрел прямо на Эогана.

— Пусть свет Хорса будет на твоем пути, Эоган, — сказал он дрогнувшим голосом. — Я хочу уйти к моему брату.

Считая разговор законченным, Синяка встал и двинулся к выходу. Эоган не пошевелился. Он только ссутулился, точно его придавила какая-то тяжесть. Аэйт сделал несколько шагов и вдруг остановился.

— Синяк, — сказал он нерешительно, — они ведь тут меня заколдовали… Я пытался было удрать, но не смог. Ноги сами приводили меня обратно.

Из полумрака донесся низкий голос Эогана:

— Это не моя работа. Можешь не смотреть на меня зверем. Это наш колдун…

— Я еще не знаю, как снять заклятие, — сказал Аэйту Синяка, — но что-нибудь придумаю. Ты мне веришь?

Не отвечая, Аэйт вцепился в его руку. Чья-то темная фигура появилась в дверях, и когда Синяка шагнул вперед, вихрем налетела на него, едва не сбив с ног. За синякиной спиной поднялся со скамьи Эоган.

— Что тебе нужно в моем доме, колдун?

— Кого привечаешь, кузнец? — завизжал в темноте колдун, размахивая руками. Амулеты и украшения, свисавшие с его одежды, мелодично звякали, но их тонкий звон заглушался скрипучим неприятным голосом. — Ты хочешь продать наше племя грязным морастам! А, гаденыш! — выкрикнул Алаг, протягивая к Аэйту костлявую руку и хватая его за косы. — Волосатая скотина! Я доберусь до тебя, и тогда десять кузнецов не смогут тебе помочь!

Аэйт молча, яростно отбивался.

— Оставь его, — сказал Синяка вполголоса.

Кузнец сдавил руку колдуна своими лапищами, так что Алаг скрипнул зубами от боли.

— Тебе сказали же, — процедил Эоган, — оставь его.

Алаг выпустил мальчишку, отступил на шаг и начал бормотать свои жуткие вирши, сотрясаясь всем телом в конце каждой фразы. Скрипучий голос, монотонно и ритмично повторяющий рифмованную ахинею, звон серебряных подвесок, резкие движения рук — все это внезапно сгустило в кузнице воздух. Огонь почти погас. Аэйт в смертной тоске обхватил голову руками и сел на пол. Даже Эоган привалился к стене плечом и тяжело задышал, а потом закашлялся.

Глаза Алага горели в темноте, светясь, как у зверя. И они злобно смотрели на Синяку. А оборванец, невесть откуда взявшийся, расставил ноги в стоптанных сапогах и с любопытством воззрился на колдуна, словно не понимая, что происходит. Алаг начал задыхаться. Наконец, когда он остановился, чтобы глотнуть воздуха, Синяка хмыкнул:

— Ты это что — заколдовать нас хочешь, что ли?

Алаг замер с раскрытым ртом. Ничуть не интересуясь состоянием колдуна, Синяка наклонился к Аэйту.

— Дай руку. Нам пора уходить.

Аэйт помотал головой, сидя на полу. По его лицу неудержимо катились слезы.

— Иди… — выговорил он с трудом. — Скажи Меле… Ну куда я такой пойду? Я умираю, Синяка…

— Глупости, — сказал Синяка, хватая его за подмышки и с силой поднимая на ноги. — Никто здесь не умирает.

Аэйт прижался к нему, хватаясь за синякину одежду. Чародей обнял одной рукой и прошептал ему в самое ухо:

— Перестань дрожать.

Неожиданно Эоган сказал прерывающимся от удушья голосом:

— Ты, кто без имени, — ты можешь раздавить эту гадину?

— Могу, — ответил Синяка, равнодушно глядя на съежившегося в углу Алага.

Сквозь кашель Эоган выкрикнул:

— Так сделай это!

Аэйт никогда не видел кузнеца таким взволнованным. Но Синяка ответил спокойно и грустно:

— Всемогущество развращает. Раз обратившись к нему, я уже не смогу остановиться. Прости, Эоган. Ты лучше моего знаешь, что мне нельзя гневаться. Разбирайся сам с этим взбесившимся заклинателем.

Алаг отполз в угол, когда Синяка, прижимая к себе дрожащего Аэйта, прошел мимо, и что-то пробормотал ему в спину.

Синяка резко обернулся.

— Клянусь Черной Тиргатао, тебе лучше не испытывать моего терпения.

— Твой гаденыш уйдет от тебя, — изнемогая от злобы, прошипел колдун. — Он прибежит ко мне. Я его хозяин. Я выпью его силы, я отберу у него разрыв-траву. И ни ты, оборванец, ни этот твердолобый холуй Подземного Хозяина мне не помеха.

Он перевел свои горящие глаза на Аэйта и поманил его к себе.

— Иди ко мне, мальчик, — позвал колдун скрипучим голосом.

Аэйт вывернулся из синякиных рук и рванулся к Алагу. Сейчас он не видел искаженного ненавистью лица и клочковатой бороды, он не замечал отвратительной ухмылки мокрых красных губ колдуна. Его тянуло к Алагу как к чему-то прекрасному, желанному, светлому.

Эоган отчаянно крикнул:

— Сделай что-нибудь, чужой человек! Пусть Аэйт уходит с тобой, пусть уносит светлые силы из нашей деревни — все, что угодно, но отбери его у этого бешеного волка!

Расхохотавшись, Алаг испустил вопль, подражая волчьему вою, и оборвал его на протяжной тоскливой ноте.

— Бесись, кузнец, — сказал, наконец, колдун. — Рычи! Ты можешь сгрызть свою наковальню, но мальчишка — мой.

— Синяка… — прошептал кузнец умоляюще.

На мгновение Синяка прикрыл глаза, а когда он снова поднял ресницы, взгляд его был уже совсем другим.

— Довольно, — сказал он Алагу. — Твое властолюбие, колдун, становится чересчур назойливым. Слушай меня. Я забираю у тебя твою силу. Ты загадил вокруг себя все, к чему прикасался. Пора тебя остановить.

Алаг корчился, ерзал, но молчал, не сводя с оборванца злобного взгляда.

— Подними руки, поверни их ко мне ладонями, — велел Синяка.

— И не шевелись, Алаг. Ты больше не колдун.

Подчиняясь явно против своей воли, Алаг замер, держа руки на уровне груди. Синяка выпрямился. Он ощутил, как сила колдуна

— и немалая — потекла к нему из раскрытых ладоней, которые беспомощно вздрагивали, но не могли сомкнуться. Она вливалась в Безымянного Мага, словно яд, она обжигала, как кислота, темная, загрязненная завистью и жаждой власти, — эти чувства были настолько сильны, что почти не оставляли места корыстолюбию.

Силы Алага мутным, нечистым потоком захлестывали Синяку, и он начал задыхаться. Это было все равно, что пить помои. В ушах нарастал бешеный звон. Пол качался у него под ногами, и Синяка ухватился за притолоку. И тут его стошнило.

Когда он обтер лицо ладонью (в надежде потом повозить руки в траве, чтобы отбить запах) и смущенно огляделся по сторонам, то увидел, что Алаг лежит в неловкой позе, скребет по полу пальцами и тяжело дышит раскрытым ртом, а по бороде у него течет слюна. Он был теперь просто стариком, неопрятным и жалким. Аэйт в страхе смотрел на него.

Синяка опустил ресницы и прислушался к себе. Нельзя дать силам Алага разбрестись по его душе. Он стал осторожно собирать их в комок. Проклятый колдун накопил столько дряни, что Синяке было страшновато выбрасывать ее в мир. Но он надеялся на то, что дрянь рассеется и будет не столь опасна, как теперь, когда она сконцентрирована в одном человеке. Он скатал ее в шар и осторожно оттолкнул от себя сгусток энергии.

Светящийся желтоватый шар, нечто вроде молнии, ушел ввысь и там взорвался, рассеивая силы Алага по ветру.

Синяка перевел дыхание. Вот теперь действительно все кончено.

— Дай мне какую-нибудь тряпку, Эоган, — сказал он виновато. — Я уберу…

— Не беспокойся, — тут же отозвался Эоган. И медленно добавил: — Сожрать Алага, не поперхнувшись, — такое не под силу даже богу…

— Я не бог, — сказал Синяка, уловив настороженность во взгляде кузнеца.

Он взял Аэйта за руку и вывел на дорогу.

— Синяка, — шепотом сказал Аэйт, — а это действительно ты?

…"И не обижай Пузана», — велел Синяка перед тем, как уйти в деревню. Такое распоряжение легче отдать, чем исполнить. Мела неприязненно посмотрел на безмятежно сопевшее чудовище. Комар наливался рубиновым светом, примостившись у великана за ухом, но Пузану это вовсе не мешало. Спал себе и спал.

Однако спал он, как выяснилось, не так уж крепко, и если комар его не особенно беспокоил, то сказать того же о злом и пристальном взгляде Мелы было нельзя. Великан приоткрыл один глаз и прогудел:

— Мела, успокойся. Ежели господин Синяка сказали, что приведут ребенка из плена, то они так и сделают. Они с Торфинном совладали, очень даже просто, а они тогда были совсем молодые. Во.

И снова захрапел.

Мела подумал немного над этой краткой речью, которая, несомненно, была проявлением великаньей чуткости, и сел спиной к чудищу, подставляя лицо свету восходящего солнца. Мела был дикарем и мог, как животное, ждать долго и терпеливо. Прошло никак не меньше пяти часов после рассвета, и Мела впервые насторожился: ему почудились шаги в лесу. Он легко поднялся и скользнул в заросли. Пестрая зелень, пронизанная светом, хорошо скрывала его. Он двигался бесшумно и очень быстро. Забравшись в ореховый куст, он осторожно выглянул на широкую лесную дорогу.

Зумпфы.

Он усмехнулся сам себе: а кого еще он рассчитывал встретить здесь, в часе ходьбы до их грязного логова? Они шли, перекинув свои кричаще-яркие щиты за спину, вооруженные короткими копьями и широкими короткими мечами, похожими на тесаки.

Впереди отряда Мела заметил красивого воина с волчьей шкурой на плечах. У него была осанка вождя. Щита он не носил. Тесак висел на его поясе справа, а за спиной у него был длинный меч с рукоятью в виде головы и растопыренных перепончатых лап Хозяина. Это и был Гатал.

Отряд двигался к соляному озеру. Вместе с воинами шли несколько женщин, одетых в короткие платья и ременные сандалии

— такие же, что носила Фрат. В отличие от женщин народа Мела, эти не имели оружия, а волосы забирали под яркие цветные платки. Они катили небольшую тележку с колесами, сделанными из круглых спилов дерева, без спиц. С тележки свешивались пустые холщовые мешки.

Одна из них остановилась возле орехового куста. Мела замер. Сперва он подумал, что женщина заметила его и хочет убедиться в том, что ей не почудилось. Но ведь зумпфы не наделены даром видеть скрытое — это пришло ему на ум в следующее мгновение. Он не шевельнулся, когда женщина протянула руку прямо у него над плечом и стала срывать орехи. К ней подошла другая.

— Зачем тебе, Хариона? — сказала она. — Они же зеленые.

Но и сама сорвала несколько.

Мела, не дыша, смотрел на них. Женщины были молодые, у них были простые и добрые лица. Их руки, мелькавшие у него перед глазами, огрубели от работы. Та, которую назвали «Хариона», по-детски щурилась от удовольствия, хрустя неспелыми орехами.

Неожиданно вторая женщина задела Мелу пальцами. Он не двигался, надеясь, что она не обратит внимания на тепло его тела, но женщина насторожилась.

— Что это, Хариона? — шепнула она и вдруг, засунув руки в куст по локоть, схватила Мелу за плечи.

Он вырвался и бросился бежать. За его спиной раздались громкие крики. Пролетело копье, но Мела не обратил на это внимания. Послышался треск сучьев, топот сапог и ругательства. Они все-таки решили погнаться за ним. Мела резко сменил направление и помчался в сторону соляного озера, чтобы не привести эту орду к спящему великану. Хотя Пузан и вызывал у него чувства, весьма далекие от восхищения, но все же не заслуживал такого подарка. Да и Синяка с Аэйтом, если им удалось выбраться из деревни, так вернее не повстречаются с Гаталом и его шайкой.

Мела петлял между деревьев, пролетая сквозь кусты. По треску ветвей и воплям преследователей он понимал, что они несутся справа и слева от него, собираясь взять его в клещи и загоняя в какую-то ловушку.

Мела взлетел на холм, ринулся вниз, в черную влагу грибного леса, под еловые ветви — и вдруг ему почудилось, что земля расступилась у него под ногами. Но это была всего лишь лесная речка, лениво проползавшая в сырых берегах, заросших душными белыми цветами. Здесь все гудело и звенело от комарья. Вода казалась черной, и на ее гладкой поверхности плавали листья, веточки и всякий мелкий сор. Течением их приносило к заброшенной бобровой запруде, и они еще больше захламляли ее.

Мела споткнулся. Гатал знал, что делал, загоняя его сюда. Скользя по глине, Мела скатился к берегу и начал переходить речку. Здесь было глубоко, ему по грудь. Вода была холодной. С трудом добравшись до противоположного берега, Мела вцепился руками в узловатый корень ели, росшей над речкой, и стал выбираться. Ноги расползались. Глина стала еще более скользкой от той воды, что потоками стекала с него. Наконец он перевалился на белые цветы, с хрустом давя их сочные стебли и задыхаясь от душного запаха, вскочил на ноги и, не позволяя себе ни секунды отдыха, побежал дальше.

Теперь преследователи были совсем близко. Им были известны хорошие броды, река их почти не задержала.

— Грязный мораст! — крикнул Гатал.

Остальные подхватили его крик. Вождь расхохотался. Он не испытывал никакой ненависти к этому жалкому существу, покрытому грязью, по которой ползла кровь, — ветки жестоко исцарапали беглеца, когда он продирался сквозь бурелом.

Мела остановился, прижимаясь спиной к большой березе. Спокойная доброта старого дерева коснулась его, будто он стоял рядом с другом. Погоня закончена. Он подумал о том, что увел их достаточно далеко от своих спутников. А умереть в лесу от руки вражеского воина — не самая худшая участь.

Тяжело дыша, он смотрел в красивое, веселое лицо вождя — сильного, храброго человека, который знал, что отныне на Элизабетинские болота пришло его время. Светлый волчий мех лежал на его загорелых плечах, как будто зверь обнимал Гатала своими страшными лапами.

А вождь щурил глаза с искренним любопытством. Мораст был измучен, он трудно дышал и, казалось, держался на ногах лишь потому, что береза не давала ему упасть.

— Где же твои косы? — крикнул Гатал насмешливо. — Разве морасты перестали отращивать волосы, как бабы?

Мела не ответил.

Гатал подозвал к себе молодого воина с луком.

— Сорак, эй, — сказал он. — Ты никогда еще не видел мораста вблизи, так смотри. Вот наш враг. Трусливая, грязная, полуголая тварь, которая где-то потеряла свой меч. Запоминай, Сорак. Смотри на него хорошенько и запоминай. Тебе теперь часто придется убивать их.

Сорак, худенький юноша, поднял глаза на вождя, и на его лице показалось обожание. Мела подумал о том, что Фарзой, как и его отец, старый вождь Фарсан, никогда не вызывал у своих воинов такого восхищения. Никогда, даже в дни побед, они не были так великолепны, так дерзки, так уверены в себе, как Гатал.

Воспользовавшись этим мгновением, Мела метнулся в сторону. На шелковистой бересте остались потеки крови и грязи. В тот же миг свистнули две стрелы, и обе попали в цель: одна впилась Меле в грудь, на пол-ладони правее сердца, вторая в ногу. Он захрипел, опрокидываясь на спину.

Гатал хлопнул Сорака по плечу и шагнул к врагу, чтобы добить его, на ходу вытаскивая из бронзовых ножен свой тесак.

И вдруг вождь замер. Сверкнул браслет на его руке, когда он медленно отвел ее в сторону, приказывая воинам остановиться.

Из травы, возвышаясь над неподвижным телом Мелы, медленно поднимался человек. Он не был похож на мораста. Он вообще ни на кого не был похож.

— Ты Гатал, вождь? — спросил он негромко.

Вождь неторопливо кивнул. Незнакомец произнес еще тише:

— Уходи отсюда, Гатал.

Вождь побледнел.

— Здесь земли моего народа, — процедил он сквозь зубы. — Кто ты такой, чтобы приказывать мне?

Он только сейчас заметил, как просто и бедно был одет незнакомец, настолько смутило вождя в первую минуту черное лицо. И еще Гатал увидел, что бродяга безоружен. Вождь презрительно усмехнулся, выразительным взглядом окинув своего собеседника с головы до ног.

— Я на своей земле, — повторил он, — и буду делать только то, что угодно мне. Этот мораст, который валяется у тебя под ногами, как ненужный хлам, — он мой, и мне угодно перерезать ему горло. Тебя я, так и быть, не трону. Убирайся, пока я не передумал.

Синяка не двинулся с места. Он знал, что сумеет договориться с вождем, так или иначе. Но Аэйт, которого он оставил в стороне от поляны, где происходила стычка, не выдержал. Мальчишка примчался, сопровождаемый топочущим великаном, который отчаянно вопил:

— Ежели господин Синяка велели ждать, так надо ждать!

Сорак увидел бегущего Аэйта и закричал:

— Засада!

Лучники зумпфов мгновенно бросились под прикрытие высоких овальных щитов, расписанных красными спиралями. Свистнули первые стрелы. Аэйт с размаху упал в траву, в последнюю секунду ухватив за ногу великана, чтобы тот не изображал из себя мишени. Великан рухнул, как большое дерево, подточенное острыми зубами бобра.

Вырвав из ножен длинный меч, Гатал бросился к Синяке.

И тогда в душе бродячего чародея ожила и вспыхнула последняя искра развеянной по ветру силы Алага — искра, которую он не изгнал из себя, потому что торопился, а она была мала.

Она запылала.

Охваченный яростью, Синяка выпрямился во весь рост. Тот, кого он прятал от людей и самого себя, вырвался на свободу. Всемогущий и безжалостный, он пришел в миры Элизабет как господин, и нет такой силы, которая помешала бы ему раздавить ничтожную тварь, посмевшую путаться у него под ногами. Вдохновение засияло в синих глазах, и они потемнели, как штормовое море, и смотреть в них стало страшно. Он был Смерть, но, в отличие от Черной Тиргатао, — Смерть умная, зрячая, расчетливая, и ему не нужны были ни кровь жертвенных ягнят, ни золотые украшения. Он знал, за кем пришел.

Великан лежал, уткнувшись носом в землю, и хвост серых волос на его макушке вздрагивал. Аэйт, приподняв голову, смотрел на чародея широко раскрытыми глазами.

Не было больше Синяки — доброго, застенчивого человека, рядом с которым всегда было так хорошо и спокойно. Конечно, Аэйт и раньше чувствовал в нем силу, и она была намного больше, чем знакомая сила Асантао. И все же юноша никогда не сомневался в том, что Синяка посвятил себя добру и свету.

Но тот, кто стоял сейчас перед ним, был кем-то совершенно незнакомым. Его лицо было озарено нестерпимым сиянием гнева и величия. Страшная синева его глаз была глубже синевы неба и обжигала ледяным холодом. Волосы вспыхнули белым огнем и свились в локоны, растворяясь в добела раскаленном воздухе. Смуглое лицо побледнело, посерело, превращаясь в серебряную маску.

Аэйт знал, что лицо у Синяки красивое, но оно никогда не казалось таким идеально прекрасным, застывшим, почти бесчеловечным в своем совершенстве. Ничего ужаснее этой красоты видеть ему не приходилось.

За спиной Безымянного Мага начала расти тень. Серая, полупрозрачная, она вставала прямо с земли и, точно в больном сновидении, стремительно уносилась к небу, — огромная, как башня. Она и напоминала башню или, может быть, замок, но чудовищный, подавляющий своими размерами и идеальной формой, нематериальный, как призрак. И в нем застыла угроза. Казалось, неведомая обитель Зла приблизилась к маленькой поляне среди Элизабетинских болот и отбросила на нее свою жуткую тень.

На поляне сразу стемнело.

И тогда Безымянный Маг молча поднял руку и указал на Гатала тонким серебряным пальцем.

Навстречу вождю метнулся, как копье, страшный луч. Вождь побелел, цепляясь за свой меч, словно искал в оружии спасения. Колени его подогнулись. Он хрипло пробормотал имя Фейнне и повалился набок. На горле у него появилась большая черная рана, словно его проткнули раскаленным шомполом.

Сорак отшатнулся, как будто его ударили в грудь, и тут же рухнул, обливаясь кровью, хлынувшей изо рта и ушей. За ним повалился еще один: кровь стала сочиться у него сквозь поры, как пот, мгновенно пропитав собой всю одежду.

Один за другим падали болотные воины, числом четырнадцать, подкошенные неведомой, неодолимой силой. Одни умирали сразу, не успев вскрикнуть, другие бились, хрипели, корчились, хватались за горло, словно их душило что-то. Но ни один не побежал от опасности. Все, кто преследовал Мелу, — все остались лежать у черной речки, сжимая свое бесполезное оружие. Их щиты, разбросанные по поляне, алели, точно шляпки гигантских мухоморов.

Эти несколько секунд показались Аэйту вечностью. Когда юноша вновь осмелился поглядеть в ту сторону, где высилась чудовищная тень, там уже никого не было. Возле стонавшего Мелы сидел Синяка, бездомный чародей. Он положил голову раненого себе на колени и, склонившись над стрелой, внимательно рассматривал рану.

— Аэйт, — произнес Синяка безжизненным голосом, — принеси воды.

Аэйт кое-как встал и, озираясь, побрел к реке. По дороге он подобрал кожаный шлем одного из убитых. Глядя, как плещет вода в шлеме, Аэйт понял, что у него трясутся руки, но поделать с собой ничего не мог. Он протянул шлем Синяке, вытянув руки как можно дальше, чтобы не приближаться к этому человеку вплотную.

Взгляд у Синяки был пустой.

— Не бойся меня, — сказал он. — Помоги перевязать твоего брата, иначе он умрет.

Все еще опасливо поглядывая на Синяку, Аэйт сел рядом и принялся обтирать грязь вокруг стрелы, вонзившейся в грудь Мелы. Синяка разорвал для этого свою рубаху. Было очень тихо. Хрипло дышал Мела и осторожно плескала вода.

— Теперь держи его, — сказал Синяка. — Я вытащу стрелу.

Аэйт почувствовал, как напрягся Мела и как он, ослабев, повис у него на руках. Слезы текли из зажмуренных глаз старшего брата, и Аэйт, склонившись, обтер их щекой.

— Синяка, — прошептал он, и у чародея немного отлегло от души, когда он услышал это обращение, — кто это остриг его?

— Фарзой, — сказал Синяка спокойно.

Аэйт помолчал, а потом прошептал еще тише:

— Что же он такого сделал?

— Он хотел спасти тебя.

Синяка закончил перевязку. Льняная рубаха чародея была полностью уничтожена, разрезанная на полосы. Вокруг валялись окровавленные тряпки.

— Иди к Пузану, Аэйт, и спи, — сказал Синяка. — Ты устал сегодня.

Аэйт послушался. Пузан был мягким, теплым, и рядом с ним было хорошо и уютно. Почти как дома.

Горел костерок. Притихшая саламандра покорно согревала своего страшного господина, не смея озорничать. Мела метался, пылая в жару. Синяка удерживал его голову, чтобы он не ударился. Он был уверен, что Мела тоже видел Безымянного Мага, потому что раненого не отпускал цепкий ужас.

Синяка ненавидел сам себя. Самонадеянный невежда, он полагал, что творит благо, забирая у колдуна его силу. Алаг никогда не содеял бы и десятой доли того зла, которое сотворил сегодня Синяка.

«Сожрать Алага, не поперхнувшись!» В его душе осталась, может быть, одна невычищенная капля злобы колдуна — и вот она застигла его врасплох и разлилась зловонной жижей.

И все это произошло на глазах его друзей, которые никогда больше не будут его друзьями. Он может сделать их своими подручными, он может заставить их повиноваться — и это все, на что он способен. Вон как притихла неугомонная саламандра. Трусит, скотинка. Синяка вдруг понял, что Ларс Разенна была прав, когда прогнал его от себя.

Мела опять застонал и начал бормотать. Синяка беспомощно смотрел на него. Его можно вылечить, пустив в ход свою силу. При мысли о магии Синяка ощутил приступ тошноты.

Мела снова закашлялся, и кровь потекла по его подбородку.

— Господин Синяка, — сонно пробубнил великан, приподнимая голову с трухлявого бревна, — вы бы его зарезали, что ли… или уж тогда лечите, а то вон какие муки. Стонет, кашляет, спать не дает. У, мелочь болотная…

Готовые исчезнуть в лесу, Мела и Аэйт стояли на краю поляны. Так стояли братья и в тот день, когда Синяка впервые встретился с ними: Мела впереди, Аэйт на полшага за его спиной. Воин и его тень.

Но сейчас Мела выглядел суровым и постаревшим. Короткие волосы падали ему на глаза, и он то и дело смахивал их. Его раны, перевязанные бурыми от проступившей крови льняными полосами, больше не кровоточили, и слабости он не ощущал. Две стрелы Сорака, которые вчера вытащил чародей, Мела заткнул за пояс. Он взял себе длинный меч Гатала и набросил на свои голые исцарапанные плечи волчью шкуру вождя.

Аэйт тоже изменился. Он не был больше смешливым подростком, который умел видеть скрытое лучше, чем любой другой из его племени, и иногда опасно шутил со своим даром. И Синяка хорошо понимал, что Аэйт не был больше тенью.

— Прощай, — сказал Мела Синяке.

Аэйт грустно смотрел на чародея.

— Прощай, Синяка…

Братья отступили на шаг и исчезли в чаще.

Синяка вздохнул. Правильно, что они оставили его. Ему нельзя иметь друзей.

Он нагнулся к погасшему костру и бережно взял в руки саламандру. Ящерка притихла на его ладони, испуганная. Она тоже боялась его.

Синяка не хотел иметь рабов. Если он обречен становиться господином своих друзей, ему лучше оставаться одному.

Он тихонько подул на саламандру, и по выгнувшейся спинке ящерицы пробежала волна жара.

— Беги, — сказал Синяка.

Он опустил ее на траву. Она помедлила, словно размышляя, не шутит ли господин маг, а потом, мелькнув огненной струйкой, пропала среди серых камней.

Оставалось последнее. Синяка повернулся к великану.

— Пузан… — начал он.

Великан в тоске посмотрел на него и заранее задергал бесформенным носом.

— Пузан, — повторил Синяка, — я хочу, чтобы ты ушел.

Великан замахал в воздухе огромными лапами. Его физиономия перекосилась в плаксивой гримасе.

— Гоните? — выкрикнул он. — Гоните, да? А что я за вас кровь проливал, это как? — Он пошмыгал носом и заговорил гнусаво. — Значит, теперь мы врозь, значит, ничего не считается?

Он повалился на бревно, треснувшее под его тяжестью, и громко зарыдал, сотрясаясь всем телом и утопив себя в потоках мутных слез.

Глядя на это нелепое существо, Синяка вдруг понял, что великан его не боится. Пузан знал о Синяке все и любил его таким, каким он был: с проклятием всемогущества, с одиночеством и неприкаянностью, невежественного, грубого, грязного… Синяку окатило жаром — он не мог понять, стыд это или радость.

— Иди сюда, — сказал он. — Пузан, иди сюда. Я передумал.

Погруженный в свое горе, великан продолжал заливаться слезами и не сразу расслышал. Синяка убил комара на голом плече. Все еще зареванный, Пузан медленно расцвел глупейшей улыбкой.

— А знаете что, господин Синяка, — сказал он, — вы еще не совсем негодяй… Капля сострадания в вас все же осталась. Да.

Он деловито стянул с себя синюю стеганку и принялся напяливать ее на полуголого Синяку, бесцеремонно облапив его и бормоча что-то о воспалении легких, малярийных комарах и мухах

— разносчицах сонной болезни. Синяка слабо отбивался, впрочем, без особого успеха. Застегнув на нем последнюю пуговицу, Пузан отступил на шаг и полюбовался на «господина Синяку» как на произведение искусства.

— Так-то лучше, — удовлетворенно произнес он и зачем-то обтер руки о набедренную повязку. — Куда мы теперь с вами, господин Синяка?

— Ты не знаешь, Пузан, дом Разенны на сопке еще цел?

— Цел, куда ему деться. Стоит. Только разве ж это дом, господин Синяка? Одно только название. Так, хибара, и та перекосилась. На что он вам сдался?

— Надо же где-то жить, — сказал Синяка.

— Я-то думал, вам дорога в Ахен, — осторожно заметил великан. — Ну и правильно, господин Синяка, нечего возиться с этим дурацким городом. Он у вас вроде болезни, я так думаю. Догнил уже, прости меня Ран, до неудобосказуемого состояния. Хорошее ваше решение, вот что, — продолжал Пузан, постепенно воодушевляясь. — К черту Ахен. Зачем туда идти, верно? Что нам, некуда больше пойти, что ли?

— Идти туда незачем, — задумчиво проговорил Синяка.

Что-то в его тоне заставило Пузана насторожиться.

— То есть?

— Ахен сам найдет меня, — сказал Синяка. — Он придет ко мне, когда настанет его час.

Часть вторая. КРАСНЫЕ СКАЛЫ

Дом на Пузановой сопке действительно еще стоял. Доски крыльца подгнили, и когда великан ступил на них, провалились. Пузан завяз в трухлявой древесине. Он неловко подергал ногой, выбрался и тут же провалился снова. Пригнувшись у низкой притолоки, Синяка ступил в комнату.

Здесь царил полнейший разгром. Дом был выстроен на сваях. Одна из них прогнила, и большая беленая печь, полуразвалившись, упала. Пол словно встал на дыбы. Все ящики у старого массивного комода были выдвинуты, вещей в них не было. В полутьме Синяка наступил на катушку ниток и чуть не упал. Ситцевые занавески, серые от многолетней пыли, все еще висели на окнах, но цветочки на ткани полностью выгорели. Под окном валялась толстая книга в кожаном переплете — сборник магических формул, некогда похищенный время неугомонным этрусским демоном Тагетом у тролльши Имд. Разенна то ли не захотел брать ее с собой, утратив интерес к магии миров Элизабет, то ли забыл в суете.

Из мебели, кроме комода, оставались еще стол, скамья и большой сундук с медным окладом. Синяка уселся на этот сундук и тяжко задумался.

Впереди у них с Пузаном было целое лето. За несколько месяцев им предстоит заменить сваю, перебрать печь, настелить новый пол на крыльце. Всемогущий чародей, свесив голову, покатал ногой катушку. Пузан все еще с кряхтеньем и руганью выбирался из коварной ловушки, подстроенной крыльцом.

Неожиданно послышались цокот копыт и лошадиное ржание. Судя по звуку, всадники были совсем близко. Синяка привстал и громко крикнул:

— Пузан!..

Великан оборвал бранную тираду и совершенно другим тоном отозвался:

— Аюшки…

— Погляди, кто там едет?

Послышался треск — великан вырвался на волю. Потом доложил:

— Так никого не видать, господин Синяка.

— Лошади ржут где-то близко.

— Да нет же, не видно. Сейчас за домом погляжу.

Он тяжело затопал, приминая лопухи и крапиву своими ножищами. Из-за дома донеслось:

— Нету…

Снова заржала лошадь. Невидимки тут развелись, что ли?

— Пузан! — рявкнул Синяка, теряя терпение. — Где-то рядом лошади, ты разве не слышишь?..

После непродолжительной возни в комнате появился великан. От него остро пахло крапивой.

— Так это… господин Синяка… — смущаясь, сказал он. — Это, извиняюсь, под вами ржет. А в окрестностях никого нет-с.

— Как это — подо мной? Сундук, что ли?

Великна заморгал.

— Только не гневитесь, — умоляюще сказал он.

Синяка встал и посмотрел на сундук укоризненным взглядом.

— Что же это ты, братец, ржешь?

Из сундука вызывающе фыркнуло. Синяка взялся за тяжелую крышку, намереваясь открыть непонятную мебель. В тот же миг Пузан оттолкнул его в сторону, да так поспешно, что не рассчитал своих великанских сил, и Синяка отлетел к присевшей на угол печи. Потирая ушибленную руку, он покривился, но говорить ничего не стал.

Пузан набрал в грудь побольше воздуху, крепко зажмурился и видимо перемогая страх, откинул крышку. Лязгнули медные петли. Больше ничего не произошло. Медленно-медленно великан открыл глаза и заглянул в сундук.

— Пусто, — протянул он басом.

Синяка, наконец, подошел поближе, все еще потирая руку. Пузан только что заметил это.

— Ушиблись, господин Синяка? — участливо поинтересовался он.

Чародей в ответ только вздохнул, глядя на Пузана ясными глазами. Пузан покраснел до ушей и пробормотал, пытаясь взять назидательный тон:

— Так это… нельзя же так, не подумавши, сразу соваться. Мало ли что там ржет. Вроде, не маленький и понимать должны…

— Экий дурак, — вздохнул Синяка и, наклонившись, пошарил в сундуке. — Пусто, говоришь? А это что?

Он выпрямился, держа в пальцах прозрачный круглый камень величиной чуть меньше кулака. Камень полежал у него на ладони и вдруг захрапел, как испуганная лошадь. Пузан даже подскочил от неожиданности.

— Это магический кристалл, — сказал он. — Я его помню. Значит, этруски не взяли его с собой…

— Значит, — сказал Синяка. Сейчас он не хотел думать о том, что — или кого — этруски не взяли с собой.

Пузан сунулся лохматой головой ему под руку.

— И чего он там показывает?

— Как всегда, Ахен… Там ничего интересного, Пузан. Кавалерийский смотр на плацу. Убери башку…

— Как угодно-с.

Пузан разобиделся.

Синяка вышел из дома, держа кристалл в руке, побродил немного возле крыльца, потом сел и задумчиво уставился на ствол старой сосны, росшей шагах в пятнадцати от порога.

Вот там он и стоял в тот день, когда Торфинн по его просьбе привел сюда, на сопку, Завоевателя Косматого Бьярни. Синяка ненавидел этого Бьярни. Его и остальных вождей Завоевания — Бракеля Волка и Альхорна Рыжебородого. Если бы он мог, он бы всех их послал на растерзание Подземному Хозяину. Но Альхорн к тому времени уже ушел из города на юг, а Бракель был убит во время мятежа. Оставался Бьярни, и уж он-то получил сполна.

Синяка прикрыл глаза и снова увидел его — загорелого до черноты, коренастого человека лет сорока пяти с длинными смоляно-черными волосами. Он был связан. Рыча от ярости, он осыпал своих врагов оскорблениями, поливал их зловонной бранью, он бахвалился своей жестокостью и смеялся над их нерешительностью. А они все смотрели на пирата, и никто не мог взять на себя это, казалось бы, простое дело: пристрелить его.

Никто.

Ни этрусские боги, ни маленький демон, трусоватый и заносчивый, ни Анна-Стина Вальхейм, ни Великий Магистр Ларс Разенна…

Бьярни от души потешался над ними, а Торфинн наблюдал за всем этим отстраненно и насмешливо. Наконец, Черный Маг, встретившись с Синякой взглядом, еле заметно пожал плечами. Это было уж слишком. Юноша забрал пистолет у растерянного Ларса и, пока силы Элизабет не успели помешать ему, выпустил заколдованную пулю в своего врага. И в тот миг, когда Бьярни, заливаясь кровью, обвис на руках этрусских демонов, Синяка отчетливо понял: Косматый не умер. Он увидел это так ясно, словно кто-то дал ему книгу с картинкой. И Синяка дрогнул. В тот же миг осуждение миров Элизабет хлестнуло его, и неудержимая тошнота подступила к горлу. А Разенна подумал: это оттого, что мальчик совершил убийство, — и посмотрел сочувственно.

Вместе с заколдованной пулей Синяка выпустил в миры Элизабет большое Зло. И это Зло до сих пор бродит где-то поблизости…

Он помотал головой. Что толку об этом думать? Он ушел от людей, он расстался со всеми своими друзьями, он отказался от власти, от знания, от роскоши. Все, что у него есть теперь, — это полуразвалившийся дом, книга, которую он не может прочесть, и магический кристалл. И еще этот несчастный Пузан, прилипший к нему неизвестно из каких соображений, но вполне искренне.

Пузан вылез из хибары и прищурился на ярком свету.

— Иди сюда, — велел Синяка.

С тяжелым вздохом великан примостился поблизости.

Так они посидели немного рядом на горячей траве: полуголое чудище, мощный бело-розовый торс которого был испещрен старыми шрамами, и стройный смуглый человек в синей стеганке, ростом достигавший великану до локтя. Оба имели вид подозрительный и бродяжный; появись они в городе, их арестовали бы самое большее через час.

— Эх, — сказал, наконец, Пузан, — гляжу я на вас, господин Синяка, и удивляюсь… Великий маг, чародей, последний, можно сказать, отпрыск такой славной фамилии… Ну как вы живете? Шляетесь, прости меня Ран, как босяк какой-то. Одеты в обноски, тьфу! Питаетесь чем попало… Вон Торфинн — посмотрели бы, как живет. Вот кто умеет устроиться: и замок тебе, и слуги, и мозельское винище, откуда только берет, бочка ненасытная. А ведь вы ему не чета, вы ведь выше бери, господин Синяка. Подумали бы о себе. Вот хотя бы жилище. — Он обернулся к хибаре. — Да разве вам в таком доме надо жить? Вам же во дворце надо жить, это самое маленькое. Вы можете сотворить дворец?

— При чем тут дворец?

— Нет, вы скажите, — вцепился Пузан. Его, видимо, очень увлекла эта новая идея. — Можете или нет?

— Могу.

— Так в чем же дело? Раз-два, наколдовали бы тут чего-нибудь эдакое, с башнями. Вы же всемогущий.

— Пузан, — устало сказал Синяка, — разве всемогущество в этом: наколдовать себе замок, много еды и прислуги?

Пузан поморгал.

— А чего, — сказал он и упрямо наклонил голову. — Еда и все такое — очень даже неплохо.

— Неплохо, — согласился Синяка, — только зачем? Мы с тобой добудем все это без всякого колдовства. И дом починим.

Великан заметно приуныл. Не желая замечать этого, Синяка продолжал:

— Поверь, Пузан, к моему всемогуществу это не имеет ни малейшего отношения. Когда ты действительно можешь все, тебе не нужно за одну ночь создавать хрустальный дворец, чтобы доказывать свою силу всем и каждому.

— И то правда, — согласился Пузан, — зачем этим идиотам еще что-то доказывать? А вот просто жить в такой хоромине — это можно.

Синяка улыбнулся и хлопнул его по могучему плечу.

— А для того, чтобы просто жить, хватит и хибары.

Увязая в песке, братья шли по берегу Реки. Элизабет обмелела, и на крутом повороте намыло пространную косу. Бойкие пучки травы уже выросли в песке поближе к берегу. Дальше начинался густой кустарник, а над ним высились красные скалы, кое-где поблескивающие под солнцем влагой заключенных в камне вод. Река лениво несла мимо скал свои прозрачные темно-зеленые воды, становясь опасно глубокой лишь у противоположного, крутого берега.

Мела шел впереди, отягощенный длинным мечом Гатала. Рукоять в виде головы и растопыренных лап с перепонками торчала над его плечом. Ветер отбрасывал с мокрого лба короткие белые волосы.

Аэйт топал следом, тихо завидуя тому, как легко и уверенно ступает старший брат. Ему казалось, что Мела почти не проваливается в песок, в то время как сам Аэйт буквально тонул при каждом шаге.

Он оглянулся. По всей косе протянулись две цепочки следов. Долго еще останутся во влажном песке ямки, подумал Аэйт.

Они возвращались в свою деревню не привычной дорогой, не лесом, а берегом Реки, чтобы не встретить ненароком еще кого— нибудь из врагов. После ранения Мела не выдержал бы неравного боя. Да и равного тоже.

Через несколько миль должна показаться речушка Мыленная, которая впадает в Элизабет. Истоки Мыленной теряются в трясинах, возле которых и построена деревня морастов. Мела хотел подняться по руслу этой речки, благо она мелкая, а вода в ней летом довольно теплая.

Песчаная коса закончилась. Братья забрались на высокую пойму, заросшую очень густой, сочной и душной травой. Мела стал рубить ее мечом Гатала, прокладывая дорогу. Так они миновали луг и через некоторое время снова спустились к реке, продолжая пробираться вперед по упавшим в воду камням.

Солнце отражалось от вод Элизабет, и блики бегали по красным стенам скал, изрезанным трещинами. Это было красиво, и Аэйт, залюбовавшись, едва не упал в воду. Мела оглянулся, сердито посмотрел на него, но ничего не сказал.

Братья перешли заросший густым ивняком ручей и уселись на камнях передохнуть. Несмотря на утренний час, солнце уже припекало, и Мела с наслаждением плеснул себе в лицо водой.

Аэйт грустно смотрел на него. Ему подумалось, что теперь брат уже никогда не станет прежним. Стриженый, бледный до синевы, с выступившими скулами, брат казался почти незнакомым. Неожиданно Аэйту пришло на ум, что Мела стал похож на зумпфа. Вместо короткого акинака морастов старший брат носил теперь длинный меч. На плечах у него лежала волчья шкура, служившая недавно плащом Гаталу.

Но дело было даже не в одежде, не в коротких волосах, не в оружии. Выражение лица Мелы тоже изменилось, стало жестким, суровым. Он повернул голову, посмотрел на реку, потом оглянулся назад, на тот путь, что они уже прошли. Такие глаза вполне могли быть и у Каноба — он держал Аэйта за волосы перед вождем — и у того пленного, которого Асантао заставила послать свой голос Гаталу, чтобы прочесть мысли вражеского вождя…

Аэйт вздохнул.

— Ну что, пошли дальше? — сказал Мела.

Скалы то подступали к воде, и тогда им приходилось пробираться вплавь, то отходили, оставляя скользкую от водорослей каменную тропу. Иногда сверху сыпались камешки и, звонко булькнув, исчезали в реке. Синий лес стеной ломился к воде, продираясь сквозь красные скалы.

Аэйт потянул носом. Резко пахнуло звериным потом, и Аэйт сказал, кивнув на русло ручья, размывшего скалы и густой зеленой полосой вбегающего в реку:

— Лоси.

Они обогнули водопой. Здесь Мела остановился. Он так долго всматривался в берег, расстилавшийся перед ними до следующего поворота реки, что Аэйт даже испугался.

— Что ты там увидел, Мела? — тихонько спросил он.

— Ничего. — Старший брат прищурился. — Просто не узнаю эти места. Тут за поворотом должен быть ручей, а его не видно. И водопоя здесь отродясь не было.

Стараясь унять тревогу, они прошли еще с милю. Река по— прежнему спокойно текла среди скал, то темная и тихая, то светлая, торопливая. Но в ее облике произошли неуловимые перемены. Аэйт не мог выразить словами, в чем они заключались. То ли свет падал иначе, то ли солнце, непостижимым образом переместившись всего за несколько часов с востока на запад, стало более красным и менее теплым, то ли цвет воды изменился… Необъяснимые, едва заметные, но оттого не менее разительные, эти странности настораживали и пугали.

Лиственный лес сменился хвойным. Не было здесь хвойного леса, да еще такого старого! Девять лет назад возле ручья Косой Путь, о котором говорил Мела, случился большой пожар, уничтоживший немало деревьев. И эти высокие сосны не могли вырасти здесь за такой короткий срок. Молодой березняк — вот что на самом деле росло в этих местах. Но сколько братья ни вглядывались вперед, никакого березняка они не видели.

— Мела, — пробормотал Аэйт, совершенно сбитый с толку, — мы ведь не могли заблудиться?

Мела покачал головой.

Аэйту стало страшно, и он закричал:

— Как мы могли заблудиться, если все время шли по берегу?

Он перевел дыхание и сел, обхватив колени и уткнувшись в них подбородком. Постояв немного, Мела осторожно присел рядом. Наконец, он сказал:

— Давай вернемся назад и попробуем понять, в чем дело. Может быть, мы заплутали и свернули по какому-нибудь притоку?

Оба хорошо знали, что никаких больших притоков у Элизабет в этих краях нет. Они не могли заблудиться. Но это было хоть какое-то объяснение. Они пошли назад.

Становилось темнее. Солнце садилось, и бесконечный закат освещал им путь. Край неба, озаренный тихим сиянием, еще не погас, когда показалась луна, красноватая, низкая. И — как с ужасом понял вдруг Аэйт — какая-то незнакомая.

Они добрались до песчаной косы.

— Ну вот, — с облегчением проговорил Мела, — сейчас пойдем по нашим следам и посмотрим, где мы свернули не туда.

Он замер, не успев договорить.

В лунном свете река и берег были очень хорошо видны. Мела смотрел на мокрый песок, по которому они с братом прошли всего несколько часов назад, и изо всех сил стискивал зубы, чтобы не закричать.

Следов не было.

Пузан возился с кресалом, бормоча себе под нос проклятия. От жары и усердия физиономия великана побагровела, пот стекал по ней градом. Комары липли к его мокрой спине. Великан пытался приготовить завтрак для господина Синяки, а для этого необходимо разжечь костер, раз печка разобрана.

Они трудились над восстановлением ларсовой хибары, как называл ее про себя великан. Целыми днями таскали бревна, носили с берега Элизабет глину, а для побелки Синяка задумал взять гипс. В одном из миров Элизабет он видел в красных скалах белые жилы. Но когда он сказал об этом Пузану, великан в ужасе замахал руками.

— Господин Синяка, всем вы хороши, но разумом боги вас обделили, уж не в обиду вам будет сказано. Красные Скалы — логово скальных хэнов. Да кто ж вам позволит там что-то брать? Туда и ходить-то опасно.

— Про болотных людей ты тоже говорил, что они пьют кровь и все такое, — напомнил ему Синяка.

— А я и не отказываюсь! — с жаром заявил Пузан. — Зачем я буду отказываться? Я же не трепло какое-нибудь. И если они оказались приличными людьми, особенно тот, с конопушками, то я тут не при чем.

Синяка повесил над огнем котелок с рыбой.

— Вот приведем в порядок печь, будем варить настоящие щи,

— мечтательно сказал он.

Пузан вздохнул.

— Как скажете, господин Синяка.

Он помолчал, глядя, как булькает кипящая вода, а потом произнес задумчиво:

— Вот бы поглядеть, что они там сейчас поделывают?

— Кто?

— Ну — кто… Эти, мелкие… — Великан смутился. — Морасты.

— Можно и поглядеть, — сказал Синяка просто.

Великан посмотрел на своего хозяина с недоверием. Он знал, что после случившегося у черной речки Синяка испытывает жгучее отвращение к любого рода магии. Втайне великан даже задавался вопросом — уж не вздумал ли господин Синяка вообще отказаться от своей силы? Его утешала мысль о том, что это невозможно. Но в любом случае, раз господин Синяка колдовать отказывается, значит, «посмотреть» в его устах означает сняться с насиженного места и опять куда-то топать…

— Да ладно уж, — пробубнил великан, — не так уж интересно.

— Нет, правда, Пузан, если ты так хочешь их увидеть, мне нетрудно тебе помочь. У нас же есть кристалл.

Пузан на мгновение расцвел, но тут же снова омрачился.

— Кристалл, как же… Он на Ахен настроен, забыли?

Он посмотрел на Синяку исподлобья, как бы подозревая его в коварстве. Но Синяка и не думал насмехаться.

— Тащи его сюда, — сказал он. — Я его перенастрою.

Окончательно убедившись в том, что над ним не издеваются, великан ушел в дом и скоро вернулся, зажав кристалл в кулаке. Синяка сидел возле костра, у порога своего дома, подставляя лицо солнцу. Ему было хорошо и спокойно. Раскрыв глаза, он увидел Пузана, растроганно глядевшего на него сверху вниз. Казалось, еще немного — и великан с умудренным вздохом погладит его по волосам.

— Принес? — сказал Синяка. — Давай сюда.

Он взял кристалл с корявой пузановой ладони, положил себе на колени и склонился, вглядываясь в камень. Изображение ахенских башен помутнело, заволоклось дымкой и исчезло совсем. Некоторое время в кристалле клубился туман, сперва белый, потом голубоватый. Затем он постепенно рассеялся, и Синяка увидел Золотого Лося — око Хорса.

Ощутив притяжение волшебства, Лось вспыхнул алым, и Синяка поспешно перевел взгляд магического кристалла на деревенскую улицу. Ребятишки гонялись по пыли друг за другом, размахивая ветками, — должно быть, играли в войну. За ними надзирала девочка лет десяти. Синяку позабавил ее серьезный вид. Прошли две женщины, занятые оживленной беседой.

Потом Синяка увидел Фрат. Она сидела, скрестив ноги в ременных сандалиях, возле дома Асантао. Хмуря длинные черные брови, девушка наносила кисточкой спиральный узор на древко стрелы. Синяка заметил, что она больше не носит красных стрел в волосах. Теперь они были просто заплетены в две косы.

Пузан, которому смертельно хотелось поглядеть, что же, в конце концов, происходит, переминался с ноги на ногу, сопел, пыхтел и расстроенно моргал, однако высказываться напрямую не решался. Ждал, пока господин Синяка о нем вспомнит.

— Пузан, — сказал господин Синяка, поднимая голову. При виде великана, который извелся от любопытства, он улыбнулся и был вознагражден ответным подобием улыбки. — Погляди, тут твоя приятельница.

Пузан улегся на живот возле синякиных колен и прильнул к кристаллу. Его физиономия расплылась в глуповатой ухмылке.

— Госпожа Фрат, — прошептал он, любуясь девушкой. — И все такая же красивая, добрая, смелая…

Он осторожно погладил кристалл пальцем.

Задев плечом связку амулетов, висевших у входа, из дома вышла сама Асантао. На ней была простая рабочая одежда, и Синяка с радостью убедился в том, что колдунья выглядит вполне здоровой.

Асантао провела рукой по плечу Фрат, и девушка на мгновение прижалась щекой к ее ладони.

— Вам не кажется, — прошептал великан, — что госпожа Фрат как будто перенесла тяжелую болезнь?

Неожиданно Асантао насторожилась. Мгновение она прислушивалась, склонив голову, потом обернулась, поглядела по сторонам. Не успел Синяка сообразить, в чем дело, как маленькая колдунья уже смотрела прямо ему в глаза. Не может быть, чтобы она поняла, подумал он, это просто совпадение. Но Асантао улыбнулась, и сомнений не оставалось: она его видела. На миг Синяка задохнулся от удивления.

— Ты видишь, Асантао, — пробормотал он, — ты действительно видишь.

Асантао шевельнула губами, и Синяка уловил очень тихий голос:

— Здравствуй, чужой человек.

— И тебе доброго дня, Асантао, — отозвался Синяка.

— Это вы с кем? — встрял великан. — Это что?.. Это вы с ней?..

Он указал на кристалл. Синяка не ответил. Он был поглощен своим разговором с ясновидящей. По правде говоря, ему еще не случалось применять магические предметы. Он вообще старался не прибегать к магии. Но сейчас эта игра его увлекла, и он не сразу заметил, что великан настырно тянет его за штанину и ноет монотонно и безнадежно:

— Спросите ее, чего это госпожа Фрат такая бледная… И похудела, вроде… Спросите ее, господин Синяка, чего это госпожа Фрат…

— Асантао, — сказал Синяка, — что случилось с Фрат? Почему она сидит у порога твоего дома? Она не больна?

— Фрат больше не тень воина, — прозвучал тихий ответ.

Это было такой неожиданностью, что Синяка невольно вскрикнул:

— Не может быть!

Асантао печально посмотрела на склоненную голову Фрат. Поглощенная работой, девушка не замечала, что колдунья с кем-то разговаривает.

— Девочка нарушила закон. Она спускалась со скалы за край жизни, чтобы помочь Меле умереть.

Синяка сразу вспомнил ощущение, которое охватило его вскоре после того, как Мела, спасенный им от смерти, пришел в себя. Тогда ему показалось, что их ищут. Теперь он убедился в том, что ошибки не было, — их искала Фрат.

Он покачал головой. Ничего-то он не понял в этих странных болотных жителях, таких скрытных и гордых.

— Что же с ней сделали? — вырвалось у него.

— Фарзой, великий вождь, был сильно разгневан, — отвечала колдунья еле слышно. — Второй раз его доверие было обмануто. Своей рукой он вытащил стрелы из ее волос и переломил их, а потом велел изгнать ее.

— Почему же она еще здесь?

Синяка боялся услышать в ответ: «Она уходит сегодня» или что-нибудь в том же роде. Но маленькая колдунья спокойно сказала:

— Потому что я не позволила.

— Да благословит тебя за это ясная Ран, Асантао,

— пробормотал Пузан. Нос его постепенно разбухал от собиравшихся слез.

Но Синяку беспокоил еще один вопрос.

— Как встретил ваш вождь Аэйта и Мелу?

Теплые карие глаза колдуньи стали еще печальнее.

— Разве ты не знаешь, чужой человек, что Аэйт погиб в плену, а Мела бесследно сгинул за краем жизни?

Посеревшими от внезапно накатившей бледности губами Синяка прошептал:

— Они что, не вернулись?

— Нет, — сказала Асантао. — Они не вернулись.

Несколько секунд Синяка смотрел вверх, на проплывающие над головой тихие облака. Потом перевел дыхание.

— Я попробую найти их, — сказал он. — Прощай, Асантао.

В кристалле заклубился туман, и маленькая колдунья исчезла.

— Как вы будете их искать? — поинтересовался Пузан, все еще всхлипывая.

— Настрою кристалл не на местность, а на человека, — ответил Синяка. — На Аэйта, если быть точнее. Мальчишка видит не хуже, чем сама Асантао. А может быть, и лучше.

Пузан придвинулся ближе, и оба уткнулись в кристалл. Туман становился то гуще, то реже, он менял цвета, вспыхивал и угасал, но так и не рассеялся. Наконец, Синяка растянулся на траве, заложив руки за голову. Кристалл скатился с его колен, упал на землю и погас.

Великан поднял магический камень и повертел его в пальцах.

— Это… чего это, господин Синяка? — спросил он, недоумевая.

— Они что… умерли?

— Нет, — медленно ответил Синяка. — Если бы они умерли, мы увидели бы их тела или могилу. — Он сел и посмотрел ошеломленному великану в глаза. — Их нет в нашем мире.

Стараясь ни о чем не думать, братья развели костер поближе к полосе травы на берегу и улеглись, прижавшись друг к другу. Мела почти мгновенно заснул, а Аэйта начали терзать тревоги. Не нравилось ему здесь. Все вокруг было чужое, странно искаженное. Долгий закат горел, но не угасал. Солнце и луна, помедлив, незаметно поменялись местами. Тлеющая полоса на небе сместилась к востоку. Ночь так и не наступила.

Аэйт даже не понял, удалось ли ему поспать. Когда он открыл глаза, то увидел неподвижно сидящую на камне фигуру. Некто пристроился возле их костерка, закрыв глаза, словно в трансе, и не шевелясь, точно неживой. Однако Аэйт хорошо чувствовал, что этот некто был очень даже живой. И непонятный. А значит, мог таить в себе опасность.

Сквозь ресницы Аэйт потихоньку разглядывал пришельца. Ростом он был даже немного ниже, чем невысокие морасты. Кожа лица и сложенных на коленях рук была красновато-коричневой, из— под желтого капюшона свисала прядь огненных волос. Луч восходящего солнца пылал в них, и казалось, что существо вот-вот загорится. У него был широкий нос, рот до ушей, не улыбающийся, а недовольно сжатый, короткие светлые ресницы. От его безмолвной неподвижности делалось жутко.

