Харитонов Михаил

Конец прекрасной эпохи

МИХАИЛ ХАРИТОНОВ

Конец прекрасной эпохи

21 декабря 1998 года от Р.Х. (европ. стиль)

Российская Империя. Москва, Большой Елисеевский тракт.

Трактир "Палкин" (новое здание).

Ипполит Мокиевич Крекшин с кряхтеньем подставил плечи трактирному арапке, который не без усилия принял полпудовую шубу, и понёс её на руках в гардеробный зал, где висели на крюках чёрные гроздья разновидных кожухов, полушубков, телогреек. В отдельном закуте на буковых распорках отдыхали женские меховые польты, шубейки, палантины. Рыжая лиса соседствовала с голубыми североамериканскими норками и ослепительным белоснежным горностаем, мерцающим в дальнем углу закута. "Не иначе как Иосиф Галактионович Сумов пожаловали с супругою" - решил Ипполит Мокиевич, вспоминая, кому именно принадлежали знаменитые на всю Первопрестольную горностаи, в то время как арапка, взгромоздив шубу Ипполита Мокиевича на специальный бронзовый нашест (обычные крюки ломались, не выдерживая такой чрезвычайной тяжести), оглаживал её щёточкой, отрясая с неё снег, и одновременно поглядывая чёрным лукавым глазом на гостя. Тот, добродушно усмехаясь, добыл в необъятных недрах своего знаменитого чёрного жилета гривенник, и, хитро закрутив монетку щелчком, послал её под прилавок. Арапка стрельнул глазом, привычно оскалил ровные белые зубы, однако же лезть за подачкой не стал, уважая себя при госте. "Добро", - подумалось старику, "есть ещё школа, не подводит Палкин". Кстати пришло на ум приятное воспоминание о новомодном заведении в американском стиле на Новой Басманной, куда его с полгода назад затащили друзья по департаменту - по случаю внезапно настигшей непогоды, а также, отчасти, в видах изучения новых явлений жизни. Он фыркнул, вспомнив высокие красные стулья без спинок, на которых крепкому человеку и сесть-то боязно, - ну и ещё как он на весь зал по-купечески зычно крикнул половому: "милейший, а для моей жопы тут что-нибудь есть?" Впоследствии же обнаружилось, что этой невинной эскападой Ипполит Мокиевич причинил себе больше пользы, чем иными своими хитрыми подходцами. А именно: тогдашний московский голова, Лука Ованесович Лазарев, знаменитый своей неумеренной любовью к Отечеству, и очень всякие иностранные новшества не любивший, прослышав про ту историю, Крекшина крепко зауважал. И безо всякой для себя выгоды замолвил за него словечко на самом верху. Так что старая тяжба насчёт откупных дел довольно споро решилась к полному Ипполита Мокиевича удовольствию. Хотя не обошлось и без конфуза: всякие тявкающие газетёнки, бесстыдно злоупотребляющие дарованной покойным Государем Императором свободою слова, прямо так и пропечатали анекдот, и с продолжением про благоволение градоначальника и откупа, ну и потом позволяли себе на этот счёт самые нескромные разговоры, так что Крекшин, немало на то разгневавшись, однажды пригрозил в приватной беседе главному редактору "Московских Ведомостей" (особенно на сей счёт отличившейся), что поймает какого-нибудь бумагомараку, и засунет ему шкодливое перо в то самое место, которое до известных пор считалось неудобоназываемым в печати, в отличие от вольного устного языка...

- Ба-ба-ба, кого я вижу, - задребезжал у него за спиной пронзительный до неприятности козлетон, - никак Ипполит Мокиевич собственной персоной пожаловали? То-то я гляжу, такая страшная шуба...

Крекшин повернулся на голос, уже точно зная, кого встретил. Так и вышло: небезызвестный Илья Григорьевич Мерцлов, журналист и литератор на вольных хлебах, с некоторого времени - депутат Государственной Думы от Национально-Прогрессивной Партии, в двубортном сером жилете английского фасону, стоял на верхней площадке, и делал знаки руками, выражающие желание немедленно заключить Ипполита Мокиевича в объятия. "Вот же влип", - с досадой подумал купчина, "привязался ко мне этот Мерцлов. Теперь, небось, не отвяжется." Однако ж, открыто показывать неуважение тоже было бы недальновидно: Илья Григорьевич, известный как своей ловкостью в обтяпывании разных дел, так и изрядной злопамятливостью, мог впоследствии почему-нибудь да подвернуться - то ли к выгоде, то ли к худу. "Ну его. Ежели раньше меня помрёт - пойду на могилу плюну", - в который уже раз решил для себя Ипполит Мокиевич, и, напустив на себя приветливый вид, отправился наверх. Палисандровая лестница застонала под многопудовым весом ходока.

- Ну здравствуй, здравствуй, дорогой, - пропел козлетоном Илья Григорьевич, приобнимая купца. - В Москве надолго ли?

- Вот приехал... - неопределённо обозначил свои планы Крекшин, не желая входить в подробность.

- А я вот как раз с Бостонского аукциона. Представьте, остался совершенно без копейки - но дьявольски доволен! Очень там интересные вещички видал...

"Вот же чёрт бойкий", - решил про себя Крекшин. Страсть Мерцлова к аукционным торгам была притчей во языцах. Злые языки распускали слухи, что господин депутат поправляет-де свои финансовые дела, по заказам коллекционеров разыскивая на торгах всякие редкости. "Хотя - пущай себе обходится как хочет, лишь бы на казённые деньги не зарился", - резонно умозаключил честный купец, и посмотрел на Илью Григорьевича с несколько большей симпатией: в чём - в чём, но в обычном думском казнокрадстве тот доселе замечаем не был.

