Хартманн Уильям

Следы ладоней на Луне

Уильям Хартманн

Следы ладоней на Луне

Через три дня после прибытия на Базу Имбриум мы уже катили через серые равнины на своем, как мы его называли, жуке. Этакое металлическое насекомое, блестящее голубой эмалью и плексигласом, на высокой подвеске, с огромными колесами, тонкие спицы которых вызывали ассоциации с лапками паука-сенокосца. "Прочь от дома, прочь от дома, прочь", - негромко урчал мотор, и фонтанчики пыли вылетали из-под колес на крутых поворотах. Обзор через боковые окна был отменный.

Теперь, когда мы с Джеком наконец действительно оказались на Луне и видели за окнами настоящую лунную пустыню, казалось страшно далеким все то, что этому предшествовало - наши тренировки на Земле, учебники и конспекты, выпускные экзамены Джека в Отделении Астрологии Аризонского университета и мои экзамены по геологии. Умиротворяющий серый пейзаж за стеклами "жука" казался совершенным антиподом всей хаотической суете последнего времени - возбуждению от сознания, что мы включены в лунную исследовательскую программу, нетерпению при столкновении с бюрократическими проволочками, неразберихе и метаниям по залитому дождями. Вашингтону, округ Колумбия, поспешному перелету на стартовую площадку космодрома имени Кеннеди.

Джек Константин в своих пересказах превратил все это в сюрреалистический эпос. И в каждом новом изложении события становились все более и более ирреальными. Особенно Джек любил пересказывать этого... как его? Словом, какой-то помощник какого-то секретаря в госдепартаменте. Джек искусно имитировал его гнусавый выговор уроженца Восточного побережья:

- Не посрамите Америку, ребята, - говорил нам этот парень, - покажите миру, что даже на Луне наша система более эффективная, чем советская, что мы умеем работать не хуже, чем они в своей лаборатории имени Ленина.

Парень по-своему был очень мил: он проявлял искреннее усердие. В конце концов он жизнь положил, чтобы достичь нынешнего положения, сделать карьеру. Свою карьеру. Американскую карьеру.

Здание в Вашингтоне, куда нас вызвали, произвело глубокое впечатление на Джека. "Это помещение было не просто внутренним. Оно было очень внутренним! Ни одного окна! Представьте, эти типы пытаются управлять миром из помещения без окон! Бог ты мой, даже в строениях базы Имбриум есть окна!"

По мне, так вашингтонский инструктаж был вполне на уровне, если, конечно, оценивать его земными мерками. Теперь же, когда за стеклом простиралась настоящая поверхность Луны, все это казалось лишь отголоском истории. Чужой истории. Луна расставила свои собственные акценты. Луна не место, где делают карьеру. Ну Луне работают.

Джек нетерпеливо ерзал на сиденьи. Он побарабанил пальцами по стеклу:

- Поездка в этой штуке напоминает мне турпоход по Серой Границе.

Лично мне мы казались солдатами, направляющимися в большом грузовике к линии фронта, как это показывают в старых военных фильмах. Мы катили по наезженной дороге. Она выглядела как колонный путь, проторенный где-нибудь в Пустынях Юго-Запада, куда сейчас снова стали пускать туристов. Только вокруг все было не бурым, а серым. И огромные камни вместо кустов.

Нам было весело в "жуке" сидеть в скафандрах, что мы и делали. Только сняли шлемы и перчатки. Нас было десять, не считая водителя и механика. Я старался не обращать внимания на кольцевой металлический воротник, пытался расслабиться, просто следить за пейзажами и представлять себе их историю, более древнюю, чем история любого земного ландшафта. Солнце на черном небе находилось в странной позиции. Видимо, я сильно смахивал на восторженного туриста, с раскрытым ртом прильнувшего к окну. Плевать. Это мое первое настоящее путешествие по Луне.