— Эй, — громким шепотом окликнул его Аэйт, — ты кто?

Существо не шевельнулось.

— Кто ты? — повторил Аэйт погромче, однако так, чтобы не разбудить Мелу.

Существо шевельнулось, но по-прежнему молчало. Аэйту внезапно показалось, что сейчас оно оскалит кровавые клыки или сделает что-нибудь очень страшное. И уже не думая об усталом брате, юноша закричал во все горло:

— Кто ты? Кто?

Оно открыло глаза. Медленно, с неохотой. Глаза оказались круглые, бледно-голубые. Над ними двумя полукружиями выделялись на коричневой коже светлые брови. Скрипучим голосом оно произнесло:

— Кари.

И вновь погрузилось в молчание.

Мела тяжело вздохнул, разбуженный криком, уперся ладонями в песок и сел. Искоса глянув на странное явление, протянул руку к мечу. Нападать первым Мела не собирался, но с оружием чувствовал себя спокойнее.

Постукивая зубами, Аэйт спросил:

— Что значит «Кари», а? Ты кто?

Еще более скрипучим голосом Кари процедил сквозь зубы:

— Хэн.

Мела встал. Несмотря на все свое самообладание, он побледнел так, что на его лице внезапно проступили веснушки — обычно едва заметные, не то что у Аэйта.

— Скальный хэн? — повторил он тихо, не веря своим ушам. — В жизни не слыхал, чтобы ваше племя селилось в этих краях.

— Да что ты знаешь про эти края, — выдавил Кари.

— Невежественный бродяга. Этот мир называется Красные Скалы. Это очень старый мир. Скальные хэны всегда жили здесь.

Он протяжно вздохнул и замолчал, снова закрыв глаза.

— Мела, — зашептал Аэйт, — помнишь, Анабуза говорил о скальных хэнах, что они вампиры, что они едят мясо с живых людей? Про ловушки их рассказывал…

Лицо Мелы окаменело. Он тоже помнил разговоры об обитателях Красных Скал и все те ужасы, что говорил о них старый охотник. Кто знает, может быть, Анабуза и прав… По внешнему виду этого Кари ничего нельзя определить. Кто он на самом деле? Что у него на уме?

Как ни тихо шептал Аэйт, Кари каким-то образом услыхал его. Две голубые точки снова засветились на его коричневом лице. Наморщив свой широкий нос, скальный хэн произнес, лениво ворочая языком:

— Дурак ваш Анабуза. Помню я его. Врал про вас, будто все вы богатыри высоченного роста и в битве сущие дьяволы, а некоторые умеют превращаться в хищных зверей. Насчет роста уже сейчас вижу, что вранье, а остальное тоже брехня. — Он громко фыркнул.

Мела протянул к нему обнаженный меч.

— Поклянись, что у вас нет вампиров, ламий и прочей дряни.

Хэн поднял было руку, чтобы произнести клятву, потом осторожно погладил широкий клинок и втянул руку в рукав.

— Не могу, — сказал он. — Ни в чем не уверен.

— Значит, они у вас есть? — резко произнес Мела, поднося острие под горло скального хэна.

Кари недовольно отодвинулся.

— Милейший Как-Там-Тебя, у кого же их нет? Не так, так эдак, кто-нибудь у кого-нибудь что-нибудь да высасывает. Не кровь — так силы, не силы — так время, не время — так еду… А кое-кто… — Тут он сердито уставился прямо в глаза старшему брату. — А кое-кто и чужие нервы. Да.

Мела убрал меч и, подумав, вложил его в ножны.

— Что ж, поверю тебе, Кари-хэн.

Эти, казалось бы, миролюбивые слова, еще больше разозлили обитателя Красных Скал. Он даже забыл свою манеру цедить слова сквозь зубы.

— Чего же мне не верить, — прошипел он, — коли все сказанное

— правда, такая непреложная, незыблемая правда, словно сами Боги Азбучных Истин начертали ее на стенах в своем священном чертоге?

Он скрестил руки на груди и на мгновение застыл со склоненной головой, видимо, прося прощения у своих богов за то, что помянул их в пустой беседе с глупым чужестранцем. Потом вновь сердито сверкнул на братьев маленькими голубыми глазками.

— Прости меня, — сказал Мела. — По неловкости я сказал не совсем то, что хотел. Мы с братом оказались здесь случайно. Не знаю, как это получилось. Мы шли домой и заблудились.

— Интересно же вы шли, — каркнул хэн, — коли ТАК заплутали…

— Теперь же нам ничего не остается, как только положиться на ваше гостеприимство, — продолжал Мела. — Клянусь, за добро мы отплатим добром.

— Ну, нет уж, — заявил Кари. — Вы что, с ума сошли? Какое еще гостеприимство?..

Мела никак не ожидал такого отпора и слегка растерялся.

Аэйт, до сих пор слушавший молча, не выдержал.

— Что же это за мир, где отказывают в помощи?

Круглые глазки Кари обратились теперь к младшему из братьев. Аэйту вдруг показалось, что перед ним оживший и наделенный разумом обломок красной скалы.

— Это очень старый мир, юноша, — скрипучим голосом ответил Кари. — Это древний мир. Он называется Красные Скалы.

И замолчал, торжественно выпрямившись. В наступившей тишине стало слышно, как река проносится по стремнине.

— Мы старый народ, — снова заговорил хэн, и теперь его голос сливался с плеском воды, словно сама Элизабет взялась что-то объяснять неразумному мальчишке. — Лишь богам известно, сколько прошло столетий с тех пор, как мы пришли сюда из небытия. Нас ничто не удивляет. Нас ничто не интересует. Нам все надоело…

— Что надоело? — спросил Аэйт. Его разбирало любопытство, пришедшее на смену страху.

— Все. Река, деревья, скалы. Скальные хэны.

— Разве ты не хэн? — Аэйт снова насторожился.

— Одним хэнам надоели другие хэны, — пояснил Кари. — Мы и разговариваем-то друг с другом только с закрытыми глазами. Чтобы не видеть.

— Ну так отведи нас к остальным, — предложил Аэйт. — Раз вам так все надоело, посмотрите хоть на что-нибудь новенькое.

Мгновение голубые глазки изучающие сверлили лицо молодого воина. Потом Кари отвернулся.

— Нет, — сказал он, снова вернувшись к манере выговаривать слова словно бы через силу. — Если нам надоест что-нибудь еще, это будет совсем невыносимо.

И закрыл глаза.

Знакомо-незнакомая река текла мимо красных скал, беззвучная, полноводная. Хэн, видимо, погрузился в транс, потому что на вопросы Аэйта больше не отвечал. Потоптавшись и поскучав, юноша принялся бродить по берегу, поддавая носком камешки. Мела уселся, скрестив ноги, и стал ждать, пока хэн очнется. Такое лицо Аэйт видел у брата как-то раз, когда они сидели в засаде.

Кари медитировал добросовестно. Время от времени он принимался раскачиваться взад-вперед и бормотать что-то бессвязное, а потом опять умолкал, не открывая глаз. Казалось, упади рядом с ним скала, он не заметит.

Аэйт добрался до небольшой пещерки, вернее, расселины в скале, мимо которой они вчера прошли дважды: сперва идя, как им думалось, по направлению к речке Мыленной, а потом возвращаясь назад в надежде отыскать свои следы. Теперь в пещерке он обнаружил небольшую лодочку-долбенку. Она была сделана из цельного ствола, выдолбленного, распаренного и растянутого шпангоутами. Два гребных весла и кормовое лежали на дне. Аэйт с любопытством уставился на лодку. Вот как, значит, этот Кари здесь появился. Он тронул борт рукой. Лодка слегка накренилась, и одно из весел глухо стукнуло.

Скальный хэн мгновенно вышел из состояния транса. Вытаращив глаза, он заорал визгливым голосом:

— Не смей трогать лодку, ты!..

Аэйт сконфуженно высунулся из пещерки.

— Я только поглядеть…

— Ворюга! — вопил хэн. — Шляются тут!

— Прости меня, Кари, — сказал Аэйт, — я не хотел ничего пло…

— Распустились! Взломщики! Мало того, что забрались в чужой мир, так они еще и лодки щупают!

Мела встал и тронул Кари за плечо. Рука у старшего брата была тяжелая, и скальный хэн даже присел, прервав монолог на полуслове.

— Мальчик извинился, — сказал Мела, — и тебе лучше бы принять его извинения.

Несколько мгновений хэн, растерявшись, смотрел в сероглазое, спокойное лицо молодого воина, а потом проворчал:

— Подчиняюсь грубой силе.

Аэйт, все еще пунцовый от обиды, показался из-за скалы.

— Смотри ты, мимо пройти нельзя, — сказал он запальчиво.

— Кому она нужна-то…

Кари открыл было рот, чтобы ответить, потом посмотрел на Мелу и пришел к выводу, что настало время сменить тему для беседы.

— Приметный ты меч на себя повесил, Как-Там-Тебя, — сказал он. — Твой народ, как я погляжу, чтит Хозяина?

Мела вытащил меч из ножен. Неожиданно умелым движением Кари взял его в руки, и на мгновение Мела подумал о том, что совершил большую глупость. Но Кари поднес к глазам рукоять, любуясь чудесной работой. Две растопыренных перепончатых лапы, свитое из двух змей тело и небольшая голова с едва намеченными чертами лица и злобно горящими глазами-альмандинами — рукоять в точности изображала Хозяина Подземного Огня, с которым водили дружбу кузнецы и рудознатцы.

— Мой народ, если тебе это интересно, чтит светлого Хорса, — ответил Мела, — а этот меч — вражеский. Я снял его с тела убитого.

— Должно быть, победа далась тебе трудно, — заметил Кари, и в его тоне прозвучало искреннее уважение. Коснувшись оружия, скальный хэн как-то сразу изменился, точно оно вдохнуло в него новую жизнь.

Мела, солгавший в своей жизни только один раз, ответил правду.

— Это была не моя победа, — сказал он спокойно, как всегда. — Но я не мог оставаться без оружия, а этот меч был лучшим из всех.

— Да, да, — бормотал Кари, поглаживая клинок. — Я сразу заметил. Еще когда ты им в меня тыкал. Искусный мастер ковал его. Смотри-ка, до чего красивая сталь! Чем красивее сталь, тем она лучше, а такой красивой я еще не видел…

— Его делал Эоган, — негромко сказал Аэйт Меле. — Тот кузнец, что забрал меня к себе.

Кари уставился на братьев.

— Как, говоришь, кузнеца звали?

— Эоган, — повторил Аэйт. — Ты его все равно не знаешь.

— Лично, может быть, и не знаю, — отозвался хэн. — Но от Хозяина слыхал. Упрямец большой ваш Эоган. Хозяин им недоволен. Чем ерундой заниматься, вкладывал бы в оружие Темные Силы

— так он говорит, Хозяин-то. Впрочем, — прибавил хэн, возвращая оружие владельцу, — пусть болтает. Кто его слушает? Мы, скальные хэны, отнюдь не чтим его. — Кари подумал и добавил совсем другим тоном: — И вообще, я голоден. А вам, часом, пожевать не охота?

— Охота, — тут же сказал Аэйт. Он обрадовался тому, что Кари ожил. Теперь хэн меньше пугал его своей жутковатой внешностью. По правде сказать, Аэйт содрогался при мысли о том, что ему, быть может, придется жить среди подобных существ.

— Тут на перекате, — заговорил хэн, — живет большая рыба. Если мы навалимся на нее втроем, то есть, я хочу сказать, если вы поможете мне одолеть ее, то, о доблестные Как-Вас-Там…

— Нас-Там зовут Мела и Аэйт, — сердито оборвал его Аэйт. — И учти, Кари, что Мела — воин и он отвечает. Он тебе не я, так что будь с ним повежливее, понял?

— Что значит «отвечает»? — разозлился хэн. — Ты тоже, как я погляжу, горазд отвечать, когда не спрашивают.

— «Отвечает» — значит, что он старше, — отрезал Аэйт.

Кари махнул рукой и заковылял к лодке.

Кари со снастью сел на корму. Мелу он усадил с веслами на нос. Аэйт, вынужденный исполнять роль балласта, съежился посередине.

Раз за разом проплывали они над перекатом, выманивая рыбу. Совсем рядом с низеньким бортом лодки Аэйт видел темно-зеленую прозрачную воду, тихо закипавшую на веслах. Красные скалы и синие ели нависали над ним в необъятной высоте.

Вдруг Кари напрягся.

— Мела, — сказал он быстро, — сейчас делай, что скажу. Иди к отмели. Не спеши.

Метрах в двадцати от них вода становилась светлее — там была коса. Мела сильно налег на весла, и лодку потянуло через стремнину. Лицо Кари посветлело и словно бы озарилось. Сейчас он не казался уже Аэйту таким уродливым.

В темной воде мелькнуло что-то белое, большое, размером чуть ли не с их лодчонку. Оно бешено мчалось, влекомое снастью,

— хищное (Аэйт ощутил это сразу), могучее, злобное. Упоительно было бы перехитрить эту тварь, изловить ее и съесть.

Лодка с шипением влетела на отмель. Следом за ней там же оказалась и рыба.

— Бей! — отрывисто приказал Кари. — Аэйт, хватай ее! Падай сверху и бей!

Выскочив из лодки и едва не перевернув ее при этом, Аэйт повалился на рыбу. Его руки скользнули по склизкой чешуе, и чешуйка полоснула его под ногтем.

Как копье, свистнуло в воздухе кормовое весло, и хрустнул череп огромной твари. Кровь потекла из-под жабер, круглые глаза застыли. Серебряная, с синими и золотыми точками на теле и горбатой мордой, она лежала на песке, вытянувшись во всю длину.

Аэйта уже засосало в песок почти по колено. Вдвоем с Кари они перевалили добычу через борт лодки. Мела, сидевший на веслах, расставил ноги, и рыбий хвост улегся, упираясь в нос долбенки.

Кари вытер с ладошек рыбью кровь и чешую о штаны. Он сиял. Теперь он совсем не был похож на уставший от жизни обломок скалы, каким показался Аэйту вначале. В маленьких голубых глазках поблескивало лукавство, рот заулыбался, нос, и без того широкий, расплылся на пол-лица. Он еще раз по-хозяйски потыкал в распростертое рыбье тело обеими руками и снова обтер их.

— У меня такое ощущение, конопатый, что ты приносишь удачу,

— сказал он Аэйту. Затем барски развалился на корме, поставил ноги на горбоносую рыбью голову и небрежно махнул Меле.

— Поехали!

Минут через десять Аэйт сменил брата на веслах. Он сказал, что замерз и хочет согреться работой. На самом деле он просто боялся, что у Мелы откроется рана. Правда, ее залечивал сам Безымянный Маг, но аккуратность в обращении с раненым собой еще никому не вредила. Они осторожно поменялись в лодке местами. Судя по тому, с какой легкостью Мела отдал младшему брату весла, ему и впрямь приходилось тяжко.

Работая веслами, Аэйт уже не смотрел по сторонам, и величественные скалы, изрытые пещерами, рассеченные трещинами, кое-где словно бы забрызганные белыми пятнами гипса, больше не подавляли его воображения. Два или три раза ему показалось, что за ним следят, но вокруг все было спокойно, и юноша приписал это ощущение обычной усталости.

Наконец, молчание нарушил Мела.

— Куда мы идем, Кари?

Скальный хэн ответил на сразу, поскольку был занят созерцанием добычи. Затем он поднял голову и нехотя сказал, скорее, себе под нос, чем обращаясь к собеседнику:

— В святыню скальных хэнов.

— Боги морского берега! — вырвалось у Мелы. — Зачем?

Теперь Кари, в свою очередь, искренне удивился.

— То есть как — зачем? Ты, я погляжу, совсем невежественный варвар! Где же еще, по-твоему, умеют так превосходно готовить рыбу?

Мела ответил ему мрачным взглядом, судя по которому можно было заключить, что он опасался, не практикуют ли в этой святыне заодно и жертвоприношения чужеземцев. Но говорить ничего не стал, только положил меч Гатала на колени.

Мимо проплывали берега. То и дело были видны луга с хорошей травой. Иногда они видели заросшие сорной ольхой русла маленьких ручьев, вбегающих в Реку.

Неожиданно за поворотом открылся величественный замок, стоящий на холме. Сложенный старым, растрескавшимся от времени камнем, он был, тем не менее, еще крепок. Яркие желто— черные флаги развевались на всех восьми его башнях. Могучие стены, высокие башни, ворота, забранные решетками, — весь его воинственный облик странно противоречил тому представлению о народе хэнов, которое уже начало было складываться у Мелы.

Увидев замок, Кари сперва привстал, потом присел, потом вытаращил свои голубые глаза и разинул большой рот. Поморгал. Потрогал свою рыбу, словно ища в ней спасения, и вновь поднял голову. Замок не исчез. Тогда Кари вымолвил:

— Вот это дела, чтоб меня съели!

— Какие дела? — не понял Аэйт.

— Да вот эта штука с флагами и прочей ерундой! Ее здесь не было.

Аэйт посмотрел на замок, перестав на время грести. Лодку понесло по стремнине.

— У него такой вид, будто он стоит здесь уже не одну сотню лет.

— Прикидывается! — возбужденно сказал Кари. — Говорю вам, не было его здесь. Вчера еще не было.

— Может быть, в вашей святыне что-нибудь знают, — попытался утешить скального хэна Мела. — Есть там у вас мудрецы?

— Какие у нас могут быть мудрецы? — Кари сразу же разозлился. — Зачем нам еще какие-то мудрецы? Мы древний народ. У нас каждый сам себе мудрец.

Все трое погрузились в молчание.

Прошло еще полчаса, и открылась большая расселина в скале, куда Кари велел загнать лодку. Вместе с Аэйтом он соорудил из веток носилки для рыбы, погрузил на них добычу, и путники стали подниматься наверх по вырубленным в склоне холма ступенькам. Наконец, они оказались на вершине, и Аэйт даже рот разинул от удивления, такое неожиданное зрелище предстало их глазам.

На заросшем высокими травами лугу стояло приземистое круглое сооружение огромного диаметра. Оно было сложено тем же древним замшелым камнем, что и замок, которого, по утверждению скального хэна, еще вчера в этих краях не было. Святыня же, по словам Кари, была здесь всегда. «Во всяком случае, вы не найдете никого, кто смог бы с чистой совестью вам сказать, будто помнит времена, когда ее не было», — добавил он, и спорить с этим было трудно.

Крыши у храма не имелось. Собственно, сама святыня состояла из круглой стены, вдоль которой с внутренней стороны стояли каменные идолы. Нижняя часть статуй была испещрена письменами, однако прочесть их никто не мог, поскольку письменность была хэнами забыта столетия назад — за ненадобностью.

Кари провел своих спутников через пролом в стене. В центре сооружения они увидели большое кострище, выложенное камнями. Над ним был построен навес. Рядом стояла хижина, также каменная. Кари указал на нее подбородком.

— Это дом Алвари. Большой оригинал. Единственный хэн, который живет не в пещере.

— Он жрец? — спросил Аэйт боязливо. После знакомства с Алагом жрецы и колдуны стали вызывать у него подозрение.

Кари, не ответив, вытер лицо рукавом и сильно ударил в гонг, висевший на стене возле одного из идолов. Чтобы у Алвари не оставалось сомнений, Кари подкрепил трезвон воплями.

— Алвари! Глаза б тебя не видели! Вылезай! Это я, Кари со скалы Белые Пятна! Я поймал большую рыбу! Алвари!

Прошло несколько минут, прежде чем дверь хижины отворилась и оттуда высунулся красный капюшон. Потом через порог перевалил красный плащ. Ни лица Алвари, ни его фигуры нельзя было толком разглядеть, так плотно был он закутан в свои просторные одежды. Путаясь в подоле, он приблизился к гостям.

— Видеть тебя не хочу, Кари, — с трудом выговорил он. — Надоел. Отвернись, сядь на землю, прикрой себя чем-нибудь.

Кари натянул свой испачканный рыбьей кровью плащ на голову и присел на корточки. Тогда Алвари осторожно приподнял капюшон, и оттуда глянул глаз, такой же круглый и светлый, как у Кари. Он увидел двух незнакомых воинов и заморгал.

— Что это за пугала с тобой, Кари? — выдавил он.

Кари завозился под своим плащом и хихикнул. Алвари смотрел на него неодобрительно.

— Ишь, разрезвился, — заметил он.

— Может быть, они и пугала, — донеслось из-под плаща, — но вооружены отменно. Выбирал бы ты выражения, Алвари.

— Хэну ли скалы бояться? — ответил Алвари, видимо, пословицей. Однако цедить слова перестал и, откинув капюшон, приветствовал гостей кивком головы.

Алвари был таким же коричневым, как и его собрат, нос у него тоже расплывался на пол-лица. Но он казался более старым, чем Кари, ростом был пониже, и волосы у него были не огненно— рыжие, а желто-коричневые.

Затем Алвари увидел рыбу и ожил окончательно. Он наклонился, провел рукой по гибкому рыбьему боку, поднес пальцы к лицу и понюхал их. Наконец, глазки старого хэна заискрились. Он пнул ногой Кари.

— Вставай! — сказал он. — Может быть, я смогу выдержать два— три взгляда в твою сторону.

Вечером, насытившись, все четверо осматривали храм.

— Он так надоел мне, что я не ходил вдоль этих стен, наверное, лет пятьдесят, самое меньшее, — сообщил Алвари. — Ну— ка, что тут у нас…

Приминая густую траву, они принялись бродить от идола к идолу. Каменные, с плоскими лицами и вырезанными прямо на их плоских телах изображениями различных предметов, фигуры богов безмолвно пялились вдаль.

— Как много у вас божеств, — удивленно сказал Аэйт. — А у нас всего один — Хорс. — И добавил словами старого гимна: — Солнце — глаз его, Золотой Лось — верный его слуга…

Алвари даже остановился.

— Всего один? — переспросил он, не веря своим ушам. — Как же вы живете? — И, не дожидаясь ответа, продолжал: — Считайте, что вам очень повезло. Здесь, в стране скальных хэнов, вы сможете, наконец, сбросить с себя иго невежества…

Алвари покосился на длинный меч Мелы и закашлялся.

— Расскажи им лучше про храм, — вмешался Кари. Он тоже с тревогой поглядывал на оружие варваров.

Сменить тему беседы было для Алвари непростой задачей. Он и разговаривать-то с кем-либо отвык. Однако, поднатужившись, старый хэн успешно справился и с этим.

— Храм этот, дети мои, был здесь всегда, — произнес он торжественным низким голосом. — Иные, впавшие в ересь, утверждают, будто его якобы — ха-ха — воздвигли наши предки, но…

Кари удивленно поднял круглые брови, и складки на его лбу поползли вверх.

— Что это за «ха-ха», неуместное в речи старца?

— Это канонический текст, болван, — совершенно другим тоном ответил Алвари.

— Так ты ортодокс? Вот никогда не знал!

— А ты что, еретик? — изумился Алвари. — Вот это новость!

Оба были потрясены тем, что открыли друг в друге что-то новое. Потом Алвари вновь взял себя в руки и продолжил:

— Итак, дети мои, на заре цивилизации нам был открыт свет Азбучных Истин. Выйдя из мрака косности и невежества, скальные хэны постигли великие откровения. Многие из этих откровений обрели воплощение в этих кумирах.

Он остановился возле одного идола. Все боги были на одно лицо и отличались друг от друга лишь предметами, словно бы прилипшими к их туловищу. У этого бога можно было заметить рыболовные снасти, вроде тех, которыми пользовался Кари.

— Покровитель рыболовства? — спросил Аэйт.

— Молчи, о неотесанный вар… То есть, я хотел сказать, неопытный юноша, коему не открыт еще свет познания. Сие есть Азбучная Истина «Без труда не вытащишь и рыбку из пруда».

Алвари принялся водить их от статуи к статуе, разъясняя на ходу:

— Вот «Скучен день до вечера, коли делать нечего», а это «Терпенье и труд все перетрут» и брат его «Глаза боятся, а руки делают».

У последнего бога действительно были испуганно выкаченные глаза и многочисленные руки, судорожно сжимающие весло, горный молоток, нож, пилу, веретено и большие ножницы.

Потом они остановились перед идолом, на груди которого примостилась вырезанная из камня птичка. Она явно готовилась вспорхнуть. За спиной у пичуги был процарапан в камне полукруг с радиально расходящимися лучами. Вероятно, это было изображение восходящего солнца.

— А это что за бог? — спросил Аэйт.

— О бедный отрок, обделенный просвещением, узнай же…

— торжественно начал Алвари и вдруг замялся. — Боги мои, и в самом деле! Кто же это? — Он уставился на божество, и впервые за многие годы ощутил давно забытое чувство — любопытство. — Птица, гм… «Всяк кулик свое болото хвалит»? Нет, какое тут болото… Да и птица-то не кулик. Это абстрактная птица. Это птица вообще, как таковая. «Лучше синица в руке, чем журавль в небе»?

Кари пошевелил бровями, поднапрягся и сказал:

— «Ранняя пташка дальше летит», вот это кто.

— И впрямь! — обрадовался Алвари. — Молодец ты, Кари-хэн. Еще не все мозги у тебя песком занесло.

Вскоре оба скальных хэна напрочь позабыли о своих гостях и принялись бродить вдоль стены, увлеченно разглядывая символы на статуях и угадывая их значение. Выяснилось, что за долгие годы хэны прочно все перезабыли, и теперь древние идолы словно бы заново раскрывали перед ними свою божественную суть.

Пользуясь предоставленной ему свободой, Аэйт забрался туда, где возле стены кучей были навалены такие же идолы, снятые с постаментов и брошенные на землю. Он рассматривал их довольно долго, не понимая, за что постигла их кара. Наконец, он решил обратиться за разъяснениями к хэнам.

Алвари прервал бурный спор с Кари и недовольно посмотрел туда, куда указывал ему мальчишка-мораст.

— Это? Это лже-кумиры, низринутые боги, возвышенные некогда по недомыслию и низвергнутые по заслугам. Я не хотел бы, чтобы ты, мой юный друг, или твой умудренный испытаниями брат судили о народе Красных Скал по этим ложным богам.

— Как их звали? — спросил Аэйт и добавил медовым голосом: — Многомудрый Алвари, от каких лукавых истин отказался твой народ?

Алвари покривился, однако назвал несколько имен:

— «Падающего толкни», «Разделяй и властвуй», «Горе побежденному»… — Он подошел поближе и с отвращением посмотрел на лже-кумиров. Одного из них даже пнул.

— Есть тут у нас и сомнительные боги, — добавил он со вздохом.

— Мы, ортодоксы, считаем, что нужно низринуть и их, но среди еретиков у них много поклонников. Поэтому они сохранены в неприкосновенности. Теологические диспуты на эту тему запрещены, дабы не вспыхнули религиозные войны, которые однажды чуть было не привели к уничтожению нашего народа. Это было в эпоху лже-кумиров, будь они прокляты! Поэтому еретики поклоняются сомнительным богам втайне. Если ортодокс увидит еретика с подношением, он должен отвернуться и забыть об увиденном. Таков закон.

Они остановились перед богом, к которому словно приклеился боком бегущий волк. Перед мордой зверя были нацарапаны схематические изображения елок. Идол лоснился, смазанный маслом, а у ног его в плетеной ивовой корзине были свежие цветы и несколько красивых кристаллов горного хрусталя.

— Вот, пожалуйста, — вздохнул Алвари. — Наиболее популярный из сомнительных богов. «Работа не волк, в лес не убежит». Не знаю, не знаю, стоило ли не ниспровергать его…

Кари выразительно кашлянул, и Алвари тут же замолчал. Оба скальных хэна выглядели теперь расстроенными. Они явно сожалели о том, что затронули столь скользкую тему. Наконец, Кари отвернулся от богов и заговорил совсем о другом.

— Послушай-ка, Алвари. Собственно, мы хотели поговорить с тобой не о религии. Тут с моими друзьями приключилась странная история…

Они снова сидели у костра и ели бледно-розовое рыбье мясо, обжигая пальцы.

— Шли, значит, берегом, — задумчиво повторял Алвари, — никуда не сворачивая… Гм… И очутились здесь…

Время было уже позднее, однако несмотря на это, вечер так и не наступил. Ясный день словно бы полуприкрыл глаза, и тени стали бледнее.

Аэйт растянулся на траве, подложив руки за голову. Ему снова показалось, что кто-то смотрит на него. Или зовет? Он опустил ресницы и прислушался, но ничего, кроме чьей-то тревоги, не ощутил.

Кари совсем разволновался. Размахивая своими короткопалыми коричневыми руками в широких рукавах, он вещал:

— Пойми, о Алвари, тупоголовый ортодокс… кхх… То есть, я хотел сказать, непреклонный хранитель устоев, нельзя дважды войти в одну реку…

— Река, о Кари, легкомысленный ере… прости, неустанный искатель нового знания, такова, что в ином месте и одного раза не войдешь, а коли войдешь, то там и потонешь, — отвечал Алвари.

— Отважным судьба помогает.

— Сомнительное божество, но пусть так.

Оба задумались.

Мела не понимал из этого жаркого диалога ни единого слова. Оба спорщика, впрочем, тоже. Наконец, Аэйт перестал прислушиваться к странному, невнятному зову и сказал вполголоса:

— Ясно одно, друзья мои: мы заблудились. Шли-то мы верно, но сдвинулись границы миров. А это значит… — Он помолчал, собираясь с мыслями и, наконец, медленно произнес: — А это значит, что некто, наделенный властью над мирами Элизабет, сместил их.

Мела резко встал и ушел к храмовой стене. Мутные речи хэнов его раздражали, но не слишком задевали; когда же родной брат начал погружаться в тот же туман, он просто не выдержал.

Три собеседника едва обратили на это внимание.

— Некто сдвинул границы миров?.. В этом предположении есть смысл, ты не находишь, Кари? Но зачем было это делать? И кому под силу такое? — пробормотал Алвари.

Хэны переглянулись с внезапным дурным предчувствием. Одна и та же жуткая догадка осенила их.

— Безымянный Маг! — прошептал Кари.

Оба сжались, надвинули капюшоны на глаза и невольно плотнее придвинулись друг к другу, хотя знали, что это ни в коей мере им не поможет. Безжалостный и всемогущий Некто или перешагнет через них, или наступит, но ни в том, ни в другом случае их не заметит.

Аэйт покачал головой.

— Вряд ли это он.

— Откуда ты можешь знать? — прошелестело из-под красного капюшона.

— Знаю, — уверенно сказал Аэйт. — Когда мы с ним расставались, он говорил, будто собирается на Пузанову сопку. Это в мире Ахен.

— Ты видел Безымянного Мага? — Из-под желтого капюшона опасливо высунулся нос Кари.

— И я, и Мела. Он… Он не такой, как вы думаете. — Аэйт подумал немного и выразился точнее: — Он не всегда такой. Во всяком случае, я уверен, что он не стал бы сейчас пользоваться такой могущественной магией.

Скальные хэны поерзали, сражаясь с искушением удрать от Аэйта куда глаза глядят. Наконец Алвари сказал:

— Если это не он, значит, это сделал кто-то равный ему по силе.

И тут за стеной храма послышались вопли. Они прозвучали так неожиданно, что собеседники подскочили. Алвари даже прикрыл голову руками. Кто-то, задыхаясь, несся по земляным ступенькам, вырубленным в склоне холма, и кричал изо всех сил, возбужденно и крайне невнятно.

— Это не может быть хэн, — сказал Кари неуверенно и покосился на Аэйта. — Кого вы привели на хвосте, чужестранцы?

Аэйт пожал плечами.

— Может быть, кто-то еще потерялся, как мы? — предположил он.

Вопли приближались.

— Это хэн, — сказал Алвари.

— Хэны так не кричат, — возразил Кари. — Хэны вообще никогда не кричат.

Вопль превратился в отчаянный вой. Алвари встал, позеленев от страха.

— Боги мои, — прошептал он, — неужели война?

В пролом в стене ворвалась фигура маленького росточка в развевающемся синем плаще. Одного взгляда хватило для того, чтобы понять: то был хэн. Растерзанный, потный, взъерошенный, с вытаращенными, бесцветными от ужаса глазами, он был весь измазан глиной. Пробежав мимо ошеломленного Мелы, он бросился к костру, споткнулся о собственный плащ и растянулся у ног Аэйта, больно ударившись головой.

— Бедняга, — пробормотал Аэйт, наклоняясь и бережно переворачивая его на спину. — Что с ним приключилось?

Он провел рукой по распростертому телу, как это делал когда-то колдун Алаг, отыскивая раны или увечья. Но хэн, по счастью, был цел и невредим. Однако когда он раскрыл глаза и увидел склонившееся над ним бледное лицо, усеянное золотистыми веснушками, он испустил такой вопль, что у Аэйта заложило в ушах.

— Я Аэйт, — сказал он недовольно. — Не кричи. Что случилось?

Хэн поморгал, осваиваясь с тем, что ужасное бледнокожее существо умеет разговаривать.

— Где Алвари? — пролепетал он.

— Здесь я, Кабари, — важно отозвался Алвари. — Восстань на ноги, хэн из Розовой Пещеры, и объясни собравшимся причины столь недостойного для хэна поведения.

Кабари с трудом сел, опираясь на руку Аэйта. Он не смог подавить дрожь, когда белые пальцы коснулись его руки.

— Кто этот незнакомец? — спросил он, не в силах говорить об ином.

— Жертва стечения обстоятельств, Кабари. Отважный мораст из болот другого мира, заплутавший в мирах Элизабет. С ним его брат, суровый Мела. Хозяин Подземного Огня хранит обоих.

Кабари тяжело перевел дыхание.

— Прошу вас извинить мою несдержанность, — сказал он наконец. — Я принесу хорошие дары оскорбленному мною богу священной Истины «На сердце горе, а рот на запоре». Ох, какое горе, о скальные хэны! Не пришлось бы нам вновь возносить низвергнутых богов, ибо с коварным и злобным врагом следует бороться коварством и жесткостью.

— С каким врагом? — нетерпеливо спросил Аэйт. Он ничего не понимал и уже начинал сердиться.

Кабари вытаращился на него из-под капюшона.

— Разве боги обделили тебя зрением, чужестранец? Разве ты не шел мимо скалы Белые Пятна?

Аэйт пожал плечами.

— Я не знаю здешних названий. Может быть, и шел.

— Разве не видел ты замка, многобашенного грозного замка, которого не было там вчера?

— Видел! — завопил Кари так неожиданно, что Аэйт даже подскочил. — Видел, как же! Стоит, проклятущий! Что ты о нем знаешь?

Кабари горестно поник.

— Он возник сам собой. Он выступил из иных миров. Беда, страшная беда подступила к нашим землям. Ибо если верны древние легенды, то к нам пожаловал сам господин Кочующего Замка — Черный Торфинн.

— Вот и хорошо, — послышался за спиной Кабари голос Мелы. Старший брат Аэйта подошел к ним, привлеченный громким спором.

— Раз этот Торфинн умеет повелевать мирами, значит, он может нам помочь.

— Помочь! — Кабари истерически рассмеялся. — Помочь он, конечно, может. Только никто никогда не слыхал, чтобы он кому— нибудь помогал. Он злой чародей, Черный Торфинн, и признает только силу. А кто сильнее его? Только Тот-Кто-Без-Имени, но о нем лучше и не думать.

Лицо Мелы передернулось.

— Ты прав, — сказал он, — о Безымянном лучше не думать. Но на всякую силу найдется хитрость, а то и другая сила. — Он указал рукой на одного из сомнительных богов, который держал в руке короткий однолезвийный меч. — Вот Истина, которую я возьму себе в помощники. «Пуля дура, штык молодец», не так ли?

Аэйт, не отрываясь, смотрел в гневное лицо брата, и ему делалось не по себе. ЭТОТ Мела казался ему совсем чужим.

Алвари тоже поежился, но совсем по другой причине. Божество, избранное Мелой в качестве своего покровителя, звалось на самом деле «Взявший меч от меча и погибнет». Но маленький скальный хэн не представлял себе, как сказать об этом.

Синяка испустил такой вопль, что великан, который как раз колол дрова, едва не отрубил себе ногу. Он ворвался в хибару с топором в руке и чуть не разнес по пути косяк.

— Господин Синяка! — вскричал он. — Что с вами?

Он выронил топор и облапил Синяку своими ручищами. В последний момент Синяке удалось подхватить кристалл, который едва не выпал из его пальцев.

— Пусти, чудовище, — сказал он, наконец.

Великан отодвинулся и обиженно проворчал:

— Чуть что — сразу «чудовище»…

Удостоверившись в том, что кристалл не разбился и никак не пострадал, Синяка объяснил надувшемуся от огорчения Пузану:

— Я нашел их!

— Да кого нашли — их-то?

Великан все еще дулся, но любопытства подавить не мог. Уж очень господин Синяка… Как бы это сказать? Неожиданный, что ли…

— Аэйта нашел и Мелу. Помнишь, мы с тобой еще думали связаться с ними через кристалл?

Разомлев от этого дружеского «мы с тобой», Пузан мгновенно простил Синяке все обиды, вольные и невольные, и придвинулся ближе. По дороге он, к несчастью, не заметил брошенного на полу топора, и, наступив на него босой ногой, сильно порезался. Великан взревел, как боевой слон, и упал, высоко задирая раненую ступню. Порез действительно оказался довольно глубоким.

Синяка расстроился. Он присел рядом на корточки, потрогал великанью ступню, потом велел Пузану не двигаться, пока он сходит за полотном и водой.

— А так залечить не можете? — плаксиво спросил великан, кривясь от жалости к самому себе.

— Как это — «так»? — Синяка посмотрел на великана строго.

Под взглядом его потемневших глаз Пузан немного смешался, но все же собрался с духом и ответил:

— Ну, магией…

— Зачем тебе магия, когда и так заживет?

Большой рот Пузана расплылся.

— Как болотную пакость всякую лечить, так за один вечер чародейством… А как слугу своего верного, так сразу «и так заживет»? По-вашему, выходит, если ты великан и из себя большой, так все стерпишь, все снесешь?

— Замолчи, — тихо сказал Синяка, и великан замолчал. Он знал, конечно, что без синякиной магии Мела бы умер и только это заставило чародея обратиться к волшебству. И все же обида жгла чудовище.

Не слушая возмущенного сопения, Синяка перевязал ему ступню и помог сесть на лавку.

— Хватит ныть, — сказал он. — Погляди-ка, где наши друзья оказались.

Пузан сунулся носом в смуглые синякины ладони, в которых светился магический кристалл. Некоторое время созерцал, не замечая, как хозяин с легкой усмешкой смотрит на его всклокоченные серые волосы и на застрявшие в них щепки. Потом удивленно произнес:

— Куда это их занесло? Река по обличью вроде бы наша Элизабет, но какая-то она незнакомая…

— Река действительно Элизабет, — проговорил Синяка задумчиво, — но только не наша. Это их Элизабет.

— Как это «их»? Кто это — «они»?

— Еще не знаю. — Синяка внимательно всмотрелся в кристалл.

— Да, это другой мир. И как это ребят угораздило?

— Видать, пока они шли, кто-то сдвинул пространство, — высказался великан, за что был вознагражден одобрительным взглядом синих глаз.

— Дело говоришь, Пузан. А я тебе даже больше скажу, друг мой. В этих мирах смещать пространства могут только двое. Во— первых, я могу, но я этого не делал, значит…

Внезапно Пузан посерел от страха.

— Значит, это сделал Торфинн! — шепнул он.

Черно-желтые флаги, щелкая на ветру, развевались на высоких башнях. Неприступные стены, сложенные древним камнем и кое-где покрытые мхом, уносились высоко в небо, впиваясь в него своими зубцами, и казалось, что низкие облака проходили сквозь них, как волосы сквозь частый гребень.

Человек тридцать стражников беспорядочно слонялись по мощеному булыжником двору. На них были островерхие шлемы поверх кольчужных капюшонов, металлические наколенники. Все носили желтый и черный цвета. Одни имели арбалеты и ножи, другие держали наплече алебарды и пики. Один, самый мощный из всех, с густыми темно-рыжими волосами и заплетенной в неопрятную косичку бородой, был вооружен моргенштерном.

Решетка в воротах донжона со скрежетом поднялась, и во двор, грохоча подкованными сапогами по деревянному настилу, вышли двое. Тот, что шел впереди, казался огромной черной тенью. Широкий плащ взлетал над его плечами, открывая блестящую черную кольчугу, на которой лежала массивная золотая цепь с рубинами. Седые волосы, схваченные золотым обручем, спускались на сильные плечи старика, а под взглядом его черных пронизывающих глаз солдаты невольно ежились. Это был Торфинн.

Второй следовал за ним, отступив на полшага. Ростом он был немного пониже чародея, но все же и он был выше остальных. Он был одет в простую темную рубаху с длинными рукавами, сапоги из хорошей кожи, темный плащ с капюшоном. Ни кольчуги, ни шлема он не носил. Темно-русые волосы слуги Торфинна были коротко подстрижены, серые глаза смотрели равнодушно, словно ничего интересного этот человек уже не чаял увидеть. В правой руке он держал кнут, левой придерживал эфес красивой сабли. Его неподвижное лицо и властная осанка делали его странно похожим на Торфинна, словно он был его сыном.

Чародей остановился, расставив ноги и упирая кулаки в бедра. Солдаты вытаращились на него, постепенно сбиваясь в кучу.

— Стадо болванов! — рявкнул Торфинн. — И это — моя гвардия в этом дурацком мире? — Он повернулся к стоящему за его спиной человеку с кнутом. — Что скажешь, Вальхейм?

Вальхейм склонил перед чародеем голову и спокойно ответил:

— Скажу, что любой из них готов отдать за вас жизнь, ваша милость.

Торфинн расхохотался и крепко хлопнул Вальхейма по плечу.

— Молодец! На такое и возразить-то нечего…

Ингольв промолчал.

Каждый раз, когда Кочующий Замок попадал в какой-нибудь новый мир, стража Торфинна меняла свой облик. Иногда это были невидимки, и капитан командовал ими, прибегая к помощи простых заклинаний, которым в хорошую минуту обучил его Торфинн. Порой солдаты чародея оказывались молчаливыми воинами в диковинных доспехах, либо, что еще хуже, изъяснялись на непонятном языке. Случалось ему управляться с ордой полуголых дикарей, и тогда в ход шел кнут. Но на сей раз перед капитаном стояли белобрысые, русые, рыжеволосые люди, тягостно напоминающие ахенцев.

— Мне нужна свита, как подобает властелину, — сказал Торфинн. — Свита, а не сборище животных, обученных только тявкать и огрызаться.

Он еще раз оглядел свою гвардию, брезгливо покривился и ушел в башню. Плащ взвился за его спиной.

Вальхейм остался стоять посреди двора, бесстрастно глядя в испуганные лица своих солдат. Они постепенно замолкали. На самом деле Вальхейм думал вовсе не о них. Он думал о том мире, где очутился Кочующий Замок.

Судя по тому обличию, которое приняло здесь жилище Торфинна, мир этот должен быть старинным, много старше Ахена. Коллекция охотничьего стрелкового оружия, которую Торфинн имел обыкновение размещать в караульном помещении, исчезла, — значит, порох еще не изобрели. Дальше арбалетов фантазия местных оружейников пока что не продвинулась.

Вальхейм знал — правда, не слишком хорошо — что Торфинн и замок каким-то образом связаны между собой. Чародей был частью волшебного замка и благодаря именно этому обстоятельству мог перемещать его из одного мира реки Элизабет в другой, подобно улитке, которая сама несет на себе свой дом.

Интересно, подумал вдруг Ингольв, как меняюсь я сам, оказываясь всякий раз в ином пространстве? На этот вопрос ответа у него не находилось. Зеркалам здесь доверять нельзя, а Торфинн никогда не скажет ему правды.

С тех пор, как Анна-Стина Вальхейм отдала своего брата во власть черного мага, прошло много лет. Анна-Стина, наверное, уже умерла, а он, Ингольв, еще жив, и ему все еще нет тридцати. Иногда он думал, что давно перестал быть человеком. В далеком прошлом остался тот день, когда он поклялся в верности Торфинну и взял из рук торжествующего чародея старинную тонкую саблю и кнут. Торфинн был первым и единственным, кому удалось сломать гордость Вальхейма, и забыть этого Ингольв так и не смог за все сто с лишним лет.

Торфинн навсегда остался для капитана загадкой. Временами Вальхейм ненавидел его, порой восхищался — его мудростью, его умной жестокостью, которая никогда не бывала бесцельной, его знаниями. Иногда старика особенно тяжко угнетало одиночество, и ему требовался собеседник и, насколько это возможно, друг. Торфинн не только был наделен блестящим даром рассказчика; умел он и слушать, внимательно, сочувственно. Им доводилось проводить за разговорами вместе целые вечера.

В такие дни Ингольв бывал почти счастлив.

Лодка остановилась у скалы Белые Пятна. Тихий свет заката ложился на спокойные воды реки, и на веслах мерцали розоватые капли. Как только они оказались на мелководье, Кари, помогая Аэйту, принялся толкать лодку кормовым веслом, как шестом. Вдвоем они быстро завели суденышко в небольшую пещерку. Мела вышел из лодки и встал сапогами в воду, потом помог выбраться вконец обессилевшему от беготни и переживаний Кабари. Что касается Алвари, то он остался дома, заявив, что ему необходимы уединение и медитация. Для такого дела, как единоборство со страшным Торфинном, нужно заручиться поддержкой богов, иначе все предприятие приобретет самоубийственный оттенок.

Кари привязал лодку и провел гостей в свою пещерку. Ее красноватые стены были испещрены белыми пятнами гипса. Здесь было сухо и довольно уютно. Лосиные шкуры, натянутые на деревянную раму, служили хозяину пещерки постелью. У входа был сложен очажок. Над входом имелась плотная занавеска из выделанной шкуры. Кари наматывал ее на палку и подвязывал к потолку.

Вчетвером они с трудом втиснулись в жилище скального хэна. Аэйт одобрительно огляделся по сторонам.

— А вы молодцы, хэны, — заметил он. — Умеете устроиться.

Кари посмотрел на него сбоку, по-птичьи.

— Знаешь, как у нас говорят о тех, кто живет в пещерах? Три вещи не грозят ему: холод — первая из них, ибо зимой он сумеет защитить себя от ветра; вторая же — летняя жара, ибо каменные стены хранят прохладу…

Он замолчал, растянув в улыбке большой рот.

— А третья? — спросил Аэйт, видя, что Кари ждет вопроса.

— Третья? — протянул Кари. — Трупа не найдут, если вся эта штуковина в один прекрасный день рухнет мне на голову…

Аэйт поперхнулся и посмотрел на скального хэна с невольным уважением.

Кари опустил занавеску, и в пещерке стало темно. Снизу доносилось нежное позвякиванье воды о днище лодки.

— Ну так что, друзья мои, — заговорил Кари страшным шепотом, как истый заговорщик, — что делать-то будем? Перед нами стоят две задачи, взаимосвязанные и в равной степени невыполнимые. Во— первых, нам необходимо изгнать из наших земель Торфинна и всю его кочующую банду, пока он не наделал дел. И во-вторых, нужно помочь нашим друзьям вернуться домой, в мир Ахена…

Был вечер. В караульном помещении сочно храпела солдатня. На третьем этаже донжона горели свечи и было тихо. Нынче замок очутился в очень древнем мире. Здесь были толстые каменные стены, надежно отгораживающие от чужой ночи; здесь пылали камины и подавалось темное вино, помогающее скоротать долгий вечер; здесь Торфинн почувствовал себя старым, одиноким и склонным к размышлению…

Ингольв Вальхейм налил себе стакан вина и откинулся в кресле. Это было тяжелое кресло, обитое коричневой, немного потертой кожей, с тусклой позолотой на подлокотниках. Над жарким камином в полумраке вырисовывалась массивная кабанья голова с оскаленными клыками.

В свете огня Ингольву хорошо был виден резкий профиль старика с глубоко посаженными черными глазами. Сейчас эти глаза, обычно холодные и насмешливые, казались грустными, почти добрыми.

— Славно сегодня, — сказал Вальхейм, потягивая вино.

— Да, пожалуй, — согласился Торфинн, не отводя взгляда от огня. — Славно.

Вальхейм налил вина во второй стакан и протянул ему. Искоса поглядев на капитана, Торфинн улыбнулся.

— В такие вечера, мой друг, я начинаю думать, что правильно поступил, забрав тебя в мой замок. С кем бы я проводил эти печальные часы, не будь тебя рядом?

— Я всего лишь армейский капитан, ваша милость, — напомнил Ингольв.

— Ты полагаешь? — Торфинн улыбнулся. — Это сто лет назад ты был «всего лишь» армейским капитаном. Но с тех пор кое-что изменилось, не правда ли?

Ингольв покусал губы, однако его голос прозвучал спокойно:

— Разумеется, ваша милость.

Тем не менее Торфинн, обычно безразличный к чувствам окружающих, уловил в его тоне нотку горечи.

— Чем ты недоволен, Вальхейм? Я дал тебе пост командира моей лейб-гвардии. А ведь вместо этого я мог и посадить тебя в подвал на цепь, как того идиота-великана.

По сравнению с судьбой великана, с которым Торфинн обходился зверски, участь Вальхейма действительно могла считаться завидной. Понимая, что есть вещи, которых гордый Ингольв не переживет, Торфинн ни разу не поднял на него руки. Ингольв нужен был ему живой. Его присутствие спасало старого мага от приступов жесточайшей депрессии.

Оба замолчали. В тишине было слышно, как по замку бродит, охая, тролльша Имд. Она, как и сам чародей и его замок, имела множество обликов и ипостасей. Сегодня тролльша казалась просто дряхлой бабкой, которую замучил ревматизм. Но Вальхейм знал, что она была могущественной ведьмой и, как и Торфинн, имела власть над мирами.

— А знаешь, Вальхейм, — сказал вдруг Торфинн и посмотрел на капитана с непонятной улыбкой, — есть один человек, которого я видел бы сейчас в этом кресле куда охотнее, чем тебя. Скажу даже больше. Если бы можно было вызвать его сюда, прибегнув к человеческой жертве, я убил бы тебя, не задумываясь.

Ингольв знал, что старик говорит правду, но не испугался. За долгие годы, проведенные на службе у Зла, он забыл чувство страха. Как забыл и многое другое.

— А что для этого нужно? — спросил он.

Торфинн вздохнул.

— Увы, мой друг, всего лишь его желание. А он упрямый и гордый и никогда этого не захочет.

— Что ж, его можно понять, ваша милость, — заметил капитан равнодушно. — Мало приятного в том, чтобы стать вашей игрушкой.

— Не так уж плохо тебе живется, Вальхейм, — ответил Торфинн. — Еще вина?

Вальхейм покачал в руке графин, в котором почти не оставалось красного мозельского вина, и позвонил в колокольчик, стоявший на каминной полке. Вошел один из стражников, дежуривших у двери, — мрачный белобрысый пикинер со шрамом на широком лбу. Он остановился в двух шагах от кресла Вальхейма и замер.

— Принеси полный графин, — сказал Вальхейм.

— Слушаюсь, господин капитан.

— А этот забери. Остатки можешь допить, — добавил Вальхейм.

— Благодарю, господин капитан.

Попивая мелкими глотками вновь принесенное винцо — на этот раз вишневую наливку, приготовленную лично тролльшей Имд, большой мастерицей по части наливочек и самогона, — Торфинн неожиданно сказал:

— Я понимаю, что ты имел в виду, Вальхейм. Но тот человек… не мог бы стать моей игрушкой. Он — не ты. Он ровня мне. И будь мы с ним вместе, мы могли бы повелевать мирами Элизабет.

Хищный нос старого мага дрогнул, узкий рот сжался. Он стиснул пальцами подлокотники своего кресла и замолчал, глядя в огонь. Отсветы бегали по его сумрачному лицу.

Вальхейм прикусил губу.

Помолчав, Торфинн словно бы через силу выговорил:

— Однако он предпочел идти своей собственной дорогой. Рано или поздно это принесет гибель и ему, и мне.

Вальхейм отставил свой стакан и осторожно коснулся руки старика. Она была крепкой, сухой и горячей.

— Его судьба — это его дело. Но при чем здесь вы, ваша милость?

Торфинн медленно повернул к нему голову.

— А, так ты все-таки не хочешь, чтобы я ушел из этих миров?

— Нет, ваша милость.

Торфинн усмехнулся.

— Верю. Слушай, Ингольв Вальхейм. Он и я — две половины одного великого Целого, черная и белая. Хотя на самом деле мы с ним почти не отличаемся друг от друга. Когда-то все было иначе. В прошлые эпохи в мирах реки Элизабет существовало множество Белых Магов. Белая Сила была рассеяна, и каждый из них, наделенный небольшой ее частью, был не так уж могуществен. Но настал срок, и Белые Маги ушли, а вся их Сила соединилась в одном. Черное и Белое должны находиться в рановесии. Поэтому, хоть мы и родились в разное время, погибнем мы одновременно. Или не погибнем никогда.

Ингольв снова откинулся в кресле.

— Вы боитесь его, ваша милость?

Прежде чем ответить, старик пошевелил в камине дрова, а потом выпрямился и прямо посмотрел на Вальхейма.

— Нет, — спокойно сказал он, и это было правдой. — Я знаю, он не преследует такой цели — уничтожить меня. А что касается самоубийства… Ощутив вкус Силы, ни один маг, даже Белый, не захочет расстаться с жизнью.

— Как его зовут, ваша милость?

— На что тебе?

Ингольв пожал плечами.

— Я должен охранять вашу милость, — пояснил он. — Думаю, мне лучше знать имена ваших врагов.

— Он мне не враг, — досадуя на прямоту армейского капитана, ответил Торфинн, — и имени у него нет. Впрочем, о чем я! Ты же его знаешь. Это Синяка.

Вальхейм, обычно невозмутимый, на этот раз поперхнулся, чем доставил Торфинну немалое удовольствие.

— Кто? — вымолвил он наконец. — Тот мальчик? Солдат из моей роты?

За сто с лишним лет, проведенных в замке, Ингольву, который никогда прежде не верил ни в какую магию, все же пришлось убедиться в ее существовании. Торфинн потратил немало сил на то, чтобы вколотить эту мысль в голову упрямого материалиста. И все же Ингольв так и не смог до конца примириться со всей этой чертовщиной. И еще меньше он был готов к тому, чтобы признать могущественного чародея, наследника Белой Магии Ахена, в Синяке.

Капитан слишком хорошо помнил тот день накануне падения города. Главнокомандующий дал ему пятьдесят человек с приказом «держать форт до последнего». Среди солдат было несколько новобранцев. Вальхейм попытался было отделаться от них, но на него наорали, и он отступился. Синяка, худой, очень смуглый, стоял в стороне от прочих, и Вальхейм сразу заметил его. Людей с таким цветом кожи среди жителей Ахена не наблюдалось, но капитан не стал доискиваться, откуда взялся странный паренек. Солдатик ему понравился. В отличие от других, он думал только о том, чтобы как можно лучше делать свое дело.

— Синяка был со странностями, — сказал Вальхейм, наконец, — но я все же не могу поверить…

— Да, он со странностями, — неожиданно согласился Торфинн.

— Думаю, это у него оттого, что он долго жил среди людей. И главная странность нашего общего друга в том, что он тяготится своей Силой.

— Но я не понимаю, ваша милость, — сказал Вальхейм, который до сих пор не оправился от удивления, — как ваша жизнь вообще может зависеть от него? Ведь вы с ним даже живете в разных мирах.