- А как с англичанами? Составилось ли дело? - продолжал интересоваться Мерцлов.

"Ну вот же привязался", - опять подумал Ипполит Мокиевич, "и всё-то он знает. А ведь английское дело вовсе не желательно к огласке... Как бы выкрутиться..."

- Да, право, что я о внешнем-то, - тут же сдал назад Илья Григорьевич, откровенно за Ипполитом Мокиевичем наблюдавший. - Давайте, что-ли, о приятностях жизни. Тут у нас как раз кляйне ферейн составился на предмет опробывания кабанчика. Не желаете ли?..

- Так ведь пост! - брякнул Ипполит Мокиевич, не сразу сообразив, что Мерцлов, будучи лютеранского вероисповедания, постов не держит. Илья Григорьевич осознал, что подкатил со своим кабанчиком несколько не ко времени, и, раскланявшись уже не так тепло, поспешил наверх, в кабинеты.

"Что же это у них за ферейн такой?" - подумалось Крекшину. "Небось, опять что-нибудь политическое замышляют. Хотя нет, в "Палкине" побереглись бы..." Так и не придя ни к какому устойчивому мнению, он поднялся наверх.

Там его уже поджидал прибывший несколько ранее друг и компаньон Лев Генрихович Остензон, прозванный газетчиками "русско-американской акулой". Деловые качества его были таковы, что однажды самому Пьеру Бурдье, известному на весь мир выжиге и спекулянту, пришлось поджать хвост и убраться с южно-американского рынка (где как раз вступило в силу аргентинско-бразильское торговое соглашение) несолоно хлебавши, когда там появился со своими капиталами Остензон. О настоящих размерах его состояния ходили легенды.

При всём том в личном смысле Лев Генрихович был милейший человек, и, к тому ещё, первейший благотворитель и филантроп. Единственно что за ним водилось предосудительного, так это его крайняя нелюбовь к духовному сословию, впрочем, по-человечески понятная: бывшая супруга Льва Генриховича, Нина, сделала ему немалый афронт, а именно - против воли мужа бросила дом и подвизалась в Новопечерске при некоей "старице Синклитике", в миру более известной как Жанна Пферд, в прошлом известной трибаде, и в новом своём положении отнюдь не излечившейся от противуестественного влечения к своему же полу... Впоследствии госпожа Остензон самовольно покинула Новопечерск (как говорили злые языки, на почве женской ревности: старица увлеклась другой), бедствовала, и даже пыталась списаться с мужем, чтобы тот или взял её обратно в дом, или хотя бы назначил достаточное содержание. Лев Генрихович поступил удивительным образом: рассчитав всю сумму содержания на десять лет вперёд, выдал своей бывшей супруге все деньги единым чеком, поставив при том условие гражданского развода, и что эти десять лет она никаким образом не будет его беспокоить. Расчёт оказался верен: Нина промотала весь свалившийся на неё капитал в полгода, после чего попыталась опять получить что-нибудь с мужа. Господин Остензон, однако, никаких её претензий не пожелал и слушать, ссылаясь на прежний уговор. Нина ещё покрутилась в Москве, просадила остаток денег, после чего съехала из Первопрестольной незнамо куда. С тех самых пор Лев Генрихович жил бобылём хотя в последние месяцы неоднократно бывал замечен в обществе некоей белокурой певички из "Оперы-Палас".

"Акула" сидел за обычным их столиком в малой зале (там собиралась только публика соответствующего калибра) и со вниманием разглядывал изящный, розового резного стекла, бокал для хлебного вина. Такие бокалы вошли в обиход, как это обычно у нас происходит, под французским влиянием: модные парижане, в последние годы изрядно пристрастившиеся к употреблению ирландских уиски и русских водок, привнесли в эти простые занятия толику галльского изыска, введя в употребление так называемый la coupe courte: особую рюмку с невысокими краями и специальным стеклянным шипом на боку, для кусочка сыра или оливки, или иной лёгкой закуски.

- Ага, Ипполит Мокиевич, дорогой! Вот радость-то, - просто и искренне сказал Лев Генрихович, вставая из-за стола. Они обнялись. Остензон был высок, широк в кости, но по сравнению с Крекшиным казался худощавым. Белое, гладко выбритое лицо его с маленькими, но чрезвычайно живыми и проницательными глазками лучилось довольством и расположением. Крекшин, правда, помнил, как благообразный Остензон с тою же доброжелательность в облике подписывал соглашение об исключительных поставках горячекатаной рельсы для Каирско-Кейптаунской Железнодорожной компании, впоследствии ту компанию и разорившее. Но то был, как говорят во втором, заатлантическом, отечестве Льва Генриховича, "business". Это как в картах: сколько продул, столько и изволь отстегнуть, или уж не садись за тот столик, где играют по-крупной.

Крекшин не раз задумывался, что вышло бы, если б где-нибудь его интерес схлестнулся с остензоновским. Пока что Бог миловал: друзья ровно трусили в одной упряжке.

Сегодняшнее дело в этом смысле никаких изменений тоже не обещало. Тем не менее, Крекшин, непонятно от чего, ощущал какое-то беспокойство. Что-то томило его, непонятное, но ожидаемое в самом ближайшем будущем.