Здесь не обязательно придерживаться уже проложенных путей - через эти равнины можно катить в любом направлении. Тем не менее, следов видно было немного. Водитель, когда мы его спросили, ответил, что, мол, по следу ехать лучше - камушки утоплены в грунт, дорога более гладкая и так далее. Но главная причина осталась невысказанной и только постепенно мы начали ее сознавать: каждый "жук" и каждый человек, движущийся по поверхности Луны, оставляет след, который так и сохраняется на десятки миллионов лет. Камни, мимо которых мы проезжали, лежали тихие и неподвижные, как монументы, встречая солнце при восходе и провожая при закате, с тех самых времен, когда улеглось лунотрясение от падения астероида, вызвавшего к жизни кратер Коперника. Вот этот кусок скалы, похожий на утку, он так и торчит здесь с тех самых пор, когда первые трилобиты слепо копошились в темном кембрийском иле под (чудо из чудес в солнечной системе!) слоем жидкой воды в несколько метров толщиной! Трилобиты были отсюда в четырехстах тысячах километров, в небе. Эти молчаливые скалы и камни смотрели на Землю все эти века - и были свидетелями всего, что там происходило. Казалось кощунством следить на этих равнинах без необходимости.

(Тут я вообразил недалекое будущее этих мест. Я представил, как по бескрайним равнинам носятся на своих багги и роллерах подростки, разрушая древние, миллионолетние кратера просто для развлечения - так же, как они разрушили искусственное лунное поле с кратерами, созданное в вулканической лаве под Флэгстаффом для тренировок первых астронавтов программы Аполло...)

Дорога извивалась, огибая кратеры диаметром в десятки, сотни тысячи метров. Нам видны были лишь внешние стены кратеров и цирков, и нас донимало острое желание подняться хоть на один из этих гребней и заглянуть внутрь. Отсутствие следов показывало, что большинство из них никем не посещалось. Может быть, какая-то их этих огромных чаш содержит в себе некую важную тайну, а мы едем мимо...

По большей части маленькие кратера, проплывающие прямо за окнами были неглубокими с пологими валами. Их заполнял песок, образовавшийся за зоны метеоритной бомбардировки. Попадались и более молодые образования: на склонах, из-под осыпавшегося гравия полосами выступали срезы пластов лавы. Вокруг таких кратеров поле покрывали многочисленные обломки скал, выброшенные взрывом в миг огненного рождения кратера. Я нетерпеливо постукивал пальцами по широкоформатной камере с цифровой записью, лежащей у меня на коленях. Кроме своей основной работы по уточнению субструктуры гигантских ударных бассейнов, я хотел еще заняться фотографированием структур лунной поверхности. Я лелеял мечту собрать лучшую коллекцию таких снимков. Мне хотелось добиться редкой комбинации эстетики и геологической информативности. И мне не терпелось выбраться наружу и найти хорошее место обзора, упущенное первооткрывателями в спешке и суете.

Джек Константин все еще был заинтригован тем фактом, что нас выпустили на поверхность так быстро после прибытия. Обычно для новичков устанавливался длительный "внутриутробный" период дозревания. "...тогда я иду к шефу потолковать насчет экранов - когда мне их пришлют? Говорю ему насчет огромной важности моей работы на маяке. Ну, сам понимаешь, чтобы не слишком перегнуть. Только, чтобы он заинтересовался. Ну и даю ему понять, что если экраны не прибудут, то мне ничего другого не останется, как повеситься..."

Джек говорил как заговорщик, приглушенным голосом, бросая взгляды на доктора Ирвила, директора базы. Ирвин сидел впереди, листал какой-то журнал и временами обменивался фразой-другой с водителем.

- Ну и что ответил Ирвин? - (Если сегодняшняя прогулка к Копернику планировалась заранее, думал я, то почему бы и нам не съездить? Что тут таинственного?)

- Ирвин сидит и моргает. Тут-то я и начинаю выдавать ему по первое число относительно моих сканирующих экранов, вместо которых пришла крупная партия какого-то засекреченного оборудования. Я ему рассказал, как мы с тобой спускались в складское помещение, которое вместо экранов прибыло.

- Ты сказал "засекреченного"? А с чего это ты взял?

- Засекреченного... секретного... не знаю. Раз они не хотят ничего говорить, значит, дело секретное, не так ли?

- Кто? Я имею в виду, кто может отправить секретный груз на Луну? Военные в наши дела не лезут. Это бессмысленно.