— Не напрямую, конечно. — Торфинн отбросил плед, в который кутался, и, встав с кресла, прошелся по комнате. — Все связано со всем, Вальхейм, особенно в магии. Черное и Белое должны быть уравновешены. И если этот несчастный все же найдет способ уничтожить себя, мне не придется надолго задержаться в мирах Элизабет. Я уйду вслед за ним.

Он взял с полки, невидимой в темноте, старую книгу в кожаном переплете. Ее застежки были украшены янтарными пластинами. Вальхейм заметил на нескольких пластинах сеточку трещин.

— Это книга деяний Черной и Белой магии в мирах Элизабет, — сказал Торфинн. — Она написана на языке мертвого мира Аррой, так что ты все равно не сможешь прочесть ее. Но я кое-что переведу для тебя, хочешь?

Ингольв кивнул. Торфинн снова сел, положил раскрытую книгу себе на колени и, склонившись поближе к свету, прочел стихотворные строки, стараясь подчеркнуть их своеобразный ритм:

Розно пришли вы, вместе исчезнете, друг другу не став надежной опорою.

Жди тогда смерти от руки странника, чужим оружием вооруженного…

Оба собеседника опять замолчали, глядя в камин. Неожиданно Вальхейм подумал о том, что, скорее всего, он сам погибнет вместе с Торфинном. И с удивлением понял, что не боится и этого.

Наконец, он решился разрушить тишину.

— В любом случае, ваша милость, вы знаете, чего вам следует опасаться. Хорошо, что и я это теперь знаю. Но что такое «чужое оружие»? Если подумать, моя сабля — тоже чужое оружие.

— Ты не бродяга, — сказал Торфинн. — А оттого, что я знаю предсказание, не легче, а только труднее. Появляется соблазн бежать от судьбы.

— Если вы верите предсказаниям, ваша милость, то, мне кажется, вы вполне в состоянии ускользнуть от них.

— Едва ли… — Торфинн захлопнул книгу и посмотрел в серые глаза своего слуги. — Бежать от судьбы, Ингольв, — это бежать ей навстречу.

К любому могуществу можно подобрать ключ — так считал Мела. Аэйт сильно сомневался в этом, но возражать старшему брату не решился. Мела вздумал наняться охранником в свиту Торфинна, войти в доверие к чародею или выследить его, как получится, а потом потребовать, чтобы он возвратил их в мир Ахена. План был не ахти какой, но поскольку альтернативы не имелось, братья остановились на нем.

Кари и Кабари показали им удобную тропинку, по которой они поднялись на скалу, после чего хэны распрощались со своими гостями и, шмыгая от сопереживания носами, удалились. Обернувшись, Аэйт долго смотрел им вслед, пока яркие цветные плащи и всклокоченные огненные волосы хэнов не исчезли под скалой. Теперь они с Мелой остались вдвоем перед грозными черными воротами.

Аэйт задрал голову, разглядывая надвратную башню и прибитый к ней щит с гербом Торфинна — черный крылатый конус на ослепительном золотом фоне. От этого непонятного символа у Аэйта почему-то мурашки побежали по коже. Но он не успел хорошенько разобраться в своих чувствах, потому что Мела уже вынул из ножен меч Гатала и рукоятью постучал в обитые железом ворота. Низкий звучный гул пронесся над холмом.

И вновь Аэйта кольнула чья-то чужая тревога, на сей раз так явственно, что он даже обернулся — не стоит ли за спиной насмерть перепуганный хэн. Однако на скале никого, кроме них с Мелой, не было.

Створка ворот медленно приоткрылась, и оттуда высунулась пика. Следом за пикой показался профиль с крючковатым носом, жидкой светлой бороденкой и недоверчивым глазом. Профиль был обрамлен кольчужным капюшоном.

— Чего надо? — недовольно спросил стражник и выставил пику еще дальше.

— Позволь нам войти в замок, доблестный страж, — сказал Аэйт, по возможности учтиво. Мела покосился на брата, но промолчал.

Похоже, высокопарный стиль, позаимствованный Аэйтом у скального народца, не возымел положительного действия. Страж пробурчал:

— Еще чего.

И попытался закрыть ворота.

Мела вовремя подставил ногу и задержал створку открытой.

— Чего надо-то? — повторил стражник расстроенным тоном. — Лезут тут всякие…

— Мы хотели бы предложить свои услуги твоему хозяину, Черному Торфинну, — сказал Мела. — Нам нужен покровитель, мы попали в беду. Разреши нам поговорить с ним.

— Ха, — произнес стражник, — в беду они попали, надо же! Да он на то и Торфинн, чтобы были беды. Эка новость!

Он подергал створку, но она не поддавалась. Тогда стражник толкнул Мелу кулаком в грудь.

— Убери ногу, недомерок!

За спиной у стражника прозвучал чей-то негромкий властный голос:

— Что здесь происходит?

Стражник мгновенно исчез, и до братьев донеслись его сердитые оправдания:

— Лезут, ваше благородие. Говорят, у них дело к их милости. Да где это видано, чтобы у каких-то оборванцев и бродяг были дела к их милости? Верно я рассуждаю, ваше благородие? Приструнить мерзавцев, повесить их на стене в назидание, верно я рассуждаю?

Послышался резкий хлопок и сразу же понесся вой:

— За что, ваше благородие?

— Вон отсюда, — сказал негромкий голос. После чего ворота раскрылись от резкого толчка, и перед братьями оказался рослый человек в темном плаще. В правой руке он держал сложенный вдвое кнут.

— Мы пришли к Торфинну, — сказал ему Мела, отступив на шаг. И, поскольку человек молчал, не сводя с него хмурого взгляда, продолжал: — Я Мела. Со мной мой брат Аэйт. Нам говорили о могуществе Торфинна, предостерегали от его коварства. Но мы пришли открыто.

— Продолжай, — помолчав, отозвался человек с кнутом. — Что вам нужно от Торфинна?

— Мы пришли предложить ему свои мечи, — сказал Мела.

— Торфинн не нуждается в помощи, — ответил человек с кнутом. — Уходите.

— Из-за Кочующего Замка мы оказались в беде, — упрямо сказал Мела. — Он причинил нам зло, пусть, по крайней мере, великий чародей не откажет нам в покровительстве.

Мела оглянулся на Аэйта. Теперь речь зашла о вещах, в которых младший брат понимал гораздо больше. Аэйт подошел поближе.

— Замок сместил границы миров, и мы заблудились в мирах Элизабет.

— Ну и что? — Человек с кнутом свысока посмотрел на беловолосого воина.

— Если существуют чары, забросившие нас сюда, значит, имеется способ доставить нас обратно, — отважно сказал Аэйт.

Серые глаза блеснули из-под темного капюшона. На угрюмом лице человека с кнутом показалась неприятная улыбка.

— Вы что же, бедняжки, — проговорил он, — решили, что Торфинна беспокоит ваша участь? Кто вы такие, попрошайки, чтобы тревожить покой Кочующего Замка? Откуда вас принесло?

Мела и бровью не повел.

— Если ты спросил для того, чтобы знать, а не ради пустой насмешки, я отвечу тебе.

Человек с кнутом нахмурился. Однако спокойное достоинство, с которым держались маленькие воины, казалось, произвело на него впечатление.

— Я спросил, чтобы знать, — сказал он, наконец.

Мела слегка наклонил голову, словно принимая извинение.

— В мирах Элизабет наш мир называется Ахен, — сказал он.

В тот же миг краска схлынула с лица его собеседника, и оно, и без того бледное, побелело, словно натертое мелом. Губы, которые только что кривились в усмешке, дрогнули. Он поспешно откинул капюшон и по-новому взглянул на братьев.

— Как, ты говоришь, называется ваш мир? — переспросил он.

— Ахен, — повторил Мела. — Это имя носит большой город на берегу залива. Говорят, его основал император Карл Незабвенный. Он знаком тебе?

Человек коротко кивнул. Странное выражение появилось в его глазах.

— Так ты вернешь нас домой, Торфинн? — не веря удаче, спросил Аэйт.

— Я начальник стражи Кочующего Замка, — сказал человек с кнутом. — Идите за мной.

— В чем дело, Вальхейм? — недовольно произнес Черный Торфинн, не поднимая глаз от своего широкого стола с четырьмя курильницами по углам. Из одной курильницы поднимался тонкий белый дымок, и вся комната была полна аромата сирени. Торфинн раскладывал пасьянс колодой карт Дороги и Судьбы, и золотой перстень на мизинце его левой руки то и дело вспыхивал. Синий гобелен с изображением битвы кентавра с единорогом висел за его спиной.

— Ваша милость… — начал Вальхейм.

Торфинн выложил еще несколько карт и задумался над ними, не обращая никакого внимания на своего слугу. Вальхейм терпеливо ждал.

— Говори же, я слушаю, — рассеянно сказал Торфинн.

— У ворот стучали, ваша милость, — сказал Вальхейм.

Торфинн бросил колоду на стол и вскинул глаза.

— Ну и что? — рявкнул он. — Это причина мешать мне? Если ты не знаешь, что тебе делать, могу рассказать. Отправь туда арбалетчика.

Ингольв выдержал бешеный взгляд чародея.

— Я знаю, что мне делать, ваша милость, — спокойно ответил он. — Они ждут за дверью.

На миг Торфинн опешил — такого самоуправства он не ожидал.

— Кто ждет? Чего ждет? — Он лег грудью на стол. — Великий Колаксай, какой ты дурак, Вальхейм! Зачем ты привел в замок каких-то попрошаек?

Вальхейм вдруг побледнел, но глаз не опустил и сказал, упрямо пригнув голову:

— Эти двое заплутали в мирах. Помогите им вернуться домой, ваша милость.

— Я не занимаюсь благотворительностью, — отрезал Торфинн. — А ты стал много себе позволять, Вальхейм.

— Помогите им, — повторил Ингольв.

Почувствовав, что за этим упорством кроется что-то важное, Торфинн встал из-за стола и спросил, недоумевая:

— Да что с тобой случилось, мальчик?

Ингольв ответил не сразу — боялся, что голос дрогнет. Наконец, выговорил:

— Они пришли из мира Ахен.

Торфинн оттолкнул от себя слугу и брезгливо вытер руки об одежду.

— Ты так и не оставил эту человеческую привычку — чуть что распускать сопли, — сказал он и покривился. — Ладно, пусть войдут.

Ингольв быстро подошел к двери, и стражники пропустили в комнату Мелу и Аэйта. Торфинн поглядел на них несколько секунд, а потом откинул голову и громко расхохотался. Белый дымок в курильнице метнулся, словно испугавшись. Оба брата, которые настороженно оглядывались по сторонам, вздрогнули и, как по команде, уставились на чародея.

— Нашел близкие души, а, Игольв? — вымолвил Торфинн. — Боги морского берега! Ты хоть знаешь, кто они такие?

Чародей присел боком на край стола и поманил к себе Аэйта согнутым пальцем. Оглянувшись на брата, Аэйт осторожно приблизился.

— Ну что, нежить болотная, — негромко произнес Торфинн, наклоняясь к юноше, — сказать ему, кто ты?

Аэйт пожал плечами.

— Скажи, коли знаешь.

— Смотри ты, гордый, — заметил Торфинн и снова засмеялся. — Ингольв! — крикнул он. Низкий голос Торфинна звенел, и капитан, хорошо изучивший за эти годы своего хозяина, видел, что тот от души веселится. — Ингольв Вальхейм, ну-ка расскажи мне, что ты знаешь о болотных людях, о морастах Элизабетинских трясин?

Ингольв дернул углом рта. Как и все ахенцы, он слышал о морастах немало жутких историй, но считал их просто болтовней суеверных невежд.

— Что морастов не бывает, — нехотя ответил капитан.

От этого ответа Торфинн пришел в неописуемый восторг.

— Ну, а если бывает?

— Старики много врали про болотных людей, всего не упомнишь, — сказал Ингольв с еще большей неохотой. Судя по тому, как блестели черные глаза мага, тот заранее предвкушал нечто забавное, а давать ему лишний повод потешаться над собой Вальхейм не хотел.

— Что, что врали-то? — нетерпеливо допытывался Торфинн.

— Будто живут они в гибельных трясинах. Будто нарочно сбивают людей с тропы, чтобы поживиться теплой кровью…

— А может, и впрямь? — жадно спросил Торфинн.

Вальхейм дернул плечом и равнодушно продолжал:

— Говорили еще, что морасты родятся из болотных испарений, что дыхание у них смрадное, а кровь зеленого цвета, густая и зловонная.

Полностью удовлетворенный услышанным, Торфинн крепко взял Аэйта за плечи.

— Вот перед тобой живой мораст, — объявил он торжествующе.

Ингольв прикусил губу. Он видел, что чародей не врет. И мальчишка, вроде бы, не отпирается.

— А ты думал, простота, что они люди? — Торфинн страшно веселился. — Ты пригляделся бы к ним повнимательнее. А то услышал «Ахен» и сразу голову потерял. Да разве люди бывают такого роста? У кого из людей ты видел такую поросль на голове? Это же мох! — Он растрепал белые прямые волосы Аэйта. — Да ты бы хоть в глаза им заглянул… Эх, ты! Они обманули тебя в два счета, эти хитрые маленькие болотные бестии…

Ингольв почувствовал, что краснеет, и желая скрыть замешательство, громко крикнул:

— Стража!

Двое солдат, грохнув алебардами, вошли в комнату, и замерли перед дверью.

— Уже лучше, — заметил Торфинн и снова уселся за стол. — Значит, вы, друзья мои, из мира города Ахен? Верю, верю… Заплутали, значит… Но что тут можно поделать? Не нужно было не вовремя гулять по берегу реки Элизабет… — Он откинулся на высокую прямую спинку кресла. — Вы, вроде, из разных племен, — сказал Торфинн, указывая подбородком на Мелу.

Поскольку Мела молчал, чародей выразительно перевел взгляд на Вальхейма.

— Отвечай его милости, — негромко сказал Вальхейм.

— Его милость ошибается, — ответил Мела, вкладывая в слова «его милость» столько яда, сколько мог. — Мы не только из одного племени. Мы родные братья.

Торфинн резко выбросил вперед руку с растопыренными пальцами.

— Следи за своим языком, болотный человек, — произнес он угрожающе. Золотой перстень блеснул и угас на его мизинце. — Ты у меня в замке, а не у себя на болотной кочке.

Мела дернул плечом.

— Иной раз на болотной кочке встретишь больше благородства, чем в замке.

Противу ожидания Торфинн не рассвирепел, а вновь принялся хохотать. Сквозь смех он выговорил:

— Вальхейм, проследи, чтобы его высекли.

Вальхейм сделал знак одному из солдат. Мелу схватили за руки и подтащили поближе к столу Торфинна. Аэйт потянулся было за мечом, но Ингольв заметил это и быстрым движением сбил его с ног, сорвал с него пояс, а потом вздернул на ноги, держа свою саблю приставленной к шее Аэйта под левым ухом.

Торфинн весело смотрел на братьев.

— Из одного племени, говоришь, — повторил он. — Я хорошо знаю ваш народ, мои маленькие болотные друзья. Ваши бесконечные войны доставили мне немало веселых минут. С каких это пор морасты стали стричь волосы? Может быть, ты ходил в разведку, храбрый… как тебя звать-то?

— Мела, — ответил пленник.

— Ну так что, Мела, как насчет кровушки? Лошадку высосешь или довольствуешься стражником? Могу подарить тебе кого— нибудь… Хотя бы Одо Брандскугеля, он у нас самый упитанный.

— Если ты и вправду хорошо знаешь наш народ, — сказал Мела,

— то не болтай глупостей…

Стражник, державший Мелу, сильно ударил его по лицу. Мела замолчал. Одна щека у него запылала.

— Хорошо, хорошо, — сказал Торфинн, — я понял. Ну, так в честь чего короткие волосы?

Мела не колебался ни секунды.

— Я вор, — сказал он ровным голосом. — Мой вождь Фарзой срезал мои косы и велел изгнать за край жизни.

Торфинн бесцеремонно оглядел его с головы до ног.

— Вальхейм, тебе не кажется, что это какие-то второсортные морасты?

Вальхейм не ответил. Ему было безразлично. Эти двое, которые сперва назвались людьми из мира Ахен, а потом оказались болотной нечистью, вызывали у него гадливость.

Черные глаза Торфинна остановились на Аэйте и, казалось, пригвоздили его к полу. Аэйт сжал в кулак левую руку с врезанной в ладонь разрыв-травой.

— Этого заморыша — в подвал, — распорядился маг.

Не опуская сабли, Ингольв кивнул второму стражнику, и дюжий детина (это как раз и был Одо Брандскугель) легко скрутил маленького Аэйта. Мальчик яростно отбивался, пока удар огромного кулака не погрузил его в темноту. После этого Брандскугель взял его под мышку и вынес.

Ингольв проводил стражника холодным взглядом и вложил саблю в ножны. Теперь он вновь был бесстрастным и высокомерным слугой всемогущего Торфинна.

Чародей кивнул в сторону Мелы.

— Ингольв, забери у него меч.

Ингольв молча вынул меч из ножен, висевших за спиной пленника, избегая встречаться с ним глазами, и осторожно положил его на стол поверх гадальных карт.

— Интересно, — пробормотал Торфинн, сгибаясь над мечом. — Какой сильный оружейник его ковал… От клинка просто жаром пышет. Как зовут вашего кузнеца?

— Этот меч ковал Эоган, если его имя что-нибудь говорит тебе,

— ответил Мела.

Торфинн замер.

— Я знаю всех, кто наделен темной силой, — вымолвил он, наконец, все еще не веря услышанному. — Не тот ли это Эоган с Элизабетинских болот, что отрекся от темноты, но не сумел прийти к свету?

— Возможно, — сказал Мела. — В отличие от тебя, Черный Торфинн, я не вожусь с теми, кто наделен темной силой.

Торфинн, казалось, не заметил укола. Ударив ладонями по столу, он закричал срывающимся голосом:

— Если ты мораст, то откуда у тебя меч, выкованный Эоганом?

— Я снял его с тела убитого врага, — сказал Мела. Он почувствовал на себе пристальный взгляд Вальхейма и досадливо тряхнул головой.

Торфинн, страшно побледнев, оперся локтями о стол и закрыл лицо ладонями. Мела видел, как набухли синие вены и как бьется жилка у сухого жилистого запястья чародея.

— Странник, вооруженный чужим оружием… — прошептал он еле слышно.

Ингольв быстро подошел к старику.

— Вам плохо, ваша милость?

Торфинн поднял голову и посмотрел на своего слугу сквозь раздвинутые пальцы. Огонь, пылавший в черных глазах, погас.

— Ингольв… — с трудом выговорил маг.

— Я здесь, ваша милость.

Торфинн помолчал и вдруг заговорил, задыхаясь:

— Убей, убей его, убей как можно скорее… — Он отнял руки от лица, постаревшего и осунувшегося за несколько минут. — Он — моя смерть, Вальхейм! Убей его!

Склонившись, Ингольв поцеловал его руку.

— Не беспокойтесь ни о чем, ваша милость. — Он взял меч Гатала, смахнув попутно несколько карт из колоды на пол. — Дагоберт, — обратился капитан к стражнику, который держал Мелу,

— выведи его во двор.

Стражник, широкоплечий детина почти одного роста с капитаном, кивнул и потащил Мелу к выходу. Торфинн смотрел им вслед с безнадежным отчаянием.

— Что же случилось с ним, — шептал он, обращаясь к самому себе, и Вальхейм понял, что старик говорит о Синяке. — Что же он сделал с собой? Почему ко мне пришла смерть?

— Ваша милость, — негромко сказал Ингольв, — к вам пришел всего лишь бродяга с чужим мечом. Через несколько минут он уже не сможет причинить вам никакого вреда.

С мечом Гатала в руке Вальхейм вышел вслед за стражником и Мелой.

Во дворе уже собралась толпа. Дагоберт был страшно горд возложенной на него миссией и словоохотливо рассказывал страшные истории про морастов и прочую болотную нелюдь. При этом он позволял остальным толкать своего подопечного, дергать его за волосы, смотреть, нет ли у него когтей на пальцах и клыков во рту.

Ингольв прищурился на ярком свету, не сразу отыскав в толпе Дагоберта. Затем, быстро растолкав солдат, остановился перед Мелой.

Мела поднял голову и посмотрел ему прямо в глаза.

— Холопы Торфинна страсть как любопытны, — проговорил он. — Ты что, тоже хочешь поглядеть на мои клыки?

Вальхейм, не разбирая, хлестнул его кнутом. По разбитым губам Мелы потекла кровь. Обыкновенная кровь, красная.

Вальхейм опустил руку с кнутом, заколебавшись.

— Старик дурачил меня, — пробормотал он. — Ты все-таки человек.

Мела не опустил светлых глаз.

— Нет, — сказал он упрямо. — Мы, морасты, — не совсем люди. Твой хозяин говорил правду. Он действительно кое-что знает о нашем народе.

— Неважно, — пробормотал Ингольв.

Он накинул на шею пленнику петлю вдвое сложенного кнута и дернул так, что Мела упал на колени.

— Онтлак, — сказал Вальхейм, передавая кнут стражнику, — держи.

Стражник нехотя взял кнут.

— Забрызгает своей вонючей кровью, зараза, — проворчал он, с сожалением осматривая свои новые желто-черные штаны. — Она у них ядовитая, говорят.

— Отстираешь, ничего с тобой не случится, — рассудительно сказал стоявший рядом Дагоберт.

— Так ядовитая же, — сокрушался хозяйственный стражник, — еще дырку прожжет.

Вальхейм занес меч Гатала над склоненной шеей, успев еще заметить выступающие позвонки, которые ему предстояло перерубить.

И вдруг кто-то схватил его за руку. Хватка была железная, рука уверенная, властная. Ингольв обернулся. Торфинн с разметавшимися по черной кольчуге длинными седыми волосами держал его за запястье. Черные глаза старого мага лихорадочно блестели, губы пересохли, щеки ввалились, словно Торфинн непостижимым образом одряхлел в несколько минут.

— Подожди, — пробормотал Торфинн, точно в бреду, — подожди, может быть, ему только того и надо… Может быть, это ты — странник с чужим оружием? — И тут он словно впервые увидел меч Гатала и, отшатнувшись от Вальхейма, завизжал: — Брось его!

Ингольв осторожно протянул меч Торфинну.

— Возьмите, ваша милость.

Но Торфинн не двинулся с места, глядя на меч расширенными глазами.

— Эоган! Проклятый кузнец! Он не мог вложить в оружие светлую силу, но он вложил в него зло, которое ненавидит само себя… Опасное, страшное оружие… Брось, брось, брось его!

Ингольв положил меч на землю у своих ног, перешагнул через него и подошел к Торфинну, который жадно схватил его за плечи.

— Мальчик, не прикасайся к этому мечу. Отнеси его в кладовую. Или нет, пусть лучше этот тупица отнесет… Как его? Дагоберт!

Дагоберт взял меч, вытянув руки вперед, чтобы отставить от себя опасный клинок на возможно более внушительное расстояние.

— Запрешь в оружейной, — сказал Ингольв, бросая стражнику ключи.

Второй солдат с опаской поставил пленника на ноги.

— А с этим что делать, ваше благородие? — спросил он.

— Выдери его и запри под винным погребом, — распорядился Вальхейм. И глядя на радостную ухмылку стражника, предупредил:

— Смотри, не увлекайся, Онтлак. Убьешь — отрублю правую руку и выгоню на берег Элизабет.

— Так ведь… хлипкий он… — с сомнением протянул стражник. — А вдруг подохнет — ну, случайно?

— Онтлак, мое дело — посоветовать, — сказал капитан.

Скроив обиженную физиономию, Онтлак толкнул Мелу кулаком в шею.

— Пошел! — крикнул он нарочито отвратительным голосом.

Ингольв проводил его глазами и снова повернулся к Торфинну. Старый чародей трясся, как лихорадке.

— Все, все будет ошибкой, — шептал он. — Как бы я ни поступил, это будет ошибкой. Если смерть пришла, значит, она пришла. Что же он сделал с собой, этот твой Синяка? — Торфинн вцепился в рукава капитана скрюченными пальцами и, теряя над собой контроль, заверещал ему в лицо: — Ты хорошо знал его, Вальхейм! Что он мог сделать с собой? Подумай! Что?

— Вы устали, ваша милость, — осторожно сказал Ингольв. — Позвольте, я провожу вас…

— А! — Торфинн резко оттолкнул его от себя, и беспорядочно взмахнув несколько раз рукой, в крайнем раздражении побрел в сторону донжона. Он сутулился и приволакивал левую ногу, чего никогда прежде не делал. Сейчас Ингольв был готов отдать что угодно ради того, чтобы Торфинн снова стал прежним — жестоким, властным и мудрым.

— Аэйт!

Юноша застонал и замотал головой, отгоняя назойливый голос. Он еще не до конца очнулся от полубессознательного состояния, в которое погрузил его мощный кулак Одо Брандскугеля. Вокруг царил непроглядный мрак. Пошарив, Аэйт нащупал влажные камни и полуистлевшую подстилку, источавшую нестерпимое зловоние. Он сел, опираясь спиной о каменную стену.

— Аэйт!

Голос, полный тревоги, звал и звал его, и юноша чувствовал, что начинает ненавидеть собственное имя.

— Кто здесь? — прошептал он.

Настала тишина — такая глубокая, что у него зазвенело в ушах. И вдруг голос вспыхнул прямо у него в мозгу:

— Аэйт, ты слышишь меня? Аэйт!

Аэйт сжал уши ладонями и стиснул зубы. Чужая тревога измучила его. Исподволь подбиралась она к нему все это время и, наконец, воспользовавшись его слабостью, сумела завладеть им. На несколько секунд снова стало очень тихо, а потом что-то рухнуло в мире, и Аэйт почти наяву, смутно, как сквозь взволнованную воду, различил знакомое смуглое лицо Синяки.

— Не может быть! — шепнул Аэйт.

— Это я, — торопливо сказал Синяка. Голос шелестел из немыслимой дали, но слова звучали вполне отчетливо. — Благодарение богам, ты меня слышишь.

— Ты где?

— Я далеко, в мире Ахен…

— Синяка, — пробормотал Аэйт, с трудом соображая, — скажи, где Мела?

— Не знаю. Я слышу только тебя и то с большим трудом.

— А я тебя даже вижу… Почему Торфинн так поступает?

— Я не могу увидеть Торфинна, — шептал голос. — Если я начну подсматривать за ним, он сразу это почувствует.

— Да, да… — сказал Аэйт. — Я понял.

— Опасно разговаривать даже с тобой. Аэйт, разрыв-трава при тебе?

— Она теперь навсегда при мне.

— Слушай меня. У нас почти нет времени. Выберись из подвала. Тут должна быть дверь с засовом. Только будь аккуратен. Потом найди в замке человека по имени Ингольв Вальхейм. Он тебе поможет.

Аэйт вздрогнул.

— Кто?

— Ингольв Вальхейм, — повторил Синяка. — Больше никому не верь.

— Что ты такое говоришь, Синяка?

— Я знаю, что говорю.

— Вальхейм? Ты не ошибся? — Аэйт пошевелился и скривил рот: очень болела голова. — Начальник стражи?

— Да.

— Я его видел. Это верный пес Торфинна. Жестокий, как его хозяин, а может быть, и похуже.

— Аэйт, делай, что велено. Найди Вальхейма и доверься ему. Я знаю этого человека лучше, чем ты. Добрым он никогда не был, это правда, но он не предаст тебя. В их семье все такие…

— Синяка, ты рехнулся.

— Я ухожу, — еле слышно донесся голос. — Аэйт, делай, как я сказал…

Торфинн поднял голову, слабо улыбнулся.

— Ингольв, — сказал он, стиснув хрустальные шары на подлокотниках своего кресла, — что ты знаешь о скальных хэнах?

Вопрос был жалким подобием насмешки.

— Что их не бывает, — ответил Вальхейм и тоже попытался улыбнуться.

— Да… — выдохнул Торфинн, откидываясь на прямую высокую спинку кресла, похожего на трон, и замолчал, погрузившись в мрачные мысли.

Ингольв терпеливо ждал, стоя перед ним в неподвижности. Наконец, Торфинн, казалось, принял какое-то решение. Он хлопнул ладонями по подлокотникам и выпрямился.

— Возьми кристалл, — велел он, указывая на медный треножник, служивший подставкой большому прозрачному шару.

Ингольв осторожно поставил треножник перед чародеем. Узкая ладонь Торфинна провела над поверхностью камня. Заклубился легкий белесый туман, который почти сразу же развеялся.

— Смотри, — сказал Торфинн.

Ингольв послушно склонился над кристаллом и увидел небольшую пещерку. Красные стены пещерки были испещрены белыми пятнами, словно кто-то забрызгал их молоком. У входа горел небольшой костерок, возле которого на корточках сидели два странных существа с коричневой кожей, маленькими круглыми светлыми глазками, поблескивающими в свете огня. Их волосы невероятного огненного цвета были всклокочены; тени, плясавшие на стене, казались чудовищными. В целом человечки производили впечатление забавных и вполне безобидных существ. В том, как они жались друг к дружке, безмолвно глядя на огонь, было что-то очень трогательное.

Торфинн наблюдал за своим слугой пристально, с недобрыми искрами в черных глазах.

— Это скальные хэны, — сказал он наконец.

Ингольв перевел взгляд на чародея.

— Вы смеетесь надо мной, ваша милость?

— Вовсе нет. Ты странный человек, Вальхейм. Говорю тебе, это те самые хэны, о которых в Ахене плетут столько небылиц.

— Они выглядят такими беззащитными, — вырвалось у Вальхейма.

— Внешность обманчива. Хэны — древний и в своем роде великий народ. Они так не похожи на вас, людей, что вы напридумывали про них целый воз глупостей. Ты правильно делаешь, что не веришь им. Однако хэны существуют на самом деле, и мы с тобой сейчас находимся как раз в их мире. Он называется Красные Скалы.

— Странно, — проговорил Ингольв.

— Что странно?

— Почему мы никогда не бывали здесь раньше?

Торфинн посмотрел прямо ему в глаза.

— Я отвечу тебе, Вальхейм, — медленно сказал он. — Сегодня я отвечу тебе. Раньше мы не бывали здесь по той простой причине, что этот мир — ближайший к тому, где ты родился. Следующее за этим измерение Элизабет — Ахен.

— Отсюда один шаг до… — У капитана перехватило дыхание.

Лицо Торфинна внезапно изменилось, и он со злостью подтвердил:

— Да, отсюда до Ахена один только шаг. Но ты никогда не сможешь сделать его, Вальхейм. Никогда.

Ингольв не зря провел столько лет в Кочующем Замке. Он выпрямился и ровным голосом отозвался:

— Да, ваша милость.

— Так-то лучше. — Торфинн, казалось, успокоился. — Теперь слушай. Эта пещерка находится прямо под нами. — Он притопнул ногой по полу. — Здесь, в скале. Они называют ее Белые Пятна. Отправь несколько балбесов, пусть откопают этих пещерных жителей и доставят ко мне. Учти, хэны очень верткие.

Ингольв кивнул. Пристально посмотрев на Вальхейма и, видимо, удовлетворенный выражением его лица, Торфинн добавил:

— Я уверен, что эти земляные крысы кое-что знают о бродягах и чужом оружии.

Ингольв поклонился и вышел. Торфинн глядел ему вслед, и в тоскливых глазах чародея показалась слабая, едва заметная надежда.

Не подозревая о том, что могущественный Торфинн вручил свою судьбу в его смертные руки, Ингольв раздавал приказания солдатам. Двое побежали за веревкой и вскоре вернулись, прицепив к поясу по мотку. Вальхейм взял с собой четырех лучников и Одо Брандскугеля — толстяк был чудовищно силен и при этом отличался довольно добродушным характером.

Они вышли за ворота замка и разошлись по холму. Через несколько минут лучник бесшумно подступил к Ингольву и, тронув его за рукав, показал на вырубленные в склоне холма ступеньки. Ингольв сделал знак остальным, и они тихо спустились к реке. Легкий запах дыма почти сразу же привел их к маленькой пещерке

— логову скальных хэнов. Лучники встали справа и слева от входа, Одо Брандскугель замер за спиной капитана.

Спрыгнув на землю прямо перед открытым лазом в пещерку, Ингольв ударом сапога разметал маленький костер, горевший на пороге.

— Выходите! — распорядился он.

В пещерке что-то пискнуло и дернулось. Ингольв не собирался давать хэнам время опомниться.

— Одо, давай! — сказал он, указывая на скальный карниз.

Толстый Брандскугель обрушил свой моргенштерн на скалу. Послышался гул.

— Мы выходим! — закричал насмерть перепуганный голос, и два пестрых мохнатых клубка выкатились под ноги капитану. За их спинами рухнул карниз. Одо удивленно посмотрел на сокрушенные им камни, потом перевел взгляд на командира и застенчиво улыбнулся.

Ингольв молча ждал, пока два маленьких лохматых существа, путаясь в одежде, поднимутся на ноги. Цепляясь друг за друга, хэны кое-как встали. Дрожащими руками Кабари натянул на глаза капюшон. Если к нему пришла страшная гибель в обличии рослого хэноподобного чудовища в темном плаще, то он предпочитал не видеть ее. Кабари был ортодоксом и чтил истину «Чему быть — того не миновать».

Кари же, будучи еретиком, вскинул голову и взглянул на сумрачную тень с вызовом.

— Кто ты такой? — спросил он резко и сам удивился: не ожидал от себя подобной решимости. — Зачем ты ворвался в мой дом?

Несмотря на то, что хэн был маленького роста и совершенно безоружен, его величественные манеры не показались Ингольву смешными. Но независимо от того, какие чувства вызывал пленник у капитана, скальный житель был сейчас для него врагом. Вальхейм поднес к его подбородку свою тонкую саблю:

— Посмотри по сторонам. Видишь?

Голубые глазки Кари метнулись влево, вправо; они цепко ухватили направленные на него стрелы.

— Вижу, — сказал он наконец.

— Раз видишь — зачем задаешь вопросы? — сказал Вальхейм, убирая саблю.

Хэн перевел дыхание, собрался с мужеством и плюнул ему под ноги. Неожиданно Ингольв сам себе стал напоминать Косматого Бьярни, и его даже передернуло. Слишком близко был Ахен. Слишком близко — и недосягаемо далеко. И это не давало ему покоя.

Один из лучников сказал, явно имея в виду Кари:

— Пристрелим этого заморыша, ваше благородие, а? Больно уж наглый, сил нет.

Ингольв повернулся на голос.

— Кто это высказался? — поинтересовался он ледяным тоном.

Но лучник не струсил.

— Я, — произнес он. Это был широкоплечий парень лет двадцати двух с очень светлыми, почти бесцветными глазами, в которых резко выделялись черные точки зрачков.

— Петипас, за распущенность отсидишь трое суток на одной воде.

Солдат побледнел от злости и скрипнул зубами.

— Так он, ваше благородие, не со зла, — вступился Брандскугель. — Он же только в том смысле, что для допроса и одного хватит…

— Молчать! — рявкнул Ингольв. Однако наказывать Брандскугеля не стал и, судя по тому взгляду, который Петипас бросил на толстяка, мстительный лучник отметил это про себя.

Ингольв велел связать обоих хэнов. Глядя, как Дагоберт, затягивая узлы, пыхтит от усердия, капитан покачал головой. Как бы совсем не удушить бедняг этими веревками.

Кари теперь молчал. Слезы потихоньку сползали по его коричневым щекам и исчезали в складках плаща. Кабари так и связали, не сняв капюшона с его лица, — оно и к лучшему, поскольку могильная тьма действовала на него успокаивающе.

Связанные хэны были погружены на Брандскугеля и доставлены в замок. С оглушительным грохотом захлопнулись за ними ворота.

Возле донжона Ингольв остановился.

— Дагоберт, забери у Петипаса лук. Отведешь на гауптвахту.

— В железо заковать или как, ваше благородие? — уточнил Дагоберт, с готовностью хватая Петипаса за шиворот.

— В железо не надо. Просто под замок.

Дагоберт ухмыльнулся.

Но капитан уже отвернулся от него.

— Остальные свободны. Одо, иди за мной.

Толстяк со своей легкой ношей затопал по ступенькам, поднимаясь вслед за капитаном к личным покоям Торфинна.

Они застали чародея в том же кресле и в той же позе. Казалось, с тех пор, как Ингольв вышел из комнаты, Торфинн ни разу не пошевелился. Услышав шаги и стук захлопнувшейся двери, Торфинн открыл глаза.

Повинуясь жесту командира, Одо Брандскугель свалил пленников на пол. Кари начал барахтаться, Кабари же лежал неподвижно, как полено, и, видимо, полностью покорился своей участи.

Несколько секунд капитан наблюдал за тщетными попытками Кари утвердиться на ногах, потом наклонился и подхватил его. Широкой жесткой ладонью Ингольв провел по лицу скального хэна, стирая с его щек пыль, пот и слезы и убирая с глаз огненные пряди волос.

— Хорошо, — прозвучал низкий медленный голос, и Кари невольно приоткрыл рот, глядя на громадную черную фигуру Торфинна. — Хэн. Как звать?

Кари молчал. Торфинн выжидательно посмотрел на Вальхейма, но тот продолжал удерживать Кари за хрупкие плечи и явно не собирался бить его. Торфинн еле заметно двинул плечом.

— Я спросил твое имя, хэн, — повторил чародей.

Связанный Кабари судорожно задергался на полу и придушенно завизжал сквозь капюшон:

— Не трогайте его! Он еще совсем молодой! Ему и двух сот нет, откуда умишке взяться? Кари, Кари его зовут. Кари, почему ты молчишь? Они уже убили тебя?

— Нет, — сказал Кари, не поворачиваясь в его сторону.

— Ладно, — произнес Торфинн. — Скажи мне, Кари, что ты знаешь о морастах, о болотных людях? Если ты знаешь достаточно, это спасет тебе жизнь.

— Они наши соседи в мирах Элизабет.

Торфинн с размаху хлопнул ладонями по хрустальным шарам, украшавшим его кресло, и золотой перстень зазвенел, ударившись о камень.

— Не прикидывайся глупеньким, Кари. Я спрашиваю о тех двоих, что были у тебя в гостях.

— Учтивые и отважные воины, — сказал Кари и поднял свои круглые брови, собирая лоб в складки. Судя по этому жесту, он не относил Торфинна и его подручных к той же категории.

— Кто надоумил их прийти в мой замок?

Ингольв почувствовал, как дрогнули и напряглись под его ладонями плечи Кари.

— Я, — сказал он.

— Нет! — завопил простертый на полу Кабари. — Он наговаривает на себя! Не слушайте его!

Одо Брандскугель занес над Кабари сапог из жесткой кожи и, стоя на одной ноге, вопросительно посмотрел на капитана. Ингольв покачал головой. С тяжким вздохом Брандскугель поставил ногу на место.

— Так да или нет? — спокойно спросил Ингольв.

Кари покосился на него круглым птичьим глазом.

— Это был мой совет, — повторил он. — Я хотел, чтобы все чужие ушли из мира Красных Скал. И Кочующий Замок, и морасты.

Торфинн глубоко задумался. Какое-то время было слышно лишь, как сопит преданный Брандскугель и как постукивают по деревянным подлокотникам твердые пальцы чародея. Наконец, Торфинн сказал:

— Брось их пока в железный ящик под гауптвахтой. Оттуда не сбегут. — Внезапно рот у него задергался. Прикрывая губы рукой, Торфинн невнятно прокричал: — Убери, убери их отсюда! Живо!

Ингольв махнул Брандскугелю, и они с капитаном вывели пленных из покоя. Ингольв был мрачен. Торфинн, кажется, и в самом деле серьезно болен — если, конечно, страх можно считать болезнью.

— Давай-ка их развяжем, — сказал Вальхейм и сам принялся снимать путы с Кари.

Кабари, наконец, откинул капюшон. Он казался зеленым от бледности. Растерянно моргая, он бросился к Кари и вцепился в него обеими руками, бормоча: «Перемелется, перемелется…» Ингольв не стал разлучать их.

— Одо, ты слышал, где их запереть?

— Никак нет, ваше благородие, — отрапортовал бравый Одо.

— Брандскугель, — раздельно произнес капитан, — ты был сейчас в комнате, и все разговоры велись при тебе. Как же ты мог не слышать?

Одо пожал многопудовыми плечами.

— Да вот…

— Дурака валяешь? — вспыхнул Ингольв. — Я тебе уши отрежу!

— Смилуйтесь, ваше благородие, — уныло сказал Брандскугель.

— Когда начальство между собой разговаривает, мы не вникаем…

Ингольв дал раздражению уняться и повторил вслед за Торфинном:

— Запрешь их в железном ящике под гауптвахтой.

Разом повеселевший Одо потащил спотыкающихся пленников вниз по лестнице.

Ингольв легко сбежал по ступенькам следом за ним. Был уже вечер, он хотел уйти к себе в комнату прежде, чем Торфинн найдет для него новое поручение.

В комнате Вальхейма ярко пылал камин. Жесткая кровать, накрытая лоскутным одеялом, стол светлого дерева, на котором стояли две простых сальных свечи в медных шандалах, большое кресло с потертой кожаной обивкой — вот и вся обстановка. Но Вальхейма она полностью устраивала.

Возле каминной решетки темным пятном маячила какая-то коленопреклоненная фигура. Мельком глянув в ее сторону, Ингольв признал своего оруженосца Феронта. Он положил саблю на стол, уселся в кресло, вытянул длинные ноги, закрыл глаза и постарался ни о чем не думать.

Оруженосец у камина пошевелился, и Ингольв с неудовольствием вспомнил о его присутствии.

— Сними с меня сапоги и убирайся, — сказал Вальхейм вполголоса.

Оруженосец встал и незнакомым голосом проговорил:

— Добрый вечер, Ингольв Вальхейм.

Ингольв мгновенно очнулся от своей задумчивости, вскочил с кресла, однако схватить саблю не успел — тот, кого он принял за туповатого и услужливого Феронта, успел смахнуть ее со стола. Перед капитаном стоял, улыбаясь, беловолосый Аэйт. Болотный мальчишка из мира Ахен. Откуда он взялся? Неужели магия? Но если эти морасты умеют колдовать, значит…

Заметив суеверный страх, мелькнувший в глазах капитана, Аэйт засмеялся. Вальхейм быстро взял себя в руки и снова уселся, положив ногу на ногу.

— прежде чем я позову сюда стражу, скажи мне, болотная душа, как ты здесь оказался?

Аэйт оценил его выдержку. Он перестал улыбаться и серьезно ответил:

— Мне сказали, что ты не откажешь в помощи. Иначе я никогда не пришел бы к тебе.

— Что за чушь! — Ингольв начал сердиться. — Кто мог сказать тебе такую глупость?

Ответ Аэйта заставил его подскочить.

— Синяка, — сказал болотный воин.

После этого Ингольв погрузился в молчание. Второй раз за короткий срок ему напоминают о Синяке. Торфинн уверял, будто смуглый солдатик в действительности могущественный маг, не наделенный именем. Но Торфинн — темная душа, и мир, полный таинственных сил, в котором живет чародей, всегда оставался для Вальхейма чужим. Другое дело — это белобрысое существо с конопатой физиономией. Оно, несомненно, было еще совсем юным, оно явилось из другого мира, оно не имело ни малейшего отношения к Торфинну и магии — по крайней мере, к магии Кочующего Замка. И вот оно заявляет, что знает Синяку, который, по подсчетам капитана, должен был умереть от старости в Ахене лет тридцать— сорок назад.

— Расскажи о нем, — сказал, наконец, Вальхейм.

— Что рассказать? — Аэйт растерялся.

— Сколько ему лет? Как он выглядит? Где вы познакомились?

— Ты мне не веришь, Ингольв Вальхейм?

— Не твое дело. Отвечай, если хочешь, чтобы я не звал солдат.

Аэйт вздохнул.

— Наверное, ты прав. Ну, как тебе угодно. На вид Синяке лет сорок, хотя я думаю, что на самом деле он гораздо старше. Он красивый и добрый, только грустный. У него темное лицо и светлые глаза. Он очень одинокий, и Асантао говорит, что скоро его не станет.

Ингольв вздрогнул. Если мальчишка не врет, и если Торфинн не ошибается, значит, дни старого мага и в самом деле сочтены. Скорее машинально, чем из любопытства, капитан спросил:

— Кто это — Асантао?

— О, — сказал Аэйт. — Она — варахнунт. Она видит.

— Хорошо, — хмуро кивнул Ингольв, который ничего не понял из этого невнятного объяснения. — Дальше.

— Синяка забрел в наши земли, и мы с братом подстрелили его тень.

От всей этой чертовщины Ингольва уже не первый год с души воротило. Устало глядя в ясное лицо Аэйта, он спросил:

— Что значит «подстрелили тень»? Это что, один из обрядов черной магии?

— У нас «тенью» называют спутника воина, — пояснил Аэйт. — Например, мой брат Мела — воин, а я — его тень. Понимаешь?

— Значит, Синяка был не один? Ты, кажется, только что говорил, что он одинокий…

— Он одинокий, но не один. С ним… никогда не угадаешь, кто!

— Я не собираюсь ничего отгадывать. Или ты рассказываешь все, что знаешь, или я зову сюда стражу.

На всякий случай оглянувшись на дверь, Аэйт сказал:

— Прости. Шутка не вовремя — та же грубость. С Синякой был великан. Когда-то он сидел на цепи в подвале у Торфинна, но потом Синяка его оттуда забрал. И теперь бедное чудовище помешалось на почве преданности своему избавителю.

Ингольв опять замолчал. И о великане Торфинн тоже как-то вспоминал; стало быть, болотный мальчишка действительно встречался с Синякой. С великим магом, у которого нет имени.

Аэйт терпеливо ждал, поблескивая в полумраке светлыми глазами.

— Он, наверное, очень богат? — спросил Ингольв.

— Синяка? — Аэйт заморгал от неожиданности. — Да ты что! У него ничего нет. Он явился в нашу деревню босяк босяком. И жутко голодный, к тому же.

Ингольв смерил Аэйта тяжелым взглядом.

— Да, это на него похоже… Сядь, — велел он. — Что он говорил тебе про меня?

Аэйт опустился на мягкую волчью шкуру, постеленную на полу у ног капитана.

— Сказал, что я должен тебе довериться. Что в вашей семье никогда не предавали чужого доверия.

На миг из необозримой дали времени и пространства перед глазами Вальхейма встало милое лицо Анны-Стины, полустертое, размытое, болезненно любимое до сих пор.

— Будь ты проклят, мальчишка, — прошептал Ингольв. — Что же ты со мной делаешь?

— Прости, — сказал Аэйт тихонько и потерся лохматой головой о его колено. — Я не хотел причинять тебе боль. Мне некого просить о помощи.

— Я не смогу помочь тебе, — сказал Ингольв своим прежним спокойным голосом. — Сдвигать границы миров я не умею, а заставить Торфинна не в силах.

— Отдай мне брата, если он еще жив, и позволь нам уйти, вот и все, о чем я прошу, — сказал Аэйт.

Ингольв молчал, опустив голову. Его тень неподвижно чернела на стене. Дрова трещали в камине, и в комнате было уютно и тепло. И хотелось забыть о чужом мире, расстилавшемся за стенами замка, о холодных зеленых водах, текущих сквозь ночь по всем мирам, нанизанным на реку Элизабет.

Наконец Вальхейм заговорил:

— Послушай меня, Аэйт. Я, может быть, и выполнил бы твою просьбу. Мне нужно лишь одно: чтобы вы двое никогда больше не приближались к замку… Но ты не подумал о том, что после вашего побега Торфинн почти наверняка расправится с…

Аэйт приготовился услышать: «со мной», но капитан склонился к нему и заключил вполголоса:

— …со скальными хэнами? Сегодня я схватил двоих, а завтра он может приказать мне уничтожить весь их народец.

— Уничтожить? Но за что?

— Если вы сбежите, хэны приютят вас. Для Торфинна этого будет довольно.

— И ты сделаешь это?

Ингольв промолчал. Аэйт с горечью смотрел в его потемневшие глаза.

— Неужели ты просто раб, Ингольв Вальхейм?

Ингольв не успел ответить, потому что в дверь постучали, и тенорок оруженосца Феронта вкрадчиво произнес:

— Ваше благородие, их милость велят передать, что они стоят тут за дверью и желают видеть вас немедленно.

Аэйт метнулся к столу. В последнюю секунду Ингольв поймал его за руку и подтолкнул к своей кровати.

— Полезай под одеяло, быстро, — сказал он Аэйту в ухо.

Наверное, правильнее было бы выдать Аэйта Торфинну. Это позволило бы избежать многих бед и тревог в дальнейшем. Сейчас у капитана просто не оставалось времени на раздумья. Однажды Торфинн содрал с пленного кожу — по кусочкам, с живого — и эта картина некстати встала у Вальхейма перед глазами.

Аэйт юркнул в кровать. С шумом отодвинув тяжелое кресло, Ингольв поднялся и открыл дверь.

Торфинн переступил порог, огляделся, потом упал в кресло, точно ноги отказывались держать его. После долгой паузы старый чародей сплел пальцы рук и поднял глаза.

— Хочешь знать, зачем я пришел, а?

— Как я могу спрашивать отчета у вашей милости?

Торфинн помолчал, пытаясь совладать с собой. Подбородок у него прыгал, руки тряслись. Наконец, он выговорил:

— Ингольв, мне страшно! Мне страшно, как никогда в жизни… Я знаю, я заранее знаю: что бы я ни сделал, это будет ошибкой. Нет, нужно положиться на удачу… Или нет… Я хочу, чтобы здесь все зависело не от меня… Ты простой солдат, ты ничего не смыслишь в магии… Ведь можешь же ты случайно выбрать верный путь? Скажи, Ингольв! Ведь ты можешь!..

— Буду рад помочь вам, ваша милость.

Торфинн раздраженно посмотрел на него.

— «Ваша милость, ваша милость»! Оставь этот тон… Мне нужен друг, советчик, близкий человек… Ингольв, спаси меня! Что мне делать с этими двумя?

— Я отпустил бы их, ваша милость, — осторожно сказал Ингольв. — Если вам предсказана гибель от бродяги с чужим оружием в руке, то лучше бы держать этого бродягу подальше от замка.

— Нет! — вскрикнул Торфинн, приподнимаясь. — Ты тоже… Ты… Ищешь способа убить меня? Их надо уничтожить, сжечь, а пепел утопить в реке Элизабет, чтобы он не нашел покоя ни в одном из миров… Вот единственное спасение. — Он встал. — Я ненавижу тебя. Жалкий ублюдок, я хотел сделать из тебя друга и спутника. А ты просто раб, и к тому же, подлый, как все рабы…

Торфинн пошатнулся. Ингольв хотел было поддержать его, но старик с отвращением оттолкнул его и вышел, сильно хлопнув дверью. Почти сразу же в комнату всунулся Феронт.

— Что-нибудь угодно, ваше благородие?

— Да, — ровным голосом ответил Ингольв, снова усаживаясь в свое кресло. — Сними с меня сапоги и убирайся.

Оставшись, наконец, один, капитан подошел к своей кровати и пристроился на краю. Кровать безмолвствовала. Ингольв пошарил рукой под лоскутным одеялом.

— Аэйт, ты где?

Из-под подушки показался красный от духоты Аэйт. Он молча воззрился на капитана.

— Дело серьезное, — сказал Ингольв. — Торфинн по-настоящему испуган.

— Я слышал, — сдержанно отозвался Аэйт.

Ингольв вдруг улыбнулся и погладил его по волосам.

— Похоже, я действительно стал рабом, раз вы с Торфинном утверждаете это в один голос.

— Я не утверждал, — побагровев от смущения, запротестовал Аэйт. — Я только спросил. И то в порядке отрицания.

Ингольв поднял левую бровь.

— Что? — протянул он, стараясь не рассмеяться. — Спросил в порядке отрицания?

Мотая белыми косичкам, Аэйт несколько раз кивнул. Ингольв вздохнул.

— Расскажи-ка ты мне, братец, как это тебе удалось выбраться из подвала…

Великан в волнении бегал по поляне. Наконец, он налетел на ведро с краской и опрокинул его.

— Все, — сказал Синяка. — Можешь сесть и передохнуть. На сегодня ты поработал достаточно.

Сконфуженное чудовище принялось пальцами собирать краску с травы, обтирая их о край ведра. При этом оно бубнило приглушенным басом:

— Ничего, вот мы ее быстренько, пока не впиталась, и того…

Синяка махнул рукой.

— Черт с ней, с краской. Все равно нет никакого настроения работать.

Он вцепился пальцами в волосы и мрачно задумался. Хорошо ему сидеть на Пузановой сопке и отдавать распоряжения. Он представлял себе, каково Аэйту в недрах огромного замка, полного темных тайн.

Собственно, увидеть в магическом кристалле сам замок Синяка не мог — слишком сильна была магия Торфинна. Он видел лишь сплошную тьму и на ее фоне различал крошечное светлое пятнышко. И это пятно было слабым свечением светлой силы, заключенной в маленьком воине с Элизабетинских болот. Отыскать в этой кромешной тьме Мелу Синяке так и не удалось.

Обтирая о штаны перепачканные в краске лапы, великан приблизился к своему хозяину и трусливо заморгал. Однако чародею было не до Пузана. Неожиданно он произнес, задумчиво покусывая ноготь большого пальца:

— А может, нам с тобой прогуляться до Красных Скал и разобраться с Торфинном лично?

Такого Пузан не ожидал. Лучше бы господин Синяка избил его за пролитую краску. Правда, Синяка никогда его не бил. Но тут пусть уж ударит, можно даже в нос, лишь бы не говорил таких ужасных вещей.

— Господин Синяка, — пролепетало чудовище. — Да что вы такое придумали? Какие Красные Скалы? Вот и ремонт у нас еще не закончен. Опять же, сваи надо забить толком. Как же мы отправимся, да еще в такую даль?

— Ох, — вздохнул Синяка, — хоть бы раз ты, Пузан, подумал о ком-нибудь, кроме самого себя…

Этого великан уже вынести не мог. Нос у него мгновенно покраснел, и голос задрожал от обиды.

— Да я только об вас и думаю… Вот уже сто с лишком лет, как ни об ком другом… А вы…

Он шумно всхлипнул.

— Садись, — сказал Синяка и привычным движением вытер великану сопли двумя пальцами. — Не реви. Никуда мы не идем. Останемся здесь.

— А чего пугаете?

— Прости, — сказал Синяка. — Я не подумав, брякнул глупость.

— Во-во, — поддакнул оживший великан. — Глупость вы брякнули, господин Синяка. Самое верное слово.

Синяка невольно усмехнулся. И ведь сам пригрел этого холуя, подумал он и, вздохнув, склонился над кристаллом.

Торфинн стоял у окна. Синяка сразу узнал эти широкие плечи, никогда не сгибавшиеся под тяжестью черной кольчуги, эти длинные седые волосы, схваченные золотым обручем. Но Синяка не успел как следует разглядеть черного мага и его замок. Словно его окликнули, Торфинн вздрогнул и резко обернулся. На Синяку уставились широко раскрытые черные глаза и, казалось, будто изображение Торфинна придвинулось и вышло из магического кристалла на склон Пузановой сопки.

— Ты!.. — выдохнул Торфинн, пораженный.

Синяка не мог не заметить, как осунулось и постарело его властное лицо, словно черного мага подкосил и выжег изнутри какой-то неисцелимый недуг. Но присмотревшись, он понял, что Торфинна всего-навсего снедал страх. Обыкновенный страх. И это было так удивительно, что Синяка едва не выронил кристалл.