Ипполит Мокиевич с шумом отодвинул тяжёлый деревянный стул, сделанный специально по крекшинской телесной пропорции, и уселся, по неистребимой привычке оперев локти на скатерть. Столешница, тоже сделанная на совесть, слегка скрипнула.

- Ну, дорогой, с приездом, - "акула" поднял рюмку, пододвигая Крекшину его персональный графинчик и стопочку. Добрый купчина не уважал новомодные французские "гвоздики", как их называли в Москве из-за шипа, и предпочитал старую добрую питейную посуду раньшего времени. Палкинские же графинчики и стопочки сохраняли неизменный вид с пятидесятых годов, и были творением знаменитого Ивана Билибина III-го, изготовившего партию специально для "Палкина". Впоследствии трактир выкупил исключительные права на эту коллекцию, после чего учредил, и каждый год возобновлял, пятитысячерублёвую премию - тому, кто обнаружит питейное заведение, незаконно пользующееся того же вида посудой. Премию присуждали трижды, и каждый раз "Палкин" выигрывал дело по суду вчистую. Последний раз на использовании палкинской посуды попался "Русский Дом" в Новом Орлеане. После этого уже никто не пытался скопировать знаменитые палкинские графины с белыми птицами на горлышке.

- Беленькая-то подморожена, - с неудовольствием заключил Крекшин, после того, как друзья опрокинули по первой, и закусили горячими грибочками. - А хорошая водка должна питься легко и безо всякой заморозки. Вкус должен быть у хлебного вина, вкус, а не это самое...

- Ну не скажи, - привычно откликнулся Остензон, предпочитавший кушать главный национальный напиток холодненьким - с морозцем как раз вкуснее.

- Это у тебя фамильное, - столь же привычно уколол его Крекшин. То был намёк: батюшка Льва Генриховича, ныне покойный Генрих Францевич Остензон, сделал свой первый капитал на спиртовом заводике, где применялся дешёвый холодный способ - что впоследствии изрядно ему повредило в глазах общественного мнения, когда в тридцатые началась всероссийская борьба с зелёным змием, чуть было не кончившаяся принятием Думою "сухого закона" наподобие пресловутого американского.

"Акула" открыл было рот, чтобы вернуть колкость (благо, было чем), но в этот момент принесли знаменитый палкинский "митрополичий супчик". После супчика же (вкушение какового сопровождалось дальнейшими возлияниями) образовавшееся благодушие сделало дальнейшую пикировку совершенно неинтересной.

- У нас в Америке, - откинувшись на резную спинку своего сиденья, рассказывал Остензон, - новоначальные православные... много их там развелось... так вот, часто интересуются насчёт постов. А я им всегда говорю: главное - держать в уме, что водка - постная, остальное же не столь существенно...

- Они же там вроде бы уиски употребляют, - свернул Крекшин с неприятной темы поповщины, поскольку считал себя русским православным человеком, верил в Господа нашего Иисуса Христа, и уважал Святую Церковь.

- Уиски тоже постное, - отмахнулся Лев Генрихович. - Вот ведь, кстати, загвоздка: уж как пятьсот лет прошло, или сколько там... а лучше водки люди ничего не выдумали. А говорят - развитие идёт, развитие... Где оно?

- Ну не скажи, - Крекшин, несмотря на то, что в душе был совершенно согласен с собеседником, из чувства противоречия полез возражать, - много всего напридумывали люди полезного. Особенно сейчас, в наши года - так ведь и прём, так и прём... Вот сам посуди. Ты на чём сюда приехал? Небось, на тролли-басе?

- Ну, - осторожно ответил Остензон, - на нём. Так я его уже три года как не менял. Как езжу в одном вагоне, так и езжу себе. Да и вообще, что нового в тролли-басе? Простая, в сущности, штука. Сверху провод, снизу колёса. Много их, правда, стало, ну да это не развитие, а голое количество...

- Ага, - ухмыльнулся Крекшин, - а из чего такого твёрдого он у тебя сделан? Тут писали, что на Тверской, на четырнадцатой линии...

- Ну, было дело, - посуровел Остензон, - ты же знаешь, я свой сам вожу, наёмным не доверяю. Мало ли что. Вот и въехал в ту коробочку. Я потом штраф заплатил, ну и тому мужику добавил. Всё по-честному.

- Я не про то. Та коробочка всмятку была, а на твоём красавце, кажется, ни царапины? Это что?

- Новый металл, - помолчав, сказал Остензон. - То есть не новый, конечно. Называется "титан". Да про это ж писали уже. Недавно химики французские открыли способ. Ну, я купил патент. Хотел продать, а потом думаю - нет, лучше придержу пока. Но экипаж себе, конечно, сделал. Опять же - целее буду. Сам знаешь, при нашем-то ремесле...

- В Москве таких дел почитай уже лет десять как ничего не было, несколько обиженно заметил Крекшин. - Это у вас в Новом Йорке того... неспокойно.

- Ох, чует моё сердце, что и у нас со временем то же будет, что и в Нью-Йорке. Поберечься никогда не мешает, - возразил Остензон, накалывая грибочек на двузубую вилку с резной костяной ручкой.

- Это так кажется, - Ипполиту Мокиевичу опять вступил в ум злополучный американский бар, - как было у нас спокойно, так и будет. Мода - она как инфлуэнция: переболеют и ладно. Живы будем - не помрём.

Юркий половой соткался чуть ли не из воздуха. Умело заменил рюмку у Льва Генриховича - с розовой на фиолетовую, с фирменной палкинской полынной настоечкой. На кончик шипа был аккуратно наколот кусочек тёмного, почти чёрного, африканского козьего сыра.