- Ну не знаю. Во всяком случае, я ему это выложил. Я ему дал понять, что глупо присылать меня сюда, чтобы я здесь бездельничал. А без экранов что за работа? Шеф долго размышлял, а под конец заявил - он говорил о нас обоих: вы, ребята, говорит, достаточно интеллигентные парни, Я рад сотрудничать с вами. Я бы хотел вам объяснить кое-что насчет нашей работы. По научной части вас хорошо подготовили. Но есть еще вопросы приоритетности научной работы, а это уже политика. Когда на тебя давят с разных сторон, приходится балансировать. Я здесь для того, чтобы оптимизировать научный процесс, верно? Ну и... Тут он слегка призадумался. А затем сказал, что предстоит поездка в кратер Коперника, и что мы тоже должны ехать. Он сказал: "Я хочу, чтобы вы до поры до времени воздержались от обсуждения всего увиденного, а когда мы вернемся, то все обсудим".

Я вспомнил, что в тот день шеф и со мной вел такую же душераздирающую беседу в лабиринтах базы Имбриум и тоже посоветовал воздержаться от скоропалительных выводов. А затем добавил: "Все, кого к нам присылают, рано или поздно соглашаются с нашим стилем работы".

След подымался вверх, через холмы внешнего обвода кратера Коперника, слишком огромного, чтобы к нему применять слово "кратер". Я созерцал места, где в прошлом произошла страшная, беззвучная катастрофа, нетерпеливо барабаня пальцами по кожуху цифровой камеры и повторяя про себя, что я должен быть начеку и не пропустить ключевые места для съемок, места, с которых можно будет сделать снимки, на которых ясно отобразится суть происходивших здесь процессов, не замутненная никакими лишними деталями. Взрыв произошел девятьсот миллионов лет назад, когда на Луну свалилась заблудившаяся межпланетная гора. В лавовом поле образовался кратер диаметром в девяносто километров. Можно представить себе как в считанные секунды беззвучно вырастает гигантский огненный цветок, вздымая облако превращенных в пыль скал и разбрасывая на сотни километров по лавовым полям обломки величиной с порядочный дом. Но вот цветок опал, и от кратера через черные равнины, как спицы колеса, пролегли белые радиальные полосы, которые можно увидеть сегодня, - выбросы пыли, щебня и стекла. Этот яркий рисунок залегания осколочных пород можно видеть с Земли невооруженным глазом - как светлое пятно близ центра лунного диска.

Мы продвигались вперед, взбираясь на возвышения и ныряя в низины, как лодка на морских волнах, а я вспоминал летние вечера, когда я мальчишкой смотрел в сумерках на восходящую Луну. На каникулы я приезжал к своему деду в Иллинойс. У него был свой дом и задний двор, и туда я вытаскивал свой самодельный телескоп, сделанный из картона и алюминия, устанавливал на треноге и часами наблюдал за Луной. Компанию мне составляли светлячки. Телескоп давал увеличение в двести раз. Прильнув к окуляру, я разглядывал чуть подрагивающее, слегка размытое, колеблющееся изображение кратера Коперника, скалистой ямы, медленно выползающей из темноты на свет. Там, в Копернике, было утро. На дне кратера лежала тень от восточной стены. Западная стена казалась сверкающей дугой, освещенной ярким светом восходящего Солнца. Я мог видеть изрезанные крутые склоны и террасы стен кратера, ниспадающие к округлому дну. В центре кратера, нарушая монотонность сравнительно ровной поверхности дна, высилась группа пиков. За стенами кратера были внешние валы с более светлыми вздутиями на фоне темно-серых лавовых равнин. Я чувствовал укусы москитов. Это означало, что пора сворачиваться и идти спать.

И вот я здесь, и мы поднимаемся по пологому склону одного из внешних валов. Коперник слишком велик, так что нельзя выглянуть в окошко и сказать: "А, вот он." О его приближении можно было судить лишь по усложнению рельефа местности. Дорога становилась все извилистей, нам приходилось лавировать меж холмами, похожими на дюны, и странными, асимметричными впадинами. Но в общем местность шла на подъем и впереди уже показалась цепь неровных, но отнюдь не обрывистых холмов. Мы приближались к стене.

Наконец, забравшись высоко в холмы, "жук" остановился в ничем не примечательном месте.

- Время надеть скафандры, - сказал нам Ирвин.

Команда геологов из четырех человек - две женщины и два мужчины выбралась наружу для сбора образцов. Мы смотрели, как они бродят среди обломков скал, как, блестя на солнце, вздымаются их геологические молотки и беззвучно опускаются на поверхность выбранного для изучения камня. Чем данный камень отличается от всех остальных, нам, сидящим в "жуке", судить было трудно. Но у четверки был вид детей, дорвавшихся до лавки со сладостями. Мы надели шлемы и настроились на нужную частоту. Среди шуршания и приглушенных ударов молотков послышался мужской голос: "Черт, а славно временами пройтись по камушкам!"