Усевшись на траве поудобнее, он взял камень в обе ладони, бережно, точно баюкая.

— Здравствуй, Торфинн! — сказал он.

— Ты жив! — Торфинн все не мог поверить увиденному. Он выпрямился и твердо сжал губы.

— Да, — подтвердил Синяка. — Ну и что?

Оживая на глазах, Торфинн с каждым мгновением все больше превращался в прежнего господина Кочующего Замка, каким помнил его Синяка.

— А этот дебильный великан все еще при тебе? — спросил он.

— Конечно.

— И как он тебе не надоел… — Торфинн покачал головой. — Верно говорит Ингольв, ты всегда был со странностями.

— Как поживает Ингольв?

— Отлично. — Черный маг улыбнулся, широко и уверенно. Он вновь обрел себя. — Из него получился прекрасный начальник моей личной охраны. Преданный, в меру ограниченный, в меру самолюбивый.

— Я рад, что вы нашли общий язык, — сказал Синяка, не вполне искренне. — Но почему тебя удивляет, что я еще жив?

Торфинн на миг заколебался, но потом сказал:

— Пожалуй, тебе лучше знать это, сынок. Я решил, что ты мертв, потому что в Кочующий Замок явился некто, несущий гибель Черному Торфинну, согласно предсказанию, записанному в книге деяний Черной и Белой магии. Но раз ты жив, то не все еще потеряно.

— Почему же?

От синякиной улыбки Торфинну стало не по себе.

— Не вздумай делать глупости, — торопливо проговорил он. — Мы с тобой исчезнем из миров Элизабет одновременно. Будь осторожен, сынок, береги себя… — Он посмотрел Синяке в глаза и значительно добавил: — И меня. Помни: моя гибель — это твоя гибель.

Синяка немного помолчал, а потом сказал:

— Торфинн, ты держишь в плену двух братьев из мира Ахен.

Черный маг сразу насторожился.

— Ну и что? Тебя-то это не касается, не так ли?

— Отпусти их, — сказал Синяка.

— Почему я должен отпускать их?

— Я прошу тебя, Торфинн.

— Нет! — срываясь, крикнул черный маг. — Не лезь в мои дела, Синяка.

— Они мои друзья, — сказал Синяка.

— Идиот! — взорвался Торфинн. — Вспомни, кто ты такой! Откуда у тебя могут быть друзья? Ты никогда не будешь таким, как все люди! У тебя не может быть друзей. Запомни это, наконец! У тебя не может быть никаких друзей. Только подданные, только рабы, холопы и слуги!.. — Он перевел дыхание и, увидев злые глаза своего собеседника, замер от внезапно подступившего ужаса.

— Отпусти их, Торфинн, — повторил Синяка.

Торфинн закрыл лицо руками. Ему невольно подумалось, что время проходит впустую. За целое столетие Синяка ничуть не изменился. По-прежнему оборванный и бездомный, он все с тем же упорством отвергает власть и все так же забивает себе голову участью каких-то жалких, совершенно ничтожных существ. И все такой же упрямый.

— Хорошо, я объясню тебе, — глухо произнес Торфинн. — Один из них погубит меня. Если моя жизнь тебе безразлична, то ты можешь хотя бы понять, что это значит для тебя?

Синяка опустил ресницы.

— Прощай, Торфинн, — сказал он и сжал пальцы над кристаллом.

Изображение в магическом камне давно уже померкло, но низкий голос Торфинна все еще громыхал у него в ушах:

— Ты погибнешь вместе со мной! Дурак! Мальчишка! Боги морского берега, зачем вы вручили мою жизнь этому недоумку?

Синяка вскочил, размахнулся и с силой швырнул магический кристалл о камень. Сверкающие осколки брызнули во все стороны. Голос Торфинна исчез, утонув в веселом звоне.

— К черту! — закричал Синяка и схватил великана за руки. — Сваи, говоришь? А это что? Это ты краску разлил?

Великан засопел.

— Господин Синяка, — сказал он. — Ну что вы так расстраиваетесь, честное слово… Выберутся они, выберутся. Они храбрые, умные ребятки… — Он осторожно положил лапы на плечи своему хозяину и заглянул ему в лицо. — А вы… только не обижайтесь, господин Синяка… вы можете увидеть будущее?

Синяка через силу улыбнулся.

— Зачем тебе, а?

— Ну… волнительно все-таки.

— Я могу увидеть любой из вариантов будущего, — сказал Синяка. — Но никто, даже боги, не может сказать, какой из этих вариантов воплотится в жизнь.

— То есть, как это? — Великан так растерялся, что это выглядело забавным.

— А вот так, Пузанище. Существует множество вариантов будущего. Все зависит от того, какой выбор будет сделан. У большинства людей огромные возможности выбора. Даже у тех, кто связан судьбой по рукам и ногам.

— А может так быть, чтобы был только один выбор? — жадно спросил великан.

— Меньше двух не дано никому… даже мне, — сказал Синяка. — А сейчас почти все зависит от того, что решит Ингольв Вальхейм…

Ингольв сидел в своем кресле, обхватив голову руками. Устроившись на волчьей шкуре у его ног, Аэйт время от времени поднимал голову и бросал на него короткие, цепкие взгляды. Хотя душа маленького воина с Элизабетинских болот и противилась такой безоглядной доверчивости, Аэйт, тем не менее, рассказал этому хмурому человеку почти все: и о своей заколдованной ладони, и об изгнании Мелы, и о том, как Синяка убил победоносного Гатала и его воинов в лесу у черной речки, заросшей душистыми белыми цветами…

Ингольв молчал. Если бы конопатый хотя бы не был нечистью из гибельных трясин! Если бы он хотя бы был человеком!..

Ингольв скрипнул зубами. Скальные хэны тоже не были людьми. Но они и не похожи на людей. С самого начала он думал о них как о хэнах, и может быть, поэтому они не вызывали в нем отвращения. Аэйт же казался ПОЧТИ человеком.

Ингольв отнял руки от лица и встретился с ним глазами.

— Может быть, ты все-таки никакая не нечисть, Аэйт? — выговорил он почти умоляюще. — Может, ты человек, а?

Но младший брат ответил точно так же, как старший:

— Нет, Вальхейм. Возможно, и не стоит называть нас нечистью, но мы все-таки сильно отличаемся от вас. — Он помолчал немного и тихо добавил: — Неужели для тебя это так важно?

— Нет, — тут же ответил Ингольв.

Аэйт встал и оказался вровень с сидящим капитаном. В конце концов, подумал Ингольв устало, действительно — какое имеет значение, кто он на самом деле? Вот стоит мальчишка, переживший войну и плен… хорошо, пусть не мальчишка, раз он так упорно на этом настаивает, пусть детеныш. И кровь у него вовсе не зеленая и не зловонная, как говорили о его племени досужие болтуны, а обычная — горячая, красная.

Он снова вспомнил, как Мела обтирал разбитые губы во дворе замка, когда солдаты Вальхейма глазели на него, а капитан готовился его убить. Сейчас Ингольв уже не понимал, как мог взять на себя роль палача. Но стоило ему об этом подумать, и тут же, точно наяву, он увидел потускневшие глаза Торфинна, только что горевшие веселым и злым огоньком; и снова к нему на миг вернулось острое отвращение к болотной твари, которая так безжалостно нашла ключ к его душе.

Ахен.

Проклятье, лучше бы это слово никогда больше не звучало в его ушах.

— Покажи ладонь, — попросил Ингольв. — Ту, заколдованную.

Помедлив, Аэйт разжал пальцы левой руки и протянул ее капитану. Он отвернулся, и Ингольв видел его запылавшее ухо. Капитан осторожно взял крепкую, еще детскую руку, привыкшую к оружию, которое отныне запретно для прикосновения. На красноватой коже отчетливо чернел крест.

— Можно потрогать? — нерешительно спросил Ингольв. Он упорно отвергал любое колдовство, хотя и встречал его на каждом шагу. Начисто лишенный каких-либо магических талантов, армейский капитан относился к магии с опаской и по возможности обходил ее стороной.

Аэйт кивнул. Ингольв провел пальцем по кресту и ничего не ощутил. На мгновение капитану подумалось, что его опять дурачат.

Аэйт тихонько заметил:

— Ты напрасно не веришь мне.

Ингольв бросил руку Аэйта.

— Ты всегда угадываешь то, что другие не хотят говорить вслух?

Он хотел скрыть свое смущение и отделаться шуткой, но Аэйт ответил с убийственной серьезностью:

— Иногда. Я немножко читаю мысли.

Это было уж совсем невыносимо. Ингольв решил разом покончить с неловкостью. Он положил на плечи Аэйта свои тяжелые руки и прямо спросил:

— Вы, болотные морасты, все такие? Скажи уж сразу, чего от вас ожидать.

Аэйт опять покраснел.

— Н-нет, — запнувшись, ответил он. — Мела другой. Он почти как ты. Он воин. И у нас много таких, как ты. Просто я ВИЖУ. Знаешь,

— он понизил голос, — я вижу лучше, чем Асантао.

Вальхейм все пытался найти какое-то слово, которое бы ему все объяснило.

— Значит, ты колдун?

Конопатый подросток так мало подходил под это определение, что Ингольв невольно усмехнулся. Аэйт опять остался серьезен. Видимо, разговор коснулся болезненной для него темы.

— У нас так не говорят, — ответил Аэйт. — Потому что это неправильно. Я ВИЖУ, понимаешь?

Ингольв сдался.

— Видишь так видишь, — пробормотал он и пошевелился в кресле, устраиваясь поудобнее. — Теперь полезай под кровать, в темный угол, и не ерзай там, понял? И ничего не бойся.

Аэйт не стал спрашивать, зачем ему лезть в темный угол. Он просто молча подчинился, как привык подчиняться Меле, и Вальхейм отметил это про себя. Протянув руку к шнуру, висящему на стене, Ингольв резко дернул.

В коридоре затопали шаги. Из-под кровати не донеслось ни звука.

Через несколько секунд чудо услужливости по имени Феронт возникло на пороге. Оруженосец сонно моргал. Белая полотняная рубаха едва прикрывала его колени. Сапоги он натянул прямо на босые ноги. Феронт ежился и мялся, недоумевая: что понадобилось его благородию среди темной ночи? Спал бы, как все, и горя бы не видал…

Ингольв еле удостоил взглядом тощую взъерошенную тень.

— Что угодно? — хриплым спросонок голосом осведомился оруженосец.

— Принеси вина, мяса и хлеба, — велел бессердечный капитан.

— И поживей.

Но оруженосец еще медлил.

— Ваше благородие, — шепотом сказал он, видя что на него не обращают более никакого внимания.

Ингольв очнулся от задумчивости и удивленно посмотрел на оруженосца.

— В чем дело?

— Можно, я не буду разогревать мясо? Оно и холодное — очень вкусное и это… питательное. Разгоревать — это надо повара будить, а он как пить дать по шее надает. Вы же его знаете, ваше благородие, тут хоть чей приказ, хоть вашего благородия, хоть его светлости, все равно по роже-то он съездит мне и никому иному…

Стражники были такой же частью замка, как, скажем, мебель или гобелены, и в каждом новом мире они имели другой облик. Но всегда Ингольв находил в их среде вполне развитую и достаточно сложную систему взаимоотношений. Точно так же, как все люди, они умели дружить и ссориться, одни оказывались алчными, другие преданными, третьи глупыми, встречались порой изощренно— подлые, а иногда — поразительно добродушные. И даже зная наперед, что они исчезнут, когда Торфинн уйдет из этого мира, Ингольв каждый раз привязывался к ним — как это было еще в те дни, когда он командовал своей ротой в Ахене…

Сейчас неплохо бы вспомнить о том, что несчастный заспанный Феронт с острыми коленями, торчащими из-под рубахи, всего лишь мебель, вроде кресла или стола, и если ему съездят по роже, то от него явно не убудет…

— Ладно, тащи холодное, — распорядился Вальхейм, — только побыстрее.

Оруженосец благодарно улыбнулся и ушел. Он появился на удивление быстро. Бухнув на стол корзину, тяжело нагруженную провизией, оруженосец поклонился и поспешно удрал, пока его не заставили искать в этакой темени скатерть и бокалы. Вот жулик, подумал Ингольв, расставляя на столе тарелки с мясом и хлебом и кувшин вина. Обнаружив на дне корзины свои любимые оливки, капитан улыбнулся: каким бы сонным ни был оруженосец, а подлизаться к его благородию не забыл.

Ингольв тихонько свистнул:

— Эй, ясновидец…

Под кроватью зашуршало, и оттуда вылез Аэйт, покрытый пылью. При виде съестного он невольно глотнул и побледнел. Ингольв вдруг ощутил беспокойство и неловко спросил:

— Вы… ваш народ… у вас едят такое?

Аэйт молчал. У него так обильно текли слюни, что он не мог говорить. К тому же, морасту и воину должна быть присуща сдержанность. Наконец он с достоинством кивнул.

— Это все тебе, — сказал Ингольв немного более резко, чем хотел. — Ешь по-быстрому. У нас мало времени.

Аэйт не заставил себя упрашивать. С великолепным презрением к столовым приборам юный дикарь проглотил несколько кусков мяса, отчаянно морщась, сжевал одну оливку, потом глотнул вина и закашлялся. Ингольв, внимательно наблюдавший за ним, быстро отобрал у него кувшин.

— Ты когда-нибудь пил такое?

— Нет.

— Если раньше не пил, то не пей.

— А что это? — спросил Аэйт, облизывая пальцы.

— Яд, — коротко ответил Ингольв, странно напомнив юноше Эогана.

Аэйт страшно отупел от сытости и, осознав это прискорбное обстоятельство, сильно тряхнул головой и прошептал имя брата, словно призывая его на помощь.

Ингольв быстро склонился к нему.

— Что ты бормочешь?

— А? — Аэйт поднял глаза. — Нет, ничего… Ингольв, — тихо сказал он, — что ты будешь со мной делать?

— То, что ты просил. Отдам тебе брата, если он еще жив, и выведу вас из замка. Но сначала поклянись, что ни он, ни ты никогда не приблизитесь к обители Торфинна.

Аэйт заморгал.

— Нужен нам твой Торфинн… А что будет с тобой?

— Не твоя забота, — коротко ответил Вальхейм.

Аэйт все еще мялся. Тогда Вальхейм улыбнулся и неожиданно обнял юношу за плечи.

— Скорее всего, ты не поймешь, Аэйт, — сказал он, — а может, и поймешь, если ты действительно «видишь». Много лет назад Черный Торфинн отнял у меня свободу, мой Ахен, мою сестру. Потом в бесконечных мирах Элизабет я потерял и себя. И если теперь Торфинну вздумается меня уничтожить, то человеку по имени Ингольв Вальхейм это будет уже безразлично. А теперь идем.

Он оттолкнул от себя Аэйта, взял свечу со стола, и они тихо вышли из комнаты.

Святыня скальных хэнов не видела такого обилия молящихся и приносящих подношения вот уже немало веков. Пожалуй, в последний раз такой наплыв паломников наблюдался здесь в прискорбные годы гражданских и религиозных войн эпохи лже— кумиров.

Преодолев исконное отвращение друг к другу, обитатели Красных Скал стекались отовсюду, погруженные в скорбь и молитву. Алвари, не выдержав неизвестности, побежал-таки к скале Белые Пятна — поглазеть на таинственный замок хотя бы издали, а заодно посетить Кари, у которого не был в гостях лет сорок, никак не меньше. То, что предстало глазам старого хэна, вызвало в его душе настоящий ужас. Трава вокруг пещеры была безжалостно истоптана сапогами, а вход в нее завален.

Алвари самоотверженно трудился всю ночь. Он разгребал завал, плача и ломая ногти. Кричать, призывая Кари и Кабари, он боялся, потому что страшный восьмибашенный замок высился прямо над его головой, в нескольких десятках метров, — кто знает, может быть, там все слышат? Рисковать ему не хотелось. Молча глотая слезы, вспотевший, в рваной и пыльной одежде, Алвари, наконец, к утру разобрал небольшой проход и прижался к нему лицом, вглядываясь в черную пустоту пещерки. Острые осколки расцарапали ему щеку, но скальный хэн даже не заметил этого.

— Кари! — отчаянно крикнул он, уже не думая о том, что его могут услышать враги. — Кари! Это я, Алвари!..

Слезы душили скального хэна. Он даже не подозревал о том, что умеет плакать.

— Кари, чтоб глаза тебя не видели! — снова позвал Алвари, прибегая к традиционному приветствию, на которое ни один хэн, даже самый нелюдимый, не может не откликнуться.

Но ответом Алвари была мертвая тишина.

К полудню он полностью разобрал завал, кожей чувствуя, как веселится душой, глядя на него, бесспорный бог «Глаза боятся, а руки делают». Однако самому Алвари было не до веселья. Пещерка действительно была пуста. Поленья от костра, горевшего некогда на пороге, были разбросаны по всему полу, одно из них тлело в постели…

Изнемогая от усталости, разбитый горем, Алвари с трудом дотащился до своей хижины и бросился там на ложе из сухих листьев. Он проспал до трех часов ночи, когда закат сменился рассветом, после чего уселся посреди храма, скрестив ноги, и начал усиленно медитировать под пристальными взглядами застывших каменных божеств, которые взирали на него со всех сторон, облитые двойным светом заходящей луны и встающего солнца. К утру первые хэны, услышавшие мысленный призыв Алвари, уже подходили к святыне.

Взаимное отвращение превосходно помогало скальному народцу избегать различных неприятностей, вроде политики, мятежей и войн. Даже если бы у них и существовала какая-либо государственная власть, никакие заговоры были невозможны: собравшись хотя бы раз, заговорщики чувствовали такую непреодолимую скуку и так успевали надоесть друг другу, что вторично могли сойтись где-нибудь в потайном месте лишь несколько лет спустя. Таким образом, ничто не нарушало мирного течения жизни древнего народа.

Отворачиваясь и опуская капюшоны на глаза, хэны рассаживались на земле вдоль стен. Корзины с подношениями они ставили себе на колени, ибо им было невдомек, чем вызвана тревога Алвари. Однако скальные хэны умели доверять своим собратьям, поскольку каждый из них был в своем роде мудрецом и патриархом. Хотя и виделись они крайне редко, усомниться в мудрости другого хэна ни один из них не был способен. И потому никто не роптал и все терпеливо ждали разъяснений. Наконец, вышел сам Алвари. Он был без плаща, в кожаной курточке и штанах из плотной серой ткани. Растрепанные рыжие волосы торчали на его голове, как языки пламени.

— Скальные хэны! — произнес Алвари. — Несчастье бьется в наши Красные Скалы, точно река Элизабет во время половодья. Беда нависла над нами и приблизилась эпоха проклятых лже— кумиров!

При этих словах несколько хэнов откинули капюшоны и поглядели на оратора с неподдельным ужасом. Алвари подумал, увидев их, что совершенно забыл их имена. Даже лица собратьев казались ему почти незнакомыми, хотя то были его ровесники, немолодые уже хэны, для которых эпоха лже-кумиров была более чем реальностью, — все они пережили ее в юности и теперь вспоминали с содроганием.

— Черный Торфинн, сеющий семена зла в каждом из миров, где появляется его проклятый Кочующий Замок, — продолжал Алвари, — ворвался в мир Красные Скалы. Его когтистая лапа протянулась уже к пещерке в скале Белые Пятна…

— Необоснованные слухи, распускаемые еретиками, — недовольно проворчал один из более молодых хэнов и откинул капюшон. У него были совершенно желтые волосы, перевязанные на лбу бисерной лентой. — Всем известно, что Кари со скалы Белые Пятна — еретик.

Алвари пристально посмотрел на него.

— Как твое имя, достославный хэн?

— Андвари, — гордо сказал молодой хэн и выпрямился.

Несколько секунд Алвари молчал. Потом спросил:

— Прости мою назойливость, достославный Андвари, но не носит ли твоя мать имя Анди?

— Нетрудно догадаться, — фыркнул Андвари.

— Ну что ж, — сказал Алвари, расправляя плечи, — поскольку моих сестер зовут Алви и Анди, смею предположить, что ты приходишься мне племянником, о Андвари. Узнай мое имя. Я — Алвари.

— Алвари! Не может быть! — завопил хэн в черном плаще с синей каймой и, вскочив, сорвал с себя капюшон. — Это ты, Алвари? Я же помнил, помнил твое имя! Все эти годы берег в памяти! А вот лицо, извини, позабыл. Давно это было, давно…

Алвари посмотрел на хэна в черном плаще, но не сумел его узнать.

— Извини забывчивость, порожденную давностью лет, о добрый соотечественник, — сказал он, — но имя твое не приходит мне на память.

— Еще бы! — хмыкнул хэн в черном. — Тебя тогда контузило. Ты не только меня — себя, наверное, позабыл… Я Манари из Угольных Погребов. Вспомнил? Алвари, старый булыжник, так ты жив! Мы тогда решили, что ты погиб… Помнишь, в битве с еретиками у Зеленого Куста…

— Что?! — завопил, подскочив, еще один хэн. — Тупорылые ортодоксы! Вы заманили нас в ловушку, чтобы отомстить за те поражения, что мы нанесли вам?

— Кто нанес нам поражение? Еретики, для которых нет ничего святого? — завопил другой. — Братья! Защитники твердынь!

— Друзья! Ревнители свободомыслия!

Хэны постарше повскакивали, побросали корзины, их глазки загорелись. Старая, давно забытая вражда быстро развела их на два лагеря. А ведь когда-то война завершилась именно потому, что она попросту всем надоела. Но, видно, за столько лет хэны изрядно соскучились по активным действиям. К тому же, многие из них забыли, в чем конкретно заключалась война, и помнили только, что поначалу было очень интересно. Кое-кто из молодых побежал воздвигать лже-кумира «Сегодня ты, а завтра я, и пусть побежденный плачет».

Глядя на своих соотечественников, Алвари отчаянно боролся с желанием присоединиться к старым боевым товарищам. Это желание было настолько сильным, что оно превозмогло даже исконную неприязнь истинного хэна к свалкам, военным союзам и прочим проявлениям массовости.

— Остановитесь! — выкрикнул Алвари срывающимся от волнения голосом. — Андвари, чтоб тебя сожрали, брось лже-кумира! Я тебе как дядя приказываю! Остановитесь, о собратья по скалам! Я призвал вас ради поклонения бесспорному и истинному божеству, равно дорогому как для хранителей устоев, так и для бесстрашных искателей нового!

Алвари указал на бога, высившегося почти точно посередине между двумя группами ощерившихся противников. Он стоял перед ними, точно на ничейной земле. Одной рукой бог бережно прикрывал вырезанное у него на груди изображение такого же божества, только уменьшенного в несколько раз. В руку впилась стрела, процарапанная древним умельцем во всех деталях — с оперением, с длинным зазубренным наконечником. Бог носил имя «Сам погибай, а товарища выручай».

Тяжело переводя дыхание, хэны смотрели на бога и не понимали, о чем речь. Сам-Погибай был, конечно, повсеместно чтимым божеством и, несмотря на явно зловещую окраску смысла заключенной в нем Истины, остался в числе бесспорных. Однако вот уже несколько столетий почитание этого бога было в достаточной степени абстрактным.

— Не будем поддаваться злобе, от которой возрадуется черное сердце Торфинна, — продолжал Алвари. — Достаточно и того, что он захватил в плен и, несомненно, жестоко терзает наших собратьев.

Теперь уже все хэны были без капюшонов. Среди них обнаружилась и одна хэнша — Акани, старшая сестра Кабари. Сотня круглых голубых и зеленоватых глаз смотрела на Алвари, пока он, не жалея красок, расписывал все, что обнаружил в пещере Белые Пятна. Не забыл Алвари и подробно остановиться на всех своих чувствах, переживаниях и перенесенных физических и душевных муках. Глядя на его расцарапанную физиономию, на которой застыло выражение тревоги, трудно было усомниться в достоверности этого рассказа.

— Так было мне открыто, о досточтимые хэны, что Кари и Кабари оказались в руках Черного Торфинна, который ныне пытает их там раскаленным железом, ибо в пещере я не обнаружил трупов.

Акани начала погребальный плач. Она не видела брата несколько десятилетий и теперь потеря казалась ей непереносимой. Растрепав темно-рыжие волосы, почти одного цвета с кожей, она грузно рухнула на землю и, раскачиваясь из стороны в сторону, принялась громко причитать. Остальные хэны не мешали ей — пусть. Обычная хэновская терпимость взяла на этот раз верх, что несказанно порадовало Алвари.

— Хэны, — провозгласил он, — наши друзья в смертельной опасности. Мы должны спасти их или хотя бы вынести из замка их тела, дабы они были достойно погребены.

Услышав последнюю фразу, Акани зарыдала так оглушительно, что Манари из Угольных Погребов поморщился. Втайне он всегда считал себя прирожденным воином и вспоминал эпоху лже-кумиров как лучшее время своей жизни. Известие о том, что приближается новая война, заставило его сердце радостно забиться.

— Веди же нас на штурм, фронтовой друг! — крикнул он в восторге.

Алвари даже подскочил, однако быстро взял себя в руки.

— О нет, отважный Манари, испытанный боевой товарищ, — сказал он, по возможности спокойно. — Я философ. Я не гожусь на роль военачальника. Тем более, сам знаешь, — контузия… Вознесем же молитву великому богу Сам-Погибаю, дабы надоумил, что нам делать.

С этими словами он воздел свои короткопалые ручки и начал произносить слова древнего гимна, мелодия которого давно была забыта.

К вечеру Сам-Погибай, установленный совместными усилиями всех собравшихся в центре святыни, был так обильно смазан маслом, что процарапанное в камне изображение стрелы почти невозможно было разглядеть. Хэны расположились вокруг, закусывая жертвенной снедью и умоляя Сам-Погибая вразумить их и подсказать правильное решение. В конце концов, все так утомились, что заснули прямо на траве, посреди храма.

Никто не заметил, как ветеран гражданских и религиозных войн Манари из Угольных Погребов и с ним несколько решительных и воинственных хэнов, в том числе Андвари, выбрались из святыни и на трех легких лодках спустились вниз по Реке, к скале Белые Пятна. Они нашли пещерку, в которой Кари хранил свою долбенку, где и укрылись в ожидании восхода солнца.

Замок поразил Аэйта своими огромными размерами. Здесь было темно — намного темнее, чем на берегу реки. Высоким стенам, упирающимся в тихие небеса, казалось, не будет конца — черные, неприступные, они заслоняли собой весь мир. Несмотря на то, что в просторном дворе было прохладно, Аэйт начал задыхаться — совсем как в доме Эогана, когда там появлялся колдун. Удивительно, мельком подумал Аэйт, как это Ингольв Вальхейм столько лет дышит таким воздухом?

Но капитану это было, похоже, нипочем. Он вел Аэйта по двору, держась в тени стен.

Подвал, где был заперт Мела, находился под винным складом. Сообразив это, Ингольв остановился.

— Что-нибудь случилось? — прошептал Аэйт.

— Да.

Ингольв прижался к стене и осторожно выглянул за угол. Так и есть: у входа маячит невысокая коренастая фигура в островерхом шлеме. Идиот, подумал Ингольв, адресуясь к самому себе. Он сам установил здесь пост во избежание недоразумений, связанных с самовольным и чрезмерным распитием горячительных напитков. Хотя бы в одном его солдаты разительно отличались от бессловесной мебели: они все любили выпить и в нетрезвом состоянии были способны на что угодно.

— Там часовой, — объяснил Ингольв. Он уже узнал стражника. Это был Айвор, молчаливый, сдержанный человек лет тридцати, чем-то похожий на самого Вальхейма, когда тот еще служил в Ахенской армии. Несколько секунд Вальхейм раздумывал, потом велел Аэйту ждать и вышел из-за угла.

Человек в шлеме кивнул капитану. Вот сейчас самое время убить часового. Ингольв покривил рот, заранее зная, что не сможет этого сделать.

Айвор спокойно смотрел в хмурое лицо Вальхейма. Наконец он спросил вполголоса:

— Что-нибудь не так, господин капитан?

— Да, — ответил Ингольв. — Слушай, Айвор…

Он все еще колебался. Насколько самостоятельны слуги Торфинна? Может быть, при малейшей попытке Вальхейма изменить господину Кочующего Замка они должны немедленно убить его? У Вальхейма еще не было случая проверить это. Он предавал Торфинна впервые. Было сущим идиотизмом доверяться этому Айвору.

— Убирайся отсюда, — сказал Ингольв. — Иди в казарму и ложись спать. Завтра я накажу тебя за то, что ты забыл разбудить смену.

Айвор все так же спокойно кивнул.

— Вам лучше знать, господин капитан, — сказал он и ушел.

Ингольв ошеломленно смотрел ему вслед. Так просто?..

Что-то зашуршало у него за спиной. Ингольв резко обернулся и увидел Аэйта. Мальчишка стоял совсем близко и нарочно шаркал по земле, чтобы Вальхейм его услышал. Как ему удалось подобраться так бесшумно?

Аэйт весело засопел.

— Выберемся из замка — я тебе и не такое покажу, — обещал он, бесстыдно прочитав мысли Вальхейма. — Все морасты это умеют. Здесь такой воздух, что в нем не растворишься. Не то, что в лесу…

Вальхейм схватил его за шею и пригнул к земле, едва не придушив.

— Еще одна выходка в том же роде — и я тебя действительно повешу. Ты что, с ума сошел? Хочешь, чтобы тебя обнаружили? — Он выпустил посиневшего Аэйта и добавил: — И что это за «выберемся»? Ты, может быть, и выберешься, если не будешь валять дурака, а я остаюсь здесь.

Он взял Аэйта за руку и потащил к подвалу. Откатив в сторону одну из пустых винных бочек, Ингольв открыл вход в подземелье и ступил на первую ступеньку скользкой от плесени деревянной лестницы.

— Зажги свечу от факела, — приказал он Аэйту, протягивая ему свечку в медном шандале.

Аэйт взгромоздился на пустую бочку, чуть не своротив ее при этом, и поднес свечку к факелу, горевшему прямо над его головой.

— Тише ты, — прошипел Ингольв. — Давай сюда.

Он отобрал у Аэйта шандал и, держа ладонь перед огоньком, начал спускаться вниз. Аэйт бесшумно ступал следом.

В подвале отвратительно пахло. Что-то хлюпало под ногами. Ингольв старался не думать об этом, пока пробирался между низкими деревянными столбами, увязая на каждом шагу в липких нечистотах. Вокруг царило добротное средневековье. На стенах висели крючья, щипцы и какие-то неизвестные Вальхейму орудия пытки, покрытые ржавчиной и кое-где подгнившие. Аэйт жался к капитану.

Они обошли почти весь подвал, но Мелы нигде не обнаружили. Ингольв пошевелил ногой кучу истлевших тряпок, думая, что пленник, может быть, зарылся в них и спит, но его ждало разочарование: там тоже никого не было. Аэйт начинал сопеть, подозревая Вальхейма в коварстве. Он уже открыл было рот, чтобы возмутиться, но в этот момент Ингольв сунул свечку ему в руки.

— Посвети-ка мне в том углу, — распорядился он.

Аэйт поднял свечу повыше. Маленький огонек слабо трепетал в затхлом воздухе, готовый погаснуть в любое мгновение. Ингольв присел на корточки, обхватил обеими руками каменную плиту и с натугой сдвинул ее. Открылась чернота — настолько жуткая и беспросветная, что капитан поневоле отпрянул.

— Значит, и в этом мире тоже, — пробормотал он и, увидев удивленное лицо Аэйта, пояснил: — В разных мирах замок выглядит по-разному. Я не был уверен, что Торфинн опять устроил подземную темницу. Он иногда этого не делает.

Склонившись над черной дырой, капитан задумался. Лестницы здесь не было. Те, кого сталкивают в подземелье, чаще всего обречены остаться там навсегда. Ингольв прикидывал, насколько глубока пропасть.

— Ну что, — сказал он наконец, — делать-то нечего. Полезу, пожалуй. Посвети.

Аэйт вытянул руку со свечой. Ингольв сел на край зияющего провала, подмигнул мальчишке и спрыгнул вниз.

Он приземлился на четвереньки в жидкую грязь и довольно сильно ударился. Кругом был непроглядный мрак. Дав глазам привыкнуть, Ингольв поднялся на ноги, вытер руки о штаны и тихо свистнул. Высоко над ним в светлом пятне мелькнула физиономия Аэйта.

— Все в порядке, — сказал ему Ингольв. — Погаси свечу и сиди как мышь.

Он осторожно двинулся вперед и почти сразу споткнулся. В темноте послышался невнятный стон. Ингольв быстро присел на корточки и пошарил вокруг себя руками. Что-то неприятно теплое и мокрое содрогнулось под его ладонью.

— Мела, ты? — спросил Ингольв и вдруг испугался: так гулко прозвучал его голос под каменными сводами.

В ответ закашлялись и захрипели. Потом попытались высвободиться — впрочем, безуспешно. Ингольв сильно сжал чьи-то плечи.

— Кто здесь? — повторил он. — Это ты, Мела?

— Я, — сипло ответил голос. — Что тебе нужно от меня, Ингольв Вальхейм?

Ингольв прикусил губу. Если один брат умеет читать мысли, то почему бы другому не видеть в кромешной тьме?

— Как ты узнал меня?

— По хватке. — Мела дернул плечом. — За каким чертом ты явился?

— Заткнись, — грубо ответил Вальхейм. Он вдруг подумал, что найти общий язык с Мелой будет куда проще, чем с его младшим братом. — Ты будешь отвечать на мои вопросы, хорошо? А все остальное время ты будешь молчать.

Мела, казалось, погрузился в задумчивость. Ингольв решил считать ее признаком согласия.

— Ты можешь ходить?

— Не пробовал, — буркнул Мела.

— Ну так попробуй, — сказал Вальхейм и выпустил его.

Мела пошевелился в грязи и тихо охнул.

— Твои подчиненные, Вальхейм, очень исполнительные люди. Я бы на твоем месте повысил им жалованье. По-моему, этот Онтлак или как там его, переломал мне все ребра.

— Заставь дурака богу молиться… — пробормотал Вальхейм.

— К тому же, — продолжал Мела, — недавно сюда бросили еще одного. Мне показалось, что его зовут Петипас. Не знаю уж, за что ты с ним так обошелся, но крыл он тебя отчаянно.

— Петипас? Здесь? — Ингольв подскочил. Чертов Дагоберт явно перестарался. Завтра сам сядет на хлеб и воду.

— Через полчаса этот Петипас обнаружил меня, — как ни в чем не бывало, рассказывал Мела. — Сперва мы долго бранили тебя хором, а потом он попытался меня убить… Хорошо, что он ногу сломал, когда падал сюда сверху, иначе бы мне от него не уползти…

— Где он?

— Валяется где-то тут…

— Ладно. — Ингольв пока отложил мысли о лучнике и вернулся к своему делу. — Так ты можешь ходить?

Из темноты донеслось чавканье грязи и невнятная брань, потом Мела сказал:

— Можно мне держаться за тебя?

— Конечно. — Ингольв протянул руку и невольно поморщился, когда пальцы Мелы сильно вцепились в нее.

— Я стою, — сообщил Мела, — что дальше?

Вместо ответа Ингольв поднял голову и сказал, повысив голос:

— Аэйт, там, на стене, висит моток веревки. Между «испанским сапогом» и «железной кобылой».

Сверху донеслась возня, после чего голос Аэйта виновато произнес:

— Я не вижу тут никакой кобылы.

— А веревку видишь? — разозлился Ингольв.

— Сейчас.

С легким топотом Аэйт убежал.

Мела слабел. Ингольв подхватил его под мышки, потом, крякнув, поднял на руки. Для своего роста Мела оказался довольно тяжелым.

Увесистый конец веревки больно стукнул Вальхейма по макушке, так что капитан едва не выпустил свою ношу.

— Все в порядке! — сообщил Аэйт. — Я ее к столбу привязал.

Голос звучал так самодовольно, что Вальхейму страшно захотелось тут же надрать парню уши. Он потрогал веревку. У него на руках Мела становился все тяжелее, и Ингольв понимал, что его пленник теряет сознание. Он связал Меле запястья своим ремнем, повесил его себе на шею и медленно полез наверх. Прошло, как ему показалось, очень много времени, прежде чем он очутился опять в подвале пыток. После подземелья это помещение выглядело довольно уютным. Свалив Мелу на пол, капитан снял с его рук ремень и стал спускаться вниз.

— Ты куда? — встревожился Аэйт.

— Займись лучше братом, — буркнул Ингольв. — По-моему, он умирает. Я сейчас вернусь.

Аэйт склонился над Мелой. Свечка, которую он, вопреки приказанию, не потушил, горела на грязном полу и почти вся уже оплыла. Мела с трудом раскрыл глаза. Онтлак так сильно избил его, что Аэйт почти не узнавал старшего брата.

— Аэйт… — шепнул Мела. — Это действительно Ингольв Вальхейм?

— Конечно, — ответил Аэйт.

— Он что… ненормальный? — спросил брат. — Зачем он это делает?

— Он ненормальный.

В этот момент тот, о ком они говорили, вновь показался над краем пропасти. Лицо капитана побагровело от натуги. Он с видимым усилием выбрался из подземелья и упал на бок. Человек, которого он вытащил, моргал, ослепленный тусклым светом свечи. Ингольв высвободился, но развязывать ему руки не стал. Как только лучник пришел в себя, он хрипло сказал:

— Сволочь Дагоберт. Вы ему припомните, господин капитан… Он нарушил приказ… Вы же ему на гауптвахту велели, а он куда…

Ингольв, не слушая, осторожно ощупал левую ногу лучника. Она сильно распухла. Петипас взвыл от боли.

— Ладно, потерпи, — сказал Ингольв.

— Дагоберт, — выдавил Петипас сквозь слезы. — Сволочь…

Ингольв отвернулся от него и встал. У него были более неотложные дела, чем не ко времени усердный Дагоберт.

— Так, — произнес он. — Мела ходить не сможет. Аэйт, ты сумеешь дотащить его на себе?

Младший брат смотрел на капитана так тоскливо, что сомнений не оставалось. Ничего он не сумеет. Ингольв подумал еще немного. А не поручить ли это дело Одо Брандскугелю? Идеальная кандидатура: туп до святости, могуч и беспредельно предан его благородию…

В винном погребе у них над головами загремели чьи-то шаги. Ингольв замер. Неужели он все-таки допустил ошибку, оставив Айвора в живых? Стражник, небось, побежал прямо к Торфинну… Склонив голову, он прислушался. Нет, похоже, пока оснований для паники нет. Наверху бродили от бочки к бочке, видимо, в поисках вина. Потом голос Торфинна, слегка дребезжащий, но все еще звучный, произнес:

— А! Вот оно.

Забулькала жидкость, наливаясь в сосуд. Ингольв поморщился. Не в силах отогнать свои страхи, старый чародей опять впал в запой. Но в то же время капитан ощутил облегчение: сейчас Торфинн уйдет и можно будет спокойно выбраться отсюда.

— Ваша милость! — неожиданно завопил Петипас. — Ваша милость! Припадаю к стопам! Произошло недоразумение! Дагоберт, этот нерадивый пес…

— Заткнись, — прошипел Ингольв и пнул его по больной ноге. Петипас заорал и тут же затих, давясь, когда капитан вынул из ножен саблю и показал ему.

Но было уже поздно.

— Э! — сказал Торфинн, пьяно удивляясь. — А что это подвал открыт… а?

Он прошел в тот угол, откуда доносился голос, и толкнул ногой каменную плиту, служившую дверью в подвал пыток. Ингольв, который хорошо знал все интонации этого тяжелого голоса, слышал, что Торфинн уже успел достаточно набраться.

— Непорядок, — тянул Торфинн. — И стража где-то шляется… Завтра спущу с Вальхейма три шкуры. Совсем распустил своих паршивцев…

Кряхтя, старик задвинул плиту. Лязгнул засов. Стало очень тихо.

Петипас в ужасе смотрел на Вальхейма.

— Это что же? — прошептал он. — Ведь он нас запер! Почему вы не дали ему знать, ваше благородие?

— Молчи, — сказал Вальхейм.

— Почему вы не кричали? Вы прятались тут? А, измена! — завопил Петипас. — Я всегда подозревал, ваше благородие, что вы изменник. Вы заговорщик. Предатель! Вы!..

— Заткнись, — процедил Вальхейм. — Он «всегда знал»! — издевательски передразнил он лучника. — Когда это «всегда»? Ты на свет-то появился неделю назад. Ты хоть знаешь, кто ты такой?..

Лучник приподнялся, опираясь на локоть.

— Я человек, — сказал он твердо.

— Я велел тебе молчать, — напомнил Ингольв.

Петипас тяжело упал на спину и уставился в низкий закопченный потолок.

— Ненавижу тебя, — сказал он капитану. — Мразь…

Ингольв сел, обхватил руками колени. Несколько минут он слушал, как Петипас поливает его грязью, и размышлял: не столкнуть ли его обратно в подземелье. Но почему-то он не мог этого сделать.

Зато Аэйт совершенно не чувствовал никакой ответственности за жизнь Петипаса. Он выбрал подходящий момент и огрел лучника по голове дубиной, которую подобрал среди пыточного инвентаря. Солдат замолчал и закашлялся, выплевывая кровь.

Ингольв даже не шевельнулся. Завтра Торфинн обнаружит их здесь — всю компанию. Ему было даже страшно представить себе, какая судьба ждет Аэйта и Мелу. Может быть, самое лучшее — убить братьев сейчас, чтобы не отдавать их в руки Торфинна?..

Неожиданно ему стало жарко, точно за спиной у них развели костер. В тот же миг подвал озарился багровым пламенем. Ингольв резко обернулся и закрыл собой Аэйта. В первое мгновение он даже не понял, что происходит, такой невероятной была картина, представшая его глазам.

Из черной пропасти, откуда они только что выбралсь, вырывались языки пламени. Казалось, под полом развели гигантский костер. Огонь бешено вгрызался в черноту, окутавшую подвал.

— Что это? — прошептал Аэйт, но ответа не получил. Он почувствовал, как дрожит Ингольв, и ему стало дурно от страха.

Из пламени показался полуобнаженный торс. Плоское лицо с красными злобными глазками ухмылялось и скалило зубы. Царственным жестом чудовище скрестило на груди перепончатые лапы. Не узнать его было невозможно. В какой-то миг Вальхейму показалось, что ожил и запылал меч Гатала — чужое оружие, несущее смерть Черному Торфинну, жаркий клинок, в который вложены Темные Силы, искусная рукоять, посвященная Хозяину Подземного Огня…

— Здравствуй, Хозяин, — сказал Ингольв. Зубы у него все еще постукивали.

Существо расхохоталось, блестя желтоватыми клыками.

— Что ж, недурной прием. Но ты мне не нужен, человек Торфинна. Я пришел ради младшего сына Арванда. Где он?

Аэйт вздохнул и вышел вперед.

— Я здесь, Хозяин, — сказал он, опускаясь на колено и склоняя голову.

Хозяин Подземного Огня удовлетворенно хмыкнул, разглядывая белобрысого парнишку.

— Вежливый, воспитанный юноша, — пророкотал он. — Эоган был прав, о да…

Аэйт сел, скрестив ноги, перед самым костром. На его бледном лице показалась улыбка. Вальхейм с удивлением увидел, что мальчишка совершенно успокоился.

— Эоган… — пробормотал Аэйт. — Великий Хорс, как здорово…

Хозяин зашипел.

— Небесный огонь не очень-то дружен с подземным, — предупредил он, нахмурившись. — Осторожней выбирай выражения, Аэйт, сын Арванда.

— Прости меня, Хозяин, — тут же отозвался Аэйт. — Я был так рад услышать имя Эогана, что перестал следить за своей речью.

Хозяин поморгал красными глазками и, наконец, одобрительно ухмыльнулся, выпустив изо рта струю пламени.

— Да, я понимаю, понимаю, чем ты взял Эогана, этого старого упрямца, — произнес Хозяин рокочущим голосом. — То-то кузнец, позабыв свою гордость, валялся у меня в ногах, умоляя спасти тебя. Не очень-то мне по нраву бегать по мирам. Я уже не мальчик, да… Стар я для таких дел. Эоган продал мне свою душу на три года. Ладно. Ради такого дела можно и побегать. Сильная душа, старая душа… — Он смерил Аэйта взглядом. — Да, в тебе есть свет. Слишком много света. Даже смотреть больно. Я помогу тебе, Аэйт, сын Арванда. Скажи, Мела, сын Арванда, тоже здесь?

— Мела здесь, — тихо ответил Аэйт.

Хозяин приложил перепончатую лапу к глазам.

— Где?

Аэйт слегка отодвинулся, чтобы Хозяин мог разглядеть.

— А, вижу, — небрежно произнес Хозяин. — Помирать собрался. И зачем он только понадобился Эогану? В нем нет ни искры света, ни капли тьмы. Примитивный убийца, сиречь воин. Но Эоган почему-то восхищался им. Знаешь, что он говорил? «Мела, — говорил он, — сумел воспитать воина, не убив в нем чародея». Может быть, ты объяснишь мне, что это означает?

Аэйт покраснел и ничего не ответил. Глядя на него, Хозяин прищурился, его рубиновые глазки почернели, как угли.

— Вас, людей, сам черт не разберет.

— Мы не люди, — тут же поправил его Аэйт.

— Нашел, чем гордиться, — фыркнул Хозяин, разбрызгивая искры. — По мне так, вы, морасты, ничем не лучше людей. Такие же идиоты. Кем тебе приходится Эоган? Почему он так трясется из-за тебя?

— Собственно, никем, — растерялся Аэйт. — Я жил у него, когда был в плену.

Хозяин пожевал губами и спросил невнятно:

— Алага кто в гроб загнал? Ты или кузнец?

— Ни мне, ни кузнецу такое не под силу, — ответил Аэйт. — Это сделал Безымянный Маг…

— Ух! — выдохнул Хозяин. — Ну и дела вокруг творятся… Стоит, пожалуй, побегать по мирам Элизабет, чтобы послушать такое… Ладно. Я пришел сюда не ради пустой болтовни. Завтра Торфинн, мерзавец и пьяница…

Услышав, как Хозяин бранит черного мага, Аэйт удивился.

— Разве Торфинн не служит, как и ты, Темной Силе?

Глаза Хозяина полыхнули оранжевым светом.

— Рано я похвалил тебя, сын Арванда. Кто научил тебя перебивать речи старших?

— Я взволнован и испуган, господин мой, Хозяин Подземного Огня, — быстро проговорил Аэйт. — Потому и не успел уследить за своим языком. Нетерпеливый вопрос сорвался с него, опередив мой разум.

— Ну-ну, — снисходительно произнес Хозяин, но, чуть ли не против своей воли, улыбнулся, выставив желтоватые клыки. — Ты так умеешь подмаслить свою грубость, что я, пожалуй, отвечу тебе. Я старше Торфинна. Моя Сила тоже темна, но мы с ним служим разной Тьме. Тьма — не Свет, у нее много оттенков. Торфинн умрет, а я был всегда и пребуду всегда. Я не чародей, мой мальчик, — я бог.

Аэйт склонил голову.

— Я должен был догадаться, видя твое могущество.

Хозяин самодовольно похлопал себя по животу. Окрашенные пламенем, перепонки между его когтистых пальцев засветились бледно-желтым светом.

— Итак, завтра Торфинн, богохульник и заносчивый невежда, разрежет вас на куски. Таков один из вариантов будущего, весьма прискорбный. Когда Эоган вызвал меня, я разжег гадальный костер прямо в кузнице. Между языков пламени мы с ним разглядели такое, от чего он кричал, точно перепуганная девчонка. Я его таким и не упомню… — Хозяин пристально посмотрел на Аэйта. — Почему ты не спрашиваешь, что было явлено нам в огне?

— Если ты сочтешь нужным, Хозяин, ты сам расскажешь, — ответил Аэйт.

Его показное смирение не обмануло подземного бога, но он, тем не менее, фыркнул одобрительно.

— Ладно, образец учтивости, именуемый в мирах Элизабет Аэйтом, я не стану пугать тебя понапрасну. Зачем терять время? Это всего лишь один из вариантов будущего, но он не воплотится, если, конечно, у вас достанет ума. Слушай меня, младший сын Арванда. У тебя есть разрыв-трава и у тебя есть Светлая Сила. Этого хватит, чтобы сокрушить твердыню Торфинна. Будь у тебя только что-то одно, я не стал бы тратить на тебя ни минуты.

— Как я могу уничтожить Торфинна? — удивился Аэйт. — Я думал, ты пришел, чтобы помочь нам выбраться отсюда…

— Помочь? — Хозяин расхохотался. От его громового смеха едва не рухнул потолок. — Да кто вы такие, чтобы я помогал вам? Нет, друзья мои, вы должны помочь себе сами. Говорю тебе: вы уничтожите Кочующий Замок, иначе вам придется умереть страшной смертью. И ты, Аэйт, знай: ты способен раздавить Торфинна.

— Не верю, — с силой сказал Аэйт.

Он чувствовал подступающее отчаяние. Замок был огромен, он был напоен силами Зла, и маленькая светлая искорка, горевшая в душе молодого воина, терялась в беспросветном мраке. Откуда взяться надежде?

— Не веришь? — громыхнул Хозяин. — Наглец! Боги не лгут; лгут только чародеи!

— Прости, Хозяин Подземного Огня, — поспешно проговорил Аэйт. — Язык опять подвел меня. Я хотел сказать, что не верю в свои слабые силы.

— И напрасно, — все еще сердитым тоном заметил Хозяин. — На твоей стороне судьба. Торфинна ждет смерть от ладони странника, вооруженного необычным оружием. Если бы этот невежественный гордец получше знал древние языки, он не стал бы делать глупости и шарахаться от меча, выкованного Эоганом. Меч, конечно, опасный. Смертоносный меч, тут и спорить нечего. Но Торфинн так струсил, что не заметил смерть у себя под носом — и как раз там, где он ее не видит.

Хозяин вытянул лапу и когтями указал на Вальхейма.

— Ты — раб Торфинна, человек?

Вальхейм встал.

— Можешь называть меня и так, Подземный Хозяин.

— Не гордый, — проворчал Хозяин. — Хорошо. Я не собираюсь ничего делать за вас. Ты знаешь замок достаточно, слуга чародея. Ты видел его в разных мирах. Нет, я не собираюсь вмешиваться. Я

— Хозяин Подземного Огня. Зачем мне лезть не в свое дело? Зачем это я, старый бог, буду становиться между Черным Торфинном и его гибелью? Ингольв Вальхейм, проданный своей сестрой, ты видел Истинный Замок. Ты видел его, когда он находился между мирами. Я не намерен давать советы. Я ухожу.

Языки пламени стали уползать в подземелье. Заметно потемнело.

— Остановись! — крикнул Аэйт. — Стой! Хозяин, подожди!

— В чем дело? — вопросил Хозяин.

— Ты сказал, что в обмен на мое спасение Эоган отдал тебе свою душу…

— Положим… на три года…

— Что с ним теперь будет?

— Ты мне не спрос, мальчишка, — угрожающе сказал Хозяин. — Что надо, то и будет.

— Я хочу знать, — упрямо повторил Аэйт.

— Как ты смеешь! — загремел Хозяин.

— Ответь мне, — сказал Аэйт совсем тихо.

Последний сполох угас, и Хозяин, извиваясь, сполз в подземелье. И уже оттуда донесся его приглушенный голос:

— Эоган не ошибся в тебе, Аэйт, сын Арванда. Да, он не ошибся. Прощай.

Воцарилась глубокая тишина. Потом Ингольв, все еще ошеломленный, сказал:

— Послушай, Аэйт… Откуда он знал о предсказании?

— Такие вещи обычно бродят по мирам, — ответил Аэйт. — А как понимал его сам Торфинн?

— «Жди смерти от руки бродяги, вооруженного чужим оружием», — вспомнил Вальхейм.

Аэйт смотрел на свою раскрытую ладонь.

— Так вот почему он так испугался моего брата, — пробормотал он. — И меч Гатала привел его в ужас. А бояться надо было моей ладони. Но я не могу понять… — Аэйт взял Вальхейма за рукав и прижался к нему. — Ох, Ингольв… Разрыв-трава сокрушает только оружие и металл. Как я могу сокрушить Кочующий Замок?

Он с тоской оглядел замшелый влажный камень стен. Ингольв сильно вздрогнул.

— Аэйт, — сказал он, хватая мальчишку за плечи и заглядывая ему в лицо. — Истинный Замок! — Он хрипло рассмеялся. — Я видел Истинный Замок!

Аэйт в растерянности захлопал густыми белыми ресницами. Вальхейм, скаливший зубы в темноте над его головой, показался вдруг огромным и страшным. А из высоты и мрака донесся хриплый голос:

— Истинный Замок создан из металла, Аэйт. Он железный!

Манари из Угольных Погребов раздавал последние приказания своим соратникам. Столетий, проведенных в скуке, как не бывало. Старый хэн на полном серьезе собирался захватить крепость Торфинна и приступил к своему замыслу, не ведая колебаний.

— Нам нужно снять часового, — объяснял он другим решительным хэнам, пока они лежали в густой траве перед высокой каменной стеной. — Ты, Андвари, переоденешься в его доспехи, усыпишь бдительность остальных и откроешь нам ворота. Наша вторая задача — захват оружейного склада…

— Послушай, Манари, — вмешался желтоглазый хэн по прозвищу Осенний Лист. Он жил на краю леса и упорно не хотел покидать своей пещерки, хотя деревья наступали на нее с каждым годом, и стены уже покрылись трещинами. — Скажи мне, как Андвари переоденется в доспехи часового, если эти верзилы выше нас ростом ровно в два раза?

Манари смерил его высокомерным взглядом.

— Ты что, Осенний Лист, сомневаешься в моем опыте полководца?

— Спаси меня Сам-Погибай от подобных сомнений! — ответил Осенний Лист. — Но ведь доспех может оказаться великоват нашему Андвари — я это хотел сказать. Как же тогда он сумеет усыпить бдительность врагов?

Манари немного подумал.

— Ну что ж, вопрос правомерный. Я думаю, сделаем так. Доспех наденут двое. Один встанет на плечи другому. Осенний Лист, тебя я назначаю ногами.

— Но я… — начал было желтоглазый хэн, однако Манари оборвал его, повысив голос:

— Разговорчики! Приказы не обсуждают! Мы находимся в состоянии войны… Эй, а ты куда?

Этот вопрос был обращен к пожилому хэну, который вдруг поднялся и побрел вниз по склону.

— А, надоело… — проворчал пожилой хэн. — Я было забыл, что такое война, а теперь вдруг вспомнил и враз надоело. Слишком шумно. Хэны — народ одинокий, сам знаешь…

— Дезертир! — презрительно бросил Манари ему вслед и отвернулся. — Итак, я возвращаюсь к нашему первоначальному плану. Андвари и Осенний Лист усыпляют бдительность охраны…

Он не успел договорить. Холм, на котором стоял замок, загудел. Страшный звон нарастал, превращаясь в оглушительный вопль, словно кричал от невыносимой боли огромный тролль. Каменные стены замка дрогнули и затряслись.

— В укрытие! — крикнул Манари.

Поскольку никто из молодых хэнов не знал, что это такое, они просто сбились в кучу, зажимая уши коричневыми ладошками.

Замок Торфинна трясся, стонал, кряхтел, но не падал. Он размывался, становясь вязким, как тесто, и чья-то невидимая рука ухватила его и потянула вверх, сминая стены и башни, точно они были вылеплены из сырой глины.