- Вот они, моды-то, - ткнул пальцем Крекшин в рюмку. - Придумали тоже: рюмка с гвоздём. Что, нельзя вилкой? Можно, сами знаем. Играемся по-детски, вот и всё.

- Вот и я говорю, что нет никакого развития, - ловко поддел Остензон, - тролли-басы - это ведь тоже, знаете ли... рюмка с гвоздём. Чем он, собственно, от трамвая отличается? Трамвай по рельсам, а тролли-бас без рельсов... И чего?

Крекшин невольно повернул голову к окну. Посередь улицы, под густым переплетением проводов, сплошным потоком ехали трамваи. Вокруг сновали юркие тролли-басы разных видов и размеров. Разноцветный рой электрических экипажей шумел, звенел, гудел, требуя дороги. По отдельной дорожке ехал неуклюжий спиртоход, оставляя за собой прозрачное облачко перегоревшего дыма. Электрические экипажи его обгоняли, победно позвякивая медными частями.

На глазах купца длинный золотистый тролли, ловко отцепился от электрического провода, проехал, не снижая скорости, между рядами два десятка аршин, после чего водитель захлестнул "усы" экипажа к другой электролинии. Экипаж прибавил ходу, и через мгновение скрылся за углом высокого здания Общества Взаимного Кредита.

- Шельмец водитель... Ну и немецкий аккумулятор у него стоит, литиевый, - оценил Лев Генрихович, тоже за сценкой наблюдавший, - дорогая всё-таки вещь...

- Ну вот! - Крекшин решил снова взять на себя роль защитника прогресса цивилизации, - литиевый аккумулятор, это тебе не рюмка с гвоздём.

- Или вот эти новые итальянские дирижабли, "Монгольфье", - добавил "акула".

- Я так слышал, что ничего особенного, - Крекшин почувствовал в голосе друга нечто вроде интереса, и решился закинуть удочку. - Итальянцы себе имя делают, с этими "Монгольфье". А я вот недавно во Владивосток летал, на "Витязе". Всего-то за два дня с половиною. Красотища-то какая! Смотровая палуба - что на твоём корабле! Смотри в своё удовольствие на облачный план. Страшновато, правда - этак вниз смотреть. Огородки стеклянные стоят, конечно, но всё равно - жуть такая под ногами. Так что я всё больше в ресторане ихнем время проводил. Не так, конечно, как здесь - но лопать вполне можно. Личные каюты, кстати, шёлковыми обоями отделаны, настоящими, не пожалели денег, паршивцы. А ты говоришь.

- Да пожалуйста, хоть бархатом рытым... А "Монгольфье" - интересная штука, - протянул Остензон, снимая губами с "гвоздика" сыр. Подвигал челюстью, проглотил, дёрнув кадыком. - Восемь винтов, с моторами "Электрик Павер". Два огромных литиевых аккумулятора, подзаряжающиеся от атмосферного электричества, изобретение профессора Штирнера из Ганнегау, держится в секрете... Для страховки - спиртовые двигатели. С ними соединена установка по экстренному производству водорода из спирта и воды - на случай потери гелия из оболочки. Специальный патент Берлинской Электрической Лаборатории, собственность Германской Империи, не продаётся. Корпус из армированного алюминия. Грузоподъёмность...

- Погоди, погоди, - Крекшин был знаком с удивительной памятью своего друга, равно как и с его осведомлённостью в технических новинках, однако такая подробность изложения навела его на мысль, - армированный алюминий... А у тебя - патент на новый металл. За этим держишь?

Остензон улыбнулся.

- А ведь Урманцев-то тебе торговать патентом не даст, - заключил Крекшин. - Разве только представить ему дело в разрезе российских государственных интересов... но это ж как повернуть-то надо?

Урманцев, министр воздухоплавания Российской Империи, был человеком предрассудков - среди всего прочего, очень не любил во вверенной ему сфере частный произвол, и однажды даже выдвинул прожект, предполагающий отчуждение всех воздухоплавательных средств с последующею передачею таковых в полное ведение министерства. Прожект, разумеется, благополучно положили под сукно, а сам Урманцев едва не лишился места. При всём том был он честен, прям, и в своём деле разбирался как никто другой. В любом случае, решать с ним деловые вопросы было мукой мученической. К тому же, "русско-американскую акулу" Остензона Урманцев за что-то недолюбливал, и даже, по слухам, выражал в частном порядке мнение, что сердце у этой акулы, если оно вообще есть, целиком американское. Прослышавший про то Остензон, искренне считающий себя патриотом обоих отечеств, очень на эти слова обиделся.

К несчастью, министр имел полную возможность запретить торг патентом, если последний имеет важное воздухоплавательное значение.

- Чего тут думать, - Остензон покрутил в пальцах тяжёлую серебряную ложку. Немедленно появился половой, лихо щёлкнув каблуками, искательно заглянул в глаза важному гостю, но не прочёл там ничего для себя, и столь же стремительно исчез.

- Интерес очевиден. Россия получит доступ к дирижаблям "Монгольфье". Наши "Витязи" хороши, конечно, - в безветренную погоду да в жаркий день. А "Монгольфье" - это будущее. Не отстать бы от прогресса - вот и весь интерес. Этого, с государственной точки зрения, и должно быть достаточно. Или старик всё бредит военными маршами?

- Но ведь была же аэровойна, - Крекшин звякнул крышкой портсигара, достал длинную греческую пахитосу. - Одолжайся, пожалуйста, - протянул он серебряную коробочку другу.