- Геолог! - фыркнул Джек, закрывая защелки шлема.

Ирвин пробрался мимо нас в задний отсек "жука", где принялся разыскивать какой-то инструмент. А может быть, только притворялся, что разыскивает. "Небрежно как-то это он делает", - подумал я. Ирвин повернулся ко мне и Джеку.

- Вы должны кое-что увидеть, прежде чем мы примемся за дело.

Мы выбрались наружу, оставив внутри механика и водителя, и совершили небольшую прогулку. Невзирая на довольно увесистые и несколько стеснительные скафандры, мы чувствовали себя легко. Мы прыгали, как мячики. Сочетание хорошего настроения и слабой гравитации. Когда ходишь по Луне, вся премудрость заключается в том, чтобы научиться чувствовать грунт. Из-за пониженной тяжести и толстого слоя пыли ты не чувствуешь нормального давления на подошвы, и тебе все время кажется, что ты теряешь равновесие и опрокидываешься. Приходится скакать, пока не привыкнешь и не выучишься ходить нормально. Это называется "полька новичков".

Мы с трудом передвигались вслед за Ирвином, но я успел подхватить с грунта обломок скалы размером с яблоко и вертел его в руках. Перчатки наших скафандров, там где размещались кончики пальцев, были снабжены специальными мембранами, так что тактильные ощущения были отчетливыми. Сквозь его поверхность проступали отдельные кристаллы, буквально вырванные из материнской породы во время взрыва.

Гребень, на который мы карабкались, мало чем отличался от тех, что мы видели из окон "жука". Но многочисленные следы показывали, что люди сюда приходили неоднократно. И как только вершина гребня оказалась на уровне наших глаз, мы поняли, что здесь что-то не так. За гребнем не было ничего - только очень удаленный плоский горизонт. Еще один шаг и перед нами разверзлась необъятная пустота чаши Коперника. От наших ног начинался крутой делювиальный спуск вниз, ко дну. Бесчисленные гребни, террасы, расселины вели все ниже и ниже, на глубину в тысячи метров.

Сравнить это зрелище было не с чем. Слабый намек на подобие - вид океанской поверхности со спускающегося самолета. Вот эта структура - что это? - гряды холмов шириной в сотни метров, находящихся друг от друга на таком же расстоянии? Или десятиметровой ширины волны, с расстоянием десять метров между гребнями? Или метровая рябь? Глыбы, гребни, провалы, трещины слегка припорошенные лунной пылью. Ближние структуры выглядели удаленными, большие обладали той же формой, что и малые.

На первый взгляд это казалось полнейшим хаосом. Чернильные тени и яркие утесы. Как и что здесь фотографировать? Но постепенно впечатления стали упорядочиваться в систему. Взгляду, охватывающему весь ландшафт до горизонта, открывалось поразительное единство в организации местности. Эта стена у самого горизонта была продолжением гребня, на котором мы стояли. Гребень простирался дугообразно налево и направо и замыкался вдали в идеальный круг. Я перевел объектив цифровой камеры на более широкий угол и смог захватить в рамку изгибающуюся дугу в виде простой темной формы, четкость очертаний которой подчеркивали резкие тени.

Дно было плоским кругом и выглядело так же, как в те дни, когда я наблюдал за ним в телескоп из Иллинойса... там, наверху. Я поднял взгляд. В черном небе висело бело-голубое чудо. Может, и сейчас какие-нибудь подростки на задних двориках смотрят в телескопы на кратер Коперника? Я с трудом подавил желание помахать им рукой.

Дно было все же более неровным, чем я предполагал. Я различал вдали группу зазубренных пиков. Я сделал несколько снимков горы Питерса - самого высокого пика, изломанного выдавленными вверх скальными массами. Эти зубцы контрастировали с плавными очертаниями большинства лунных гор. Чаша Коперника еще не была завалена песком - порождением четырех миллионов лет метеоритной бомбардировки.

В шлемофоне послышался голос Ирвина:

- Ну и как?

Ему ответил Джек:

- Не собираюсь ничего говорить. Что бы я ни сказал, это будет звучать как все то, что говорили до меня остальные, начиная с Армстронга. Я дал себе клятву не произносить высокопарных банальностей.