Утратив прежние очертания, замок поднялся ввысь, и глазам перепуганных зрителей предстал грозный силуэт металлического конуса. Острый шпиль вонзался в потемневшее небо. Серый туман клубился вокруг чудовищного сооружения, скрывая его четкие, хищные контуры, и замок выступал из мглы неясной громадой, с каждым мгновением наливаясь чернотой.

Громыхнул гром. По металлическому конусу прошла судорога, и глубинный алый свет пробежал по нему снизу доверху. На шпиле вспыхнула и угасла молния. Вопль стал тише, как будто кричавший устал, и теперь с непрерывными раскатами грома сливался монотонный стон, полный муки и утомления от долгого страдания. Алый свет не угасал. Улетев с острой верхушки конуса ослепительной вспышкой молнии, он снова зарождался у его основания, все более яркий и нестерпимый. Металлические стены дрожали все сильнее, они стали изгибаться, меняясь с каждой секундой.

Манари, выглянувший на мгновение из-под капюшона, увидел, что конус превращается в гигантскую человеческую фигуру. Белый свет, срывающийся с вершины, развевался на ураганном ветру, как волосы. Шторм бушевал под облаками, не затрагивая травы. Черное, облитое металлом тело корчилось, пожираемое пламенем. Казалось, убийственная красная искра вспыхнула прямо в чреве исполина и, застав его врасплох, разгорелась и охватила его с головы до ног.

Вдруг огонь поднялся почти до небес, скрывая зловещий силуэт погибающего титана, — и тут же опал на землю и погас. Вместе с ним упал, рассыпавшись, и человекоподобный образ, мелькавший в пламени. Еще минуту доносился еле слышный смертный стон, но потом утих и он.

Огромное пространство вокруг того места, где совсем недавно горделиво высился восьмибашенный замок, было теперь густо усыпано хлопьями ржавчины. Манари смахнул ее с плаща и встал на ноги. В ушах у него до сих пор звенело.

Андвари лежал, уткнувшись лицом в землю. Наклонившись, ветеран тряхнул его за плечо.

— Все кончено, — сказал он сиплым голосом. — Можно вставать.

— Кто победил? — спросил молодой хэн, продолжая лежать с зажатыми ушами.

Манари с трудом оторвал его ладонь от уха и крикнул:

— Наши! Наши победили!

Осенний Лист пошевелился, выбрался из-под упавшего на него Андвари и сел, потирая глаза.

— Боги… — простонал он. — Никогда больше не стану воевать.. До чего же много шума! До сих пор в голове гудит…

Кряхтя и стеная, хэны кое-как вставали, мотали головами, ощупывали руки и ноги и все никак не могли поверить в то, что остались целы после такой ужасной битвы.

Неожиданно Осенний Лист пошатнулся и схватил Манари за плечи.

— Что мы наделали? — закричал он в отчаянии. — А наши друзья, наши соратники, Кари и Кабари?.. Они же сгорели в проклятом замке! Как можно было начинать операцию, не подумав заранее о последствиях победы?

— На войне всякое случается, — веско ответил Манари. — Я знаю ее не понаслышке, поверь мне, Осенний Лист. И я знаю, что могут быть и жертвы. Более того, жертвы неизбежны. Они погибли не напрасно. Они сгорели во славу отчизны!

— «И дым отечества нам сладок» — сомнительное божество, — заметил Андвари с подозрением в голосе. — Ты что, Манари, еретиком заделался?

— И-Дым — бесспорный бог, а ты, как я погляжу, у нас большой невежда, — огрызнулся Манари. — В ортодоксы лезешь, а в богах толком не разбираешься.

— Бесспорный бог — «Нет дыма без огня», — возразил Андвари. — Ты, уважаемый Манари, позабыл кое-что за давностью лет.

— Разговорчики! — рявкнул Манари, вовремя вспомнив о том, что он полководец. — Нам нужно осмотреть руины и собрать трофеи. А теологические споры оставим на вечер.

На это было нечего возразить. Все еще оглушенные, хэны поднялись по склону. Ржавчина лежала на земле огромной горой. Ничего, кроме ржавчины, здесь не было. Ни драгоценных камней, ни книг, ни оружия. Не увидели они и трупов. Рассыпалось и превратилось в ржавую пыль все: алебарды и пики, кольчуги и шлемы, камины, лестницы, столы и стулья, флаги и плащи, винные бочки и орудия пыток…

— Вс„, — горестно произнес Осенний Лист. Он сел на холмик посреди огромного ржавого поля и заплакал.

И тут холмик под ним задергался. Осенний Лист скатился с него и упал на бок. Наружу высунулась морда огромной ящерицы. Она зашипела, выплевывая струйку синеватого пламени, и тут же взвизгнула и захлопнула пасть. Чей-то надтреснутый голос, приглушенный толстым слоем пыли, прикрикнул:

— Ах, ненасытная утроба! Вылазь, кому говорят!

Царапаясь когтями, ящерица напряглась, пригнула голову и с усилием выволокла на поверхность свой длинный хвост. И тогда стало видно, что в хвост вцепилась человеческая рука. Это была старческая морщинистая рука, вся унизанная золотыми кольцами. На среднем пальце их было три, причем одно поражало своими размерами. Сверкнул изумруд, и тут же вокруг него заискрились россыпью крошечные бриллианты. Недобрым багровым светом вспыхнули на указательном пальце три больших рубина.

Ящерица карабкалась наверх изо всех сил. Наконец, появилась растрепанная голова старухи, древней и безобразной. Она ругала ящерицу, не переводя дыхания.

Если бы сейчас их мог видеть Синяка, он подивился бы, до каких чудовищных размеров можно раскормить саламандру. Его собственная ящерка была крошечной по сравнению с этим бегемотом.

Старуха похлопала огненного духа по шее, словно боевого коня, уселась, распустив свои широкие рваные юбки, и огляделась вокруг с победоносным видом, как стервятник. С ее морщинистой шеи свисали ожерелья из кабаньих клыков, перьев и игральных костей. Лохматый плащ прикрывал ее костлявые плечи.

Старуха заметила хэнов и цепко прищурилась.

— Мародеры, — определила она. — Охо-хо, ничего-то нового не встретишь. В какой мир ни попадешь, везде одно и то же…

Неожиданно для самого себя Осенний Лист выступил вперед.

— Прошу прощения, милостивая государыня, но мы вовсе не мародеры.

— Что?! — Старуха вытаращила глаза. — Да ты наглец!

— Отнюдь, — расхрабрился Осенний Лист. — Просто я указал вам, сударыня, на совершаемую вами ошибку, прискорбную для всех нас. Поспешные выводы из поверхностных наблюдений…

— Как ты смеешь! — визгливо вскричала старуха. — Взбесившийся хам! Да ты знаешь, кто я такая?

— Вы, сударыня, находитесь на руинах, как и мы, и можете с полным правом быть заподозрены… — бормотал Осенний Лист, оглядываясь на своих товарищей в поисках поддержки, но те молчали, как убитые.

Старуха тоже отметила это.

— Не рвутся что-то твои дружки выручать тебя, а? — сказала она язвительно. — Ох, несчастный день… — Она оглянулась на горы ржавых хлопьев. — Говорила я этому болвану, говорила: нельзя понимать предсказания так буквально! «Жди смерти от чужого оружия», как же! А если не «чужого»? Если, например, «необычного»? Или «присвоенного»? Без толку все разговоры мои, тьфу! И сам погиб, и замок загубил…

Она сокрушенно потрясла головой, бессвязно бормоча и, видимо, полностью погрузившись в горестную думу.

Осенний Лист почувствовал, как его тянут за плащ, и обернулся.

— Спроси ее хоть, кто она? — прошептал Манари, высовываясь из-под капюшона.

— А чего я? — дернулся Осенний Лист, но Манари подтолкнул его кулаком в спину.

— Ты уже нашел с ней общий язык. Давай.

Вздохнув, Осенний Лист приблизился к старухе и был встречен недружелюбным взглядом красных глазок.

— Что надо?

— Сударыня, — сказал Осенний Лист, — позвольте представиться. Хэн по прозванию Осенний Лист…

— А! — отрывисто бросила старуха. — Хочешь знать, кто я? — Она пошевелилась, поправляя юбки, и гордо выпрямилась. — Мое имя Имд. Не слыхал? Ну и не надо. Охо-хо…

— Госпожа Имд, — снова заговорил Осенний Лист, — я попросил бы вас растолковать неискушенному хэну, какая страшная трагедия совершилась на этих холмах.

Имд обвела рукой вокруг себя.

— А что, вы не видите? Замок Торфинна рассыпался в прах. Замок Торфинна! Кто бы мог подумать… И все, кто были частью замка, исчезли вместе с ним. И сам Торфинн тоже. Жить теперь негде… Негде на старости лет голову преклонить… Ну, попадись мне этот, хоть с «чужим» оружием, хоть с «присвоенным»! — Она погрозила костлявым кулаком неведомо кому, выставив сверкающие перстни, а потом с кряхтением встала и пнула каблуком жирную саламандру. — Вперед, ненасытная утроба!

Имд грузно уселась на ящерицу и ударила ее по бокам. Со скоростью, невероятной для такого тяжелого тела и коротких лап, саламандра побежала, оставляя за волочащимся хвостом пыльное облако. Вскоре они скрылись в густом лесу, который начинался в полумиле от того места, где стоял замок.

— Все, кто были частью замка, погибли! — возбужденно сказал Манари. — Значит, и стражники тоже! Да, друзья, вот это настоящий триумф…

Он услышал шаги и замер с раскрытым ртом.

Прямо на них шел рослый человек в темном плаще. Поначалу, глядя на его властную осанку, хэн принял его за самого Торфинна и, пискнув, присел, натягивая на голову капюшон.

Но человек этот не замечал наблюдателей. Он остановился в растерянности и стал озираться по сторонам. Через минуту он увидел, как зашевелилась пыль ярдах в десяти от него, и бросился туда. Ожидая появления какого-нибудь нового чудовища, хэны сбились в кучу за небольшим холмиком и затихли.

Рослый человек и взъерошенный белобрысый мальчик, который только что выбрался на волю, с ног до головы покрытый рыжими пятнами, принялись разгребать ржавчину и вскоре вытащили еще одного, причем белобрысый стремительно пал ему ухом на грудь, видимо, слушая сердце. Прошло несколько секунд, прежде чем он вздохнул, успокоенный, и поднял глаза.

— Все в порядке, Ингольв, — сказал он, обращаясь к рослому.

Ингольв не слышал его. Он бродил по красной пустыне, оставшейся на месте замка, то и дело наклоняясь и разрывая пыль, словно пытаясь найти еще кого-то. Он хотел было помочь себе саблей, но обнаружил, что ножны пусты, и бросил их.

Наконец, он безнадежно махнул рукой и с размаху сел на кучу ржавчины, обхватив голову руками.

Аэйт встал и тихонько подошел к Вальхейму. Капитан даже не пошевелился.

— Ингольв, — сказал Аэйт, — их никого нет, не ищи. Ведь Петипас был тогда рядом с нами…

Ингольв помолчал немного, а потом посмотрел на парнишку, и в темно-серых глазах капитана была такая бешеная ненависть, что Аэйт пошатнулся.

— Ты что, Вальхейм? — пробормотал он. — Что с тобой?

— Ты не понимаешь, — сказал Ингольв, — что такое командовать людьми и привести их на гибель.

— Но ведь их никогда не было, — сказал Аэйт осторожно.

Ингольв стиснул зубы так, что челюсти заныли. Если их никогда не было, то откуда же он знает, что молчаливый Айвор был дружен на удивление всем с простодушным толстяком Брандскугелем, что Петипас был честолюбив и заносчив, а Онтлак отличался хозяйственностью… Тоже магия Торфинна?..

Аэйт поерзал и, наконец, решился:

— Знаешь, Ингольв, тебе, наверное, лучше все-таки думать, что они погибли. А то ты точно свихнешься. В конце концов, между «уже нет» и «никогда не было» разница невелика.

— Для своего возраста ты чересчур догадлив, младший сын Арванда, — медленно произнес Ингольв.

Что-то недоброе мелькнуло в его глазах, потому что Аэйт сделал шаг назад, споткнулся и вдруг, быстро наклонившись, вытащил что-то из-под мусора. Сверкнули два альмандина, и солнце заплясало на прекрасной стали клинка. Волна жара плеснула Вальхейму в лицо, и он с удивлением понял, что теплом дохнул на него меч — длинный меч Гатала.

Аэйт держал его в правой руке, левую заложив за спину.

Капитан прищурился. А мальчишка крепче, чем кажется. Меч Гатала был довольно тяжелым, и удерживать его одной рукой непросто.

— Неужели ты думаешь, мальчик, — сказал Ингольв вздрагивающим от злости голосом, — что я стану с тобой драться?

Он встал. Он действительно был намного выше маленького Аэйта.

— Осторожней со своей железкой, — сказал Ингольв. — Смотри, не лапай. Жалко, если загубишь.

И отвернулся от Аэйта, нимало не беспокоясь о том, что на него могут напасть со спины.

— Хэны! — негромко сказал Ингольв. — Проклятье, я совсем забыл о них…

Притаившиеся за холмом наблюдатели дружно вздрогнули.

— Может, он не о нас? — с надеждой прошептал Манари.

— О ком же еще? — прошептал в ответ Андвари.

— Не знаю, — обреченно вздохнул Манари. — так… авось пронесет… Уж больно он огромный. Наверное, был в проклятущем замке самым большим начальником.

— Тихо вы, — зашипел Осенний Лист. — Он, кажется, и вправду не о нас. Может, и не заметит…

Ингольв отправился на поиски Кари и Кабари, запертых, как он помнил, в железном ящике под гауптвахтой, и нашел их довольно быстро. Оба хэна сидели, пригорюнившись, на склоне холма, измученные, недоумевающие. Они решили, что ужасная катастрофа забросила их в какой-то неизвестный мир, пустынный, покрытый пеплом и лишенный света Азбучных Истин. Они были безутешны. Оказаться в чужом мире, без друзей, без еды, без капли надежды вернуться домой!.. Им ничего не оставалось, как прижаться друг к дружке и дрожать.

Услышав тяжелые шаги Вальхейма, они разом повернулись и, вытаращив от ужаса глаза, попадали ничком на землю. Ингольв стремительно бросился к ним.

— Вы целы? — спросил он, наклоняясь над двумя плащами, красным и желтым.

В ответ послышалось отчаянное рыдание, и голос Кабари глухо произнес:

— Клянусь вам мудростью предков, ваше сверкательство! Прошу не смотреть как на попытку к бегству! Несправедливо карать арестантов, если тюрьма рассыпалась! Стены оказались слабее узников… Мы-то смирно сидели на месте, как положено…

Не зная, куда деваться от смущения, Ингольв грубо подхватил обоих и потащил к тропинке, собираясь выдворить с холма. При этом Кари молча извивался, норовя лягнуть его ногой, а Кабари свисал, как неживой, и только тихо поскуливал.

И тут сердца притаившихся в засаде хэнов чуть не разорвались.

— За наших братьев! — выкрикнул Андвари и первым выскочил из-за кочки. — Вперед!

Остальные бросились за ним следом. В одно мгновение перед Вальхеймом точно из-под земли выросли одиннадцать хэнов. С воинственными кликами они напали на растерявшегося человека, молотя его крепкими сухими кулачками. С минуту Вальхейм стоял под этим камнепадом, уворачиваясь от ударов и пытаясь прикрыть собой Кари и Кабари, а потом, оправившись от первого потрясения, вдруг сообразил, чем вызвана эта неожиданная атака. Он не стал ничего говорить, просто разжал руки. Оба его пленника упали прямо в толпу разъяренных собратьев. Ингольв получил последний пинок и был, наконец, оставлен в покое.

Красный от злости, он сел, стараясь не слушать, как Аэйт самым бессовестным образом помирает со смеху. Он даже не заметил, как хэны, топоча и издавая победные вопли, уходят с холма, как Манари грозит ему напоследок кулаком, порываясь вступить в новый бой, и как Осенний Лист утаскивает разбушевавшегося ветерана за плащ.

Когда-то Ингольв страстно мечтал избавиться от Торфинна. Власть старика порой становилась непереносимой, особенно в первое время, когда Замок кочевал в самых удаленных от Ахена мирах и все вокруг было болезненно чужим. И вот неожиданно оказалось, что без Торфинна, без его метких, злых насмешек, без его тревожащей мудрости, сомнительных афоризмов, расчетливой жестокости и чудовищных приступов меланхолии мир показался капитану пустыней.

На него упала тень. Не поднимая глаз, он сказал Аэйту:

— Уходи.

— Я не донесу брата на себе, — спокойно сказал Аэйт.

Помедлив, Ингольв стал, без всяких усилий поднял Мелу на руки и зашагал к обрыву — туда, где пряталась тропка. На краю остановился и невольно загляделся на реку, петлявшую среди красных скал и синих лесов. С холма было видно на много миль.

Элизабет лежала перед ним, такая капризная, вольная и прекрасная. И всего несколько шагов отделяли Вальхейма от города Ахен.

Вдруг у него перехватило горло. Незаметно оказавшийся рядом Аэйт тут же тихонько сказал:

— Вальхейм, ведь ты теперь свободен.

Ингольв резко повернулся к нему.

— А зачем? — в упор спросил он. — Зачем она мне, эта свобода? Что я буду с ней делать?

Аэйт не ответил, хотя на этот счет у него имелось свое мнение.

Вальхейму почудилось, что из-за плеча Аэйта ему лукаво подмигнул красный глаз Хозяина на рукояти меча.

Часть третья. МЕЧ ГАТАЛА

Продрав глаза около полудня, Пузан громко зевнул, повозил пальцем в ноздре, потом выбрался из дома и прищурился на солнце.

Что-то было на сопке не так, как всегда.

Пузан поглядел по сторонам, обошел вокруг дома и позвал:

— Господин Синяка! А господин Синяка!

Ему никто не ответил, и это было странно. Обычно Синяка вставал ни свет ни заря, но великана не будил, позволяя тому выспаться. Синяка считал, что привычки хозяина, будь он хоть трижды могущественным магом, не должны доставлять тягот великанам, которые любят похрапеть на утренней зорьке. И потому заваривал чай, оставляя ведро на углях, чтобы не очень остывало, и шел с кружкой на берег — должно быть, думал там о чем-то.

Но ни чая в ведре, ни самого Синяки Пузан не обнаружил и потому не на шутку встревожился.

— Понесло же его куда-то, — бормотал Пузан, выписывая петли вокруг дома. — Никогда не знаешь, что ему в голову взбредет, милостивцу и благодетелю…

Он спустился к заливу и прислушался. В какой-то миг ему показалось, что от города доносится колокольный звон.

— Опять Карл Великий где-то помер, — проворчал Пузан. — И все им неймется. Там, поди, всего два колокола и осталось, а как трезвонят…

И тут он, наконец, увидел Синяку. Чародей лежал лицом вниз в густом камыше, на самом берегу. Левая его рука, упавшая в воду, качалась на мелких волнах, набегавших на гальку, как неживая.

— Господин Синяка! — завопил великан, мгновенно переходя от ленивого недоумения к панике. Он скатился в камыши и схватил Синяку за плечи. Бессильно мотнулась голова. Пузан уложил его себе на колени и принялся водить своей шершавой лапой по смуглому лицу. Время от времени великан наклонялся и дышал на своего господина в попытке согреть его.

— Несчастье-то какое, — бормотал он, озираясь по сторонам, видимо, в поисках помощи.

— Перестань причитать, — прошептал Синяка, — я еще жив.

— Конечно, живы, — сказал великан, приободрившись, и пригладил темные вьющиеся волосы Синяки. — Кто же говорит, что вы умерли? А вчера и третьего дня весь день босиком ходили и перенапрягались в такую жару — вот и результат… Потому что надо себя немножко и поберечь. А то как малое дитя… — Он шумно всхлипнул.

— Пусти-ка, — сказал Синяка и, хватаясь за великана, сел.

Пузан обнял его и прижал к себе.

— Вот и ладно, — сказал он. — Я сейчас чайку согрею… Жалко, что вы кристалл разбили, господин Синяка. Это вы не подумавши сделали. Сидели бы мы с вами сейчас в доме на лавочке, чай бы пили с мятой и поглядывали себе, что и где происходит…

— Не зря, — сказал Синяка. — Я его правильно разбил, Пузан. Еще минута — и он уговорил бы меня…

— Да кто «он»-то?

— Торфинн.

— Ну вот, опять вы за свое! — с досадой сказал Пузан. — Дался вам этот душегубец… Он — где, а вы где? Или… — Внезапно страшная мысль пришла ему на ум, и он даже задохнулся. — Или он здесь? — вымолвил великан, серея.

Синяка слабо улыбнулся, качнул головой.

— Ну так чего пугаете… — Пузан едва не плакал. — Все бы вам надсмешки строить…

— Я не пугаю, — тихо сказал Синяка. — Я видел его в кристалле. Хотел попросил, чтобы он отпустил Аэйта и Мелу.

— А он что?

— Сказал, что они, согласно пророчеству, его погубят.

— Эх, вы! — произнес Пузан с выражением. — Кому поверили? Да Торфинн соврет — недорого возьмет. А вы туда же. Уши развесили. Он, конечно, рад стараться, видя такую наивность. Вы же как дитя, господин Синяка. Всякий норовит в доверие влезть и надуть! — Он подумал и добавил в сердцах: — А хотя бы и так! Хотя бы и погубили!

— Сказал, что мы с ним уйдем из этих миров одновременно, он и я, — продолжал Синяка.

Великан зажал ему рот ладонью, больше похожей на лопату.

— И слушать не хочу. Ежели ходить босиком и спать на сыром песке — тогда конечно. Тогда что угодно может случиться, без всякого Торфинна, и очень даже запросто.

Синяка отвел огромную ладонь от своего лица. Словно не расслышав великаньего выступления, добавил тем же тоном:

— И он едва не уговорил меня. Еще немного, и я выдал бы ему, что у Аэйта в ладони живет разрыв-трава, что мальчик наделен Светлой Силой, что он разрушил засов своей камеры и сейчас прячется у Вальхейма, и что Вальхейм предаст своего хозяина, потому что я велел Аэйту назвать капитану мое имя.

— Вы что это, господин Синяка? — Великан даже подскочил. — Вы что такое говорите, а?

— То и говорю. Как бы я, по-твоему, после этого жил? — Он усмехнулся. — И ведь ничего не стоило произнести эти несколько слов. Так и тянуло — поднести к губам кристалл… Вот я его и…

— Вы успокойтесь, господин Синяка. Подумаешь, стекляшку кокнули… Совсем даже неинтересно, что там у них происходит. Что мы с вами, кочующих замков не видели? У нас своих забот хватает.

— Я и без кристалла знаю, что случилось, — сказал Синяка, прикрывая глаза.

Великан шевельнулся, но задать вопрос не отважился. Синяка уловил его движение.

— Торфинна больше нет, — сказал он ровным, мертвым голосом.

— Откуда вам известно? — жадно спросил Пузан.

Синяка коснулся ладонью груди.

— Болит… — прошептал он. — Не мучай меня, Пузан…

— Да забудьте вы его! — в сердцах закричал великан. — Сдох — туда ему и дорога. Я вас вылечу. Сейчас травы заварю, то, се… Лешака пригоню какого-нибудь, намедни шастал тут один, немытую кастрюлю всю ночь гонял языком по двору — вылизывал…

Он взвалил Синяку на плечо и потащил к дому, на ходу развивая вслух свои хозяйственные планы.

Увлеченный потоком мыслей, не сразу расслышал синякин голос. Наконец, он остановился и переспросил.

— Что вы сказали, господин Синяка?

Синяка вздохнул и повторил:

— Сказал, что теперь время пойдет быстрее.

Теперь Аэйт шел первым. Обычно он всегда видел перед собой спину старшего брата, и сейчас от пустого горизонта ему делалось не по себе. На ходу он бормотал под нос обрывок какой-то полузабытой песни:

Долго я шел Берегом реки…

О-очень до-олго я шел…

За ним шаг в шаг ступал рослый человек, которого Аэйт заставил помогать себе. Он нес Мелу. Стриженые белые волосы щекотали шею Вальхейма. Даже сквозь одежду Вальхейм ощущал жар его тела. Камешки хрустели под тяжелыми сапогами капитана. Мела не то спал, не то опять потерял сознание.

Заметно темнело. Аэйт не понял, когда именно они покинули мир Красных Скал. Споткнувшись в сумерках о камень, он увидел, что закат угасает и близится вечер. Настоящий вечер. И когда позднее на темном небе появилась луна, она тоже была другой — далекой, белой.

Аэйт остановился.

— Хватит на сегодня, — сказал он. — Уже ночь.

Ингольв свалил Мелу на берегу, не потрудившись выбрать место поудобнее, и опустился на ствол упавшего дерева. Он обращался с раненым без всякой деликатности, но когда они остановились на ночь, помог ему напиться, подав воду в горстях. Мела жадно выпил, склонив лицо к этим большим жестким рукам, обтер растрескавшиеся губы рукавом, однако благодарить не стал. Вальхейм этого не заметил. Он встал на колени у берега и начал пить сам, тяжело дыша. Вода стекала у него по подбородку.

Аэйт сидел рядом на земле, скрестив ноги и положив поперек колен длинный меч Гатала. Он улавливал где-то поблизости странное движение. Он не мог объяснить, ЧТО именно он слышал и слышал ли он это вообще, но вокруг на мягких лапах бродила тревога, которая не давала ему покоя. И это была его собственная тревога, не синякина. Где-то на берегах Элизабет притаилось Зло. Старое, умное, сильное. Светлая Сила Аэйта вздрагивала, прислушиваясь к нему.

Внезапно Аэйт понял, что стал гораздо лучше видеть. Он не мог бы точно сказать, кто наделил его могуществом — Торфинн или Безымянный Маг. Но кто бы это ни сделал, жившая в нем Сила рвалась наружу, не желая больше таиться. Она неудержимо влекла его в мир магии и тайного знания, не слушая ни просьб, ни жалоб. Настал момент, когда маленький воин перестал сопротивляться. Он сам не заметил, как перешагнул невидимую грань.

Ингольв натаскал веток и разложил на берегу небольшой костерок. Аэйт хотел было запретить ему разводить огонь, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, но потом махнул рукой. Как там говорил Алвари? Чему быть — того не миновать. Он попытался вспомнить, как выглядит бог Чему-Быть, и улыбнулся, так и не вспомнив.

Он подсел ближе к огню и уложил голову брата себе на колени. Аэйт был голоден, но куда больше его беспокоило сейчас другое: голоден был Мела.

— Ингольв, — тихонько позвал Аэйт.

Капитан медленно повернулся и посмотрел на своего спутника так, словно видел его впервые.

Много лет Вальхейм жил в окружении толстых стен. Край света можно было потрогать рукой; там, где заканчивался Кочующий Замок, начинались чужие, враждебные миры, и Вальхейм привык определять их для себя как призрачные или вовсе несуществующие. Внутри же стен текла своя жизнь — сложная, подчас мучительная, полная странностей и загадок, но надежность и привычка сделали ее для Вальхейма единственно возможной.

Теперь стены рухнули. Огромное пространство Элизабет навалилось на него почти ощутимой тяжестью. Ингольв не был готов к этому и чувствовал себя беспомощным.

— Ингольв, у тебя нет с собой хлеба?

А, этот мальчик. Глаза на пол-лица от усталости и голода… Бедняга.

Ингольв покачал головой.

— Жаль, — сказал Аэйт и вздохнул.

Несколько минут они молча смотрели в огонь. Потом Аэйт сказал:

— А ты понравишься Фарзою. Ты похож на него.

— Кто такой Фразой?

— Фарзой, сын Фарсана. Наш вождь.

Ингольв криво улыбнулся.

— В таком случае, вам не повезло. Если этот Фарзой и впрямь похож на меня, то ничего хорошего вас не ждет.

Аэйт сморщил нос, и Ингольв спохватился.

— Ах, да… извини… ты же «видишь».

— Вот именно, — сказал Аэйт, не отвечая на иронию. — Ингольв… Разве ты не пойдешь с нами в деревню?

— Нет.

— Напрасно. Тебя бы приняли с почетом.

— Знаю, — просто сказал Ингольв и замолчал.

Огонь потрескивал на берегу, тихо плескала вода и высоко в деревьях шелестел ветер. На реке было пустынно, как на плацу после окончания строевых учений. Где-то там, впереди, спускаясь амфитеатром к заливу, лежал город. И этот город назывался Ахен.

— Ахен, — сказал Аэйт. — Да, понимаю.

Ингольв разозлился.

— Слушай, ты, болотная мелочь, перестань лазить ко мне в душу…

Аэйт виновато заморгал и проговорил так жалобно, что Ингольв чуть не засмеялся:

— Пожалуйста, не сердись. Но нельзя же так кричать…

— Мне казалось, что я довольно тихо говорю.

— Нет, не в том смысле… В тебе все КРИЧИТ: Ахен, Ахен, Ахен…

Ингольв прикусил губу. Потом сказал:

— Почему бы и нет? Ахен — моя родина, и я воевал за него… — И неожиданно для себя добавил: — Только сейчас я начинаю по— настоящему понимать, что такое Ахен. Есть города, созданные именно для того, чтобы в них возвращаться. Одно дело — жить в Ахене и даже сражаться за Ахен. И совсем другое дело — туда вернуться…

Он замолчал.

Вернуться в Ахен. После бесконечного блуждания среди болот и лесов, по грязным дорогам, по пыли и слякоти, под дождем, в жару, когда комары и мошка размазываются по лицу, и все тело пропахло потом и едким дымом.

Вернуться — и этот город встретит тебя как награда. После долгой ночи однажды он встанет перед тобой из золотистого рассветного тумана. Вернуться в Ахен…

Аэйт, внимательно наблюдавший за своим собеседником, тихо спросил:

— Ты возьмешь в Ахен нас с Мелой?

Ингольв кивнул.

— Не сейчас, — сказал Аэйт и посмотрел на Мелу. — Потом, когда кончится война.

Высоко над ними горела белая безмолвная луна, и тихо текли воды Элизабет. В ночном мраке лес надвигался на реку почти зримо, обрывистый берег нависал темной громадой. За несколько жарких летних дней река обмелела еще больше, и песчаная коса, намытая на повороте, была залита лунным светом.

Аэйт склонился над Мелой, послушал его дыхание, потом перетащил брата за камни, на высокую пойму, устроил его поудобнее на траве и укрыл ветками. У него не было сомнений в том, что все эти переходы из мира в мир скверно сказались на избитом и голодном брате, у которого, к тому же, плохо заживали раны. В последний раз поправив ветки так, чтобы Мела мог свободно дышать, Аэйт огляделся по сторонам.

И тут из темноты на яркий свет выступил, наконец, тот, в ком таилась угроза.

Не раздумывая, Аэйт бросился на песок и исчез. В призрачном лунном свете слились с сероватым камнем его бледные руки и посеребренные волосы, плащ сбился, чернея булыжником.

— Привет, — низким хриплым голосом произнес незнакомец.

Вальхейм увидел невысокого коренастого человека с длинными волосами. Он был похож на обыкновенного бродягу, из тех, что неприкаянно мыкаются по берегам Элизабет и, может быть, порой проходят один мир за другим, не замечая разницы между ними.

Ингольв жестом предложил бродяге сесть возле костра. Тот с удовольствием протянул к огню руки и пошевелил пальцами, словно впитывая в себя тепло. Алые сполохи озаряли бледное лицо Вальхейма и дочерна загорелую, обветренную физиономию незнакомца, на которой левый глаз, блестящий, карий, смотрел цепко и умно, а правый, затянутый бельмом, казался намного больше левого.

Он был некрасив, хотя отталкивающим его лицо назвать было нельзя. Должно быть, невольно подумал Вальхейм, женщин притягивала его внешность старого воина, суровые складки вокруг рта, умевшего улыбаться обаятельной, хитрой и немного грустной улыбкой. Вряд ли, впрочем, этот человек умел грустить по— настоящему. Волосы у него были смоляно-черные, беспорядочно падавшие на тяжелые покатые плечи. Нос бродяги воинственно горбатился.

Ингольв спокойно поглядывал на него сбоку и молчал.

— Да, хорошее дело, — произнес незнакомец так, словно они продолжали какой-то давний разговор, — ходишь, где хочется, делаешь, что вздумается, и никто тебе не косится через плечо…

Ингольв подумал о долгих годах, проведенных на службе у Торфинна, и усмехнулся. Незнакомец неожиданно посмотрел ему прямо в глаза.

— А мы с тобой часом где-нибудь не встречались?

— Вряд ли, — коротко ответил Вальхейм. Все, кого он оставил в мире Ахен, давно умерли.

Незнакомец пошевелил в костре ветку и отдернул руку, когда искра попала ему на рукав.

— Вот дьявол, — пробормотал он и снова бесцеремонно уставился на Вальхейма. — Лицо у тебя какое-то знакомое. Как будто виделись где-то. — Он хохотнул. — Ты давно бродяжничаешь?

— Недавно, — нехотя сказал Вальхейм.

— То-то и видно, — покровительственным тоном заметил незнакомец. — Вид у тебя уж больно приличный. Не пообносился еще, аристократ. — Он похлопал Вальхейма по плечу, не замечая, как капитан кривит губы.

Ингольв слегка отодвинулся. Бродяга не обратил на это ни малейшего внимания.

— Можно подумать, тебе приходится платить за каждое слово…

— заметил одноглазый.

Вальхейм понял, что уже очень много лет не видел денег и не держал их в руках. В Кочующем Замке они были просто не нужны. Еще одна мелочь, которая отделила его от мира людей, сделала безнадежно чужим. Интересно, подумал он вдруг, как выглядят сейчас деньги? Какие монеты чеканят Завоеватели в бывшем вольном Ахене?

— Может, тебе и впрямь заплатить за беседу? — спросил бродяга, ухмыляясь.

Искушение было слишком велико.

— Заплати, — сказал Вальхейм.

Одноглазый дернул горбатым носом, однако больше своего удивления никак не проявил и извлек из недр кожаной куртки небольшую монетку, подавая ее Вальхейму на раскрытой ладони. Динарий имел неровные края. На нем был отчеканен корабль с драконьей головой, а по кругу шел девиз: «Пришли из-за моря, остались навеки». Вздохнув, Ингольв сжал монету в кулаке.

— Стосковался по денежкам? — проницательно заметил одноглазый. — Слушай, ты мне глянулся. Не болтун и все такое. Я, видишь ли, потерял напарника. Вчера потерял. — И добавил с непрошенной откровенностью: — Оступился, дурачок, и виском о камень.

Неожиданно для себя Ингольв язвительно поинтересовался:

— А ты ему не помог?

Одноглазый опять хохотнул.

— Разве что самую малость… Ты ведь умнее, чем мой напарник?

— Умнее, — подтвердил Ингольв сухо.

Одноглазый взял его за рукав и заговорил серьезно:

— Есть одно замечательное дело. Красивое и чистое, как Ла Кава у фонтана до того, как дон Родриго лишил ее невинности.

— Ну-ну, — отозвался Ингольв, больше для того, чтобы заполнить паузу, чем ради продолжения разговора. Он не горел желанием связываться с этим разбойником.

— Для начала скажи мне вот что: ты слыхал что-нибудь о морастах, болотной нечисти?

Вальхейм почувствовал, что его душит хохот. Может быть, это Черный Торфинн дурачит его, приняв облик бродяги? На мгновение он ощутил странный, почти болезненный прилив счастья: хозяин, оказывается, жив…

Но перед ним был не Торфинн. Спустя несколько секунд капитан понял это и вздохнул. Одноглазый не стал дожидаться ответа. Лихорадочно блестя карим глазом, он продолжал:

— Это мерзкие твари с белым мхом вместо волос, красноглазые и к тому же вонючие, похуже крыс. Одним словом — нежить. Кое— кто думает, что это какие-то выродившиеся гномы, но по-моему, это не так. Ну вот, старики болтают, будто морасты неспроста гнездятся на этих болотах. — Бродяга выпучил свой единственный глаз и перешел на хриплый шепот: — Сокровища у них тут. Был один охотник, он много порассказывал. Своими глазами видел: есть у них статуя из чистого золота. Золотой Лось. Идол. Они обмазывают его кровью жертв, чтобы красным был. У них-то самих кровь зеленая…

Ингольв шевельнулся у костра.

— Ну вот откуда ты знаешь, что зеленая? — не выдержал он. — Видел?

— Не видел, так увижу. Чего-чего, а крови их поганой я скоро увижу много… Сейчас я хочу изловить одну из этих тварей. Мне-то она все расскажет, и про лося, и про алмазы, и про то, как до них добраться, будь уверен.

Вальхейм пожал плечами.

— Если ты думаешь так легко поймать мораста, то тебя ждет разочарование. Они отважны и упрямы.

— А, так ты их видел? — жадно спросил одноглазый. — Где?

— Какое это имеет значение? — Ингольв покачал головой. — Я все равно не стану помогать тебе.

Маленький Аэйт и его беспомощный брат были совсем рядом, и Вальхейму ничего не стоило показать одноглазому пальцем на ольховые ветки, под которыми Аэйт спрятал Мелу. Однако, помимо всего прочего, Ингольв хорошо знал, что одноглазый ничего не добьется, даже если разрежет братьев на куски.

— Почему это? — удивился одноглазый.

— Почему? — Впервые за время их разговора Вальхейм посмотрел прямо в лицо своего собеседника. — Почему? Да потому, что они вовсе не нежить. Может быть, они и не совсем люди, но уж, во всяком случае, не хуже нас с тобой.

Одноглазый непонятно ухмыльнулся.

— Так где ты их видел?

— Далеко отсюда.

— Дружище, — с угрозой проговорил одноглазый. — Боги морского берега забыли наделить меня терпением. После того, как я рассказал тебе про золото…

— А кто тебя тянул за язык? — спокойно спросил Вальхейм, поджигая веточку и внимательно наблюдая за тем, как она горит.

— А кто бы ни тянул, — огрызнулся одноглазый. — Или ты мне все выкладываешь про болотных гадов, или я тебя прихлопну.

Неожиданно Вальхейм засмеялся.

— И это все, что ты можешь, — сказал он и встал. Пламя вражды озарило высокую фигуру Вальхейма, точно он стоял в середине костра, но светлее от этого не становилось.

Аэйт, зачарованно следивший за людьми, вдруг понял, что видит сущности, а не внешние проявления. И снова его больно уколола мысль о той пропасти, которая лежит теперь между ним и простыми воинами.

Потому что там, по другую сторону зияющего провала, вместе с Вальхеймом остался Мела.

Вальхейм передернул плечами и отвернулся, глядя на реку.

Одноглазый полез за пояс.

Аэйт никогда еще не видел огнестрельного оружия и не знал, насколько опасен длинноствольный пистолет, оказавшийся в руке у одноглазого, но он понимал, что этот темный человек убьет Вальхейма, не задумываясь. Самый воздух вокруг одноглазого был пропитан запахом смерти, и ее дыхание долетало до Аэйта.

Времени уже не оставалось.

Юноша вскочил на ноги.

— Осторожно, Ингольв! — крикнул он.

Вальхейм отпрянул — ему показалось, что Аэйт вырос из-под земли.

Незнакомец мгновенно повернулся к Аэйту.

— Болотная нежить! — прошептал он, наводя пистолет на маленькое белобрысое существо. Бродяга тяжело дышал от возбуждения, зубы его блестели в свете костра. — Откуда ты здесь взялся? Следил? А, неважно… Не бойся, малыш, я только прострелю тебе колени, чтобы ты не убежал…

Но выстрелить он не успел. Ингольв набросился на одноглазого, пытаясь разоружить его. Они покатились по песку. Полуоткрыв рот, Аэйт смотрел на драку и чувствовал, что изнемогает от отвращения. В лунном свете Аэйт увидел, что капитан отобрал у разбойника нож и ударил его в грудь. Незнакомец тяжело обмяк и повалился на спину.

Ингольв с трудом выбрался из-под его тела, провел рукой по лицу, словно стряхивая с себя паутину, а потом наклонился над убитым. Тот лежал, запрокинув голову и сжимая в руке пистолет. Нож торчал в груди, всаженный по самую рукоятку.

Глаз незнакомца, застывший, но все еще не утративший лихорадочного блеска, казался бездонным, словно из него глядела вечность. Потом что-то шевельнулось в его глубине, и он засветился дьявольским лукавством. Ингольв отшатнулся. В тот же миг незнакомец взметнул вверх руку, и хлопнул выстрел. Ингольв упал, ударившись затылком.

Гибким прыжком незнакомец вскочил на колени и, не вытаскивая из груди ножа, повернулся к Аэйту.

— Дурак твой приятель, малыш, — проговорил он, скалясь. — Зря заступился. И тебя не спас, и себя погубил.

Он покачал головой, как бы сожалея, и неторопливо перезарядил пистолет.

Почти не слыша его, Аэйт выпрямился во весь рост. Косы его расплелись. Тонкий, как веточка, облитый бледным лунным светом, он стоял перед темной тенью, и легкий ветер с реки касался его белых волос. Незнакомцу вдруг почудилось, что от маленького воина исходит слабое, но тем не менее явственно ощутимое сияние.

Аэйт смотрел на него, не отрываясь, и дрожал всем телом. В глазах у него стремительно темнело. Берега Элизабет и человек, который хотел его искалечить, расплывались, исчезали, растворялись в этой черноте, и вместо них проступало совсем иное. Где-то в далеких мирах, о которых он ничего не знал, горели костры, и сорванный голос читал заклинание, и это тянулось уже вечность, и этому не было конца.

Сквозь застилавшую глаза пелену Аэйт смутно различал бескрайнюю равнину и цепь далеких гор, за которую уходило солнце, оставляя в черных тучах фиолетовые пятна. Он видел одинокие деревья с голыми ветвями и мертвых птиц, окоченевших на сухой растрескавшейся земле.

Посреди долины в землю был вонзен меч, от которого исходил жар. И в этом слиянии стального клинка и голой земли была запечатлена первозданная жестокость, и ее высший миг длился вечно. Над мечом сияла в тучах алая звезда.

И к этой звезде обращался Аэйт. Он звал ее, и она отвечала.

Он не понимал, что он делает и почему. Крепче сжав зубы, он вскинул левую руку с черным крестом на ладони. До него донесся отчаянный крик, такой сильный, что ветер пронесся по равнине, шевеля перья мертвых птиц. Меч под звездой горел ярким белым светом.

Незнакомец кричал, стоя на коленях, потом упал лицом вниз. Пистолет рассыпался прямо у него в руках. Пальцы хватали песок и камешки. Страшная неведомая сила избивала его. Оглушенный болью, он корчился на песке, готовый потерять сознание.

— Хватит, — выдавил он. — Перестань.

В неведомой дали Аэйт не слышал его.

Меч пылал все ярче, и Аэйт вдруг понял, что если не отведет от него глаз, то навсегда останется на этой мертвой равнине и проведет жизнь в бесплодных поисках дороги назад. Может быть, уже поздно, подумал он.

И в тот же миг меч погас, и алая звезда скрылась за тучей. В полной темноте по равнине прошла женщина, волоча по траве подол тяжелого платья, и Аэйт скорее ощутил ее присутствие, чем увидел ее. В ушах у него свистел ветер. Кто-то пел в темноте еле слышно — то ли неведомая женщина, то ли меч, источавший слабое сияние, посылали ему свой голос. А потом, очень медленно, стала возвращаться к нему картина того мира, где он находился, — отмель, скалы, река. Казалось, с живописного полотна стирают верхний слой, постепенно открывая нижний.

Покачнувшись, Аэйт сделал шаг вперед. Голоса стихли, точно обрубленные ножом, и в ярком лунном свете Аэйт сразу же увидел Вальхейма.

Капитан лежал на песке, неподвижный, в неловкой позе, упав на подвернутую руку.

Юноша опустился рядом с Вальхеймом на колени и уложил его удобнее. Тело оказалось мягким и невероятно тяжелым. Выстрел в упор изуродовал его лицо, выбил зубы, оставил черные точки на щеках и вокруг губ. Все еще не веря, Аэйт дернул завязки плаща на шее капитана, тронул ямку между ключицами. Но он уже увидел, как заострились скулы, как помутнели глаза с поблескивающими белками.

Неожиданно мертвый человек показался ему неестественно большим. Все в нем было слишком крупным — руки, голова, каждый палец. Смерть обнажила разницу между ними и сделала это грубо и слишком откровенно. Когда Ингольв был жив, он никогда не казался Аэйту уродом. Сейчас к горлу юноши подступила тошнота, и он отвернулся, не в силах подавить брезгливости. Его душил стыд, но он ничего не мог с собой поделать.

Убийца попрежнему лежал на берегу, раскинув руки, и хрипло, трудно дышал. Аэйт смотрел на него, сблизив ресницы. Это существо хотело выкрасть Золотого Лося — Око Хорса. Оно опасно, потому что его нельзя убить простым оружием. Оно могущественно, ибо в нем заключено Зло, которое больше и старше этого человека.

Аэйт судорожно перевел дыхание и словно со стороны услышал свой жалобный всхлип. Он не успел еще ничего толком понять, а выбора у него уже не осталось. Как будто кто-то указал на него пальцем и велел: уведи эту тварь подальше от болот, отыщи то место, где ей назначена смерть, и уничтожь ее. Великий Хорс, почему ты выбрал именно меня? Ответа на этот вопрос не существовало.

Волна жара окатила Аэйта, и он ощутил слабость в коленях. Взять в этот путь Мелу он не сможет. Им предстоит идти через миры. Еще одна граница между мирами — это убьет старшего брата. А Ингольв мертв. Аэйт стоял один на перекрестке, где навсегда расходились пути воина и его тени.

Он тряхнул белыми волосами, отгоняя эти мысли, и наклонился над разбойником. Тот съежился от страха, когда мальчик оперся левой рукой о его спину, а правой осторожно извлек кинжал. Крепкая кожаная куртка бродяги была распорота, однако крови ни на одежде, ни на клинке Аэйт не обнаружил.

Сунув нож за пояс, Аэйт толкнул одноглазого в бок сапогом.

— Встань, — тихо сказал он.

Одноглазый с трудом выпрямился, стоя на коленях, потом зашатался и встал, хватаясь руками за воздух. Он выглядел измученным. Аэйт был ростом ему до подбородка. Втягивая голову в плечи, незнакомец мелко вздрагивал, озирался — он явно хотел убежать и не смел даже шагу ступить.

— Ты убил моего друга, — еще тише сказал Аэйт.

— Разве у тебя могут быть друзья среди людей? — выдавил бродяга, поглядывая на него с затаенной ненавистью.

— Рано или поздно я убью тебя, — сказал Аэйт.

— Ты же видел, колдун, что у меня нет крови в жилах.

— В одном из миров Элизабет должно быть такое место, где тебя можно убить.

— Сомневаюсь, — проворчал одноглазый.

— Для каждого назначено место, где умереть, — устало отозвался Аэйт.

— Смотри, как бы тебе не пожалеть о таком решении, — предупредил бродяга и снова сжался, когда Аэйт поднял левую руку с крестом на ладони. Но мальчик только отвел с глаз волосы.

Он бросил одноглазому кинжал.

— Прежде чем мы уйдем отсюда, выкопай могилу.

Бродяга поймал кинжал и зло ухмыльнулся. Мальчик ответил ему хмурым взглядом. Он не боялся давать одноглазому оружие, потому что знал: в далеких мирах одинокая звезда горит над мечом, в клинке которого заключено Зло, ненавидящее само себя, и младший сын Арванда всегда может вызвать его. И тот, у кого в жилах не было крови, казалось, тоже понимал это.

Помедлив, одноглазый поплелся к высокой пойме и принялся срезать дерн. Он трудился довольно долго, вытаскивая землю, обрывая корешки растений. Потом они вдвоем с Аэйтом перенесли Вальхейма и уложили его в могилу. Одноглазый уже взялся было сыпать туда землю, но Аэйт остановил его.

Теперь терзавшее юношу отвращение ушло, и осталась только бесконечная жалость к этому одинокому человеку, которого Аэйт заставил разрушить свой дом, а потом привел на смерть. Аэйт склонился и поцеловал его лоб и руки, сложенные на груди, потом срезал прядь своих белых волос и положил их в могилу. Больше ему нечего было подарить Вальхейму на прощание.

Взяв землю двумя ладонями, он стал бережно сыпать ее в яму. Одноглазый не вмешивался. Он сидел рядом, уставившись в светлеющее небо, и терпеливо ждал.

Наконец, Аэйт поднялся на ноги. Он побрел к реке, долго смывал с рук землю, потом пил и, наконец, повернулся к одноглазому. Вставало солнце, и первые блики побежали по взволнованной водной поверхности. Теперь, когда ночь ушла, Аэйт казался просто заблудившимся ребенком. Одежда его была грязной и рваной, волосы спутались, висели серыми прядями, остроносое веснушчатое лицо осунулось.

— Я Аэйт, — сказал он одноглазому.

Бродяга встал и наклонил голову. И, поскольку он молчал, Аэйт спросил его:

— Ты кто?

— Не знаю, — ответил бродяга.

— Но у тебя есть имя?

Единственный глаз незнакомца смотрел испуганно.

— Да, — сказал бродяга, — но я забыл его.

Солнце скоро затянуло облаками. День был пасмурный. Они развели костер и согрели воды в походном котелке, который бродяга таскал с собой в мешке. Там же обнаружилась и подмокшая буханка хлеба. Бродяга срезал горбушку, в которую впиталась кровь — мешок лежал недалеко от того места, где упал Ингольв, — и выбросил ее в реку. Остальное разломил пополам.

Аэйт взял хлеб из рук своего врага и начал жевать.

О себе бродяга мог сказать очень немногое.

Во-первых, ему было гораздо больше лет, чем можно было предположить с первого взгляда. На вид он казался лет сорока пяти. В действительности ему перевалило уже за сотню.

Во-вторых, ни меч, ни пуля его не брали, хотя и было больно. Когда последний его компаньон увидел, как таможенник всадил в него шесть пуль, одну за другой, без всякого видимого результата, его чуть удар не хватил. Таможенника, впрочем, тоже.

У него не было прошлого. Он начал свою жизнь в сорок с лишним лет, очнувшись однажды ночью среди бескрайних болот, название которых было ему неизвестно. У него не было имени, родных, дома, и он понятия не имел, где их искать. Лишенный памяти, одинокий, он скитался, не замечая, как уходят годы.

И вот однажды он сообразил, что не стареет. От первой догадки его прошиб холодный пот. Несколько лет, последовавших за этим открытием, превратились в кошмар: он прислушивался к себе, пытаясь обнаружить хотя бы намек на свою истинную природу. Постепенно он успокаивался, свыкаясь и с этой мыслью. Ни оборотнем, ни чародеем, ни вампиром он не был.

Но хуже всего была неотвязная тоска. Она терзала его, рвала на части, он мучился, как от физической боли. Печаль не имела названия, она ускользала от его воспоминаний, и это делало ее порой непереносимой. Как он догадывался, это было нечто, оставшееся в той, утраченной, жизни.

И он не мог вспомнить, что именно.

Пора было уходить, но Аэйт все тянул время, не в силах расстаться с братом. Наконец, он отломил от остатков хлеба ломоть и подошел к тому месту, где устроил под ветками Мелу. До него донеслось хриплое, прерывистое дыхание. Брат спал. Постояв над ним, Аэйт положил возле его руки хлеб. Потом вынул из ножен меч Гатала, долго держал его на весу, не решаясь оставить оружие, а затем вздохнул и с силой вонзил меч в землю. Красные глазки Хозяина сверкнули на рукояти.

Аэйт протянул к нему ладони.

— Охраняй моего брата, — прошептал Аэйт. — Боги знают, как нужен мне меч, но я не могу оставить Мелу без защиты. Будь ему другом, вражеский меч.

Он едва успел отдернуть руку. Из-под земли взвились две тонких струйки пламени. Они переплелись, обвивая клинок, лизнули рукоять и исчезли. Альмандиновые глазки загорелись и погасли.

Бродяга наблюдал за этим с интересом, но без всякого удивления.

— С кем ты заключил союз? — спросил он.

Аэйт повернулся к нему, и несколько секунд длилось молчание. Наконец Аэйт сказал:

— Идем.

Коренастые беловолосые воины опустили на дорогу носилки, сделанные из больших щитов овальной формы. Тот, кого они несли, казалось, ничего вокруг не замечал. Он лежал неподвижно, опустив красноватые припухшие веки. Но он был жив, и один из воинов дал ему напиться. Вода стекала из угла его рта.

Второй постучал в дверь невысокого каменного дома.

— Кто здесь? — отозвался низкий голос.

— Лаэг и Ройг, — сказал воин. — Мы пришли поговорить с тобой, Эоган. Нам нужен совет.

Дверь распахнулась, и на яркий солнечный свет вышел Эоган.

С того дня, как Хариона и Фетан, не помня себя от страха, прибежали из леса с криком, что серая тень убила у лесной речки четырнадцать человек, прошло немногим более месяца. Хариона вскоре умерла, а Фетан стала очень тихой, молчаливой. Эоган поил ее отварами каких-то ему одному ведомых горьких трав.

По старой памяти люди приходили к Фейнне. В прежние времена жена вождя всегда умела заменять мужа, когда тот был в походах. Но теперь она скрывалась в глубине дома и не выходила, если ее звали. Вместо Фейнне появлялся ее брат — всегда усталый, всегда в пятнах копоти, со слезящимися глазами. Обтирая руки о кожаный фартук, он хмуро встречал гостей на пороге каменного дома, где не смолкая ревел огонь. Эоган давал советы, лечил больных, ковал оружие, разговаривал с Хозяином.

Морасты, крепко побитые у соляного озера, притихли, собираясь с силами. В деревне все чаще поговаривали о том, что нужен новый вождь, что лучше Эогана не найти. К тому же, он в кровном родстве с вдовой Гатала. Но сердца воинов не лежали к кузнецу.

И сам Эоган не говорил ни да, ни нет, точно ждал чего-то…

— Что же вам нужно от меня, Лаэг и Ройг? — спросил кузнец, щуря глаза на солнце.

Заговорил Лаэг — он был старше.

— Выслушай нас, Эоган. Вот раненый. Мы нашли его на берегу реки.

— Вы не можете поделить своих прав на него?

В голосе кузнеца появилась досада. Слишком часто его беспокоили по мелочам. Существовал закон: раненый враг принадлежит тем, кто его захватил. Лаэг и Ройг были друзьями; они вполне могли бы и сами договориться об участи пленника.

Но Лаэг ответил Эогану:

— Посмотри на него внимательно, кузнец. Видишь — он один из нас. Ройг и я — мы воины; будь он чужим, мы добили бы его и закопали в песок. Но он нашей крови. Поэтому мы перевязали его раны и взяли с собой.

Эоган подошел ближе и склонился над носилками. Похоже, Лаэг прав: лежавший на щитах действительно принадлежал к их народу. У него было простое лицо, коротко стриженые белые волосы, перевязанные на лбу кожаным шнурком.

— Кто он? — спросил Эоган. — Я никогда его прежде не встречал.

— Его никто не знает, — ответил Лаэг. — Мы пронесли его по всей деревне, опасаясь ошибки. Ни один не смог назвать его имени.

Эоган замолчал. Кто же он такой, этот найденыш? Может быть, лазутчик? Слишком сильно изранен. Конечно, морасты терпеливы, как все варвары, но так рисковать они бы не стали: он мог умереть, потому что раны, насколько успел заметить кузнец, были настоящие.