Тот с удовольствием взял пахитосу, размял в пальцах.

- А молодые сейчас не говорят "одолжайся", - заметил он. - Вот уже и язык меняется. Стареем, брат. А прогресс мимо идёт. Как бы не отстать... Всем разумным людям ясно, что война между цивилизованными державами совершенно невозможно, тем более воздушная.

- Но ведь было же, - Крекшин подвинулся чуть ближе к собеседнику, было... У меня дед с немецкого фронта в четырнадцатом году без ноги пришёл. И кашлял всё время вот этак... газов. А, между прочим, бомбы с "Цепеллинов" ихних очень даже сбрасывали.

- За что и поплатились, - Остензон нервно дёрнул уголком рта, что было верным признаком подступающего раздражения. - Хотя я всё же понимаю немцев. Стамбульский мир был унизительным. Но всё же - война была похабная, но короткая. Четыре месяца всего. А раньше по сто лет воевали.

- Так что с того? Всё равно все государства военные аэростаты содержат. Известное ж дело, - огрызнулся Крекшин. - А против кого, спрашивается?

- Суеверие, дикость... - Лев Генрихович снова поморщился. - Есть такая вещь, как военный бюджет. Как он наполняется свыше положенного, так они, понимаешь, новый дирижабль строить начинают. И ведь знают, что зенитная электропушка сбивает любой пузырь за одно попадание, а всё туда же...

Крекшин промолчал, потому что довод был отчасти справедливый.

- Кстати сказать, - Крекшин немедленно напрягся, зная, что за этим последует, - что вышло с английским делом?

Ипполит Мокиевич вздохнул, стараясь выглядеть натурально.

- Пока тёмная водица. Крутят они что-то...

Английский интерес Крекшина был связан с недавним изобретением профессора Рейли, о котором в последнее время ходило столько разговоров. В принципе, идея получения электрической энергии путём разложения атомного ядра была теоретически доказана ещё в сороковые годы. Однако, практического применения эти построения не имели: радий стоил дороже золота, а более дешёвый уран содержал нужный изотоп в ничтожном количестве, причём получить его химическим путём не представлялось возможным. Исследование же иных способов его производства требовало огромных финансовых вложений, на которые никак не находилось охотников. Профессор Рейли, однако, во вспомоществованиях к исследованиям не нуждался, располагая капиталами своей жены, эксцентричной богачки Джулии Виндельбанд. По слухам, на свои опыты он истратил почти всё её состояние, однако добился-таки успеха, создав некий "хроматографический метод разделения изотопов". В заинтересованных кругах поговаривали даже о перспективах "атомной энергетики", имеющих виды стать третьим альтернативным источником энергии, помимо воды и угля...

Крекшин ездил в Лондон, разговаривал с Рейли, и остался при следующем мнении: что-то в этом есть, но участие в этих делах надо обозначать с осторожностью. С Остензоном на эту тему он говорить пока не решался, понимая, что энергичный Лев Генрихович, предпочитающий в денежных делах американский принцип "Yes or No", не одобрит его топтания на месте и долгих раздумий.

- Ну, дорогой, что за слово - "крутят"? - Остензон махнул рукой, и Крекшин понял, что в прогнозе своём не ошибся, - или у них есть что-то предложить, или нет. Если нет, надо кончать разговор. Если есть, спрашивать цену и условия участия. Иначе дела не будет... Но я вижу, ты молчишь. Значит, сам не определился. Так?

- Так, - подтвердил Крекшин, и, желая скрыть смущение, ещё выпил. Хороша... - он утёр пястью усы и бороду. - Прямого смысла в изобретении Рейли я пока не вижу. Даже если он построит этот свой "атомный реактор", уголёк-то всё равно дешевле выйдет. А вот военное значение...

- Опять про военное! Ты же знаешь, как я смотрю на эти вещи. Остензон поёрзал, усаживаясь поудобнее, сплёл пальцы, и начал рассуждать. По всему видно было, что говорит он не по первому разу, и хорошо обдуманное.

- Миром правит энергия. Меняется энергия, меняется и мир. Пока мы дровами топились, было одно. Потом паровые машины и уголёк подоспели, стало другое. После этого - электричество и спирт. Кто у нас сейчас главный в мире? Не правительства уже, нет... Электрические компании, угольные, и транспортные! Главная энергия у нас - электричество, ну это понятно. Вспомогательная - спирт, тоже понятно. Уголь, значит, он и в котлах горит, и в спиртовые реакторы его засыпают, опять же. Ну и перевозка всего этого по рельсе или по шоссе, тролли-басами и спиртовозами... Вся система друг на дружку завязана... Ну да не в том соль. Я о чём толкую? Электрический ток по проводам течёт. Вагонетки по рельсам ездят. А что такое война? Что людей убивают, ладно... Но провода рвутся, рельсы корёжатся! И вот ты мне скажи кто сейчас на это пойдёт?

В кармане Остензона мягко пропел репетир. Финансист потянул за золотую цепочку, и извлёк на свет радио-телефон в виде массивной брелоки. Приложил к уху, послушал, потом отрывисто сказал "yes". Нажал на рычажок, отключающий связь.

- Вот, кстати, - он положил брелоку перед купцом, - последняя модель, прямо из Парижа. Корпус серебряный, одновременно служит антенной. Ловко.

- Финтифлюшка, - пробурчал Крекшин, известный своим пристрастием к немецким золотым "Сименсам", увесистым, но надёжным. - Да и вообще, на наших станциях только немецкие модели и работают. А во французских - то шёпот, то треск... Так что про войну-то?