Я пробормотал, что вид восхитительный. Это тоже была банальность из тех, за которые самому перед собой стыдно весь остаток дня.

Джек поднял камень, мирно лежавший на своем месте миллионы лет. Он повертел его в руке, а потом с силой швырнул за гребень, над склоном. Камень пулей унесся вдаль, крутясь и сверкая на солнце. Когда он исчез из виду, он был все на той же высоте и ничуть не снизился.

Послышался чей-то голос:

- Они здесь.

Мы вернулись к своему "жуку" и обнаружили, что рядом стоит еще один. Американские и европейские автомобили строятся с одной и той же целью, но выглядят все по-разному. Так и эти два "жука": На борту вновь прибывшего было изображение серпа и молота.

На серых холмах вала Коперника стояли наши группы лицом к лицу. Чуть поодаль люди из русской команды, разбившись на пятерки, растягивали какие-то кабели и обследовали большие камни. Группу, орудующую блестящими на солнце геологическими молотками можно было бы принять за наших геологов, если бы не другая форма обзорных стекол гермошлемов. Я толкнул Джека и указал ему на эту группу.

"Чертовы геологи", - сказал Джек на нашей радиочастоте.

Шеф переключил радио на частоту русских. Мы сделали то же самое.

- Как всегда опоздали, - прогромыхал голос Ирвина. Меня всегда смешила его манера говорить - он как будто через улицу кричал. (И в телефон он тоже орал во время связи с Землей).

Один из русских в скафандре с зеленым шлемом помахал рукой:

- Просто вы раньше выехали.

Русский акцент ни с каким другим не спутаешь. Ирвин хохотнул, как будто услышал только им двоим понятную шутку.

Шеф помахал нам рукой, и мы подошли ближе. Он взял нас с Джеком под руки:

- Джек, Кевин, познакомьтесь с доктором Крыновым, директором ленинской лаборатории.

Солнцезащитное стекло на его гермошлеме не позволяло разглядеть лица, но мы неуклюже, насколько позволяли перчатки скафандров, обменялись рукопожатиями.

Это была странная сцена. Передо мной был не кто иной как доктор Крынов, который в начале девяностых синтезировал живую клетку. Я помню, как тетка повела меня как-то на молитвенное собрание возрожденческой церкви. Мне было тогда десять. Пастор из штата Теннеси, или что-то вроде, заявил, что если антихриста Крынова будут убивать, то Господь сквозь пальцы посмотрит на нарушение первой заповеди и вмешиваться не станет.

Внезапно я понял, что странность сцены вызвана не странностью окружения, не этими древними камнями и вообще не этой безвоздушной пустыней, а человеческой, политической атмосферой. Настоящей атмосферы на Луне нет, но политическая аура присутствует. В ней-то и заключалась странность. Случайная встреча с русскими у кратера Коперника? Это бессмыслица. Чтобы сотрудникам ленинской лаборатории и базы Имбриум пришла в голову мысль посетить эти богом забытые места и притом одновременно? (Насчет "богом забытых" это я, конечно, загнул. Коперник - обитель богов!). Нет, это чушь. Ясно, что встреча была запланирована. Но это противоречило всем моим представлениям о политической ситуации, по крайней мере тем, которые были мне привиты там, на Земле.

Джек держался сдержанно и молчаливо. Скафандры в этом смысле незаменимы. Я же чувствовал смущение. Трудно объяснить всю странность этой первой встречи с русскими. Мое поколение было возвращено к атмосфере Американского Правового движения девяностых годов. Наблюдая развал социалистической системы в Европе, провалы политики правительств, ориентированных на создание общества потребления в американском духе, экономический крах, к которому привели Советский Союз престарелые лидеры, погрязшие в трясине идеологических догм. Америка уверовала в свою непогрешимость и уникальность. Слово "правый" в названии движения означало не только политическую окраску, но и выражало мнение, что только мы всегда правы и только мы идем по правильному пути. Используя самим (разумеется!) богом нам данное право разрабатывать космические ресурсы, мы добились того, что наша экономика стала полностью опираться на собственные ресурсы и сырье и больше не зависела от всего остального мира. И мы замкнулись на себя и отрезали себя от остального мира.