Наконец Эоган спросил:

— Как вы нашли его?

— Он лежал на берегу. Ройг сказал: «Убитый. Надо похоронить его». Я согласился с ним, и мы подошли ближе. В руке он сжимал кусок хлеба. Когда я прикоснулся к нему, он был очень горячий. Тогда мы дали ему воды, и я сказал: «Отнесем его в деревню». Ройг согласился со мной. Мы сняли наши щиты и сделали носилки. И тогда я увидел меч…

Лаэг оглянулся на своего друга. Ройг подошел ближе.

— Лаэг сказал мне: «Смотри, кто-то вонзил меч в землю, точно молился». Тогда я сказал: «Никто, кроме нас, в этих краях не молится своему оружию. Этот воин — нашей крови».

— Верно, — пробормотал Эоган.

— Я поклонился мечу и вытащил его из песка, — продолжал Ройг приглушенным голосом. — И тогда вслед за клинком вырвалась огненная струя. Мы едва успели отскочить.

— Дай мне этот меч.

Эоган повелительно протянул руку, и в его ладонь легла рукоять в виде головы и лап Хозяина. Кузнец осторожно провел пальцами по светлому клинку.

— Здравствуй, Илгайрэх, — прошептал он, склонившись над своим творением. — А я-то гадал, куда ты исчез с той поляны. Ты ведь не мог погибнуть. Я ковал тебя для победителя…

По красивой стали пробежала волна жара. Эоган поднял голову.

— Я узнал этот меч, — сказал он Лаэгу и Ройгу. — Это Илгайрэх, меч Гатала.

Лаэг нахмурился.

— Тогда надо понимать, что этот найденыш лишил тебя брата, твою сестру — мужа, а нас — великого вождя?

— Я спрошу его, — ответил Эоган просто. — Но даже если это и так, значит, Илгайрэх избрал Гаталу преемника. Когда это оружие оказывается воину не по руке, тот гибнет. Зачем нам спешить? Кем бы он ни был, он сам решил свою участь, осмелившись наложить руку на Илгайрэх.

— Как нам поступить с ним дальше? — спросил Ройг.

— Я заберу его к себе, — сказал кузнец. — Кто знает, может быть, сама река посылает нам его?

— А если «реку» зовут Фарзой? — в упор произнес Лаэг.

— Не хочешь ли ты сказать, что я должен бояться умирающего?

Мгновение Лаэг смотрел в светлые глаза кузнеца, потом опустил ресницы.

— Нет, — сказал он.

Они перенесли раненого в дом и уложили его на постель. Длинный меч оставили на скамье у стены.

Эоган сел рядом с незнакомцем и задумчиво уставился на него. Кто же он такой, похожий на человека их племени, найденный на берегу реки немым, беспомощным и безымянным, точно младенец, едва рожденный на свет?

Он был молод и, без сомнения, уже много воевал.

Эоган осторожно снял с него одежду. Две раны, на груди и на ноге, были еще свежими и зажили плохо. Одна из них раскрылась. Кузнец заметил следы от ударов кнутом, а на горле — большой синяк, словно кто-то пытался его задушить.

— Кого же ты привел в мой дом, Илгайрэх? — пробормотал он, обращаясь к мечу. — Кого ты выбрал себе новым хозяином?

Раненый тихо выдавил несколько бессвязных слов. Эоган укрыл его теплым одеялом и встал.

Снял с полок коробки и банки, поставил их на стол. Потом принялся растапливать козий жир. Работая, Эоган то и дело поглядывал на раненого. Было что-то знакомое в чертах его лица, хотя кузнец был уверен, что они никогда прежде не встречались. Прямая линия рта, широкие скулы, пушистые светлые ресницы, острый нос с россыпью бледных веснушек.

Он снова отвернулся и начал сматывать длинные льняные полосы для перевязки. Стоя к незнакомцу спиной, Эоган слышал, как тот снова невнятно забормотал, потом тяжело задышал и задвигался, стараясь улечься поудобнее. Эоган отложил в сторону полосы ткани, подошел поближе и осторожно поправил подушку, набитую соломой. Затылок под его ладонью был горячим и мокрым от пота.

Раненый закричал и никак не мог пробудиться. Он давился и хрипел, пытаясь крикнуть в голос и разбудить себя, но у него ничего не получалось. Он заметался и сразу почувствовал, что его удерживают чьи-то руки.

И тогда, простонав, он тихо позвал:

— Аэйт…

Кузнец вздрогнул от неожиданности, а потом едва не рассмеялся. Ну конечно же!.. У незнакомца было лицо Аэйта, только старше лет на пять и не такое конопатое. Эогану сразу стало намного легче. По крайней мере, одна загадка решена: он знает имя этого человека и представляет себе, чего от него можно ожидать.

Однако тут же возникли новые загадки, и Эоган не мог пока найти им объяснение. Придется ждать, пока брат Аэйта придет в себя и сможет разговаривать. Если он только захочет что-либо говорить.

Эоган вздохнул и принялся накладывать повязку на ту рану, что прошла в нескольких дюймах от сердца.

Через час, когда дыхание Мелы стало более ровным, Эоган прибрал окровавленные тряпки и таз с розоватой водой, устало сполоснул лицо и руки и занялся обедом. Поставил на стол две глиняных плошки с репной кашей, отломил от ржаного хлеба половину, положил две ложки. Потом взял с полки глиняную лампу, подлил в нее масла, зажег фитилек и направился в оружейную кладовую.

Это была крошечная комнатка без окон, темная, тесная. Здесь хранилось такое количество стали, что у Эогана всякий раз, как он заходил туда, появлялся во рту металлический привкус. У входа висел тяжелый темный занавес с кистями — от злого духа.

Эоган поднял лампу повыше и, выступая из темноты, на стенах засветилось оружие — короткие тесаки и длинные мечи, тонкие кинжалы с трехгранными клинками, хищные гизармы, алебарды, медные бляхи для щитов.

Но кузнец пришел сюда неради оружия. Здесь, в тесноте и мраке, скрывалась вдова Гатала — Фейнне.

Один только кузнец знал, почему она прячется.

Это случилсь в тот день, когда погибших провожали в безмолвный мир, где ревет огонь и не слышен голос человека. У Эогана до сих пор стоял перед глазами мертвый Гатал, некогда великолепный Гатал — с черным разорванным горлом и синеватыми щеками, словно бы втянутыми внутрь. Волнистые белокурые волосы опалены, как будто перед смертью он бежал сквозь пламя, ресницы сгорели. Рот приоткрыт, и это неожиданно сделало его похожим на изможденного старика. Он лежал на крестообразно сложенных дровах, обложенный вязанками хвороста.

Фейнне в своем белом платье с летящими по подолу цаплями стояла рядом и все не могла выпустить из рук его окоченевшую руку.

Стоя в головах убитого, Эоган держал за волосы одного из пленных. Народ Эогана и Фейнне до сих пор поил Черную Тиргатао человеческой кровью. В день, когда погребали Гатала, им хотелось, чтобы Смерть осталась довольна ими.

Глухо стучали о щиты рукояти мечей. Из толпы вышла женщина и подала Эогану чашу, в которой дымилась какая-то горячая жидкость. Эоган принял чашу и поднес ее к губам пленного. Тот выпил.

Это был худенький парнишка, может быть, на два или три года старше Аэйта. Он был бледен до синевы, однако не дрожал, не шарил по толпе глазами, и зубы у него не стучали. Когда он выпил, Эоган отобрал у него чашу и бросил ее себе под ноги. Глиняная посуда разлетелась на куски.

Прошло несколько минут, и глаза пленника расширились и восторженно заблестели, губы дрогнули в улыбке. И тогда Эоган спросил его, слегка потянув за волосы:

— Кого ты видишь сейчас перед собой?

— Я вижу Эсфанд, мою мать, — ответил он.

— Как твое имя?

На этот вопрос нельзя было отвечать. Имя даст колдуну ключ к его жизни. Но юноше было безразлично, потому что напиток уже лишил его воли. И он ответил:

— Эсфандар.

Огонь уже начал потрескивать. Хворост занялся. В ногах Гатала стал подниматься белый дым.

Не глядя, Эоган протянул руку, и ему подали новый меч, ни разу не побывавший в битве. Эоган с силой надавил на плечи Эсфандара и вынудил его встать на колени, потом лечь лицом вниз. Он подчинился, точно во сне, и только сильно вздрогнул, ощутив прикосновение стали.

— Тиргатао! — закричал Эоган звенящим голосом. — Черная Тиргатао с огненным рогом!

Мгновение было тихо и только трещали тонкие ветки в погребальном костре. И вдруг огонь взревел, и над распростертым телом вождя поднялась исполинская черная тень женщины, окутанной клубами густого дыма.

— Кто меня звал? — угрожающе проговорила она.

— Я, — ответил кузнец.

— Назови свое имя, человек с мечом для жертвоприношений, — прозвучал хриплый голос.

— Зачем оно тебе, Черная Тиргатао? Вот Эсфандар, сын Эсфанд. Возьми его кровь, а взамен окажи нам услугу и забери к себе наших погибших.

Смерть засмеялась. Теперь в ее голосе звучали алчность и нетерпение. Эоган глубоко вздохнул и резким движением вонзил меч в затылок юноши. Эсфандар ударил по земле босыми пятками и замер. Кузнец бросил меч рядом с телом. Пылающие руки черной богини простерлись над Гаталом.

И тут раздался гневный крик Фейнне:

— Не смей его трогать!

Эоган метнулся к сестре, схватил ее за плечи, зажал ей рот ладонью. Смерть повернулась в сторону Фейнне и встретила яростный взгляд ее светлых глаз, сверкающих над огрубевшими пальцами Эогана.

— Ты, женщина… — прошипела Тиргатао, поднимая руку.

— Нет! — закричал кузнец и, сбив сестру с ног, бросился на нее и закрыл ее своим телом.

Прошло несколько секунд, прежде чем богиня отвернулась, но Эоган не шевелился до тех пор, пока языки пламени не поглотили и Смерть, и погибших, и Эсфандара, сына никому здесь не ведомой Эсфанд.

Фейнне была странно неподвижна. Тяжело дыша, кузнец приподнял ее за плечи, заглянул ей в лицо и помертвел. Тиргатао успела коснуться вдовы Гатала своим огненным дыханием, и Эоган, наделенный Темной Силой, лучше, чем кто бы то ни было, видел, как меняется лицо Фейнне. Оно бледнело, серело, под глазами появились черные круги, губы стали коричневыми, словно их вымазали пересохшей кровью. Из пустых глаз Фейнне на него глядела черная богиня с огненным рогом.

Кто-то остановился рядом с ними, и тихий женский голос произнес:

— Позволь мне помочь твоей сестре, Эоган.

Это была Фетан, благодарная кузнецу за то, что он не давал ей умереть. Фетан протянула руку, желая коснуться волос Фейнне, и кузнец успел как раз вовремя, чтобы отшвырнуть ее в сторону.

Он поднял сестру с земли. Вся осыпанная пеплом и пылью, она лежала у него на руках, запрокинув голову, и он видел ее горло.

Фетан ползала по земле, точно искала что-то. Под пристальным взглядом Эогана она съежилась и замерла, а потом неожиданно зарыдала в голос, ударяя кулаками о землю. Кузнец мельком подумал о том, что надо бы получше заботиться о Фетан, и тут же забыл о ней.

Почти бегом он добрался до кузницы, уложил Фейнне на кровать, лихорадочно собрал из звякающих банок по щепотке своих горьких трав и заварил их. Фейнне непонимающе уставилась на темную жидкость, которая плескалась в кружке у самого ее лица. Руки кузнеца тряслись.

— Пей, — хрипло сказал он.

Фейнне не пошевелилась.

Он схватил ее за волосы, раздвинул грязными пальцами зубы и влил ей в рот обжигающий отвар. Она пронзительно закричала, слезы потекли из ее глаз. Выпустив Фейнне, кузнец перевел дыхание. Она склонилась головой к его коленям и замерла.

Эоган молча смотрел на свою сестру. Если ему не удастся изгнать Смерть из тела вдовы Гатала, он убьет ее. Смерть не будет жить среди его народа. Он перережет ей горло и сожжет свою Фейнне на можжевеловом костре, а пепелище присыплет солью и вгонит в него новый меч по самую рукоять.

Лучше бы Эоган ошибся. Но он не ошибался никогда.

Кузнец заставил Фейнне выпить вторую чашку. Она покорно проглотила все до капли и застыла, глядя в одну точку. Выждав полчаса, Эоган взял ее за волосы и обратил к себе ее лицо.

Сероватый оттенок кожи пропал, черные круги вокруг глаз побледнели, стали желтыми.

Он подал ей третью чашку и приказал:

— Пей!

Она подчинилась и потеряла сознание.

Держа в руке масляную лампу, Эоган остановился над своей сестрой и посмотрел на нее сверху вниз. Она сидела на полу оружейной кладовой, уткнувшись лицом в колени. Мрак почти полностью скрывал ее, и только растрепанные волосы выделялись в темноте светлым пятном.

— Фейнне, Подруга Воинов, — позвал Эоган.

Глухой голос откликнулся не сразу.

— Зачем ты пришел, кузнец?

— Я хочу накормить тебя, — ответил он.

Женщина не пошевелилась.

— Уходи, — сказала она все так же глухо.

— Я не уйду.

Она подняла голову, и он увидел ее сухие, больные глаза.

— Оставь меня, — повторила она. — Оставь меня плакать.

— Но ты не плачешь.

— Нет, — сказала она, — я плачу, Эоган.

Кузнец поставил лампу на пол. Фейнне снова опустила голову в колени. Красноватый свет играл на клинках, висящих по стенам, и тем же стальным блеском, словно в ответ, вспыхивали длинные волосы Фейнне.

Наклонившись, он схватил ее за косы и заставил подняться на ноги. Фейнне пронзительно вскрикнула. Эоган с размаху ударил ее по лицу. Она стала вырываться, а он потащил ее прочь, через кузницу, через жилую комнату, к двери, и по дороге все время безжалостно бил ее. Она яростно отбивалась, не замечая боли.

Наконец он выволок ее на улицу и бросил в пыль. Яркий солнечный свет ударил ее по глазам, и она закричала. Дверь в полутемный дом была совсем рядом, но на пути к спасительному мраку стоял Эоган. Не было в тот миг никого ненавистнее.

Четырежды Фейнне пыталась проскочить мимо него, и всякий раз кузнец резким ударом отбрасывал ее назад. Наконец она осталась лежать неподвижно. Тогда Эоган склонился над ней и помог ей встать на ноги. Она всхлипывала. Эоган осторожно взял ее за плечи и отодвинул от себя, чтобы получше рассмотреть.

Фейнне болезненно щурила глаза. Смерть ушла из ее тела. Теперь она была просто женщиной, подурневшей от горя, приглушенного травами Эогана, от которых расширяются зрачки. Она очень похудела и стала теперь похожа на угловатого подростка с острыми локтями и торчащими ключицами. И только один след навсегда оставила по себе Черная Тиргатао с огненным рогом.

Седину.

Эоган взял в руки спутанную длинную прядь волос Фейнне и отвел ее с лица сестры. В его пальцах тускло отсвечивало серебро. Ему сперва даже показалось, что сестра осыпала косы пеплом, и если стряхнуть золу, вымыть, высушить эти мертвые серые волосы, то снова, как прежде, засияет мягкое золото.

— Будь ты проклят, Лишенный Имени, — шепнул он.

Эоган сидел, опустив подбородок на ладонь, и смотрел, как Фейнне ест. После каждой ложки она поднимала глаза и смотрела на него умоляюще. Но Эоган был беспощаден, и Фейнне вновь принималась за еду.

И так день за днем, думал кузнец. Когда он пытался разговаривать с ней, ему казалось, что он идет против сильного ветра.

Наконец миска опустела.

Эоган взял сестру за подбородок и поцеловал ее в лоб.

— Умница, Подруга Воинов.

Она слабо улыбнулась. Первая улыбка за все это время. Эоган стиснул зубы.

И тогда она увидела окровавленного человека, который лежал в постели у маленького окошка. Она нахмурилась. Встала. Затаив дыхание, Эоган следил за ней. С секунду она рассматривала раненого, потом перевела взгляд на своего брата.

— Кто это, Эоган? — спросила Фейнне.

Словно что-то подтолкнуло кузнеца, потому что еще мгновение назад ничего подобного ему в голову не приходило. Он встал рядом с сестрой и взял ее за плечи.

— Это твой будущий муж, Фейнне.

Мела лежал в полутемной комнате, совершенно ему незнакомой, и пытался понять, что же с ним произошло. Он помнил, как они с Аэйтом выбрались из замка. Потом Ингольв Вальхейм подал ему воды. Где Аэйт? Что с ним случилось? Почему он лежит здесь, и кто перевязал его раны?

Мела закрыл глаза, проваливаясь в забвение. Сквозь сон он чувствовал, как его усаживают и подносят к его губам горячую чашку. Его заставили выпить — он не почувствовал вкуса — и снова уложили, заботливо подоткнув одеяло.

Он заснул.

Проснувшись через несколько часов, он сразу ощутил чье-то присутствие. Кто-то рядом терпеливо дожидался, пока он придет в себя. Вот этот кто-то пошевелился… Мела приподнял ресницы, желая потихоньку рассмотреть свою сиделку.

Первое, что он увидел, были коротко стриженые жесткие волосы и светлая борода, резко выделявшаяся на красноватом лице.

Он был в плену.

Почувствовав на себе взгляд, Эоган быстро повернулся.

— Ты можешь говорить?

— Да, — ответил Мела. В его мутных глазах мелькнула и бессильно погасла ненависть.

Шершавая ладонь провела по его лбу.

— Тебе лучше?

Мела прикрыл глаза, не в силах кивнуть.

— Вот и хорошо, — негромко сказал Эоган.

Мела отвернулся и еле слышно простонал сквозь стиснутые зубы. Его здесь приняли за зумпфа. Потому и перевязали, потому и накормили. Неожиданно он вспомнил, как расстался с Аэйтом: брат бросил его на берегу. Бросил одного, беспомощного, на верную смерть — видимо, больной брат стал для мальчишки обузой. В глазах Мелы этот поступок не мог иметь никакого иного объяснения.

Оставалось последнее: сказать врагам правду, назвать свое настоящее имя, и пусть делают с ним, что хотят. В том, что враги жестоко отыграются на нем за свою ошибку, Мела не сомневался. Но лгать он не хотел.

Он повернулся в постели и встретил внимательный взгляд Эогана. Кузнец улыбнулся и спросил как можно мягче:

— Как твое имя, молодой воин?

Вот и все, подумал Мела.

— Я Мела, сын Арванда, — устало сказал он и прикрыл глаза. Но в тот же миг ему показалось, что он сказал недостаточно, и добавил, чтобы не оставалось сомнений: — Я стоял по правую руку от Фарзоя.

Вот теперь действительно все. Он глубоко вздохнул и отвернулся.

Эоган не был удивлен, услышав это признание. Он засмеялся. На радостях он стиснул руку Мелы, не рассчитав сил, и раненый поморщился.

— Я знал твое имя, — сказал Эоган, усмехаясь в бороду. — Я спросил, чтобы проверить тебя.

Мела молчал. Ему вдруг стало тоскливо.

— Ты похож на своего брата, — продолжал кузнец. — Я Эоган. В моем доме с тобой не случится ничего плохого…

— Не говори мне о брате, — с трудом вымолвил Мела.

Кузнец заметно встревожился.

— Что с ним? Он жив?

— Надеюсь, — сказал Мела. — И пусть будет счастлив, если у него получится.

Эоган нахмурился.

— Что случилось?

— Ничего особенного. — Мела приподнялся, опираясь на локоть, и тут же снова упал на подушку. — Вероятно, у колдунов это обычное дело. Он бросил меня одного умирать на берегу…

— Ты был не один, — возразил Эоган. — Аэйт оставил с тобой меч. В нем заключена часть Силы Подземного Хозяина. Ничтожная часть, но в наших мирах она обладает большим могуществом.

Мела покривил губы.

— Разве меч подаст воды? Принесет хлеба? Он может только убить.

— Меч может позвать на помощь, — ответил Эоган.

Мела вскинул на него глаза.

— Ты шутишь, Эоган?

— Вовсе нет. Я сам ковал его. Скажи мне, как он попал к тебе?

— Забери его, — тихо сказал Мела. — Мне он не принес удачи.

— Как ты завладел им? — повторил Эоган.

— Я поднял его из травы, где он лежал. Гаталу он был уже не нужен.

— Значит, ты бился с вождем?

— Нет. В меня стреляли его лучники, — сказал Мела. — Но если бы я сражался с ним один на один, он победил бы меня. Гатала убил тот, у кого нет имени.

Эоган задумался. Да, Аэйт не ошибался в своем брате. Осталась только одна неясность.

— Зачем ты остриг волосы, Мела?

Мела отчетливо скрипнул зубами.

— Я покрыл себя позором ради Аэйта, — сказал он. — Я украл золото, потому что хотел выкупить его из плена. Фарзой срезал мои косы, отобрал мое оружие, а потом велел сбросить на копья, торчащие вверх наконечниками. Я сам не понимаю, как остался жив. Это колдовство…

Глаза Эогана блеснули так, что Мела ощутил это даже сквозь опущенные веки.

— Не радуйся, Эоган, — проговорил он. — Все это не имеет уже никакого значения. Я рассказываю тебе это только потому, что моя история уже никому не может причинить вреда. Не жди от меня большего. Лучше бы мне умереть тогда, на копьях, чем сейчас…

— Почему ты говоришь о смерти, Мела?

— Я был правой рукой Фарзоя, и Фарзой поставил меня вне закона. Я сложил свою жизнь к ногам Аэйта, и Аэйт меня предал, — ровным голосом сказал Мела. — Только враги были добры ко мне. Когда мир переворачивается и реки начинают течь по небу, остается только умирать. Что ты сделаешь со мной, Эоган? Скажи правду, чтобы я мог набраться мужества.

— Оно тебе понадобится, — отозвался Эоган. — Меч Гатала будет тебе по руке, старший сын Арванда.

— Я не понимаю тебя.

— Ты уже умер один раз, Мела, — сказал Эоган. — Река послала нам тебя, немого, как дитя, точно ты вышел из ее лона. Я дам тебе другое имя. Я отдам тебе свою сестру, Фейнне. Вместе с мечом Гатала ты поднял из травы его судьбу. А нам нужен вождь.

Мела почти ничего не понимал из того, что говорил ему этот недобрый, проницательный человек. Но то, что он сказал о вожде, было ему понятно.

Подумав немного, Мела спросил:

— Разве ты не можешь сам возглавить воинский союз?

— Нет, — тут же ответил Эоган.

— Почему?

Мела ожидал подвоха, но прямой ответ успокоил его.

— Я колдун.

И это тоже было понятно. Ни один воинский союз не потерпит в своей среде колдуна.

— Решай, Мела, — повторил Эоган.

— Ты, наверное, думаешь, что я захочу отомстить Фарзою за свой позор?

— Нет, — ответил Эоган. — Каждый из нас носит свое наказание в себе. За свою жестокость Фарзой накажет себя сам.

— Стало быть, у меня есть выбор, — медленно проговорил Мела.

— Я могу стать либо вождем своих врагов, либо их рабом.

Эоган усмехнулся.

— В сущности, это одно и то же, — сказал он. — Во всяком случае, для тебя и на первое время.

Мела поднял глаза и долго смотрел на кузнеца.

— Будь по-твоему, — сказал он наконец.

Эоган встал и громко крикнул в глубину дома:

— Фейнне!..

Мела увидел женщину. Она была тонкой и хрупкой, как девочка. Ее молодое лицо, странно похожее на лицо Эогана, показалось ему очень красивым. У нее были такие же светлые узкие глаза, но они не слезились, и в них не было красных прожилок. Длинноватый нос придавал ее лицу гордое выражение. На левой щеке у нее была ямочка, но присмотревшись внимательнее, Мела понял, что это маленький шрам от какой-то очень давней ранки. Может быть, в детстве напоролась на ветку или что-нибудь в том же роде. И когда он подумал о детстве Фейнне, у него вдруг заныло в груди.

Эоган подтолкнул женщину в спину, и она послушно подошла ближе. Она смотрела на Мелу словно из другого времени, из темного забытого прошлого. Две ее тонких косы были переброшены на грудь, и серебро волос тускло блестело, выделяясь на белом льняном платье.

— Вот Фейнне, — сказал Эоган, — она будет твоей женой.

Он еще раз легонько подтолкнул сестру вперед, и она взяла Мелу за руку. Пальцы у нее были узкие и теплые. Она смотрела не на Мелу, а на брата.

Широкоплечий, светлобородый, в рубахе навыпуск, босой, он стоял перед ними, разглядывая их так, словно они были творениями его искусных рук и не успели еще остыть после ковки.

— Вот Мела, старший сын Арванда, — сказал кузнец. — Он будет твоим мужем, Фейнне.

— Как ты скажешь, Эоган, — отозвалась женщина.

Мела прикусил губу. Неожиданно он почувствовал себя обманутым.

Они шли берегом реки, потому что леса здесь были непроходимы. Аэйт видел, как потемнело, меняя цвет, небо, и понял, что Элизабет вновь завела их в другой мир. Теперь его это уже не пугало.

Река постепенно становилась шире. Берега терялись в гиблых комариных топях. Они брели по старой гати, боясь остановиться, чтобы их не засосало в трясину. Заваленная гнилыми бревнами, заросшая осокой, река исчезла в болоте. Потом болото кончилось, и потянулись рыжие выжженные луга. Тяжелое небо странного темно-фиолетового цвета нависло над ними. Мутное солнце светило сквозь туман.

То и дело им встречались сгоревшие деревни. Над пепелищами белыми пятнами высились печи. Они словно хотели куда-то уплыть, и волны тумана колыхались вокруг них. То и дело путники натыкались на измятые шлемы, гнутые кирасы, ржавые мечи.

Аэйт шел и шел, не останавливаясь, точно какая-то сила гнала его через эти мертвые земли. Одноглазый плелся за ним.

Черные обгоревшие сосны торчали среди опавшей хвои, как пальцы на отрубленной кисти. Ни один звук не нарушал тишины. Это был мир давней войны. Она опустошила эти земли и ушла.

Но хуже всего было другое. Они не могли отсюда выбраться, потому что здесь не было реки Элизабет, которая несла свои зеленые воды через множество миров. Аэйт понимал это, но не останавливался. Его целью было не остаться в живых, а избавить свой мир от страшной злой тени.

— Аэйт, — хрипло сказал, наконец, одноглазый. — Куда мы идем?

Юноша отбросил с лица влажные волосы и поглядел на своего спутника.

— Не знаю.

— Что это за местность?

Аэйт видел, что одноглазый не на шутку испуган.

— Я не знаю, — повторил он.

Бродяга отступил от него на шаг и прижался к стволу обгоревшего дерева. Его единственный глаз загорелся желтоватым огнем, рот искривился.

— Щенок! — прошипел он. — Куда ты завел меня?

— Не знаю, — в третий раз сказал Аэйт. — Ты бывал здесь когда— нибудь?

— Ни разу. Этих мест просто не существует. — Бродяга озирался, как зверь, попавший в ловушку. — Сознайся, ведь это твое колдовство?

— Нет, — сказал Аэйт. — Это Элизабет смеется над нами.

— Элизабет? — закричал бродяга, теряя самообладание, и вдруг истерично захохотал, взвизгнув и несколько раз стукнувшись затылком о дерево. — Ты говоришь о реке?

Аэйт кивнул.

— Мы с тобой забрели в тупик, — добавил юноша. — Из этого мира нет выхода.

— Почему? — удивился одноглазый. — Если идти вперед и вперед, то можно, в конце концов, добраться до края.

— До края чего? — в упор спросил Аэйт. — Это другой мир, пойми ты наконец!

Он сел на землю. Было тихо и очень душно. От земли парило и остро пахло хвоей, как будто ее нарочно обварили кипятком. Аэйт несколько раз глубоко вздохнул, но так и не насытился воздухом.

Одноглазый молча наблюдал за ним. Аэйт поднял голову и встретил его взгляд — трусливый и злобный.

— Не надейся, — еле слышно выговорил Аэйт. — Когда-нибудь я сумею убить тебя.

— Если раньше не сдохнешь, — огрызнулся одноглазый.

Брат Мелы встал, с трудом сделал несколько шагов и обернулся.

— Иди, — велел он одноглазому, сопровождая свой приказ кивком.

И было в этой маленькой хрупкой фигурке нечто такое, что одноглазый разбойник не посмел ослушаться. Хмурясь и поводя тяжелыми плечами, он пошел следом за Аэйтом. Рано или поздно мальчик споткнется и упадет, и тогда…

Аэйт потерял счет дням. Они все брели и брели по мертвому миру. Аэйта шатало от голода. Иногда им попадались источники, но вода в них была нестерпимо горькая и почти не утоляла жажду. Они съели последнюю крошку из запасов одноглазого. Постепенно, по мере того, как Аэйт слабел, одноглазый все реже вспоминал о Силе, скрытой в маленьком воине, однако нападать на него пока не решался.

Аэйт все еще не терял надежды отыскать живую деревню. Но все дома, что им попадались, были разрушены, и видно было, что в них очень давно уже никто не живет.

Они миновали большую поляну, бывшую некогда полем битвы. Кости воинов, давно выбеленные ветрами, заросли мхом, доспехи большей частью проржавели и сгнили. Стрелы, луки, костяные обломки, мечи с ржавыми и зазубренными клинками, щиты с потемневшей или совершенно смытой росписью — все это валялось кучами, и ничья рука не прибрала бренные останки, словно в битве погибли последние люди этого мира и не осталось никого, кто пришел бы на это поле с погребальным факелом.

Так они шли под низким фиолетовым небом, которое давило на их плечи почти ощутимой тяжестью. Солнце, утонувшее в мутном тумане, почти не разгоняло сумерек. Аэйт жевал безвкусные корни болотных цветов, но только становился еще голоднее. Он выломал себе палку и шел, опираясь на нее, как старик. Потом палка стала для него слишком тяжелой, и он выбросил ее.

Одноглазый посматривал на него, как старый волк, выжидающий, пока добыча ослабеет, и Аэйт хорошо понимал это. Он боялся спать, а когда усталость валила его с ног, дремал урывками, не выпуская из рук кинжала. Убить одноглазого ударом ножа он не сможет, но в случае нападения оружие не повредит. Разбойник, по крайней мере, чувствовал боль.

Однажды в сумерках одноглазый схватил его за горло. Аэйт захрипел, но вместо того, чтобы пытаться разжать железные пальцы, тискавшие его шею, выбросил вперед руку с кинжалом и нанес удар. Зарычав, одноглазый выпустил Аэйта и прижал ладонь к животу. Аэйт ударил его снова, а потом, задыхаясь, отскочил.

Одноглазый выпрямился и показал Аэйту ладонь, которую держал на животе. Ни крови, ни малейшей царапины не было.

— Я убью тебя, — сказал Айэт.

— Бедный колдун! Как же ты это сделаешь? — Одноглазый склонил голову набок и рассмеялся.

— Я отрежу тебе голову, — тихо ответил Аэйт.

— Ручонки дрогнут, — презрительным тоном произнес разбойник.

— Не дрогнут, — сказал Аэйт. — Разве что стошнит.

Одноглазый перестал улыбаться. Он увидел, что юноша не шутит, и отступил на шаг, настороженно наблюдая за ним. Но Аэйт только устало перевел дыхание и махнул рукой. Они снова пошли вперед.

Вскоре лес кончился, и начались луга. Здесь пожаров не было, и трава росла высокая, сочная, но темная, порой в синеватых пятнах, точно порченая. В этом мире нигде не было добра. Острые края осоки резали руки. Под ногами хлюпала вода. Пахло гнилью. В тумане путники едва видели друг друга.

Теперь одноглазый шел впереди. С трудом передвигая ноги, Аэйт думал о том, что эта ночь, скорее всего, будет для него последней. Разве что он догонит одноглазого и прямо сейчас, пока еще остаются силы, сделает попытку перерезать ему горло.

Луг закончился. Они ступили на лесную дорогу, давно уже заросшую. Ветви заплели ее, кустарник поднялся между колеями, выбитыми некогда тележными колесами. В лесу было уже темно, но Аэйт упорно шел вперед, изредка подгоняя одноглазого. В чаще по обе стороны от дороги мелькали неприятные тени с горящими глазами, но близко подходить они не решались. Несколько раз доносился хриплый смех. Аэйт лишь мотал головой и упорно продолжал идти.

У него снова заболела старая рана на руке. Временами сознание его мутилось, и ему чудилось, будто он вновь бежит из плена, не зная о том, что ноги сами приведут его обратно, куда бы он ни пошел.

Потом сознание начало раздваиваться. Он словно видел сам себя со стороны. И пока один Аэйт шел, спотыкаясь, по глухому лесу, второй откуда-то издалека наблюдал за ним и тщетно старался объяснить, как бесполезны его попытки спастись.

А потом появился третий Аэйт и крикнул: «Я иду искать Элизабет!» И сразу все исчезло. Остался только младший сын Арванда, шатающийся от усталости, голодный, но все еще живой. И очень упрямый.

Уже светало. Туман постепенно рассеивался. На траве и в паутине вспыхнула роса, и от ярких оранжевых огней Аэйту на мгновение стало легче дышать. Он был с ног до головы покрыт испариной. Все завязки на груди и горле он давно распустил, но все равно задыхался, таким густым и влажным был воздух. Небо окрасилось в багровый цвет. Постепенно оно темнело, становясь фиолетовым. Далекое солнце было окутано испарениями.

Аэйт споткнулся и упал. Гибким движением одноглазый повернулся к нему и бросил на него жадный взгляд.

— Я еще жив, — хрипло сказал Аэйт и встал. И, видя, что его спутник по-прежнему стоит, облизывая губы, прикрикнул: — Да иди же, стервятник!

Но не успели они сделать и десяти шагов, как впереди послышались пыхтение и топот. Какое-то массивное существо уверенно ступало по сырой земле, время от времени шлепая по ней чем-то тяжеловесным.

Аэйт поднял голову, чувствуя страшную усталость.

Вскоре существо показалось между деревьями. Это была гигантская ящерица, которую можно было бы принять даже за дракона, будь у нее крылья. Она яростно раздувала красноватые ноздри, из которых вырывалось легкое огненное облачко. Рот ее был разорван удилами, с которых капала темная кровь. Она быстро переставляла короткие сильные лапы и изредка ударяла хвостом по опавшей хвое.

На ящерице восседала старуха в рваных парчовых юбках. Меховой плащ окутывал ее плечи, седые волосы разметались по плечам. Безжалостно дергая поводья, она подгоняла ящерицу и поносила ее последними словами. Поводья извивались у нее в руках, и Аэйт увидел, что это были живые змеи.

Заметив Аэйта, старуха резко остановила ящерицу и соскочила с ее спины. Аэйт медленно встал. Маленькие злые глазки старой ведьмы впились в него, потом скользнули по спутнику Аэйта, и в них появилось нескрываемое веселье. Ведьма разинула рот, выставив длинные желтые зубы, и громко захохотала.

Одноглазый смотрел на нее, словно силясь что-то вспомнить, и вдруг закричал и бросился к Аэйту, хватая его за рукава. Аэйт отстранился. Одноглазый упал на землю, царапая пальцами по хвое, как будто хотел зарыться в нее.

— Свет Хорса на вашем пути, госпожа, — вежливо сказал Аэйт.

Ведьма ухмыльнулась и обтерла мокрый рот ладонью.

— «Свет Хорса», — передразнила она. — В этом мире нет никакого Хорса.

Аэйт молчал. Ведьма бесцеремонно рассматривала его.

— Ну! — прикрикнула она. — Что ты здесь делаешь?

— Я заблудился в мирах, госпожа.

— А этого зачем с собой таскаешь? Кто он тебе?

Она потыкала в одноглазого ногой, задирая парчу длинной юбки. Аэйт посмотрел на своего пленника и вдруг поймал его взгляд, испуганный, умоляющий. Это было так неожиданно, что слова «это мой враг» застряли у Аэйта в горле. Вместо этого Айэт сказал:

— Не смотрите на него, госпожа. Он тень и не отвечает.

— Жалеешь, — хмыкнула ведьма. — Ох, какой дурак… Поверь старухе: первое правило — не жалей нежитей. К добру сие не приводит.

Ящерица неожиданно ткнула старуху мордой под колени, так что ведьма чуть не растянулась на хвое. Обернувшись, она больно стукнула саламандру по носу кулаком, унизанным перстнями. На одном из граненых сапфиров осталась кровь.

— Ах, ненасытная утроба! — крикнула ведьма. — Жри, коли проголодалась.

Саламандра отползла, волоча тяжелый хвост, обвилась в сторонке вокруг высокой сосны и запылала. Огромный оранжевый факел взвился в хмурое фиолетовое небо, и мрак от этого сгустился еще больше.

Ведьма опять повернулась к Аэйту и самодовольно охлопала себя по бокам.

— Я — хозяйка этого мира, — произнесла она.

— Ведь это вы завели нас сюда, госпожа?

Пронзительный хохот ведьмы разнесся среди мертвых деревьев и канул, будто в вату.

— Я! — крикнула она. — Может, ты еще знаешь, почему?

Аэйту вдруг показалось, что он узнает этот хриплый, сорванный на чужом ветру голос.

— Вам виднее, госпожа.

Ведьма наставила на него костлявый палец.

— Да, это я завела тебя сюда. Ты — Аэйт из Элизабетинских болот. Ты был в замке Торфинна и разрушил его.

— Чем же я провинился перед вами, госпожа?

— Чужое оружие! Ответ написан у тебя на ладони, младший сын Арванда.

— Откуда вы знаете, госпожа, как меня зовут?

— Какой же ты еще мальчик… — Она покачала головой, и ее тяжелые серьги зазвенели. Потом ведьма нахмурилась и произнесла, четко выговаривая каждое слово: — Ты один из нас, Аэйт, сын Арванда. Ты наделен Силой. Отныне в мирах Элизабет о тебе будут знать все. Я — Имд, которую ты лишил крова. — Она презрительно посмотрела на одноглазого, жмущегося к ногам Аэйта. — А эта тварь, между прочим, проклята. Ишь, перетрусил. Правильно делает. Небось, даже имя свое позабыл, а?

— Да.

— Да вы никак подружились? — с подозрением спросила старуха.

— Когда-нибудь я убью его, госпожа Имд, — честно ответил Аэйт.

— Правильно! — захохотала ведьма. — Убьешь! А его нельзя убить, знаешь? Уже пробовал? — Она наклонилась и, кряхтя, потрогала одноглазого, словно хотела проверить его на прочность.

— Лет двести еще протянет… — сказала она, выпрямляясь.

— Вы знаете, кто наложил на него заклятие, госпожа Имд?

— Да я и наложила, — помолчав, ответила ведьма и вызывающе вскинула голову. — А что? Хорошая работа.

— Вы можете снять его?

— Зачем это? — Колдунья пожала плечами. — Через двести— триста лет он сам освободится. Любое заклятие со временем слабеет. Пусть чары ветшают своим порядком.

— Мне некогда ждать, госпожа Имд, — сказал Аэйт. — Я должен убить его сейчас. В нем слишком много Зла.

— А что ты думал? Уж ежели Имд-тролльша берется за дело, она делает его хорошо, с душой… А тут еще, помнится, был особый случай. Сам Торфинн попросил… покойничек… — Ее взгляд помутнел, крючковатый нос задрожал — она явно собралась плакать.

— Мне очень жаль, госпожа Имд, — начал Аэйт.

— Не ври! — взвизгнула ведьма. — Жаль ему… Надо же, выискалось орудие судьбы… сопливое… — Она высморкалась в подол парчовой юбки. — Ну, и как ты собираешься убить его, а?

— Не знаю.

— Помогать не буду, — предупредила Имд.

— Скажите мне только, госпожа Имд, кто он, как его имя. Остальное я сделаю сам.

— Ох-ох-ох. Какой шустрый. Сам он сделает. — Ведьма уставилась в спокойные светлые глаза Аэйта и передернула костлявыми плечами. Было в этих ясных глазах что-то очень неприятное. Уж больно уверенно они смотрели. Наконец, Имд проворчала: — Да и не знаю я, как его звать-то, охламона…

— Что? — вскрикнул Аэйт.

Ведьма злорадно ухмыльнулась.

— А вот так, касатик. Дел у меня других нет, что ли, интересоваться чужими именами? Меня попросили изготовить пулю и вложить в нее заклятие попаршивее, чтобы от него все кишки сплелись и на бантик бы завязались. Ну, я и постаралась. На славу постаралась. В таких мертвых равнинах побывала, ух! — Она посмотрела на одноглазого. — Да встань ты… Теперь-то чего уж бояться. Ты, брат, прости, но вот не помню я, в честь чего Торфинн, покойничек, так на тебя взъелся. И чего ты там натворил непотребного, тоже не упомню. Старость не радость, вот так-то, касатик.

— Госпожа, — сказал Аэйт и наклонил голову, — позвольте хотя бы ему вспомнить, как его звали.

Ведьма молчала так долго, что Аэйт не выдержал и вскинул глаза.

— До чего настырный… — вздохнула Имд. — Далеко пойдешь, Аэйт, сын Арванда… — Палец с острым ногтем уперся Аэйту в грудь. — Тебе надо — ты и заставь. Открой его память. Ты можешь. — Она помолчала и повторила, заметно мрачнея: — Да, ты можешь…

Идм отошла в сторону и расселась на земле, раскинув юбки веером. Аэйт в растерянности смотрел на нее.

— Ты можешь! — крикнула она ему, вытягивая шею.

Аэйт выпрямился.

Одноглазый, дрожа, стоял перед ним. Он чувствовал что-то странное. Как будто грубые руки перетряхивали его сознание. И ему было больно и нестерпимо стыдно. Такого он не испытывал еще никогда.

С трудом, преодолевая невидимую, но очень сильную преграду, одноглазый вымолвил:

— Корабль…

— Какой корабль? — тут же спросил Аэйт.

Одноглазый внутренне заметался, услышав его голос. Голос господина. Беспощадный, всепроникающий. Ему хотелось бы скрыться, но он заранее знал, что это невозможно. Он обязан отвечать. Но он не знал, что говорить.

Голос повторил:

— Какой корабль?

— Корабль и я… Нас звали одинаково…

Одноглазый пошевелил губами, но не смог произнести больше ни звука и вцепился обеими руками себе в волосы.

Корабль. В той, прошлой жизни он командовал людьми и у него был корабль. Смутно мелькнуло и тут же исчезло видение полосатого паруса, и одноглазый невольно вздохнул:

— Эх…

— Охи да ахи делу не помогут, — сказал Аэйт разочарованно.

Имд хрипло захохотала.

И тут по спине одноглазого пробежал странный холодок. Он схватил Аэйта за плечи и заорал ему в лицо:

— Повтори! Что ты сказал?

Аэйт слегка отстранился. Однако когда он заговорил, его голос звучал ровно:

— Я сказал: «Охи да ахи делу не помогут…»

— Ахи… — повторил бродяга, лихорадочно вглядываясь в бледное лицо Аэйта. — Ах… АХЕН.

Одноглазый завопил.

После десятилетий пустоты к нему неожиданно вернулось это имя. Оно пришло, как вспышка далекой зарницы, слетев с губ этого мальчика, его врага, маленького колдуна с черным крестом на ладони.

— Ахен! — крикнул одноглазый в туман, упиваясь.

Боги морского берега, как он мог забыть то утро, когда они вошли в поверженный город Карла Незабвенного! Они устало брели по Первой Морской улице, мимо деревянных заборов, расцвеченных пестрыми гирляндами белья… По левую руку крыши домов виднелись почти вровень с мостовой…

Он закрыл глаз.

День был тогда ясный, пронзительно синий. Скрипели колеса, стучали сапоги. Лица вставали перед ним отчетливо, как в кошмаре. Спокойный, рассудительный Тоддин по прозванию Деревянный. Бастард Хилле — у папаши только и хватило ума, что подарить парнишке роскошный плащ (из-за этого плаща Хилле окрестили «Батюшкой-Барином»). Светловолосый зеленоглазый Иоганн Норг — его убили во время ахенского мятежа в первую зиму Завоевания. Худенький драчливый граф Отто фон Хильзен — тогда ему не было и двадцати лет… Интересно, какой смертью он умер, где похоронен…

Одноглазый тряхнул головой, но тени прошлого не уходили. Носатый Меллин, верзила Колдитц, плотный туповатый Иннет, золотоволосая воительница Амда… И только самого себя он терял в этом потоке воспоминаний и все не мог назвать своего имени.

Усталые, голодные, оборванные, они стояли перед ним на площади. На первой площади завоеванного ими города. Как во сне, мелькали перед ним повязки на ранах и заплаты на куртках, дырявые сапоги, ввалившиеся глаза, грязные волосы. Хильзен поминутно зевал, вспомнил одноглазый. Он был ранен и очень устал. А Батюшка-Барин кашлял…

Потом пришло синее небо и полосатый парус над головой.

И оскаленная медвежья морда над волнами…

Корабль назывался «Медведь».

— Бьярни, — шепотом выговорил одноглазый. — Тогда меня звали Бьярни.

— Бьярни, — повторил Аэйт, словно желая привыкнуть к этому имени.

Одноглазый улыбнулся. Так улыбается молодой император, впервые услышав обращенное к себе «сир».

Аэйт тихонько вздохнул от усталости и спросил:

— Ты вспомнил, что ты сделал?.. из-за чего тебя?..

— Да, — сказал Бьярни. — Я завоевал Ахен.

И впервые за все эти годы рассмеялся от души.

— Вот и ладушки, — прозвучал хриплый голос ведьмы, о которой они успели забыть. Имд зашуршала парчой. — И мне, старухе, любопытно было послушать… — Она пристально посмотрела на Аэйта, и в ее глазках появился интерес. — Да, ты мальчик с большим будущим… А что он тебе сделал, этот Бьярни-то?

Аэйт повернулся к ведьме.

— Он убил моего друга, госпожа Имд.

— Какая неприятность! — Ведьма потрясла лохматыми седыми волосами. — Ах, какая неприятность! Как звали-то? Молодой был, небось?

— Вы его знали, госпожа Имд. Его звали Ингольв Вальхейм.

Ведьма замерла. Нос ее заострился, подбородок выпятился и задрожал. Брызгая слюной, она закричала:

— Ингольв! Мерзавец! Говорила я Торфинну: «Не бери под свою крышу человека. Демона, тролля — кого угодно, только не человека!» Ведь это он помог тебе бежать? — Пальцы, унизанные кольцами, схватили Аэйта за плечо. — Говори, крысенок! Говори!

— Да, — сказал Аэйт, слегка отворачиваясь от тяжелого дыхания старухи.

Имд оттолкнула его.

— Ах, мерзавец, — повторила она. — Жаль, что он мертв. Тебя, касатик, я тронуть не могу. Слишком много в тебе света, слишком уж горячий ты. Как бы меня Хозяин не спалил за тебя, видишь какое дело. Разорвала бы я тебя, касатик, на куски, своими бы руками разорвала за Кочующий Замок, да не могу. Опасаюсь. Вот огорчение… А вот Вальхейма бы я зубами сгрызла. Жаль, что умер… Рано погиб, рано. И умер-то, небось, легко, а?

Аэйт кивнул.

— Ну и пес с ним, — вздохнула ведьма. — Но тебе, касатик, из этого мира все равно пути нету. Здесь останешься. Туманно тут, сыровато, конечно, душновато, но уж извини. Иначе сплошные пожары. Моя-то дурища — видишь, как жрет? — Ведьма кивнула в сторону саламандры.

— Почему же нет пути? — возразил Аэйт. — Вы хозяйка этого мира, госпожа Имд, значит, знаете здесь все входы и выходы.

— Входы, голубь, есть. А выходов — нет. Река ушла в болото и исчезла в нем, а болото пересохло. Без реки, сам понимаешь, Аэйт, хоть ты и маленький, никаких выходов быть не может. Так что здесь будешь жить. Хозяин Подземного Огня тебя тут не согреет, и глаз Хорса не углядит в таком-то тумане. — Она зевнула. — Эхе-хе… Может, со мной когда в картишки перекинешься…

Аэйт, щурясь, смотрел на ведьму и молчал.

Он видел, что она не может отыскать границ его возможностей и потому откровенно врет. Из этого мира был выход. И Аэйт знал, что найдет его.

Близилась осень. Стычки между племенами на болотах к северу от Элизабет участились. Гатал оттеснил морастов от соляного озера и сжег святыню их воинского союза. После этого удача отвернулась от Фарзоя и его народа. О страшной гибели Гатала было уже известно, но его место неожиданно занял другой. И об этом другом никто ничего толком не знал.

Фарзой потерял земли по речке Мыленной и таким образом лишился удобного выхода к реке Элизабет. Это произошло совсем недавно.

Было утро второго дня после нового разгрома. Фарзой сидел у входа в свой дом — похудевший, постаревший за эти недели на несколько лет. Красный шрам некрасиво выделялся на изжелта— бледном лице. Он смотрел на солнце, тонущее в осеннем тумане.

Почему же случилось так, что один за другим его предавали самые близкие — его надежда, его будущее? Сперва сыновья единственного друга, погибшего много лет назад Арванда. Лживый, трусливый мальчишка Аэйт попался в плен, и ради него старший брат совершил преступление. Фарзой не мог нарушить клятвы, которую дал при всех. Вор, посягнувший на золото для Тиргатао, должен был умереть. И когда этим вором оказался Мела, Фарзой велел отвести его к обрыву и столкнуть на острия копий. Мела ушел, не оглянувшись.

И Фрат, воительница с красными стрелами в волосах, не задумываясь, нарушила запрет и побежала к скале, желая убедиться в том, что Мела мертв. Ее привели к Фарзою, и она созналась в своем поступке, но раскаяния от нее он так и не дождался. В гневе он выдернул из ее волос красные стрелы, и белые пряди упали ей на лоб. Она продолжала стоять прямо и только сдвинула брови. Своей рукой он сломал стрелы и хлестнул обломками ее по лицу.

Отец Фрат стоял белый, как гипс, который добывают у Красных Скал. Но даже Фратак не посмел произнести ни слова в защиту своего последнего ребенка. Не было никого, кто осмелился бы возражать Фарзою, когда вождь гневался.

Никого — во всем поселке.

Кроме Асантао.

Фарзой заскрежетал зубами.

Все эти годы было так: по правую руку от него стоял Мела, по левую — Фрат, а за плечом он чувствовал молчаливое присутствие Асантао. Это делало его сильным. Его власть была заключена в треугольник: мужчина — женщина — светлая Сила. Теперь треугольник распался.

Злое лицо Фрат стояло у него перед глазами — такое, каким оно было в тот день. Оно застыло, как маска, раскрашенная в три цвета: белые волосы, черные брови, алые полосы от удара по щеке. И когда он уже хотел было сказать, что отныне ей нет больше места под сенью рогов Золотого Лося, вперед вышла Асантао и отстранила его.

— Все вы молчите сейчас, — сказала собравшимся Асантао, негромко, но очень отчетливо. — И даже ты, Фратак, молчишь. Тогда скажу я. Раз никто из вас не решается поднять голос за эту девочку, то, в таком случае, я забираю ее к себе. — Она протянула руку, и Фрат шагнула ей навстречу. Ясновидящая сжала ее плечо и улыбнулась. — А теперь пусть кто-нибудь отберет ее у меня.

Так открыто она еще никогда не выступала против Фарзоя, и это яснее всяких слов сказало вождю о том, что его время близится к концу.

— Ты видишь, Асантао, — сказал он ей тогда, но не сумел сдержать досады и швырнул обломки красных стрел под ноги колдуьи. — Забирай ее себе и делай с ней, что хочешь. Отныне я забыл ее имя.

И Асантао ушла, крепко держа девчонку за руку. Все расступались, освобождая им дорогу, и никто не смел поднять глаз…

Асантао показалась на деревенской улице. Можно подумать, что это мысли Фарзоя вызвали ее. Утреннее солнце уже пробилось сквозь туман и поблескивало на золотых украшениях ее головной повязки. В толстых косах Асантао синели цветки цикория — такой же знак надвигающейся осени, как стаи перелетных птиц в небе или первые желтые листья на деревьях.

Фарзой встал и кивнул ей.

— Иди со мной, вождь, — сказала колдунья, не здороваясь. — Твой народ стоит под Золотым Лосем и ждет тебя.

— Что-то случилось?

— Да. — Асантао казалась встревоженной. — Но прежде чем ты сделаешь отсюда первый шаг, я скажу тебе одну вещь. Если ты опять захочешь совершить жестокость, то помни: пока я жива, я буду стоять на твоем пути.

Несколько секунд смотрел Фарзой в теплые глаза Асантао.

— Хорошо, — сказал он наконец. И еще раз подумал о предательстве.

Возле Золотого Лося действительно собрались уже почти все. В полном молчании Фарзой прошел вперед, остановился, повернулся к толпе.

— Ради чего вы звали меня? — спросил он.

Вместо ответа вперед вытолкнули паренька в окровавленной одежде, и тот упал на четвереньки у ног вождя. Незаметно оказавшись рядом, Асантао сказала вполголоса:

— Встань, Эйте.

Паренек с трудом поднялся. Фарзой уставился на него тяжелым, неподвижным взглядом. Два дня назад в сражении у речки Мыленной Эйте попал в плен. И вот он стоит перед ними, живой и невредимый. Впрочем, не такой уж и невредимый: правая сторона груди у него перевязана, и кожа на лбу рассечена. Сейчас это не имело большого значения. Важно было другое: он остался жив и каким-то образом сумел вернуться домой. Интересно, какую цену он заплатил за возвращение?

Фарзой поднял взгляд к Золотому Советнику Истины.

Эйте тоже смотрел на Лося. Он знал, что в присутствии этой святыни еще никому не удавалось солгать безнаказанно. Но Эйте и не собирался никого обманывать.

Фарзой долго молчал, прежде чем задать первый вопрос. В деревне было очень тихо, и только где-то в доме плакал ребенок. Наконец вождь спросил:

— Где же ты был эти дни, Эйте?

— В плену, — ответил юноша.

— Как ты попал в плен?

— Должно быть, после того, как меня ударили в грудь. Я плохо помню, как это было.

— Если ты был ранен в битве, то почему мы не нашли тебя после сражения? Сейчас осень, пленных больше не берут.

— Я не знаю, почему они это сделали. Но их вождь не позволил меня добить и велел вынести с поля боя.

— Ты уверен, что это был их вождь? — переспросил Фарзой.

— Да.

— Ты разглядел его?

— Да, — сказал Эйте и перевел дыхание. — Даже слишком хорошо. Вместо плаща он носит волчью шкуру.

Фарзой недоверчиво перевел взгляд с юноши на Золотого Лося.

— Волчью шкуру? Но ведь Гатал погиб.

— Это был не Гатал, — ответил Эйте. — Кто-то другой надел его плащ и взял его меч.

— Как он выглядит? — допытывался вождь.

Эйте покачал головой.

— Я не видел его лица. Он носит кожаный шлем с медными пластинами.

— Так откуда ты можешь знать, что это не Гатал?

— Гатал убит. Это их новый вождь. Его называют Эохайд.

Так в деревне впервые прозвучало имя Эохайда, которое повторялось потом часто и с такой ненавистью, какой никогда не вызывал его предшественник.

— Кто он такой? Откуда взялся? — спросил, наконец, Фарзой.

— Я скажу тебе то, что сумел узнать, — проговорил Эйте вполголоса. — И если это ложь, то пусть она падет на тех, кто солгал мне, потому что я передам тебе услышанное слово в слово.