- А, ну да. Я о чём! Кто, на самом-то деле, войну остановил в четырнадцатом? Неужели эти болтуны политиканы? Крупные промышленники, вот кто! Электрификация Европы и России требовала немедленного мира, и созыва международной конференции...

- Что-то ты всё не про то. Провода, рельсы... Промышленники. Это всё какой-то... материализм у тебя получается, - Крекшин произнёс сложное слово с запинкой. - Я так думаю, люди мягче стали под влиянием развития. Почитай как восемьдесят лет без войны живём.

- Ну, до настоящего смягчения нравов нам ещё долго, - протянул Остензон, - есть ещё немало всяких несправедливостей. Вот, к примеру, обращение с туземными народами! Всего тридцать лет прошло, как индийцы британские избирательное право имеют. Причём, заметь, только в самой Индии. Генерал-губернатора себе избирают, а премьер-министра имперского - ни-ни...

- Как же им давать право, когда их эвон сколько? - возмутился Крекшин. - Так ведь премьером британским станет какой-нибудь факир индийский!

- Факир факиром, а право избирать и быть избранным он иметь должен, наставительно заметил Лев Генрихович. - У нас в Америке, в свободной стране, - с гордостью в голосе напомнил он, - был же в президентах Озборн Красный Медведь!

- Тьфу на вашего Озборна, - закряхтел Ипполит Мокиевич, и тут же меленько перекрестился, - чур меня, чур... То есть, конечно, умница-то он умница, но ведь рожа у него совершенно ж как у дикаря! Перо ему в голову, да затычку какую-нибудь костяную в нос, славно смотрелся бы! Одно слово краснокожий.

- То-то этот краснокожий дикарь оттяпал у Британии Канаду, съехидничал Остензон, - побольше бы нам таких дикарей... И, заметь, всё мирно прошло, без всяких дирижаблей с бомбомётами.

- Не оттяпал, - надулся Крекшин, - а купил. Американцы всё покупают.

- Ну вот тебе ещё одно свидетельство, что война - дело глупое. Пока британцы боевые дредноуты строили, да эти, как их... аппараты тяжелее воздуха...

- Аэропланы, - подсказал Ипполит Мокиевич, однажды в таком аппарате летавший, и сохранивший о том полёте пренеприятнейшую память. - Гадость страшная. Всё дрожит, трясётся, спиртом горелым несёт, теснотища жуткая. Никакого сравнения с дирижаблем.

- Вот-вот. А зачем, по-твоему, их строят? Военная надобность, будь она неладна! Аэроплан трудно в воздухе сбить, потому что он летает без пузыря вот и вся причина существования этой курьёзной конструкции... Так вот, пока англичане аэропланы делали, американцы спокойно себе тянули кабели через океан. И теперь вся атлантическая цепь островков для подзарядки дирижаблей принадлежит Северо-Американским Соединённым Штатам. А это и есть настоящее господство в воздухе.

- Погоди, погоди, - взволновался Ипполит Мокиевич, - так ведь "Монгольфье" эти самые, ты говорил... они же электричество из воздуха получают, так? Подзарядные станции в океане, значит, уже не нужны... То есть они совершенно вытесняют американцев с длинных трасс? Интересно девки пляшут... Участвую, - он протянул другу огромную руку.

Лев Генрихович помедлил, потом согласно кивнул.

Крекшин расслабился: слово Остензона стоило любого контракта.

- Только если ты возьмёшь на себя Урманцева, - добавил "акула".

Крекшин почесал в бороде. Остензон знал, о чём просить: если кто и мог повлиять на министра в полезном смысле, то, наверное, только Ипполит Мокиевич собственной персоной.

- Ладно, - наконец, взвесив все за и против, кивнул головой Крекшин, разобьюсь в лепёшку, а старика уломаю. Присылай своего Петрова, бумаги писать. А с моей стороны...

- Знаю уж, кто с твоей стороны будет. Небось, молодой Илья?

Крекшин усмехнулся в бороду. У него-то и в самом деле имелся подходец к упрямому старику. Некогда - давно это было - Ипполит Мокиевич безвозмездно выручил деньгами министерского внучатого племянника, Илью, богемного юношу, к семнадцатилетию своей жизни не научившегося ничему, кроме штосса, и не сделавшего ничего, кроме карточных долгов. Крекшин же юноше симпатизировал, так как намётанным глазом разглядел в нём практическую жилку. И, оплатив его обязательства, в качестве условия потребовал, чтобы тот пошёл на Второй Крекшинский Оптовый Склад (одно из старых московских предприятий, целиком принадлежащее Ипполиту Мокиевичу уже почитай как лет двадцать, и исправно прибыльное) простым приказчиком. Илья Урманцев условие принял, и честно выполнил, - хотя после первой недели работы попытался было убить себя из револьвера прямо на рабочем месте. Однако ж, после пообвыкся, загорелся, заслужил доверие, и где-то через год занял место помощника управляющего. Через полтора года молодой коммерсант вернул Ипполиту Мокиевичу деньги, доложив поверх номинальной суммы приличный процент. В настоящее время Урманцев-младший представлял интересы Крекшина в славном городе Буэнос-Айрес, похудел, загорел, разучил испанский язык и танец танго, а также обзавёлся супругою, местной красавицей по имени Долорес Гонзалес, после крещения в православие - Дарьей, коя уже успела подарить ему очаровательного сына.

Господин министр был весьма доволен превращением никчёмного оболтуса в успешливого человека, и Крекшину всячески благоволил - благо тот ни с какими деловыми интересами к нему на кривой козе не подкатывал, ждал момента...

Договор скрепили рукопожатием.

Друзья и компаньоны взяли ещё по маленькой, и приступили было к знаменитой палкинской постной каше, когда послышался шум и голоса, и с третьего этажа, со стороны кабинетов, показался ни кто иной, как Мерцлов. По нему было видно, что кляйне ферейн завершился каким-то неподобающим образом.

Он свернул было к лестницам, но потому, похоже, передумал. Нетвёрдой походкой пересёк зал. Подскочившему половому что-то буркнул, и плюхнулся за дальний столик. Появился второй подавальщик, хлопнул скатёркой, тут же возник и графинчик с беленькой. Илья Григорьевич утёр рот салфеткой (наблюдавший за сценой Крекшин с неудовольствием подумал о съеденным в пост поросёнке), живенько всосал в себя первую. Наколотую оливку оставил без внимания.

- Не иначе как напиться решил, - с растущим удовлетворением в голосе заметил Крекшин.

- Продул... Не знаю что, но продул вчистую, - подтвердил Остензон. - А знаешь что? Зови его сюда. Ты же с ним вроде в знакомстве?

- Это он всё подхода ко мне ищет, - Крекшину идея показалась неприятной, но потом он ощутил укол любопытства - очень хотелось знать, где именно проштрафился Мерцлов. - Хорошо, - он щёлкнул пальцами, появился половой, Мерцлов сказал ему пару слов. Тот подобострастно кивнул и растворился в пространстве.

Через пару минут Мерцлов подошёл к столику, где заседали друзья, и плюхнулся на свободное место. По всему было видно, что господин депутат от национал-прогрессистов совершенно уничтожен.

- Эх, Ипполит Мокиевич, миленький! - не дожидаясь расспросов, закозлетонил он. - Вот и я, грешным делом, решился было на коммерческое предприятие... и что же? Полный афронт! Никто, никто даже не пожелал меня услышать! Даже Сумов!

"Ах, вот они, горностаи", - вспомнил Крекшин вешалку. "Значит, это он Сумова вызвал. Небось, договариваться пришлось, подходы искать. А ведь Иосиф Галактионович шутить не любит, и если что - дважды одного человека не слушает", - подумалось ему. "Значит, человек в своём прожекте до крайности дошёл", - ему сделалось даже жалко несчастного Мерцлова, задарма растратившего репутацию на какой-то там идее-фикс.

- А ведь верное дело, само в руки так и прёт! - гнул своё Мерцлов. Вот она, наша вековечная российская косность! И н-не спорьте со м-мной... он, не спросясь, ухватил графинчик, и захлебнул очищенной прямо из горла.

- Ведь это з-золотое дно! З-золотое! Я бумаги имею... - взгляд его сфокусировался на Крекшине и даже приобрёл осмысленность. - Вы слышали что-нибудь о масле сенека?

Господин Остензон чуть подался вперёд.

- Горное масло из Пенсильвании?

- Именно, именно! Я вижу, вы человек образованный, - зачастил Илья Григорьевич, - так вот, мне посчастливилось раскопать некоторые детали...

- Ну какие там детали, - Остензон пожал плечами, - мало ль было подобного в любой сакцесс-стори?

Историю "масла сенека" Лев Генрихович знал в качестве семейного предания - по американской линии. К этому делу был причастен ни кто иной, как знаменитый Джордж Биссел, чьи миллионы легли в основу финансовой империи Бисселов. Известная часть этих средств досталась госпоже Виржинии Биссел, ныне - Веры Остензон. Дотошный и любознательный Лев Генрихович хорошо разбирался в истории знаменитого семейства, столь значительно повлиявшего на историю САСШ ("история Бисселов - полная энциклопедия американского businnes'а", - так выразился на сей счёт Лев Генрихович в интервью "Ведомостям"), и помнил множество любопытных анекдотов.

- Классический пример пренебрежения экспертизой. Горное масло сенека, названное по имени вождя племени сенека, было найдено в американском штате Пенсильвания. Использовалось для лечения водянки и зубной боли. В 1854 году Джордж Биссел пытался наладить его добычу, с целью внедрить в качестве средства освещения, заместо угольного газа. Идея была неплохой... хотя и несвоевременной. На подходе была электролампочка Эдисона-Свана. Но тогда об этом не знали. Компания могла бы иметь временный успех... Но убедить инвесторов оказалось непросто. Биссел решил обратиться к науке, и заказал профессору Саллиману из Йельского университета экспертное заключение по перспективам использования масла сенека. Саллиман был очень уважаемый человек, ему поверили бы. Он подготовил заключение, но затребовал за него хорошие деньги. Пятьсот долларов, насколько я помню.

- Пятьсот двадцать шесть д-долларов точно, - невежливо перебил Мерцлов, и снова потянулся к графинчику. Крекшин заметил, что рука журналиста и литератора не вольных хлебах заметно дрожит. "Кур воровал" почему-то вспомнилась купцу деревенская поговорка.

- Да, верно. По тем временам - целое состояние. Биссел денег не заплатил, и профессор тайно передал свои документы какому-то знакомому, а сам уехал на Юг. Его так и не нашли. Инвесторы были разочарованы. Бисселу пришлось прикрыть дело... то есть, попросту говоря, скрыться с остатками денег. Впоследствии он вложил их в Электрическую компанию Биссела, продолжал Остензон, - дальнейшее вы все знаете. Впоследствии какие-то люди пытались возобновить добычу масла, но к тому времени вся осветительная индустрия перешла к электрическим компаниям... Собственно, всё. Не вижу, в чём здесь может быть современный интерес. Для истории разве что...