Фарзой кивнул в знак согласия.

— Кто такой Эохайд, не знает никто, кроме, может быть, кузнеца Эогана, — тихо сказал Эйте. — Однажды его нашли на берегу реки. Он был нем и беспомощен, как новорожденное дитя. В одной руке у него был кусок хлеба, в другой — длинный меч Илгайрэх, посвященный Хозяину Подземного Огня. В их деревне говорили, что его послали сами боги морского берега. Его матерью называют Элизабет, отцом — Темный Илгайрэх.

— Он разговаривал с тобой, Эйте?

— Да.

— О чем?

— Он спросил…

Вот оно. Вопросы. Эйте отвечал на вопросы Эохайда. Вот и разгадка маленькой тайны спасения этого щенка. На лице Фарзоя появилось злое выражение.

Эйте молчал. Ему только сейчас подумалось, что вопрос, который задал ему Эохайд, был довольно странным.

— Что же он спросил у тебя, Эйте? — заранее гневаясь, повторил вождь.

— Он спросил, сколько мне лет.

Фарзой задохнулся, но Золотой Лось продолжал оставаться спокойным и светлым. С трудом взяв себя в руки, вождь заговорил снова:

— И что же ты ему ответил, Эйте? Стал жалобить, говорить, что ты последний сын у матери?

— У меня не было сил, — сказал Эйте. — Я даже не помню, сумел ли вообще ответить хотя бы слово…

— Дальше, — сквозь зубы приказал Фарзой.

Дальше…

Эохайд велел накормить пленника и перевязать его раны, а потом позволил уйти. В двух милях от деревни Эйте нашел Инген.

— Значит, надо так понимать, что этот Эохайд отпустил тебя?

Эйте поднял голову. В конце концов, он не совершал недостойных поступков, и ему нечего было стыдиться.

— Да, он велел отпустить меня.

— Почему?

— Может быть, он хотел, чтобы я рассказал тебе об этом? Может быть, он думал, что узнав о наследнике Гатала, ты испугаешься?

Фарзой презрительно сжал губы. Но он и в самом деле был испуган.

Он знал, что никто из морастов не усомнится в его бесстрашии. Однако Фарзой мог ввести в заблужение кого угодно — только не Асантао. Ясновидящая стояла за его плечом, и тем не менее он ощущал ее присутствие так же явственно, как солнечное тепло.

— Что еще ты узнал об этом Эохайде?

— У него хитрый и умный советчик, кузнец, слуга Подземного Хозяина. Эохайд умело пользуется его хитростью.

— Почему ты называешь его наследником Гатала? — нетерпеливо спросил Фарзой.

— Он взял себе в жены его вдову, Фейнне.

За все время допроса Золотой Лось ни разу не вспыхнул. Это означало, что Эйте говорил правду. Фарзой сам не понимал, почему он так зол на юношу.

— Хорошо, — после короткой паузы сказал Фарзой. — Что еще?

— В бою победить его невозможно, но он редко убивает…

— Если ты струсил, Эйте, — не выдержал Фарзой, — то это еще не повод считать трусами всех нас. Мы не побежим лизать пятки твоему Эохайду.

Эйте побледнел. Он раскрыл было рот, но поймал внимательный дружеский взгляд Асантао — и промолчал.

Не помня себя от ярости, Фарзой сказал:

— Пусть проклятые колдуны, Эоган и Эохайд ведут свое племя хитростью и темным оружием. Рано или поздно их поглотят силы мрака, которому они предали свои души.

Наступила мертвая тишина.

И тогда Золотой Лось, который не терпел лжи, произнесенной в своем присутствии, залился алой краской гнева.

Эйте лежал в доме своей матери, Эсфанд, когда туда вошла Асантао. При виде колдуньи, Эсфанд тут же встала, отставила в сторону горшок, в котором взбивала масло, и склонила голову.

— Пусть руки ясной Ран расчистят твои пути, Асантао, — сказала женщина и указала ей на скамью, покрытую тканым ковром.

Асантао улыбнулась и села.

— Я не сделала ничего, за что меня следовало бы так благодарить, Эсфанд.

Эсфанд подала ей тертой брусники с медом. Сложив руки на поясе, она смотрела, как Асантао пьет. Вернув чашку и поблагодарив, колдунья поднялась со скамьи.

— Где твой сын?

— Он спит, — испуганно сказала Эсфанд и невольно сделала шаг в сторону, загораживая вход в комнату. — Зачем он тебе? Его зовет Фарзой?

— Нет, вовсе нет.

— Пожалуйста, заступись за моего мальчика, Асантао, — тихо проговорила мать. — Ты видишь. Фарзой послушается тебя.

— Фарзою скоро будет не до мелких обид. Ничего не бойся, Эсфанд.

— Что мне сделать для тебя? — спросила мать.

— Ничего. — Асантао встретилась с ней взглядом, и из глаз женщины стал постепенно уходить страх. — Не бойся, — повторила маленькая колдунья. — Позволь мне только взглянуть на Эйте.

— Но он спит, — сказала Эсфанд поспешно.

— Я не разбужу его. Мне нужно просто его увидеть.

Эсфанд вздрогнула, помедлила еще секунду и очень медленно отошла в сторону.

Асантао перешагнула порог.

В комнате было по-вдовьему чисто. Она присела на длинную лавку в головах постели Эйте. Он спал и дышал во сне тихо и ровно.

Еле слышно колдунья заговорила:

— Вернись назад… Вернись в битву, Эйте…

Эйте шевельнулся, сморщился, простонал и мучительно выдавил:

— Мне больно…

Асантао поднялась и теперь стояла неподвижно, внимательно вглядываясь в его лицо. Эйте вздрагивал.

— Кто ранил тебя?

— Не вижу… Я не вижу его. Я лежу в траве… Надо мной занесен меч, и я знаю, что сейчас он упадет…

— Но меч не падает, — напомнила колдунья.

Голос Эйте дрогнул.

— Да, потому что появился он. На нем светлый волчий мех. И это не Гатал.

— Он прогнал твоего врага? Что он говорит?

— Он просто появился и стоит надо мной. Остальные… Остальное исчезло. Только он.

— Что ты чувствуешь, Эйте?

— Я боюсь его. Я смертельно боюсь. У него в руке длинный меч, от клинка исходит сияние. И жар. Весь мир в тумане, и только он в лучах солнца. Он прекрасен, как Арей.

— Он говорит с тобой?

— Он склоняется ко мне, но я не вижу лица. На нем шлем, и медь горит так, что больно смотреть.

— Волосы?..

— Белые, короткие, как у всех них…

— …Глаза?.. — подсказала Асантао, и Эйте подхватил, словно они исполняли речитатив на два голоса:

— …светлые, внимательные…

— Ты видишь их в прорези шлема?

— Да…

Эйте сделал паузу, не веря воспоминанию. Но теперь он действительно видел эти серые глаза в прорезях сверкающего шлема. И не в силах противиться той правде, которую знал, он вымолвил:

— И они смотрят на меня с жалостью…

Юноша дрожал, вытянувшись на кровати, и бессвязно говорил, говорил, торопясь выплеснуть все то, что хлынуло в его память: как его тащили по густой траве, как он лежал, связанный, у колодца в их деревне, и как из пыли и кровавых облаков показался прекрасный воин в серебряной звериной шкуре и что-то сказал, издалека показывая на него, и чьи-то руки грубо дергали веревки, чьи-то жесткие пальцы сдавливали края раны, совали ему в рот какие-то полусырые куски, и вокруг говорили: «Эохайд, Эохайд…»

А потом он остался один на лесной дороге и побрел, спотыкаясь, к своему дому…

— Тихо, тихо, — ласково сказал Асантао. Ее теплые пальцы коснулись его висков, и он замер, потом еле слышно вздохнул.

— Спи, Эйте, — проговорила колдунья. — Скоро ты будешь совсем здоров.

И склонившись поцеловала его в лоб.

У Фарзоя не было ни сына, ни брата, ни друга — никого, с кем он мог бы говорить по душам, перед кем не побоялся бы раскрыть свои мысли, кому посмел бы признаться в том, что нуждается в помощи и совете. С годами он становился все более угрюмым и замкнутым.

И только перед Асантао не было нужды притворяться, потому что эта женщина все равно видела его насквозь. Как бы он ни злился порой на ее вмешательство, он понимал: в маленькой колдунье он нашел и советчика, и друга.

Теперь они часто разговаривали вечерами, сидя на пороге ее дома. Когда появлялся вождь, Фрат либо пряталась в глубине дома, либо уходила на холмы.

Прошло всего несколько дней с тех пор, как наследник Гатала впервые заявил о себе, и Фарзой понял, что его дурные предчувствия начали оправдываться.

Он опять пришел к Асантао. Она вышла к нему с кувшином брусничной воды, и они уселись — Фарзой на бревне, Асантао на пороге. Солнце спускалось за лес, и на лице женщины появился нежный румянец.

Глядя на вождя, Асантао подумала о том, что он сильно сдал, хотя в его белых волосах, стянутых в узел на затылке, по-прежнему не было заметно седины.

Фарзой заговорил:

— Вчера они захватили наши склады. Клянусь рогами Лося, Асантао, слишком уж легко им удалось обнаружить все хранилища. И я знаю, кто тому виной.

Он угрожающе сдвинул белые брови, заметные на его обветренном лице.

— Я не понимаю тебя, Фарзой, — спокойно сказала Асантао.

— У меня не выходит из мыслей этот мальчишка, Эйте, — сказал вождь. — Почему Эохайд так легко отпустил его? Не мог же он сделать это из жалости?

— Почему бы и нет?

Уверенный тон Асантао выводил Фарзоя из себя.

— Я не верю в такие вещи, как бескорыстное милосердие, особенно если дело касается врагов, — с ударением произнес Фарзой.

— Спроси мальчика перед Золотым Лосем, не болтал ли он про склады, — предложила колдунья. — Он не сможет сказать неправду.

— И об этом я подумывал, — тяжело уронил Фарзой. — А если они оградили его своими чарами, чтобы он свободно мог врать? Кто знает, какими силами наделен этот безродный сын реки?

Асантао улыбнулась: Фарзой легко поверил в легенду о происхождении Эохайда.

— Я не думаю, что это так, — мягко заметила она.

— Ты это видишь?

Он тревожно всматривался в ее карие глаза.

— Да, — сказала Асантао. — Я вижу: Эйте не предавал тебя.

— Тогда кто? Кто?

— Не о том сейчас заботишься, — сказала колдунья. — Оставь свою подозрительность до лучших времен. Твой народ скоро начнет голодать. Мы остались без хлеба. Наши владения теперь ограничены деревней и клочком земли на холмах. Эохайд стоит у самых наших ворот. Вчера я считала костры его лагеря.

— Должно быть, он и впрямь пользуется покровительством Темных Сил, — сказал Фарзой.

— Не о том заботишься, вождь, — повторила Асантао.

Фарзой помолчал. В свете угасающего дня он выглядел очень старым и очень усталым, но Асантао нечего было сказать ему в утешение.

Фарзой заговорил глухим голосом:

— Они начнут осаду, возможно, уже завтра. Им не понадобится проливать свою кровь. Они просто дождутся, пока мы лишимся последних сил от голода. И тогда они возьмут нас голыми руками.

Асантао молчала.

— Теперь я понимаю, почему они щадили нас во время последних сражений, — продолжал Фарзой, распаляясь. — Им нужны рабы. Эохайд решил не мелочиться и загнать под свое ярмо всех. — В холодных глазах вождя появилось страшное выражение. — Мы убьем наших женщин и будем сражаться с ними, пока в нас останется хоть капля крови…

— Ты примешь те условия, которые он тебе предложит, — негромко сказала Асантао, словно не расслышав его гневной тирады. — Какие угодно условия. Тебе нужен мир любой ценой. Мир, Фарзой!

Она поднялась со ступенек и теперь стояла перед ним, выпрямившись во весь свой небольшой рост, — женщина с загрубевшими от работы руками, с увядшими цветами в косах — и отчитывала его, главу союза воинов, как несмышленого мальчишку. Заходящее солнце горело в ее теплых глазах, которые умели заглядывать на самое дно души.

Фарзой уронил лицо в ладони и заплакал.

Аэйт проснулся мгновенно, как от толчка, и сжал пальцы на рукояти кинжала. В темноте над ним нависала тень. Лежа неподвижно, он сквозь ресницы рассматривал белое пятно бельма на загорелом лице своего спутника. Если Бьярни сейчас набросится, он ударит его ножом в здоровый глаз. При этой мысли у Аэйта заломило челюсти, и он понял, что изо всех сил стискивает зубы.

Но одноглазый тихо прошептал:

— Аэйт… ты не спишь?

— Нет, — ответил Аэйт. — Что тебе?

— Там, впереди, что-то странное…

Аэйт сел. Его знобило, голова кружилась от слабости. Во рту остался противный привкус.

— Что странное? Куда ты ходил?

— А… возьми. — Косматый Бьярни сунул ему в руку горсть каких-то шариков. На ощупь они были упругими и шелковистыми.

— Что это? — Аэйт поднес их к глазам. Лесные орехи. Он посмотрел на них, как на чудо. — Где ты их нашел?

Бьярни неопределенно мотнул головой в сторону. Орехи были зеленые, неспелые и горькие на вкус. Аэйт жадно ел их вместе с мягкой скорлупой. Голод не прошел, но ему удалось убедить себя в том, что в животе стало теплее и мерзкий привкус во рту пропал. Проклятая старуха! Неужели он больше никогда не увидит нормального хлеба?

— Скоро рассвет, — проговорил Бьярни.

Аэйт посмотрел на небо. Никаких признаков близкого рассвета там не наблюдалось. Но в воздухе действительно появилась зябкая свежесть, и беспокойство проносилось над верхушками деревьев. Наверное, Бьярни прав. Аэйт поежился и с трудом зевнул.

— Ну что, пойдем? — сказал он. — Где ты видел это… странное?

Бьярни осторожно обернулся, вглядываясь в фиолетовый туман, клочьями висящий между деревьев.

— Там… Я нашел орешник. А за кустами, на темной поляне, что-то горело. — Он поежился. — Белый свет. И от него тянуло холодом.

— Шуточки фрау Имд, — проворчал Аэйт. — Пойдем, посмотрим, что еще она придумала. У нее, должно быть, изощренная фантазия.

— Как эта ведьма тебя ненавидит, — завистливо сказал Бьярни.

Его тон удивил Аэйта. Ненависть — своя и чужая — приносила ему, как правило, только усталость, вроде той, что наваливается после сражения или долгого пешего перехода по болотам.

— А ты что, хотел бы, чтобы тебя ненавидели?

Бьярни несколько раз утвердительно кивнул.

— Когда-то, в ТОМ моем прошлом, — сказал он своим звучным, низким голосом, — я купался в бессильной злобе моих врагов…

Он скрипнул зубами.

Аэйт задумчиво смотрел на него. Юноша не испытывал сейчас никакой ненависти к старому завоевателю. Он должен будет убить его, но злоба не играла здесь никакой роли. Он просто знал, что должен избавить свой мир от Косматого Бьярни, вот и все. Чувства тут не при чем.

Одноглазый словно прочитал его мысли.

— Ты все еще хочешь убить меня, Аэйт?

Спокойный тон одноглазого не понравился Аэйту. Как будто Бьярни знал заранее, каким будет ответ. Тряхнув головой, юноша сердито сказал:

— Не знаю.

Он и в самом деле этого не хотел. Их было всего двое в мертвом мире, слишком старом и пустом для того, чтобы можно было начать здесь новую жизнь. Злые глаза тролльши Имд преследовали их, выжидали, насмехались. Они то и дело мерещились Аэйту среди облаков тумана, в гнилой траве, между обгоревших стволов. Время здесь стояло на месте. Здесь невозможно было умереть, но и жить было тоже невозможно.

Аэйт вырос в молодом мире, под горячим солнцем Хорса, и война была там смертью, а не грудой безмолвных белых костей, и вода там была жизнью, а не горькой маслянистой жидкостью, не способной утолить жажду. Там, у него на родине, все было ясно и определенно, как смена времен года.

Аэйт страдал в духоте туманов, где расплывалось и теряло очертания все, в том числе и такие однозначные вещи, как вражда и дружба. И, к его ужасу, постепенно стирались всякие различия между ними. В мире Аэйта все было просто. Здесь все сместилось и перемешалось.

Косматый Бьярни предательски убил Вальхейма; он хотел искалечить Аэйта; он собирался украсть Золотого Лося. Когда они пустились вдвоем в этот путь по реке Элизабет, Бьярни был Аэйту врагом.

Но здесь Бьярни был единственным живым существом, кроме самого Аэйта. Как и маленький воин, старый пират испытывал страх и мучился от голода и жажды. Второе живое дыхание в безмолвном сыром тумане.

И это было все.

Они прошли несколько сот метров, и впереди уже показался орешник, где перед рассветом Бьярни собирал горькие, как хина, мягкие орехи. Внезапно пират остановился и задержал Аэйта за локоть.

— Это здесь, — шепотом сказал он.

Аэйт подошел поближе.

— Смотри, — прошептал одноглазый.

Дорога выходила на поляну, заросшую синими и розовыми цветами на длинных стеблях. Казалось, само фиолетовое небо упало на траву и рассыпалось по ней. Восемь мечей с лиловой эмалью на рукоятях, вонзенные в землю, высились среди цветов, и их белые клинки горели холодным огнем.

В кольце пылающих клинков, как в клетке, жалась молодая женщина, связанная по рукам и ногам. Она стояла, опираясь на мечи, и клинки не давали ей упасть. Глаза у нее были завязаны платком. Она была одета по-деревенски, в длинное платье с красным корсажем, ее лицо и руки были бледны, роса блестела в каштановых волосах.

Аэйт в нерешительности остановился на краю поляны, не смея обратиться к незнакомке.

Она почувствовала его присутствие и заговорила первой.

— Кто здесь?

У нее был глуховатый, очень тихий голос.

— Мое имя Аэйт, госпожа, — сказал Аэйт.

Женщина повернулась на звук и слегка улыбнулась.

— Ты так вежлив с пленницей, — произнесла она. — Пусть боги услышат это и вознаградят тебя.

— В этом мире нет богов, — отозвался Аэйт. — И в награде я не нуждаюсь. Как можно быть грубым с вами?

— Имд поймала меня, — сказала женщина. — Она травила меня, как дикое животное. Она загнала меня в ловушку. — Голос ее звенел и срывался, он звучал то хрипло, то звонко, и в ушах Аэйта он становился музыкой. — В этом мире только старуха и подвластная ей нечисть. Здесь некому прийти на помощь.

— Как знать, — сказал на это Айэт.

— Кто ты? — спросила женщина, внезапно насторожившись. — У тебя горячий взгляд, Аэйт, у тебя теплое дыхание. Ты не похож на…

— Я сам еще толком не знаю, кто я такой, госпожа.

Женщина вздохнула.

— Лучше уходи отсюда, Аэйт. У тебя такой молодой голос… Ради твоей жизни, уходи. Не пытайся освободить меня. Ты погибнешь. Эти мечи тебя убьют.

— Почему?

— Имд замкнула свой мир, вонзив в землю восемь клинков. Отсюда нет выхода. Если ты коснешься мечей, ты погибнешь.

— Я не знаю вашего имени, госпожа, — начал Аэйт. — Я слишком молод, чтобы задавать вопросы…

— У тебя речь воина, — сказала женщина.

— Я всего лишь тень, — честно сознался Аэйт.

Связанная женщина тихонько рассмеялась.

— Ты давно уже не тень, Аэйт, сын Арванда. Видишь, я узнала тебя. А ты? Ты узнаешь меня?

Она шевельнулась в своих путах, словно хотела шагнуть к нему навстречу, но мечи обступили ее еще теснее.

— Нет, госпожа, — ответил Аэйт. — Но кем бы вы ни были, я попробую вам помочь.

Он подошел ближе. Теперь ему была видна каждая капля росы на ее бледной коже, на пышных волосах, каждая складка смятых кружев на груди, каждая ворсинка бархатного корсажа.

Он поднял руку и коснулся первого меча. Рукоять показалась ему ледяной.

— Флидас, — сказала женщина. Меч отозвался на свое имя, застонав в руке Аэйта. — Она рождена предать воина в первом же бою.

Очень медленно Аэйт вытащил Флидас из земли, держа рукоять правой рукой и проводя по клинку левой, с крестом. Меч покрылся пятнами крови, потом почернел. Аэйт бросил его в синие цветы, и мертвый металл рассыпался прахом.

Мечи шевельнулись, ощутив приближение своей гибели.

— Теперь Фейдельм, — сказала женщина. — Прекрасная Трижды.

По белому клинку одного из мечей пробежала алая искра, словно Фейдельм покраснела, услышав, как ее называют. Аэйт коснулся ее и едва не отдернул руку: рукоять была горячей. Фейдельм пронзительно вскрикнула, когда он рывком выдернул ее из земли.

Пленница затрепетала, откинув назад голову.

— Фидхелл, — назвала она третье имя.

Теперь Аэйт уже не понимал, как эти восемь мечей могли поначалу показаться ему одинаковыми. Словно восемь человек, они были очень разными, эти восемь белых горящих мечей с лиловой эмалью на рукоятях.

Фидхелл безмолвно ушел в землю. Ломая ногти, Аэйт вытаскивал его из сплетения трав. Меч отчаянно сопротивлялся. Аэйт встал на колени, расставив их пошире, и изо всех сил потянул рукоять обеими руками, держа ладонь левой поверх правой, чтобы случайно не коснуться рукояти крестом. Несколько минут прошло в мучительной борьбе, прежде чем Фидхелл сдался с коротким гортанным криком, словно выругавшись.

Аэйт поднял голову. Пот заливал его глаза.

Пленница молчала.

— Госпожа, — хрипло сказал Аэйт, — кто следующий?

Мечи сдвинулись ближе к женщине. Один из них полоснул ее по колену. На светлом лиловом платье проступила кровь.

Аэйт больше не колебался. Он схватил этот меч и выдернул его так поспешно, что порезался сам. Тихий женский голос жалобно простонал — «а-а…» — и задохнулся, когда разрыв-трава уничтожила белый клинок.

Пленница перевела дыхание.

— Фатах, — сказала она сквозь зубы. — Подлая, коварная. Она всегда нападает из-за угла.

— Кто теперь? — спросил Аэйт, слизывая кровь с пореза на руке.

Связанная женщина помедлила, и на ее лице показалось торжествующее выражение.

— Да, ты сможешь это сделать, младший сын Арванда, — проговорила она. — Ты сможешь. — И выкрикнула: — Скатах!

В тот же миг ей отозвался такой же мстительный вскрик, и два пронзительных женских голоса слились в один. У Аэйта зазвенело в ушах.

Скатах не давалась. Она то уходила в землю, то уклонялась, то грозила Аэйту, склоняясь в его сторону.

Внезапно она вырвалась, поднялась в воздух и направила острие ему в лицо. Аэйт поднял левую руку. Зашипев, Скатах ударилась в центр креста и с тихим шорохом стала осыпаться в траву. Рукоять упала рядом горсткой пепла.

— Скатах, ведьма, — пробормотала женщина, содрогаясь.

Аэйт провел рукой по лицу, оставляя на лбу пятна крови и грязи.

— Близнецы, — сказала женщина. — Самайн и Фолломайн. Вот они, справа и слева. Я не могу увидеть их, но чувствую их злобу. Когда-то они горели в руках героев, рожденных, как и они, в один час…

Аэйт вскинул руки и схватил два меча одновременно. Он уже не боялся по ошибке взять не тот меч, потому что больше не видел в этих мечах оружия. Теперь он ясно различал лица — бородатые мужские лица, загорелые, черноглазые, очень похожие друг на друга. Близнецы.

С диким боевым кличем Самайн и Фолломайн вылетели из земли и ударились друг о друга над головой Аэйта. Послышался оглушительный треск, крики, проклятия. И внезапно стало очень тихо.

И в этой тишине, медленно, как хлопья снега в безветренный день, осыпалась мертвая ржавчина. Когда это падение прекратилось, Аэйт не сразу опустил руки. Он постоял еще несколько секунд, не в силах двинуться. Потом отбросил в траву рукояти — одну направо, другую налево — и засмеялся.

Оставался всего лишь один, последний меч.

Самый легкий и тонкий.

Аэйт уже видел почти детское лицо очень юной девушки, бледное, порочное. Жестокость таилась в изгибе пухлого алого рта. Аэйт почувствовал яростное желание схватить ее, сломать, уничтожить. Меч жался к ногам пленницы, пытаясь зарыться в складки ее одежды.

Смеясь, Аэйт протянул к нему руку.

— Осторожнее! — крикнула пленница. — Это самая сильная, самая страшная…

Она не успела договорить.

Меч в руке Аэйта взвизгнул и запылал ослепительным белым огнем. Аэйт не ощущал его тяжести. Оружие казалось невесомым. Волны злобного торжества исходили от горящего клинка.

— Асса, — выкрикнула пленница, и имя свистнуло, как летящая стрела. — Асса-легкая, Асса-светлая, Асса-смерть… О Аэйт, не нужно было брать ее в руки…

Сталь исчезла. Вместо нее из рукояти изливался поток пламени. Аэйт поднял руку с мечом вверх, как факел. Если теперь он бросит меч — Асса вырвется на свободу, она спалит его, убьет женщину.

Он сжал в кулак левую руку. Ладонь с крестом. Ладонь, которая разрушила замок Торфинна.

Истинный замок был из железа.

Если это так, значит… Это значит, что истинный меч выкован из стали. Не надо бояться, сказал себе Аэйт.

Он глубоко вздохнул и погрузил левую руку в белое пламя. Страшная боль пронзила его, и он закричал низким, хриплым голосом.

Асса визжала, разбрызгивая искры белого света, которые падали в траву и гасли. Потом раздался тонкий свист, у Аэйта заложило уши — и все было кончено.

Всхлипнув, Аэйт отбросил рукоять и закрыл лицо руками. На левой вздулись пузыри от ожогов. У него подкашивались ноги, он дрожал всем телом.

Освобожденная женщина засмеялась. Роса заискрилась в ее волосах, точно на них была сетка, усыпанная крошечными самоцветами. Отняв руки от лица, Аэйт неподвижно смотрел на нее, и рот у него слегка приоткрылся. Медленно, медленно, все еще смеясь, она опустилась на колени и откинулась на спину. Солнечный свет, пробившись сквозь туман, отразился от водной глади.

Женщина исчезла.

Аэйт стоял на берегу полноводной реки, которая, капризно петляя, уходила к горизонту, пронося свои чистые воды мимо зеленых холмов и желтых песков. Полуденное солнце горело над ней, дробясь в мелких волнах.

Аэйт наклонился и поднял веревку, которой была связана пленница. С секунду он смотрел на нее, потом выбросил.

— Элизабет! — крикнул он.

Тихий смех донесся до него и тут же смолк, заглушенный плеском воды.

Инген ворвался в дом вождя.

Фарзой медленно поднялся с лавки. Но Инген не дал ему произнести ни слова.

— Они идут! — сказал он.

И столько тревоги было в его голосе, что свой гнев на непочтительное поведение молодого воина Фарзой отодвинул в сторону, как женщина откладывает пяльцы с рукоделием, чтобы заняться этим в свободную минутку. И потому, вместо того, чтобы вспылить, он просто спросил:

— Кто идет, Инген?

— Двое. Один держит щит на копье. Второй безоружен. Он крикнул, что хочет говорить с тобой.

Старый вождь словно опять услышал голос Асантао: «Тебе нужен мир любой ценой. Мир, Фарзой!»

— Я иду, — сказал он.

Сначала ему показалось, что зумпфы пришли договариваться о выкупе пленного, потому что один — тот, что был безоружен, — носил косы. Но потом Фарзой понял, что это женщина. Тонкая, печальная, с длинными волосами странного серебряного цвета.

Рядом с ней стоял невысокий, очень широкоплечий мужчина с короткой светлой бородой. Он действительно держал щит, перевернутый тыльной стороной наружу. Потемневшие от пота кожаные ремни болтались в воздухе, над верхним вырезом щита были видны старые пятна крови.

— Я Фарзой, сын Фарсана, — сказал вождь, хмурясь. — Что вам нужно на моей земле? Вы еще не завоевали ее, а уже топчете.

— Вот Фейнне, жена вождя, — сказал Эоган. — Я сопровождаю ее.

Фарзой покраснел от гнева. Шрам на его лице налился кровью.

— Я не стану вести переговоров с женщиной. Вы пришли сюда как победители. Ваше презрение дошло уже до того, что вы вынуждаете меня отвечать жене вождя. Где же сам вождь? Где он, ваш хваленый Эохайд? Почему не пришел?

— Я здесь, — неожиданно прозвучал негромкий голос, и буквально из пустоты выступил тот, о ком они говорили.

Фарзой вздрогнул. Ни один зумпф, даже колдун, не умел растворяться среди деревьев и мхов. Это умение было дано только его народу, и поэтому вождь даже не пытался разглядеть, не прячется ли кто-нибудь поблизости. Он заранее знал, что это невозможно.

И вот невозможное произошло. Из тени листвы выступил его враг. Эохайд, о котором говорят, что его родила сама Элизабет, когда горячий меч Илгайрэх коснулся ее прибрежных вод. И он был в точности таким, как описывал его Эйте: стройным и сильным, с блестящей волчьей шкурой на плечах. Щита он не носил. Два меча, короткий и длинный, висели на его поясе. Фарзой с содроганием увидел рукоять в виде головы и разведенных в стороны рук Хозяина Подземного Огня.

Стриженые белые волосы Эохайда торчали из-под кожаного шлема, укрепленного медными пластинами. Шлем оставлял открытой только нижнюю часть лица. Подбородок защищала еще одна медная пластина.

Фарзой поймал себя на том, что не сводит глаз с этого прямого жесткого рта, точно ждет, какие слова слетят с губ его врага.

Губы шевельнулись, и Эохайд сказал:

— Я хочу говорить с тобой, Фарзой. Я хочу говорить с твоим народом.

Фарзой сделал движение, и Эохайд быстро добавил, как будто угадав, о чем думает вождь:

— Не отказывайся. Впереди зима, и вам нужен мир.

Дрожа от унижения, Фарзой кивнул и отступил.

— Иди за мной, сын реки, — сказал он. — И эти двое пусть тоже идут с тобой. Наслаждайтесь зрелищем своих побед над нами.

Он резко повернулся и зашагал по улице к деревенской площади. Трое шли за ним. Фарзой неожиданно подумал о том, что на месте Эохайда он бы сейчас убил своего соперника ударом в спину. И он почти хотел, чтобы Эохайд избавил его от позора. Но знал почему-то, что Эохайд никогда так не поступит, и за это ненавидел его еще больше.

Наконец Фарзой остановился перед большим котлом, сваренным из наконечников стрел и копий, и начал бить в него рукоятью меча.

Медленно стали собираться на зов растревоженной меди жители деревни. Один за другим подходили они к вождю, так что, в конце концов, трое пришельцев остались стоять перед большой толпой. Они видели хмурые лица воинов и испуганные глаза женщин. Многие были безоружны, потому что Эохайд распорядился отбирать оружие у побежденных, но по возможности не убивать их. И о том, что таков был приказ самого Эохайда, здесь знали. Холодное великодушие этого человека оскорбляло их куда страшнее, чем жестокость его предшественника.

Все они уже начали голодать, потому что он лишил их хлеба.

Толпа колыхнулась, пропуская вперед невысокую женщину. Она подошла к вождю и заняла место по правую руку от него. На ней было длинное белое платье с бахромой и серебряными подвесками, звеневшими при каждом ее движении. Три солнечных знака сверкали на ее головной повязке — у висков заходящее и восходящее, на лбу полуденное.

Под пристальным взглядом Асантао Эохайд вдруг переступил с ноги на ногу и опустил голову, а затем вновь выпрямился.

В наступившей тишине Фарзой указал на него рукой.

— Вот Эохайд, сын реки, — заговорил он, обращаясь к молчаливой толпе. — С ним его жена Фейнне, бывшая некогда женой Гатала; его меч Илгайрэх, который некогда принадлежал Гаталу. Он пришел говорить с нами о победах Гатала, которыми хочет воспользоваться.

Морасты молчали.

Фарзой пристально вглядывался в лицо своего врага, наполовину скрытого шлемом. Он ожидал, что Эохайд, услышав оскорбление, вспыхнет от гнева, и тогда с ним будет легко справиться. Но Эохайд был невозмутим, как скала.

— Я пришел предложить вам мир, — сказал он, — и обсудить его условия.

— Побежденные не выбирают, — сказал Фарзой, вскинув голову.

— Я хочу заключить союз, — сказал Эохайд.

— Я заключу мир только после того, как последний зумпф покинет соляное озеро, — упрямо сказал Фарзой и сразу же вспомнил о том, что Асантао стоит рядом.

Эохайд ответил:

— Мой народ не согласится на это. Почему бы тебе не подумать о другом, Фарзой? Когда-то наши племена были одним народом. Я хочу вернуть это время.

Фарзой отшатнулся, не веря своим ушам.

— Ты предлагаешь нам соединиться с такими, как вы? Светлому народу морастов слиться с вашим проклятым племенем? Вы — жестокие, грязные варвары…

— Побежденные, как я погляжу, если и не выбирают, то выражения, — произнес Эохайд. — Я пришел к тебе со своей женой. Я думал, ты увидишь в этом знак доверия. Однако если дело дойдет до того, что мне придется защищать госпожу Фейнне, то можешь быть уверен: я сумею это сделать.

Фарзой остановил его, подняв руку.

— Довольно. Я прошу простить слова, сказанные в гневе.

Эохайд склонил голову в знак того, что принимает извинение, и этот жест неожиданно показался Фарзою знакомым.

Но тут заговорил Эоган.

— Поначалу заключим союз, поделим земли вокруг соляного озера, обменяемся пленными.

— Вы вернете пленных? — недоверчиво переспросил Фарзой. Толпа загудела и тут же стихла, чтобы услышать, каким будет ответ.

— Да, — подтвердил Эохайд. — Всех, кроме тех женщин, которые успели родить детей нашим воинам.

— Это разумно, — сказала Асантао, и подвески, свисавшие с ее головной повязки, тихонько запели.

— Но что вы хотите получить от нас? — спросил Фарзой. Условия мира казались ему подозрительно мягкими.

— Нетрудно догадаться. — Эохайд усмехнулся. — Я хочу объединить оба племени под своей рукой. Если наш союз окажется прочным, это произойдет само собой — рано или поздно.

— Я не склонюсь перед тобой, сын реки, — проговорил Фарзой.

Асантао шевельнулась за его спиной, но ее вмешательства не потребовалось. Эохайд проглотил второе оскорбление с тем же безразличием, что и первое. И в этом равнодушии было нечто худшее, чем гнев и угрозы.

— Ты не вечен, Фарзой, и уже не молод, — спокойно вымолвил Эохайд. — И у тебя нет сына. Я знаю об этом.

Фарзой побледнел.

— Твоя жена тоже не на сносях, — сказал он. — Да и ты не бессмертен, хотя передо мной ты еще молокосос, Эохайд— найденыш.

Теперь в толпе затаили дыхание. Асантао метнула взгляд на женщину с серебряными волосами. Та слегка покраснела. Эохайд прикусил губу и помолчал чуть-чуть, но когда он снова заговорил, его голос звучал все так же спокойно:

— Я предложил тебе мир. Спроси своих богов и свой народ, Фарзой, сын Фарсана. Пусть они подскажут тебе правильное решение. Я вернусь за ответом через пять дней.

Все трое повернулись и пошли прочь.

Никто в толпе не проронил ни звука и не шелохнулся. Фарзой провожал их горящими глазами.

Через несколько минут они услышали, как кто-то бежит за ними следом. Эохайд мгновенно обнажил оба меча и повернулся, закрывая собой Эогана и Фейнне. Но в этом не было необходимости. Их догоняла женщина. Путаясь в длинной юбке, поверх которой был повязан вышитый фартук, она спешила изо всех сил.

В десяти шагах от Эохайда она остановилась. Она задыхалась. Они терпеливо ждали, пока она сможет говорить. Наконец она сказала:

— Простите мою неучтивость. Я знаю, что не должна этого делать… Но вы сказали, что вернете пленных. Скажите еще раз: вы действительно вернете пленных?

Она все время оглядывалась, не идет ли Фарзой, чтобы отогнать ее и не позволить ей выслушать ответ.

— Мой старший сын, — пробормотала женщина извиняющимся голосом, — он у вас с весны… Он еще мальчик…

Женщина заплакала.

— Не надо плакать, — сказал Эоган. — Мы вернем всех, как обещали.

Женщина подняла глаза, в которых дрожали слезы, и он увидел, как она похорошела. Ей не было еще и сорока. На мгновение Эоган вспомнил мать Фейнне, вторую жену своего отца. Всю жизнь он завидовал сестре, которая называла ее матерью. Сам Эоган, хмурый, драчливый подросток, упорно обращался к ней по имени.

— Пусть боги морского берега благословят вашу доброту, — тихо сказала женщина. — Мое имя Эсфанд, и я навсегда в долгу перед вами.

Эоган вздрогнул и сжал губы, словно боясь, что с них слетит какое-нибудь неосторожное слово, а потом резко повернулся и пошел прочь. Эсфанд смотрела ему в спину, и ее благодарный взгляд жег его, словно огнем.

Только в своем лагере Мела снял шлем и тряхнул короткими волосами.

— Как ты думаешь, — спросил он Эогана, — Фарзой узнал меня?

— Вряд ли, — ответил Эоган. — Мне показалось, что он не так уж проницателен.

— Он примет наши условия?

— Я думаю, ты знаешь своего вождя лучше, чем я, Мела.

— Когда мы расставались, он был гордым и недоверчивым, — задумчиво сказал Мела. — С тех пор многое переменилось. Может быть, наши победы сломили его гордость, но они же увеличили его недоверчивость во много раз.

— Поживем — увидим, — сказал на это Эоган. Он все еще думал о женщине по имени Эсфанд.

Фейнне почти сразу ушла в свою палатку. Мела проводил ее взглядом, но она даже не посмотрела в его сторону.

— Госпожа Фейнне презирает меня по-прежнему, Эоган, — тихо сказал он кузнецу, который тем временем разводил огонь.

В лагере уже повсюду горели костры. Ночи становились холодными.

Эоган поднял голову.

— Садись, Мела. Фейнне всего лишь женщина. Ее имя означает «Подруга Воинов». Будь с ней ласков и терпелив, и со временем она полюбит тебя.

Мела сел к костру, вытянул ноги в сапогах.

— Возьми плащ, — сказал Эоган.

— Спасибо.

Мела закутался в широкий черный плащ с капюшоном и замер, глядя в огонь.

— Ты до сих пор называешь ее «госпожа Фейнне»? — заметил Эоган укоризненно.

— А как мне называть ее? Она из рода вождей, а мой отец Арванд был простым воином. Он только после рождения Аэйта перестал считаться тенью Фарзоя.

При мысли о брате Мела, как всегда, помрачнел.

— Она твоя жена, — сказал Эоган. — И когда ты станешь великим вождем, тебе нужен будет сын.

Мела густо покраснел.

Эоган удивленно смотрел на него.

— У тебя что, никогда не было подружки, Мела?

— Была одна девушка, — тихо сказал Мела. — Сегодня я не видел ее на площади. Может быть, ее убили… Она была… — Он задумался на миг, не зная, как бы получше объяснить Эогану, какой была Фрат. — Она была как богиня войны. Дерзкая, отважная, веселая. И жестокая. Когда ее братья погибли один за другим, она заняла их место и стала тенью своего отца. Она носила красные стрелы в волосах. В те дни она была для меня дороже всех…

— Но не дороже брата, — напомнил Эоган.

Мела опять помрачнел.

— Не говори о нем.

— Почему? — Эоган хмыкнул. — Ты упорно продолжает считать, что Аэйт тебя предал? Правда, я в это не верю. Но будь у тебя в душе поменьше горечи, ты никогда бы не согласился принять помощь из моих рук. Ты не встал бы во главе сильного воинского союза и не смог бы, в конце концов, принести на эти земли мир. Ты же упрям и тупоголов, как все варвары… Ты предпочел бы участь раба и сгинул в безвестности.

— Ты прав, — просто сказал Мела.

Он уже знал то, что в поселке было известно каждому: кузнец никогда не ошибался.

Костер уже догорел, но они все еще сидели и глядели на угли, думая каждый о своем.

День ото дня Эоган и Мела все больше и больше сближались. Хмурый, молчаливый, Мела был намного умнее Гатала, и кузнецу было куда проще с ним. Они почти подружились — насколько оба они, замкнутые, одинокие — были способны на подобное. С Мелой не нужно было лишних слов, и Эогану это нравилось.

Неожиданно до их слуха донесся еле слышный шорох. Эоган резко обернулся, но никого не увидел. Однако Мела успел заметить, как мимо скользнула тень.

Кто-то из морастов беззвучно крался по лагерю. Ни один часовой не разглядел невидимого лазутчика, но, в отличие от своих часовых, Мела хорошо различал невысокую гибкую фигуру молодого воина. Он опустил капюшон на лицо, взял в руки меч и бросился навстречу тени. Безошибочно направив острие невидимке в грудь, он негромко сказал:

— Руки за голову.

Тень повиновалась. Теперь она четко вырисовывалась на фоне черных листьев.

Мела сделал повелительный жест.

— А теперь иди ко мне.

По-прежнему держа меч приставленным к груди своего пленника, он отступил на шаг. Тень послушно следовала за ним.

Когда они приблизились к костру, Мела опустил меч.

Хмуря длинные черные брови, перед ним стояла Фрат.

В ее облике произошли разительные перемены. Теперь Эоган, пожалуй, сочтет его лжецом: та гордая воительница с красными стрелами в волосах, что стояла по левую руку от Фарзоя, исчезла бесследно. Две косы без лент и украшений, простое платье в пятнах золы, холщовая сумка через плечо. У нее не было оружия. Она выглядела усталой и голодной.

— Зачем ты пришла сюда, девушка? — спросил он тихо.

Запавшие глаза Фрат смотрели на него равнодушно.

— Моя госпожа велела мне найти Эохайда.

Мела ожидал какого угодно ответа, только не такого. Поначалу он даже не поверил своим ушам.

— Твоя госпожа? — вырвалось у него. — Да что такое творится на берегах Элизабет? С каких это пор морасты обращают в рабство друг друга?

— Если ты можешь, окажи мне милость, — спокойным тоном ответила девушка, — помоги найти Эохайда.

— Я Эохайд, — сказал Мела. — Садись и поешь.

Фрат уселась, взяла кусок мяса и кусок хлеба и принялась жадно глотать, почти не жуя. Она и вправду была очень голодна.

— Что же это твоя госпожа тебя совсем не кормит? — не выдержал Мела.

— У нас мало еды, — сказала Фрат. — Я отдаю ей свое. Она не знает.

Девушка еле заметно улыбнулась.

— Как ее имя?

Мела почти кричал.

Эоган, безмолвно сидевший рядом, поднял голову, и под его сердитым взглядом Мела замолчал. Он едва не выдал себя. Если Фарзой узнает, кто скрывается под именем Эохайда, мира на этом берегу Элизабет не будет еще очень долго.

Но девушка не заметила его смятения. Она прожевала кусок и ответила:

— Ее имя Асантао.

— Кто она такая? — спросил Мела, и Фрат ответила хорошо известной ему формулой:

— Она видит.

— Это та красивая женщина со знаками солнца на лбу, которая стояла сегодня рядом с вашим вождем? — вмешался Эоган.

— Правильно говоришь.

Фрат с грустью посмотрела на кусок мяса, который держала в руке, потом выковыряла в краюхе углубление и спрятала мясо в хлеб. Для Асантао, подумал Мела. Отважная, любящая душа — Фрат. И его кольнуло сожаление о той жизни, которую он мог бы прожить, если бы не младший брат.

— Как же случилось, что Асантао стала твоей госпожой? — спросил он уже намного спокойнее.

— Я совершила недозволенное, — объяснила Фрат. — Был один воин. Он должен был умереть, потому что он вор. Я пошла туда, где он мучился. Я хотела помочь ему. По нашим законам, это преступление. Фарзой велел изгнать меня за это из поселка в трясины. Все молчали, все боялись его. Только Асантао никого не боится.

Мела отвернулся, кусая губы.

Аэйт!

Ты завел меня в какую-то чужую жизнь, как злая мачеха в сказке пасынков в глухой лес. Ты заставил меня стать кем-то незнакомым. Я не знаю этого Эохайда. Он был мне чужим. Из-за тебя мир перевернулся, и реки потекли по небу. Я люблю тех, кого ненавидел Мела. Я сражаюсь с теми, ради кого Мела проливал свою кровь. Эохайду ты не брат.

Он закрыл глаза, и из темноты выплыла детская конопатая рожица Аэйта — каким он был лет в десять: с репьями в волосах, с расцарапанной щекой и синяком у левого виска. У него поздно стали меняться зубы, и в этом возрасте улыбка у него все еще была щербатая.

Мела понял, что едва не проклял его, и ужаснулся сам себе.

— Асантао добра, — услышал он свой ровный голос. — Зачем она велела тебе разыскать меня?

Вместо ответа Фрат сняла с плеча холщовую сумку и вынула оттуда небольшой сверток — шелковый женский платок, принадлежавший, видимо, самой Асантао. Он был перевязан тонким шнуром. Мела с удивлением посмотрел на него.

— Что это?

— Не знаю.

Мела взял его в руки и почувствовал, что он очень мягкий. Он отложил сверток в сторону и собрал в сумку Фрат всю еду, какую только сумел найти возле своей палатки.

— Отдай это Асантао. И не голодай больше. Через пять дней я приду к твоему вождю за ответом. Я надеюсь, что он ответит мне «да».

— У него нет выбора, — сказала Фрат. — Даже я беру хлеб из рук своего врага. Еще нынешней весной я не поверила бы, что такое возможно.

— Я тоже, — пробормотал Мела. И, повысив голос, добавил: — Эоган, проводи ее из лагеря. Я не хочу, чтобы ее задержали.

Эоган покосился на него с усмешкой, однако смолчал.

Мела выждал, пока Фрат и Эоган исчезнут в темноте, потом взял платок Асантао и развернул его.

На шелке, озаренные тусклым светом угасающего костра, лежали две белых косы — те самые, что Асантао срезала с его головы по приказу разгневанного Фарзоя.

Аэйт и Бьярни шли холмами, и река бежала внизу, сверкая, изгибаясь, — перерезаная бонами, то мелкая и быстрая, то глубокая, темная.

Неожиданно стала ощущаться близость человеческого жилья, хотя людей они по-прежнему не встречали. К вечеру они набрели на большое картофельное поле.

Глотая горячую несоленую картошку вместе с кожурой, Аэйт никак не мог остановиться. Он наелся до боли в животе и уснул, не в силах больше бороться с усталостью. Закрывая глаза, он подумал о том, что, скорее всего, уже не проснется. Но сейчас это было ему почти безразлично.

Однако ночь прошла спокойно, и наутро они снова пошли по берегу.

Спустя несколько часов показалось широкое сверкающее зеркало залива. Аэйт споткнулся и остановился. Встающее солнце светило ему прямо в глаза.

— Это залив, — сказал одноглазый. — Если мы хотим идти дальше, нам надо перебраться через реку.

Они нашли старую плотину в двух верстах от устья реки и по ней перешли на другую сторону. Теперь дорога лежала по берегу залива.

Впереди они увидели руины. Серые каменные стены углом вдавались в воду залива. Видимо, когда-то здесь находился форт, преграждавший доступ к городу со стороны моря. Он был разрушен давным-давно. Деревья, выросшие на развалинах, были уже довольно высокими.

В голубоватой дымке был виден город. Раскинувшись на сопках, он подковой лежал вокруг залива.

Бьярни прищурил свой единственный глаз, оценивая, насколько удачно выбрано место для форта.

— Умели строить, сволочи, — сказал он с одобрением. — Тут кто-то сильно постарался, когда его разрушал.

— Может, он обвалился от старости? — предположил Аэйт.

— Ты, конечно, колдун первостатейный, — сказал одноглазый, — но уж прости, в фортификациях ничего не смыслишь. Небось, из болота и не вылезал?

— Не вылезал.

— Послушай, что я тебе скажу, Аэйт. Кто-то подошел на кораблях с востока и начал обстреливать его из пушек.. Видишь, с одной стороны стены раскрошены, а с другой еще держат…

Бьярни замер на полуслове с раскрытым ртом.

— Я знаю, — вымолвил он, наконец, и медленно перевел взгляд на Аэйта.

— Что ты знаешь?

— Кто разрушил этот форт! — закричал Бьярни ему в лицо. — Я! Я же и разрушил! Это я подошел на кораблях с востока… А!

Он махнул рукой, досадуя на тупость Аэйта, и побежал к развалинам. Он отчаянно спешил, как будто старый форт мог исчезнуть. Песок застревал в ботинках, и он сбросил их. Руины приближались слишком медленно. Он вошел в воду, уже по— осеннему холодную, и помчался по краю прилива.

Сомнений уже не оставалось. Те, кто лишил его памяти, позаботились о том, чтобы он даже случайно не смог забрести сюда, и только благодаря упорству Аэйта он неожиданно столкнулся со своим прошлым лицом к лицу.

Серый каменный прямоугольник лежал перед ним, как ключ к тайне.

Сколько же лет прошло с тех пор, как он махнул рукой, и Тоддин поднес к пушке горящий факел?

Одноглазый забрался на форт и начал бродить среди камней, раня босые ноги. Он нашел ржавые каски. А на этом месте он застрелил кого-то, уже безоружного. Кажется, тот хотел сдаться.

Аэйт подошел к Завоевателю, держа в руках его ботинки. Город взбегал по склонам сопок, и острые глаза мальчика различали башни и стены, ажурные колоннады, легкие блестящие окна, отражающие солнечный свет, тусклую медь колокола на одной из звонниц…

Это и был Ахен — великий город короля Карла. Родина Вальхейма. Аэйт забрался на развалины стены и, задрав голову, стал всматриваться в очертания городских улиц. Ингольв так и не сумел сюда вернуться. Перед глазами Аэйта мелькнуло бледное лицо капитана, испещренное черными точками, с кровавой раной на месте рта и крошевом выбитых зубов, и он ощутил такую острую боль, что пошатнулся и сел, хватаясь за грудь. С минуту он просто сидел на теплых камнях, подставляя лицо солнцу. Потом осторожно вздохнул несколько раз. Боль постепенно отпускала.

Волны тихо плескали в каменные стены. Разбитая рыбацкая лодка лежала на песчаном дне, и она была полна почерневших прошлогодних листьев.

Рядом с Аэйтом Бьярни проговорил:

— Этот форт держался до последнего. Потому мы его так и разворотили. Эти ребята, которые защищали его, дали себя перебить, но не ушли. Не знаю уж, зачем. Дело было дохлое.

Аэйт обернулся к нему. Бьярни стоял на развалинах, широко расставив ноги. Ветер шевелил его грязные черные волосы. Горбатый нос вздрагивал, втягивая в себя соленый запах моря. Бельмо тускло светилось на загорелом лице; зрячий глаз горел. Бьярни смотрел на Ахен, словно хотел проглотить его.

Он завоевал этот город много лет назад. Он стрелял по этим зубчатым стенам, он разбивал ажурные колокольни и вешал мятежников на площади Датского замка (теперь он вспомнил и это название) в первую зиму Завоевания. И как же он любил этот город, когда наводил на него пушки, как тосковал по нему, когда метался по свету, не находя себе покоя! Как рвался сюда, как не хватало ему этих улиц и площадей, этой брусчатки, разбитой колесами пушек, этих стен, за которыми пряталась ненависть, этих пустых, безмолвных окон! И если правду говорят, что перед смертью человек вспоминает самое лучшее мгновение жизни, вспоминает так остро и сильно, словно проживает его заново, то Косматый Бьярни, умирая, вспомнит тот день, когда впервые увидел Ахен.

Аэйт смотрел на него и вдруг ясно понял, что в вольном Ахене он сможет, наконец, убить его. Здесь, в Ахене, и жила смерть Завоевателя, она ждала свою добычу терпеливо, год за годом. У смерти много времени. Она не спешила.

Аэйт встал. Хочется ему этого или нет, но долг Вальхейму будет заплачен.

— Идем, — сказал он Косматому Бьярни. — Я хочу увидеть город.

Они вошли в город ровно в полдень и в поисках харчевни подешевле спустились к порту по улице Северный Вал. У Бьярни было несколько динариев.

Аэйт осматривался по сторонам широко раскрытыми глазами. Город ужаснул его. Прекрасный Ахен, на который он смотрел со стен разбитого форта, оказался лжецом. Аэйт не понимал, как Ингольв мог тосковать по этим трущобам. Облезлые каменные стены давили на него, верхние этажи смыкались над головой, как будто желали отнять у него небо. Здесь было душно, как в замке Торфинна. Аэйт начал задыхаться. Слишком много Зла было совершено в этом городе. И оно никуда не ушло, оно осталось. Оно нависло над островерхими черепичными крышами, как невидимое облако, время от времени проливаясь зловонным дождем то на одного человека, то на другого. Город был полон жестокости и страха.

Они остановились возле дощатого барака, севшего на один угол. Перед бараком растеклась огромная зловонная лужа, в луже плавали объедки — корки, рыбьи хвосты. Аэйт осторожно обошел лужу и вышел на площадь. Здесь находились пакгаузы, приземистые одноэтажные здания, сложенные из кирпича. Их окна были забраны решетками.

В порту шла погрузка. Захламленные мутные воды залива плескали о берег. Несколько пузатых судов стояли у каменного пирса, сохранившегося с давних времен. Громко ругались грузчики, и яростная брань отвечала им с кораблей. Большие тяжелые двери одного из пакгаузов стояли открытыми.

В углу площади была сооружена виселица. Помост, срубленный из свежей древесины, был откинут. Резко пахло стружкой. Тела казненных уже сняли, но грязные разлохмаченные веревки со срезанными петлями еще болтались на перекладине. Под помостом валялось тряпье, на которое не позарился ни один мародер.

Аэйт сел на ступеньку пакгауза, в стороне от погрузки, достал из кармана остывшую вареную картофелину и принялся рассеянно ее жевать. Неожиданно ему показалось, что он видит что-то в грязной пене прибоя. Встав, он подошел поближе.

С каждой новой волной прибой приносил к берегу тело женщины и вновь уволакивал ее в море. Сначала она показалась Аэйту мертвой, но через несколько секунд он убедился в том, что она жива. Ее пальцы бессильно цеплялись за песок и выпускали его. Волосы, зеленые от тины, падали на некрасивое лицо с мелкими чертами. Аэйт остановился возле того места, куда приносили ее волны, сел на корточки и стал ждать. Холодные руки коснулись его, по телу женщины пробежала дрожь, и ее лицо показалось над водой.

— Зачем ты тревожишь меня, Аэйт, сын Арванда? — спросила она тихо. Из ее рта вытекла вода.

— Мир полон богов, которые знают мое имя, — пробормотал Аэйт. — Я лишь хотел бы помочь вам, госпожа.

— Я Ран, повелительница Берега, — сказала женщина. — Оставь меня умирать, Аэйт.

Волна захлестнула ее с головой и унесла прочь. Прошло несколько минут прежде чем она появилась снова. Аэйт терпеливо ждал.

— Ахен скоро погибнет, — проговорила Ран. — И я погибну вместе с ним.

— Почему?

— Когда истинные горожане уходят и на смену им приходят Завоеватели, не остается уже такой силы, которая спасла бы город, — шелестел голос.