- Я ввввас уммммоляю, - Мерцлов пренеприличнейшим образом присосался ко графинчику, так что Ипполит Мокиевич невольно поморщился, - у меня документы есть... Вот, извольте! - он полез куда-то во внутренние карманы жилета, закопался там, и, наконец, выудил пожелтевший от времени пухлый конверт с непогашенной североамериканской маркой в правом верхнем углу. Это и есть отчёт профессора Саллимана. Приобрёл на Бостонском аукционе... Ч-читайте сами... чрезвычайно интересно... - Мерцлов вдруг неожиданно клюнул носом, и стало ясно, что он успел изрядно набраться.

Лев Генрихович Остензон аккуратно развернул бумагу, и стал тихо читать вслух по-английски.

"...Я полагаю, что промышленное применение масла сенека может иметь далеко идущие последствия. В частности, масло при перегонке легко разлагается на фракции, некоторые из которых могут быть использованы не только для яркого освещения, но и для других нужд - например, для смазки движущихся деталей в различных устройствах, в качестве замены угля в топках паровых машин, и в иных целях... Господа, мне представляется весьма вероятным, что ваша компания обладает таким сырьём, из которого при помощи простого и недорогостоящего процесса можно изготавливать весьма ценные продукты."

- По н-некоторым данным, - язык Ильи Григорьевича слегка заплетался, но глаза были трезвые и отчаянные, - огромные запасы горного масла н-найдены в Британской Аравии. Там его называют н-нефтью... от арабского "нафта"...

- И что? - попытался изобразить интерес Крекшин. Остензон, однако, слушал со вниманием.

- Кажется, припоминаю... Горючая жидкость, очень дешёвая при добыче она сама выходит из земли под давлением. Англичане пытались её использовать в топках, но это неудобно. Современная техника требует или чистое электричество, или спирт.

- Вот я и говорю! Из масла сенека можно получать н-нечто вроде спирта, - Мерцлов покачнулся на стуле, - п-процесс перегонки Саллимана... В-вот, - он опять зарылся в сюртуке, и, наконец, извлёк из потайного карманчика пробирку, положил на стол, после чего, свесив подбородок на грудь, тихо поник.

- Алкоголь и расстроенные нервы, - констатировал Остензон, - нельзя же так... А историйка интересная.

Он взял пробирку. На дне её виднелась прозрачная жидкость.

- Любопытно, любопытно... Эй, милейший! Огня!

Появился половой, услужливо щёлкнул серебряной электрозажигалкой.

- Нет, не так... - досадливо поморщился Лев Генрихович. - Принеси блюдце и свечу.

Всё затребованное тут же появилось, как по мановению ока.

Остензон, сопя, раскупорил пробирку и вылил немного содержимого на блюдце. По комнате пополз резкий, неприятный запах.

- Н-да, спирт, по крайней мере, на нюх привычней... Посмотрим, "акула" наклонил свечу над блюдцем, и тут же отпрянул - хлопнуло прозрачное пламя, вздулось над столом шаром, и через короткое время опало.

Лев Генрихович тщательно осмотрел блюдце. Потрогал пальцем.

- Ни малейшей копоти, - заключил он. - Очень интересно.

Мерцлов подрёмывал, свесив голову на грудь. Похоже, нервическое напряжение его окончательно вымотало.

Крекшин опять ощутил то самое смутное беспокойство, которое так досаждало ему до начала разговора.

- Знаешь что, - решился он, наконец, - ты же знаешь, у меня есть нюх...

Остензон кивнул: нюх у Ипполита Мокиевича и в самом деле наблюдался.

- Так я что... Знаешь, вот я тебе скажу. Денег на этом сделать можно. Очень хорошие деньги, чую. Но... не нравится мне это дело. Вот не нравится, и всё тут.

Лев Генрихович, откинувшись на стуле, рассмеялся, показав меленькие белые зубы. "Действительно акула", - подумалось Крекшину, "этот своего не упустит".

- Чудак ты, Крекшин! Неужели я буду иметь дело с этим прохвостом, когда он нам всё сам же и сдал? Да ни копейки я ему не дам, сам займусь... Кстати: давай вложимся вместе в предварительное исследование. Если масло сенека можно перегнать до чего-то вроде керосина или спирта, может случиться неплохой барыш...

Крекшин почти не слушал. Он физически ощущал непонятную тяжесть, нависшую над головой. Очень далеко - за гранью человеческого слуха - что-то ревело и грохотало. Лязгали гусеницы, тоненько пели моторы бомбовозов. Земля дыбилась и стонала от взрывов, и дым заволакивал мир. А из аравийских песков всё новыми и новыми фонтанами взлетала к небу чёрная Кровь Войны.

- Не буду участвовать, - набычился Крекшин. - Не знаю почему. Богородица не велит, вот.

Илья Григорьевич Мерцлов неожиданно поднял мутные глаза на собеседников.

- В-вы ещё... того... пож-жалеете, - сказал он, прежде чем окончательно отключиться от действительности.

- Экий он хлипкий... - Остензон с брезгливостью посмотрел на журналиста и литератора. - Ладно, ты как хочешь, - обратился он к купцу, а я попробую. Попытка - не пытка. В конце концов, - добавил он задумчиво, я ничем не рискую.

Content

Харитонов Михаил
Конец прекрасной эпохи