Волна потащила ее обратно. Аэйт протянул вперед руку и задержал на миг женщину над поверхностью воды.

— А боги? — спросил он.

Большие бесцветные глаза Ран смотрели на него, отуманенные болью.

— Боги сильны верой людей, — сказала она и выскользнула из его рук.

Снова пауза. Новая волна прибоя.

— Госпожа Ран, — позвал Аэйт, склоняясь над водой.

— Что тебе нужно, младший сын Арванда?

— Почему нельзя восстановить разрушенные башни, отлить новые колокола? — быстро спросил Аэйт.

— Когда город умирает, новые стены не стоят, новые колокола падают и разбиваются, маленький Аэйт. Люди сильнее городов. Люди сильнее богов…

С пузатого корабля матрос крикнул: «Берегись!» и выплеснул за борт ведро с нечистотами. По воде поплыли жирные пятна. Ран исчезла.

Аэйт отвернулся. Его затошнило.

Внезапно он сообразил, что Косматый Бьярни куда-то исчез. Ведь они собирались позавтракать. Куда делся пират? У Косматого было немного денег. Он хвастался ими Вальхейму перед тем, как убить его.

И тут Аэйт услышал за спиной громкий радостный крик:

— Вот он!

Совсем близко грохнули сапоги. Аэйт вскочил.

Косматый Бьярни стоял на помосте, под виселицей, и веревки касались его плеча. Он широко улыбался, указывая на Аэйта пальцем.

— Хватайте его! — крикнул Бьярни. — Болотная нечисть! Вампир!

Толпа возбужденно загудела. Еще минуту назад площадь была почти пуста.

Метнувшись в сторону, Аэйт влетел в растопыренные руки какого-то дюжего матроса. Его окатило крепким запахом табака и портянок. Он увидел мокрые губы и два железных зуба. На одном из толстых пальцев было наколото кольцо.

Аэйт резко присел, увильнув от этих лап и, петляя, побежал прочь от берега. Вокруг свистели и кричали. Два камня хлопнули его по спине.

Выскочив к виселице, он неожиданно столкнулся с неопрятным стариком, и тот, кривясь, с силой ткнул Аэйта в лицо палкой, на которую опирался. По скуле потекла кровь.

Третий камень, пущенный с завидной меткостью, ударил его по лбу, и Аэйт, теряя сознание, стал оседать на землю. Он увидел, как старик опять занес над ним палку.

Косматый Бьярни что-то выкрикивал, стоя на помосте. Глядя на него сквозь розовый туман, Аэйт выговорил немеющими губами:

— Я все равно убью тебя, Бьярни…

Фигура Бьярни расплывалась у него перед глазами. На Аэйта надвигалась темнота. Вместо озлобленных лиц и грязной портовой площади он снова видел черную равнину и мертвых птиц под голыми деревьями. Его били, забрасывали камнями и комьями глины, но он уже не чувствовал боли. Там, среди безмолвных фиолетовых теней, все было тихо.

Он узнал этот безотрадный пейзаж. Здесь ничего не изменилось с того дня, как он зарыл на берегу реки тело Вальхейма. И только не было горящего меча, вонзенного в землю. Одна лишь алая звезда вдруг проглянула между туч и озарила красноватым светом растрескавшуюся почву. От нее исходила сила, и Аэйт поднялся и пошел на тонкий луч.

В голове у него мутилось. Где же меч Гатала, где светлый клинок, в котором заключено Зло, ненавидящее само себя? Почему он не пришел, когда Аэйт позвал его?

Звезда торопила, не давала опомниться. Она вела его, не выпуская ни на миг, и когда он послушно шагнул ей навстречу, его мгновенно пронзила острая боль. И он закричал, но голоса своего не услышал, только увидел, как ярче вспыхнула между туч красная точка. Тогда Аэйт понял, что это всего лишь уголек, который разгорается под живым дыханием.

Но неведомая сила не позволяла остановиться. Она была беспощадна. Ей не было дела до того, что каждый шаг точно пронзал Аэйта раскаленным железом.

Порой ему чудилось, что он бежит по порту, петляет среди складов и завалов, среди нагромождений ящиков и куч с отбросами, скользит в лужах, несется через подворотни незнакомых домов, по дворам, путаясь в гирляндах сырого белья, все дальше, дальше, вниз, к заливу…

Но это ощущение исчезало, и он снова начинал думать, будто все еще лежит на площади, возле виселицы, и сейчас его забьют насмерть.

И когда алая звезда внезапно погасла между туч, боль, терзавшая Аэйта, ушла, и он даже не успел понять, была ли это смерть.

Осень наступила вдруг, за одну ночь, как по волшебству, словно в одно прекрасное утро поднялось вместе с туманом и растаяло короткое лето. Небо затянуло облаками, на опадающие листья сыпался слабый дождь.

В этот день Фарзой ждал своего врага, чтобы дать ему ответ. С раннего утра он стоял возле частокола. В притихшем поселке уже собиралась толпа, но никто не решался подходить к старому вождю. Ему казалось, что он стоит в одиночестве уже вечность. Потом — он не заметил, когда и как — рядом с ним очутилась Асантао. Втайне он был благодарен ей и злился на себя за это.

Они молчали. Между ними все уже было переговорено за те пять дней, что дал им на раздумья Эохайд. И теперь они просто стояли рядом — старый вождь со шрамом на лице и молодая женщина в длинном белом платье.

Потом Асантао сказала:

— Они идут.

Как и в прошлый раз, они шли втроем: Эохайд, Эоган и Фейнне. Но сегодня их сопровождали воины — хорошо вооруженные, сытые; ярко разрисованные щиты были в их руках; среди белых волос яркой медью горел шлем Эохайда.

Мела видел, как постарел Фарзой, каким изможденным и больным он выглядит.

«Я не хотел мстить», — повторил Мела про себя уже в который раз и тут же понял, что лжет самому себе.

Нет, он все же хотел отомстить. И весь ужас заключался в том, что ему это удалось.

Они остановились, когда расстояние между врагами сократилось до пяти шагов. Фарзой, не отрываясь, смотрел на прямые узкие губы Эохайда. Это была единственная часть лица, которую оставлял открытой медный шлем. Сейчас эти губы шевельнутся, и зазвучит спокойный, ненавистный голос.

Но, как и в прошлый раз, первым заговорил Эоган.

— Свет Хорса на твоем пути, Фарзой.

Фарзой стиснул зубы, не желая отвечать учтивостью на учтивость. Выждав несколько секунд, Эоган продолжал:

— Мы пришли за твоим ответом.

Фарзой хрипло проговорил:

— Мы согласны.

Эоган улыбнулся, но Фарзой не заметил этого. Он не сводил глаз с медного шлема.

— Это мудрое решение, — сказал кузнец.

Фарзой молчал, не двигаясь с места. Тогда кузнец мягко сказал ему:

— Позволь нам войти в поселок.

Неожиданно Фарзой вскинул голову и закричал, с лютой ненавистью пожирая глазами скрытое шлемом лицо Эохайда:

— Пусть он снимет шлем! Я хочу видеть его!

Эохайд помедлил мгновение, потом неторопливо снял шлем, выпрямился и тряхнул волосами.

Фарзой увидел широко расставленные глаза, острый нос, бледные веснушки на щеке. Лицо было молодое, грустное и очень знакомое. Оно словно возникло из давних, полузабытых воспоминаний.

Фарзой задохнулся. Сделал шаг назад. Схватился за горло.

— Арванд… — шепнул он. — Боги морского берега… Почему ты пришел? Ты так долго лежал в могиле… Я думал, ты простил меня…

Знакомые серые глаза слегка расширились, и негромкий голос произнес:

— Как ты назвал меня?

— Арванд…

— Мое имя Эохайд, — сказал Мела. — Тебе что-то чудится, старик.

Отстранив дрожащую руку Фарзоя, которая цеплялась за его плечо, Мела в сопровождении своих воинов вошел в родной поселок.

Возле медного котла на площади стояла Асантао. Ее волосы были заплетены в пятнадцать мелких косичек, каждая из которых заканчивалась связкой легких бубенцов. Длинное белое платье резко выделялось на фоне потемневшей меди котла. Поднимаясь на носках, она покачивалась из стороны в сторону, попеременно ударяя по котлу то одной рукой, то другой. Серебряные кольца на ее пальцах звенели о медь. Поселок был полон гула. Золотой Лось горел в вышине и, точно отвечая ему, светилась в сером небе пожелтевшая листва на макушке тонкой березки.

Толпа на площади собиралась все больше. Морасты старались не смешиваться с пришельцами.

Мела оказался словно на границе двух миров. Справа от него были худые лица, угасшие глаза, горько сжатые губы. Слева над яркими щитами мелькали улыбки. Эохайд обещал жестоко карать любое насилие, и никто из победителей не сомневался в том, что угрозу свою он выполнит. Но они были достаточно горды, чтобы и без всяких угроз и запретов спокойно стоять у главной святыни завоеванного поселка и не огрызаться в ответ на злой шепот побежденных.

Асантао заговорила, и голос ее разносился на удивление далеко под пасмурным небом:

— Слушайте, живущие на берегу Элизабет! Вот Эохайд, сын светлой реки и темного оружия. Он стоит перед нами и снова предлагает нам мир.

— Чего он требует взамен? — крикнул кто-то из толпы.

— Он хочет собрать под своей рукой оба народа, — сказала Асантао. — И Фарзой уже ответил ему «да». Что скажете вы?

Молчание. Потом из толпы донесся мужской голос:

— Почему мы должны встать под руку Эохайда? Как нам соединиться с народом, проклятым в мирах Элизабет за свою жестокость?

Белая рука маленькой колдуньи, сверкнув серебром перстней, легла на плечо Мелы.

— Он был рожден среди нас, — сказала Асантао, — и мы убили его. Элизабет взяла его в свое лоно, чтобы он родился снова, на этот раз среди наших врагов. И они сделали его своим вождем. Он принадлежит и нам, и им. У кого еще больше прав?

— Ты видишь, Асантао, — проговорил тот же голос, смиряясь.

Лицо Эохайда оставалось бесстрастным.

Многие в поселке узнали его, однако пока что никто не подавал виду, что удивлен или обрадован. Мела нашел глазами в толпе Эйте, и ему на мгновение стало легче. Но рядом с Эйте стояла Фрат, и Мела поспешно отвел взгляд.

Фарзой уже оправился и успел забыть об Арванде. Теперь он уверенно вышел вперед и громко произнес, указывая на своего врага:

— К чему долгие разговоры и сказки о лоне Элизабет? Разве вы не видите, что это всего лишь старший сын Арванда, Мела, вор, которого мы изгнали за край жизни? Разве вы забыли, как он украл золотые серьги, предназначенные в дар Черной Богине? Еще недавно он стоял перед вами связанный, и я велел срезать его косы!

— Это было давно, — возразил Эоган, и все взгляды обратились на кузнеца. Он слегка усмехнулся в светлую бороду. — Те дни давно миновали, Фарзой. Зачем ты вспоминаешь прошлое? Или ты уже забыл, что ответил нам «да»?

— Я сказал «да» Эохайду, порождению Темных Сил и Светлых Вод, а не вору по имени Мела.

— Остановись, Фарзой, — вполголоса вмешалась Асантао. — В этой войне нас победили. Сейчас не имеет значения, какое имя носит победитель. Впереди зима. Ты должен принять руку своего врага, пока эта рука протягивает тебе мир.

— Хорошо, — сказал Фарзой, выпрямляясь. Мгновение он стоял неподвижно, а потом вдруг размахнулся и метнул нож в оборотня, который принес ему этот позор.

Нож звонко ударил в медный котел, оставив на нем блестящую царапину, отскочил и упал на землю к ногам безмолвной Фейнне.

В тот же миг рычащего, плачущего от злости Фарзоя схватили воины Эохайда. Один из них намотал растрепавшиеся длинные волосы старика себе на руку и оттянул его голову назад. Второй вытащил меч.

Но Мела стоял неподвижно и ничего не говорил. Взгляд, которым он смотрел на Фарзоя, был пуст. Жизнь старика не нужна ему. Он добился своего, он вернулся домой не нищим, не беглецом, а победителем. Он не собирался пачкать рук кровью соплеменников.

В деревне было очень тихо. Нож так и остался лежать у ног Фейнне — жена вождя не наклонилась поднять его.

Мела молчал.

Высоко вознесенный над беловолосыми головами маленьких болотных людей, горел Золотой Лось, и его рога, казалось, хотели распороть низкие осенние облака. Око Хорса внимательно следило за своими неразумными детьми. Какими же крошечными они, должно быть, виделись ему с высоты, какими ничтожными были их распри, их страдания, их радости, и как коротка и хрупка была их жизнь…

— Отпустите его, — тихо сказал Мела.

Ему повиновались, хотя и не сразу. Спутанные пряди волос упали старику на лицо, и он отвел их рукой, озираясь под пристальными, недобрыми взглядами воинов Эохайда. Асантао прикусила губу.

Мела посмотрел в глаза человека, который второй раз хотел убить его, и увидел в них страх и бессильную злобу.

Мела сказал:

— Вот Фарзой, сын Фарсана, который назвал меня вором и решил, что я убью его за это. Он свободен и может идти, куда ему вздумается. Я не хочу, чтобы кто-нибудь здесь боялся или ненавидел. Я хочу только одного: мира.

— Ты хорошо говоришь, Мела, — крикнул Инген, и воины с полосатыми щитами повернулись в его сторону. — Извини, что не величаю тебя сыном реки.

Мела нашел его взглядом и кивнул.

— Здравствуй, Инген. Называй меня, как хочешь.

— Спасибо, — сказал Инген, криво улыбаясь.

Они с Мелой были одногодками и в детстве часто дрались.

— Ты говоришь нам о примирении, ты решил принести на болота мир. Ты считаешь, что возможен союз между исконными врагами.

И это хорошо согласуется с бесспорной истиной «Не вечно же драться, и когти притупятся», неожиданно подумал Мела и еле заметно улыбнулся, вспомнив бога в святыне скальных хэнов.

Инген оборвал эти воспоминания.

— А кто вернет погибших, Мела?

Мела перестал улыбаться.

— Погибших никто не вернет. И ты знаешь это не хуже меня.

— Кого ты привел в наш поселок? — упрямо сказал Инген. — Кого мы должны назвать братьями? Наша кровь — на их руках…

— И их кровь — на ваших, — сказал Мела.

— А ты сам, Мела, разве не убивал их? — выкрикнула Фрат.

На миг их глаза встретились опять. Злое лицо Фрат слегка раскраснелось, черные брови сдвинулись под белой челкой.

— Убивал, — сказал Мела. — И тебе это хорошо известно, тень Фратака.

— А потом стал убивать морастов? — спросила девушка, дернув углом рта.

— Нет, — сказал Мела. — Клянусь тебе, Фрат.

Тихо запели бубенцы в волосах Асантао, когда колдунья тряхнула головой и вмешалась в разговор:

— Обо всем позаботится время. Если мы начнем лечить эти раны сегодня, то спустя несколько лет мир станет прочным. И многие из нас сумеют забыть о ненависти.

— Я — нет, — сказала Фрат.

Асантао грустно посмотрела на девушку.

— Ты — нет, — согласилась она. — Но другие — возможно, да.

Оставленный всеми, Фарзой медленно отходил назад. Его провожали глазами, но давали дорогу. Может быть, слишком поспешно.

Асантао запела, и Мела больше не думал ни о Фрат, ни о старике. Он не отрывал взгляда от маленькой колдуньи.

Подняв руки к Золотому Лосю и раскачиваясь на носках, Асантао пела под легкий перезвон бубенцов. Она склоняла голову то вправо, то влево, встряхивая плечами после каждой законченной строфы гимна. Постепенно она стала убыстрять танец, и, отвечая ее голосу, Золотой Лось начал разгораться. Но не гневным алым светом, а праздничным золотом, точно ясновидящая зажгла второе солнце под серыми облаками.

Она повернула руки ладонями вперед, и Мела увидел, что они выкрашены охрой. Потом провела по лицу, оставляя на своих щеках красные полосы, вытянулась, простирая руки к Лосю, и застыла. Несколько секунд царила тишина. По телу Асантао прошла дрожь; она пронзительно закричала; бубенцы затряслись на ее спине. На Око Хорса невозможно было поднять глаз — оно ослепляло. Золотой свет начал медленно заливать Асантао, и вот уже не тонкие косички, а солнечные лучи падают на ее плечи; сияние струится по рукам, по лицу. Сам собой загудел за ее спиной медный колокол, и низкий гул слился с нежным перезвоном бубенцов. И никого на свете не было прекраснее Асантао.

Мела сделал шаг вперед и опустился перед ней на колени, склонив голову. Две ладони, горящие охрой, протянулись ему навстречу, и певучий голос проговорил:

— Отдай мне Темный Илгайрэх, Эохайд, сын Реки. Отдай мне меч, созданный для побед, Мела, старший сын Арванда. Отдай мне оружие, не ведающее покоя, мальчик, который стал вождем…

Мела вынул из ножен прекрасный длинный клинок и прикоснулся к нему губами. Сталь была ледяной.

Охряная рука коснулась рукояти, и Мела разжал пальцы.

Асантао подняла меч над головой.

Он запылал.

По рукам Асантао пробежали искры. Ее глаза отражали багровое пламя. Она заговорила:

— Слушайте! — сказала она. — Слушай, Элизабет, и народ, живущий на ее берегах. Слушай Илгайрэх, Кующий Победы! Война уходит из нашего мира, как уходит под землю темный огонь.

Ее взгляд упал на Мелу, который все еще стоял перед ней на коленях, и он отозвался:

— Ты видишь, Асантао.

Асантао засмеялась, пошире расставила ноги и с силой вонзила меч Гатала в землю. Золотой Лось стал темно-красным, точно его обагрило кровью.

Рукоять меча начала расти.

Сначала Мела решил, что от яркого света у него слезятся глаза и ему просто чудится. Но вот из клинка стал вырываться огонь. Языки пламени взлетали все выше, свивались все теснее, как будто невидимый мастер плел из них веревку. По рукам и лицу Асантао побежали багряные отблески.

Меч увеличивался на глазах. Красные глазки Хозяина на рукояти зажглись, и смотреть в них стало жутко. Рот, едва намеченный, вдруг растянулся в ухмылке. А огромное тело все поднималось и поднималось из земли. Перепончатые лапы ожили и зашевелились на брюхе чудовища, и в вышине зарокотал голос:

— Солнечная Дева, я знаю тебя. — Когтистая лапа потянулась к плечу Асантао и тут же отдернулась.

— Я — Небесный Огонь, — бесстрастно сказала Асантао.

Она казалась совсем крошечной рядом с подземным богом. Запрокинув голову, она смотрела в его угольные пылающие глаза, и бубенцы, вплетенные в косы, касались ее колен.

— Зачем ты потревожила меня? — прошипел Хозяин.

— Разве этот меч — единственное твое обиталище?

— Я — везде, где есть часть меня. — Глазки Хозяина быстро отыскали Эогана. — Эоган! — крикнул Хозяин, разбрызгивая пламя. — Ты здесь, кузнец?

— Где же мне быть, как не рядом с Темным Илгайрэхом? — отозвался Эоган.

Пронзительный взор Хозяина устремился на Фейнне, и она метнулась к своему брату в поисках защиты.

— Ух! — восхитился Хозяин. — Какая красавица!

— Это Фейнне, — сказал Эоган, поспешно прикрывая ее лицо ладонью. — Будь добр к ней, Хозяин Подземного Огня.

— Подруга Воинов, — прогудел Хозяин задумчиво. — Мне не нужна. Пусть воины будут добры к ней. Ведь ты нашел замену своему Гаталу?

— Да.

— Аха-ха… — Хозяин потянулся и стал еще выше ростом. Голос его гремел. — В недобрый час ты попросил у меня искру подземного огня, чтобы вложить ее в Илгайрэх. Любая вещь знает свой конец, а Сила бессмертна. Эта женщина, которая называет себя Небесным Огнем, сейчас уничтожит творение твоих рук, кузнец.

— Пусть, — глухо сказал Эоган. — Это оружие не ведает покоя. В дни мира оно не будет желанным союзником.

— Ты это сказал, — проговорил Хозяин, и в его тоне послышалась непонятная для Мелы угроза. — Не отпирайся же потом от своих слов, кузнец.

Эоган, казалось, хорошо понял значение этой угрозы, потому что, побледнев, отозвался:

— Будь по-твоему, Хозяин.

И гулкий голос из-под серых облаков загромыхал:

— Солнечная Дева с бубенцами в волосах, я ухожу. Я ухожу из твоего мира и уношу с собой то, что принадлежит мне по праву посвящения: Илгайрэх, вместилище моей искры, и Эогана, который продал мне себя в обмен на одну услугу.

— Пусть будет так, — звонко сказала Асантао.

Хозяин хмыкнул и протянул когтистую руку к Эогану.

И Мела увидел это.

Он не понял и половины из разговора кузнеца с подземным божеством. Он не знал, насколько сильна власть Хозяина над братом Фейнне. Ему неведомо было, в чем состоит Сила, о которой так много толковалось. Он просто увидел перепончатую кисть и черные когти. Эоган покорно шагнул ей навстречу.

Мела бросился к кузнецу и закрыл его собой.

— Так не будет, — сказал он, в упор глядя на Хозяина. — Не тяни лапы к моему Эогану, Хозяин. Можешь забрать мой меч, если он тебе так нужен. Но ты уйдешь отсюда без кузнеца.

— Ха-а!.. — выдохнул Хозяин, и жар плеснул Меле в лицо, так что он отшатнулся. — Отойди, малыш. Никто, кроме меня, не имеет права говорить: «Мой Эоган». Он — мой, потому что сам это выбрал.

— Нет, — повторил Мела.

— Кто ты, невоспитанное и упрямое дитя? — спросил Хозяин, всматриваясь в него сквозь копоть. Лапа протянулась к Меле, и два чешуйчатых пальца ухватили его за подбородок, обращая наверх его лицо. Когти разорвали кожу; пальцы Хозяина прожигали до самых костей. Мела скрипнул зубами; из глаз сами собой брызнули слезы.

— Отпусти, — с трудом выговорил Мела.

Хозяин расхохотался, и его брюхо заколыхалось.

— Ба! Приятный сюрприз! — Красные глазки заискрились. — Никак, Мела, сын Арванда?

— Да, — сказал Мела.

— Ты жив, — рокотал Хозяин, — ты еще жив, о неблагодарный юноша, вставший у меня на пути! Я испепелил бы тебя, как ты того заслуживаешь, но жаль трудов — моих и Аэйта — благодаря которым ты еще и сегодня можешь дышать и говорить дерзости…

— Я не забуду твоей доброты, Хозяин, — задыхаясь, сказал Мела. Нависшая над ним физиономия ухмылялась. — Отпусти же меня.

— Тебе что, больно? — Громовой голос был полон веселья. — Тебе больно, Мела?

— Да.

— Ну так визжи, кричи, извивайся! Покажи мне, что тебе и впрямь больно!

Он стиснул пальцы еще сильнее, и Мела едва не потерял сознание. А потом пальцы внезапно разжались. Мела пошатнулся, но устоял на ногах. С подбородка на светлый волчий мех капнула кровь. Он зажмурился, стискивая зубы, чтобы не зарыдать, и потому не видел, какими глазами смотрят на него из толпы Эйте, Фрат, Инген, какие лица стали у воинов, что следовали за Эохайдом, как дрожит Фейнне, как Эоган прижимает ее к себе трясущимися руками.

Мела провел ладонью по мокрому лицу. С недоброй улыбкой Хозяин уставился на него.

— А теперь отвечай мне, Мела, сын Арванда, столь гордый и упорный, почему ты расстался с Аэйтом, сыном Арванда? Как ты посмел бросить его, льстивого на язык и верного сердцем?

— Он меня предал, — хмуро сказал Мела и опустил ресницы.

Сердитым движением Хозяин тряхнул головой, и искры посыпались во все стороны.

— Ты дурак, Мела, а гордость сделала тебя слепым. Аэйт не мог предать тебя.

— Он бросил меня на берегу умирать.

— Зачем?

— Я стал обузой для него, Хозяин.

— Глупости! Почему же он не бросил тебя раньше?

— Когда мы вышли в путь, он был моей тенью, — сказал Мела. — Это ты вбил ему в голову, будто он великий чародей.

Хозяин заметно разозлился.

— Я только сказал ему правду, — рявкнул он. — Это не могло изменить его душу.

— Он оставил меня умирать, — повторил Мела.

— Оставил! — заревел Хозяин так оглушительно, что медный котел тревожно загудел. — Оставил! Да, оставил, потому что его новый путь был смертелен для тебя! Благодари кого хочешь, хоть Хорса, хоть Ран, хоть самого кровавого Арея, что у него хватило ума понять это! Мальчик отдал тебе самое дорогое из того, что имел: свой последний хлеб и свое единственное оружие и ушел в чужие миры.

— Я не стану слушать тебя! — закричал Мела, теряя самообладание. — Ты лжешь!

— Я уже раз говорил тебе, старший сын Арванда, что боги не лгут! — загремел Хозяин.

И прежде чем Мела успел отпрянуть, взметнулась чудовищная лапа и наотмашь ударила его по лицу. Огонь взлетел выше Золотого Лося. Исполинская фигура Хозяина скрылась в столбе ревущего пламени.

Секунду спустя огонь погас.

Свет, окутавший Асантао, померк одновременно с исчезновением Хозяина. Беспорядочно запрыгали бубенцы по плечам колдуньи, когда она бросилась к Меле. Она так испугалась за него, что не сразу заметила своей победы над Подземным Огнем.

На земле у ее ног остался лежать один только Мела — неподвижный, с опаленными волосами, раной на подбородке и красным пятном ожога на щеке.

Меч Гатала бесследно исчез.

Мела открыл глаза, и вокруг была тьма. Сперва он решил, что ослеп, и испугался. Но мгновение спустя различил рядом тень. Он протянул руку и коснулся чьего-то теплого плеча.

— Кто здесь? — спросил он сипло.

— Я, — отозвался тихий голос.

— Госпожа Фейнне?

Она не ответила, и он услышал, что она плачет. Мела на ощупь нашел ее щеку и вытер ее слезы.

— Почему так темно? — спросил он. — У меня что-то с глазами?

— Безлунная ночь, — был ответ. — Я принесу лампу.

Прошуршало платье, и Фейнне исчезла.

Мела с трудом сел. Болело все тело. Он потрогал ожог и простонал сквозь зубы.

Совсем близко звякнуло оружие. Напрягая голос, Мела крикнул в темноту:

— Кто здесь?

— Я, Эоган.

— Покажись, — велел Мела и закашлялся.

Кузнец вышел к нему. Мела вытянул руку и неожиданно почувствовал, как грубые пальцы кузнеца стискивают ее, а потом подносят к губам.

Мела покраснел и выдернул руку.

— Ты что, с ума сошел?

Эоган молча сел рядом с ним на землю. Вдали мелькнул огонек. Кузнец пошевелился, и Мела сказал:

— Это Фейнне с лампой.

Огонек то показывался между домами, то исчезал. Они смотрели, как он приближается. Фейнне шла очень медленно, осторожно — боялась споткнуться и разбить лампу. Наверное, взяла у Асантао, подумал Мела. Или у Эсфанд.

Внезапно Эоган насторожился. Прошло несколько секунд, и он вскочил, держа меч наготове.

Мела даже головы не повернул. Он не отрываясь смотрел на огонек.

Из темноты донеслось хриплое дыхание, потом сдавленный голос: «Отпусти…» — и к ногам Мелы швырнули Фарзоя.

Мела медленно перевел на него взгляд. Дрожа от унижения и ярости, старый вождь поднимался с земли. У него прыгали губы, трясся подбородок.

— Скажи своему холую, Мела, пусть уберет руки, — проговорил Фарзой. — Я безоружен.

— Что тебе нужно, Фарзой? — устало спросил Мела.

Угрюмый ответ удивил его.

— Я хочу знать, что ты сделаешь со мной, вот что мне нужно.

— Я ничего не собираюсь с тобой делать.

— Но я пытался убить тебя. Я не верю в твое великодушие. Скажи, что ты задумал.

Мела тяжело вздохнул.

— Расскажи, как погиб мой отец.

— Вот ты о чем… — отозвался старик, на этот раз с пониманием. — Да, ты прав, тебе стоит узнать об этом. Это было очень давно. Мы двое шли к соляному озеру. Я послал Арванда вперед, и он первым вышел на их отряд. Их было очень много. Отцы, братья тех, кого ты сегодня привел на родную землю, Мела. Выслушай меня и навсегда запомни, как они убивали твоего отца. Они набросились на него с дикими криками, как голодный на кусок мяса. Они клевали его своими мечами, точно стая хищных птиц. Кровь текла из десятка ран, заливала его глаза, которые так похожи на твои глаза, Мела. И когда он упал, один из них стал бить его сапогами…

— А где был ты, Фарзой? — спросил Мела.

Фарзой оскалился.

— Я прятался в кустах, пока они не ушли, бросив изуродованное тело. Сунься я тогда в драку, меня постигла бы та же участь. Их было бы слишком много и для пятерых, а нас было всего двое. Я вышел из своего укрытия только после того, как опасность миновала. Твой отец был еще жив, и он успел простить меня.

— Ты предал его, а потом стал вымогать прощения, — сказал Мела спокойно.

— Будь ты на месте Арванда, ты бы меня проклял, — так же спокойно отозвался Фарзой.

— Нет, — сказал Мела. — Я бы тоже простил тебя.

— Почему?

— Потому что на самом деле это не имеет значения.

— А что имеет значение? Скажи мне, Мела!

— Ты сам, — в упор произнес Мела. — Только ты сам.

Фарзой помолчал, а потом заговорил совсем другим тоном:

— Я пришел проститься с тобой. Я ухожу.

— Помоги мне встать, — сказал Мела, и старик, нагнувшись, подхватил его. Мела улыбнулся. — Прощай, Фарзой, — сказал он. — Ты учил меня держать меч и лук. Я никогда не забуду, что стоял по правую руку от тебя. Не будь слишком жесток к себе. Не карай себя так, как хотел покарать меня. Элизабет велика.

Фарзой долго смотрел на него.

— Прощай, — вымолвил он наконец, резко повернулся и исчез в темноте.

Огонек неожиданно вынырнул из-за кустов в двух шагах от Мелы, и неверный свет запрыгал по деревенской площади, по колодцу, по обнаженному мечу Эогана. Мела повернулся на свет и встретился глазами с женщиной.

— Фейнне, — сказал Мела, вытирая кровь с подбородка.

Она улыбнулась ему. Впервые за всю его жизнь. А потом бросилась к нему навстречу, споткнулась и все-таки выронила лампу. Огонек погас, и звон разбитых черепков стих.

Они стояли во мраке безлунной ночи, и им казалось, что они слышат, как на Элизабетинские болота входит молчаливая осень.

И вместе с осенью на эти земли пришел долгожданный мир.

Грубая шершавая ладонь провела по его лицу.

Аэйт застонал.

Кто-то подхватил его поудобнее, поднял на руки и удивленно пробасил над самым ухом:

— Ты с кем это подрался, конопатый?

Как сквозь туман, Аэйт увидел уродливую рожу великана.

— А, — обрадовался Пузан, — и нечего прикидываться, что помираешь. Живой, я же вижу.

Аэйт еле заметно дернул ртом и привалился растрепанными белыми волосами к голой пузановой груди. Пузан посопел над ним, потоптался и поволок прочь.

Великан обнаружил его по чистой случайности на болоте, недалеко от того места, где некогда стоял замок Торфинна. Он собирался натаскать мха, чтобы законопатить в хибаре дыры ввиду надвигающейся зимы. И даже мешок с собой специально взял. Господин Синяка совсем захандрили и перестали интересоваться ремонтом, но это вовсе не означало, что следует наплевательски относиться к предстоящему наступлению холодов. Сами же потом спасибо скажут, если не будет свистать во все щели.

Он споткнулся о серую болотную кочку, выругался и хотел было пройти мимо — Пузан не любил эти места по вполне понятной причине — как вдруг кочка слабо пошевелилась и оказалась мальчиком, лежащим среди жидкой грязи и пучков желтой травы.

Сам того не зная, Аэйт проделал путь, которым за много лет до него, задыхаясь и плача, бежала из Ахена Анна-Стина Вальхейм. Болото приняло его, и он исчез из глаз своих преследователей. Прошло несколько часов, прежде чем Бьярни отказался от намерения растерзать мальчишку и тем самым избавить себя от смертельной опасности.

Аэйт лежал лицом вниз, длинные волосы пропитались грязью. Осторожно взяв его за плечи, Пузан перевернул свою находку на спину, и на великана уставились распухшие глаза, разбитые скулы, окровавленный рот. Пузан пришел в ужас. Только этого ему и не хватало. Если парень умрет и господин Синяка об этом проведают, хозяйская меланхолия достигнет крайних пределов, что, в свою очередь, сделает пузанову жизнь, и без того трудную, и вовсе невыносимой.

Пузан обхватил его поудобнее и, шлепая по лужам, потащился по болоту, туда, где на горизонте поднималась сопка.

Через некоторое время Аэйт тихонько сказал:

— Пусти меня. Я могу сам.

Великан бережно поставил его на ноги. Пошатнувшись, Аэйт прислонился к великаньему боку, постоял так немного потом осторожно вздохнул. В груди болело.

Великан звучно шмыгнул носом.

— Дойдешь ли? — с сомнением спросил он. — До сопки еще вон сколько…

Не отвечая, Аэйт двинулся вперед. Шаг за шагом он поднимался по склону, и ларсова хибара приближалась к нему, словно толчками.

Несмотря на то, что он никогда прежде здесь не бывал, его не оставляло странное чувство, будто он, наконец, вернулся домой, будто добрался до цели долгого пути. И каким-то образом он знал, что это действительно так.

Он прошел по двору, мимо брошенных ведер, кострища и пятна разлитой недавно краски, переступил порог, не пригибая головы под низкой притолокой, и остановился, прислонившись к косяку спиной.

Он увидел окно.

Тесное помещение — и ослепительно синее, залитое солнцем маленькое окно.

И тонкий силуэт человека, сидящего с ногами на подоконнике.

Тот медленно обернулся, и Аэйт сразу почувствовал на себе его пристальный взгляд.

Синяка мерил его глазами так, словно видел впервые и никак не мог определить, кто это появился вдруг перед ним.

Неожиданно он показался Аэйту незнакомым и чужим. Аэйт думал, что хорошо знает это смуглое лицо, и эти глаза с пушистыми ресницами, и застенчивую улыбку. Он любил этого человека и шел к нему в смутной надежде избавиться от одиночества, от страха, от тоски по брату. Но в Синяке произошли перемены, и Аэйт с размаху ударился об это открытие, как о барьер, и замер в дверях. Он не сразу понял, что именно так его испугало.

Синяка сидел, поджав под себя одну ногу и свесив другую, и Аэйт видел, что он босой. На нем была рваная стеганка без рукавов. За его спиной легкий сквознячок шевелил выцветшие, но идеально чистые ситцевые занавески.

Нет, человек, лениво развалившийся на подоконнике, вовсе не был той страшной серебряной тенью, окруженной тусклым пламенем, которая когда-то встала перед ним из травы. Он был все тем же оборванцем и казался все таким же бездомным, несмотря на то, что теперь у него была хибара, и великан бдительно следит, чтоб господин Синяка был надлежащим образом накормлен и обогрет.

Он молчал, без улыбки разглядывая своего гостя, и не двигался с места. Синие глаза казались усталыми, больными, очень старыми. Они словно видели что-то, еще скрытое от Аэйта.

Из последних сил Аэйт шел к своему последнему другу, и неожиданно для себя оказался лицом к лицу с великим магом, власть которого не была ограничена ничем. Не играло никакой роли, как он выглядел, кем казался и какими вещами себя окружил. Полуразвалившаяся хибара вместо дворца, солдатские обноски вместо пурпурной мантии, уродливый тролль вместо блестящей свиты — все это не имело значения.

Он не обременял себя всей той мишурой, которой любят забивать свои жилища чародеи. Магические кристаллы, курильницы, черепа, древние манускрипты — их не было и в помине. Для того, чтобы призвать темные силы, ему не требовалось сыпать волшебные порошки в чашу, где сам собой горит разноцветный огонь, потому что он был Силой сам по себе — и темной, и светлой. Мир, заключенный в раму окна, был всего лишь спинкой его трона.

Аэйт задохнулся, словно его ударили в грудь. Вот теперь ему стало по-настоящему страшно. Он хотел бы убежать, но уже не смел. Как обратиться к нему, что сказать? Ингольв называл Торфинна «ваша милость»…

Синяка поднял руку, отбрасывая со лба прядь темных, вьющихся волос, и перед глазами Аэйта мелькнуло выжженное чуть пониже локтя клеймо: сова на колесе. И словно этот знак давнего рабства мог что-то значить теперь, страх отпустил. Аэйт шагнул вперед и хрипло сказал:

— Синяка…

— Входи, Аэйт, — ровным, неживым голосом отозвался Синяка. — Входи, не бойся. Я знаю, зачем ты пришел.

Аэйт жадно ел, нависая над глиняной плошкой длинными волосами. Обжигая пальцы, он вытаскивал большие куски рыбы и грыз их прямо с костями. Синяка задумчиво поглядывал на него сбоку. Во дворе Пузан разводил костер, готовясь согреть воду в большом чане.

Аэйт обтер рот ладонью, повозил пальцы в траве и со вздохом потянулся, подставляя теплому, влажному ветру лицо.

— Наелся? — спросил Синяка негромко.

— Спасибо, Синяка.

— Пузана благодари, — сказал Синяка и еле заметно улыбнулся.

— Это он у нас тут хозяйничает. Брат-кормилец третьей гильдии.

Пузан побагровел от смущения. Аэйт усмехнулся и тут же поморщился: болели рассеченные камнем губы.

— Почему ты один? — спросил Синяка. — Где Мела?

Аэйт вздрогнул.

— Что мучаете парня? — вступился Пузан. — Он вон еле живой, в чем только душа держится… Дали бы хоть дух перевести…

Синяка замолчал. Аэйт потрогал ссадину на левой щеке и тихонько сказал:

— Я не знаю, где сейчас Мела, Синяк. Я его оставил на берегу реки, потому что…

— Когда ты его оставлял, он был жив? — Вопрос прозвучал спокойно.

— Да…

Казалось, такой ответ полностью удовлетворил Синяку и, не задерживаясь больше на этой теме, он без перерыва перешел к следующей:

— Где Вальхейм?

Аэйт заплакал. Слезы больно разъедали ранку на щеке, и он был даже рад этому. Синяка сидел неподвижно и смотрел на него усталым взглядом.

Синяка хорошо понимал, что означают эти слезы, но не испытывал ничего, кроме странного удовлетворения. Все правильно, думал он, слушая, как тихо всхлипывает Аэйт, и не отвечая на взгляды расстроенного великана. Он надеялся еще раз увидеть капитана, но в этом ему было отказано. Неведомая сила, которая бросила его в эту мясорубку под названием «жизнь», сейчас отнимала у него одну радость за другой.

«Он одинок, устал и скоро его не будет…»

«Как я умру, Асантао?»

«Я не могу увидеть твою смерть. Я просто вижу мир без тебя».

Аэйт плакал, и Синяка завидовал ему. Наконец он вздохнул и заставил себя сказать:

— Не плачь, Аэйт. Это все уже не имеет значения.

И маленькое измученное существо прижалось к нему благодарно, и тогда Синяка провел рукой по грязным белым волосам.

— Не плачь, — повторил он.

Пузан, ворча себе под нос, прикатил бочку, в которой собирался заквасить на зиму капусту, и с плеском вылил в нее ведро горячей воды.

— Ингольв тосковал по Ахену… — сказал Аэйт. — Синяка, откуда он тебя знает? Когда я назвал твое имя, он весь побелел. Кто он такой?

— Просто человек, — сказал Синяка. И нехотя пояснил: — Когда— то он был моим командиром. Много лет назад. Когда Завоеватели подошли к городу, доблестное командование послало на смерть пятьдесят человек. Мы защищали форт, прикрывая отступление основных частей. Нас осталось тогда двое — Вальхейм и я…

— Я видел форт, — сказал Аэйт. — А это было страшно?

Синяка посмотрел на него долгим взглядом, и Аэйту показалось, что на него повеяло холодом, точно распахнулась дверь по ту сторону земного бытия.

— Не помню, — сказал, наконец, Синяка.

Аэйт поежился. Синяка заметил это и улыбнулся. От его улыбки проницательного Пузана мороз пробрал по коже. Он в сердцах плюхнул в бочку еще одно ведро воды, стараясь произвести как можно больше шума.

Аэйт спросил:

— Как Ингольв оказался в Кочующем Замке?

— А… — Синяка снова улыбнулся. — Очень просто. Торфинн спас ему жизнь. С причудами был старик…

— Да уж… — буркнул Пузан.

Синяка спросил:

— Как погиб Вальхейм?

— Его убил Косматый Бьярни, — ответил Аэйт.

Наступило долгое молчание. Потом Синяка проговорил, очень спокойно, почти равнодушно:

— Значит, Бьярни все-таки добился своего…

И неожиданно для Аэйта усмехнулся.

— Ты чего? — прошептал Аэйт. Он снова испугался, и Синяка опять погладил его по волосам.

— Не бойся, Аэйт.

— Ну вот что, — вмешался Пузан, — иди-ка сюда, конопатое чудище. Раздевайся.

Хозяйской рукой он подхватил мальчика, стянул с него грязную, окровавленную одежду и окинул тощее тело неодобрительным взором, как бы оценивая, сколько же еды предстоит вложить в это несовершенное творение Хорса, прежде чем на него можно будет смотреть без отвращения. Аэйт переминался с ноги на ногу.

— Лезь в бочку, — распорядился Пузан. — Ей все равно разбухать. Вон как рассохлась… Заодно грязь смоешь.

Бочка стояла в луже и курилась паром. Недолго думая, Пузан засунул туда голого Аэйта, и мальчик зашипел от боли, когда горячая вода коснулась ссадин и царапин. Пузан принялся энергично тереть его пучком травы.

Умытый, завернутый в одеяло, сытый, Аэйт заснул на солнце и не заметил, как его перенесли в дом и уложили на сундук. Синяка снова забрался с ногами на подоконник.

Прибирая одежду Аэйта и немытую посуду, Пузан ворчал:

— Поели бы, господин Синяка.

— Я не голоден.

— Так я и поверил! — взорвался Пузан и сердито грохнул мисками. — Еду бережете, что ли? Что ее беречь-то? Еще осень вся впереди. Вон, от вас уже одна тень осталась. Насквозь скоро будет видно.

— Спасибо, Пузан. Я просто не хочу.

— Будет вам изводиться, — сказал великан.

Синяка не ответил, и Пузан ушел к заливу — стирать и мыть посуду. Синяка забыл о нем в ту же секунду, как захлопнулась дверь. Он смотрел на спящего. Бледная детская физиономия Аэйта, распухшая от слез, в ссадинах, царапинах, меньше всего была похожа на грозный лик судьбы.

Синяка знал, конечно, что вся эта безоблачная жизнь на Пузановой сопке — только отсрочка перед тем, как принять то самое, единственное решение. А в том, что однажды он столкнется со своей судьбой вот так, напрямую, он не сомневался. Но никогда не думал, что она явится к нему в облике голодного ребенка, который доверчиво придет к нему в дом и уснет, ни о чем не подозревая.

«Будет слишком поздно, когда ты поймешь, что такое — спасти Ахен. Такие, как ты, идут по своему пути до конца».

В хибаре было совсем тихо. Еле слышно посапывал на сундуке Аэйт, и за окном плескали волны. И если прислушаться, то можно было уловить, как Пузан яростно начищает песком котел.

«Даже обреченному дается последняя надежда».

Вранье, устало подумал Синяка и слез с подоконника.

Ветер свистел над Пузановой сопкой. В окне стояла ночь. Белые ситцевые занавески, сдвинутые в сторону, налились синевой. Огонек маленькой свечки, оплывавшей на подоконнике, вздрагивал и моргал. В углу, на вытертой козьей шкуре, мирно спал Пузан.

Сидя на сундуке, напротив Синяки, Аэйт тихо, чтобы не потревожить великаньего сна, рассказывал о скальном народце, о гибели Торфинна и Кочующего Замка, о тролльше Имд и Косматом Бьярни.

Синяка слушал внимательно, не перебивая, и вертел при этом в пальцах пустую катушку из-под ниток. Иногда он через силу улыбался — в тех местах истории, которые, по мнению рассказчика, должны были показаться ему смешными. Всякий раз от этой улыбки Аэйту становилось не по себе. В поведении Синяки ему постоянно чудилась странная отрешенность, как будто все случившееся уже не имело никакого значения.

Аэйт протянул руку к огоньку свечи, и его пальцы окрасились алым. На мгновение он увлекся, а когда вновь повернулся к своему собеседнику и открыл уже было рот, чтобы продолжать, наткнулся на неподвижный взгляд ярко-синих, горящих в темноте глаз. Они казались больше, чем обычно, потому что в них стояли слезы.

Аэйт запнулся на полуслове, и в хибарке наступила мертвая тишина. Страшные глаза пылали во мраке, и Аэйт хотел бы убежать от них, но не мог даже пошевелиться. И когда с ним заговорил спокойный, ровный голос, он тоже показался пугающе чужим.

— Подойди ближе, — сказал Синяка.

Темное, стиснутое стенами жилище скрипело под порывами ночного ветра, и Аэйту ничего так не хотелось, как бежать отсюда в приветливую ночь, к лесам, подальше от этих широко раскрытых, светящихся синих глаз.

— Пожалуйста, подойди ко мне, — повторил Синяка. Он видел, что Аэйт испуган.

Аэйт послушно подошел.

— Не уходи, Аэйт, — попросил тихий, очень мягкий голос. — Ведь ты хочешь уйти?

— Да, — вырвалось у него. Он с надеждой посмотрел на Синяку и увидел, что синий свет в глазах чародея медленно гаснет.

— Я боюсь оставаться один, — сказал Синяка. — Пожалуйста, останься. Побудь со мной, Аэйт. Только одну ночь.

Аэйт молчал.

Синяка медленно пронес руку над пламенем свечи. Огонь прошел сквозь нее, как сквозь воздух, даже не поколебавшись. Смуглые тонкие пальцы засветились.

— Только одну ночь, — повторил Синяка. — Завтра утром все уже будет иначе.

— Хорошо, — прошептал Аэйт, не в силах оторвать взгляд от этих пылающих рук.

Синяка тоже неподвижно смотрел на огонь. В ночном мраке красноватым пламенем была озарена только левая сторона его лица с острыми скулами и вьющаяся прядь на виске.

— Хорошо, что это ты, Аэйт, — проговорил Синяка. Он встретился с мальчиком глазами, и Аэйт заставил себя улыбнуться.

— Черный Торфинн говорил, что у меня не может быть друзей,

— сказал Синяка.

— Он ошибался, — откликнулся Аэйт. — Клянусь тебе Оком Хоса, Синяка, старик ошибался.

(И далеко на бескрайних болотах, в деревушке, затерянной на реке Элизабет, гневно вспыхнул алым Золотой Лось).

Синяка поднес руку к лицу. Сквозь растопыренные алые пальцы проглянул пылающий синий глаз, потом все опять погасло, и в темноте синякин голос тихо спросил:

— И ты больше не боишься меня?

Аэйт перевел дыхание.

— Нет, — сказал он. — Почему я должен тебя бояться?

— Сила сжигает меня, — отозвался голос. — Она гораздо больше, чем я могу вынести… — Синяка поднял голову и совсем другим тоном сказал: — Садись, Аэйт. Ты устал сегодня. Не обязательно стоять в моем присутствии.

Аэйт пристроился рядом, и Синяка почувствовал, что мальчик дрожит. Он коснулся рукой белых волос, как дотронулся бы до головы испуганного животного.

— Расскажи о себе, — сказал Аэйт. — Кто ты, Синяка?

— Разве ты этого не знаешь?

Аэйт немного подумал и помотал головой.

— Я знаю, что ты — тот, кто без имени, — сказал он, — но это все равно, что не знать ничего. Как ты жил все эти годы? Почему Черный Торфинн так боялся тебя?.. По-моему, это куда важнее.

В темноте Синяка улыбнулся. Аэйт слышал это по голосу, когда он заговорил.

— Я последний в роду великих магов. Прежде чем исчезнуть, мои родные вложили в меня все свои силы, знания, всю власть, накопленную за долгие столетия.

— А куда они исчезли? — спросил Аэйт, не зная, что повторяет вопрос, заданный самим Синякой много лет назад.

И Синяка, усмехнувшись, повторил тот ответ, который некогда услышал.

— Не знаю, — сказал он. — Просто исчезли.

Он замолчал, и стало слышно, как за окном волны с шумом проволокли по берегу крупную гальку. Аэйт начал уже жалеть, что перебил Синяку. Но молчание не затянулось.

— От всего, что мои родные сделали со мной, я и стал таким уродом, — просто добавил Синяка.

Но он вовсе не был уродом, этот стройный, смуглый человек с грустными глазами, и Аэйт хотел сказать ему об этом. Но Синяка не дал своему собеседнику вставить ни слова.

— У них не было времени, — продолжал он. — Они очень торопились. Я слишком поздно появился на свет. Мне было три года, когда я остался один.

— Откуда ты знаешь все это?

— А… — Синяка непонятно усмехнулся. — От нашего общего друга, которого ты так решительно превратил в кучку ржавых хлопьев, маленький Аэйт. Я встретил Торфинна из Кочующего Замка на этих болотах много лет назад. Еще в те дни, когда был человеком. — Он выговорил это равнодушно, словно о постороннем, и вздохнул. — Торфинн многое тогда рассказал мне. Я рожден для того, чтобы спасти Ахен, — так он сказал. Но ни словом не обмолвился, что я должен для этого сделать. — Вдруг Синяка горько засмеялся. — Я воевал за Ахен и едва было не дал себя пристрелить в форте. А когда зимой начался мятеж, Вальхейм ушел на улицы, и я пошел вместе с ним. Он знал, что это бесполезно, и я тоже это знал, но думал: вдруг мое присутствие им поможет? В результате нас опять чуть не убили. Теперь-то я понимаю, чего ради Торфинн так обо мне заботился. Ну а тогда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, Аэйт, и я был глупее тебя ровно в два раза. А может, и в три. Едва очухавшись после побоев, я тут же решил, что все Зло в городе — от Косматого Бьярни. И я застрелил его, точно раздавил нечистое насекомое. И Зло бродило по берегам Элизабет еще столетие…

Синие глаза опять ярко разгорелись в темноте.

— И я убежал от Ахена, потому что не знал, что должен делать. И еще потому, что боялся…

— И теперь не знаешь?

Аэйт спросил это очень осторожно и вдруг вспомнил Ран в мутной воде ахенского порта.

— А теперь знаю, — сказал Синяка. — Есть только одна возможность спасти Ахен. Для этого я и был рожден.

— Какая?

— Другой вариант прошлого.

— Как это — другой вариант?

Синяка задумчиво покусал ноготь большого пальца.

— Как тебе объяснить, Аэйт?.. Будущее, как правило, существует в бесчисленных вариантах. Никогда нельзя заранее определить, какой именно из этих вариантов воплотится. Здесь все зависит от свободного выбора каждого из нас. Но когда будущее уже воплотилось и стало прошлым, тут уже никто ничего поделать не может. Прошлое ни от кого не зависит. Оно есть — и хоть ты тут убейся.

Аэйт слушал и не понимал.

— Но какие же могут быть варианты, если это так?

— Это так, — сказал Синяка, — для всех, кроме меня. Не забывай, Аэйт, кто я такой. Я МОГУ ВСЕ. Вот что самое чудовищное.

— Почему?

Синяка словно не слышал вопроса.

— Да, я могу все, — медленно повторил он. — Я могу вернуть время назад и создать иной вариант прошлого. Люди, которые погибли на той войне, останутся живы. Я могу повернуть вспять этот поток и заставить корабли Завоевателей пройти мимо. Другого спасения для Ахена не существует.

— Что? — вскрикнул Аэйт.

— Завоевания не было, — сказал Синяка. — Корабли ушли в другие миры. Ахен остался вольным городом, и чужие руки не разорили его…

— Так это же… Это прекрасно! — не выдержал Аэйт. Теперь он понимал, почему Синяка сказал, что смерть Вальхейма не имеет значения. Теперь ничто не имеет значения. Погибшие не погибнут, если прошлое станет другим. Сгусток Зла не повиснет над городом, колокола не упадут с колоколен, и стены будут стоять вечно.

Когда-нибудь Ахен встанет перед Аэйтом в синеватой дымке залива как награда после долгого пути, и ему не будет душно среди белых башен и домов с высокими черепичными крышами…

— Да, — согласился Синяка. — Это прекрасно. Вольный город — без Завоевания, без войны, без разрушений. И без…

Он замолчал. От дурного предчувствия Аэйт сжался.

— Что? Что ты хотел сказать?

Синяка молчал. Огонек свечки затрещал и погас, но почему-то в хибарке не стало темнее.

— Что ты хотел сказать, Синяка? — настойчиво переспросил Аэйт.

— Я хотел сказать, что в этом варианте прошлого не будет меня.

Аэйт застыл с раскрытым ртом. Прошло несколько секунд, прежде чем он сумел выговорить:

— Но почему?

— Потому что отпадет надобность в моем появлении на свет.

Они замолчали. Потом Аэйт тихо спросил:

— Ты уверен?

— Да, — сказал Синяка. — У меня есть еще одно доказательство.

Аэйт похолодел. Он уже понял.

— Торфинн?..

Юноша скорее уловил, чем увидел утвердительный кивок.

— Мы оба должны исчезнуть из миров Элизабет. Торфинна уже нет…

— Значит, это правда…

— Да, Аэйт.

В отчаянии Аэйт поднес к глазам ладонь с черным крестом.

— Лучше бы ее отрубил Алаг…

Синяка провел по его щеке, вытирая слезы, и жесткие мозоли царапнули по ссадинам на разбитом лице Аэйта.

— Не плачь, — мягко сказал он.

На небе над заливом засветилась тонкая фиолетовая полоска. Наступало утро. Точеный профиль Синяки отчетливо вырисовывался теперь на фоне посветлевшего окна. Аэйт увидел, что яркое синее пламя в глазах чародея угасло, и они стали бесцветными.

«В конце концов, между „уже нет“ и „никогда не было“ разница невелика…»

— Я тебя люблю, Синяка, — сказал Аэйт хрипло. — Свидетель Хорс, я буду тебя помнить.

— Смотри, — сказал Синяка, показывая пальцем в окно.

Сперва Аэйт не понял, на что он показывает, и посмотрел на синякин палец. Поначалу он даже не поверил своим глазам. Палец был белым, почти прозрачным, красноватым на сгибах. Аэйт перевел взгляд на лицо своего друга. Русые волосы, светлее, чем у Вальхейма, падали на бледный, как полотно, лоб.

— Что с тобой? — шепнул Аэйт.

Синяка взглянул на свою руку, заметил белизну кожи и нетерпеливо тряхнул головой.

— Не туда смотришь. Там, за окном…

Аэйт подошел к окну и выглянул.

Первый луч солнца озарил полосатые сине-красно-белые паруса, которые только что показались на горизонте.

Content

Елена Хаецкая
Возвращение в Ахен

Часть первая. ЗОЛОТОЙ ЛОСЬ

Часть вторая. КРАСНЫЕ СКАЛЫ

Часть третья. МЕЧ ГАТАЛА