Никогда не думал, что мне доведется стать свидетелем какого бы то ни было сотрудничества с людьми из русской базы. Нас инструктировали, что все русские на Луне заняты промышленным шпионажем. Когда в 96-м году русские заложили на Луне базу (через несколько лет после создания нашей), американские ученые и политики понимающе перемигивались.

- Ну, да, да, - говорили они, - надо же им за нами следить - вдруг мы чего интересного откроем. На Земле ведь они тем же занимаются...

Мне кажется, такие настроения до добра не доводят. В свое время целое поколение американцев пережило шок, когда русские трактористы с засученными рукавами вдруг взяли да и вывели на орбиту первый искусственный спутник Земли... Даже когда меня допустили к участию в парижской конференции по лунной геологии, чиновники в госдепе настоятельно предостерегали меня от каких-либо контактов с русскими, китайцами, французами... короче со всеми неамериканскими делегатами. Так обстояли дела после Акта о госбезопасности 1994 года.

Тем не менее, вот он Крынов, разговаривает с нами, подтрунивает. И вроде мужик нормальный. И с чувством юмора. В юморе этом проскальзывала, однако, и нотка некоторой искусственности, как будто он был призван поддерживать определенную интонацию в беседе и не давать ей свернуть на какие-то нежелательные темы. Вскоре я выяснил, что так обстоит дело со всеми русскими.

Доктор Ирвин объяснил, что я работаю над проблемой геологических субструктур гигантских лунных ударных бассейнов, а Джек специализируется в астрономии.

- Самое время ребяткам расширить свою эрудицию, - хихикнул Ирвин, поэтому я решил, что им будет полезно познакомиться с вами и вашими помощниками.

(Мне почудилось, что от Ирвина в нашу сторону исходит мощный телепатический импульс: "Воздержитесь от поспешных суждений").

Как будто уловив некий намек, Крынов позвал кого-то из своих. "Валентина, будь добра, проводи этих джентльменов в пещеру".

Когда мы двинулись за своей проводницей, я успел заметить, что Ирвин вручил Крынову объемистый пакет.

Валентина Левина, так ее звали. И больше ничего нельзя сказать о женщине, одетой в скафандр. Ну разве лишь то, что гермошлем у нее был желтого цвета.

Она повела нас прочь от людей и "жуков". Мы сошли по склону, ступая по следу колес до места, где следы подошв отклонялись на восток. Мы огибали низкие, округлые холмы испещренные ямками-оспинами и покрытые щебнем. У камней была шероховатая, изломанная поверхность и, что характерно, на них не было пыли, покрывающей более древние скалы долины Имбриума. Временами я улавливал вспышку отраженного от кристалла света или радужный блеск стекла на поверхности скалы. Слева над нами высился вал Коперника, снова притворяющийся всего лишь одним из многочисленных серых гребней.

Я наблюдал за своеобразной походкой Валентины - грациозный танец лунного ветерана - и мне казалось, что ее движения отличаются от движений мужчин, оставшихся у "жуков". А может быть, здесь сказывались всего лишь различия в конструкции скафандров?

- Ваш доктор Ирвин, - сказала она, - знает Крынова еще по Земле.

Это звучало как объяснение, хотя никто ни о чем не спрашивал.

- Они обожали спорить друг с другом на всех этих конференциях после того, как мы доставили с Марса пребиотические пробы.

Мы остановились между двумя холмиками на невысоком гребне над странным образованием, похожим на дно высохшего пруда или озера. В общем-то это и было озеро - озеро застывшей лавы. Поверхность его была поразительно гладкой и выглядела неуместно среди хаоса скал и холмов внешнего вала Коперника. Диаметр озера был несколько сот метров, На его поверхности можно было увидеть слабо выраженные разводы и концентрические линии исходная текстура лавы, припорошенная тонким слоем распыленных обломков.

- Это лавовое озеро, - сказал я Джеку. - Во время взрыва огромные объемы скал расплавились. Такие небольшие озерца лавы сформировались в пустотах вала. Пока еще непонятны механизмы замещения - как в действительности лава сюда попала. Около всех крупных кратеров есть такие озерца.

- Но это озерцо особенное, - заметила Валентина. Интонация у нее была одобрительной. Она оттолкнулась от гребня и, совершив огромный замедленный прыжок, грациозно приземлилась на поверхности лавы.

Мы последовали ее примеру, хотя и более осторожно. У краев озера, там, где лава выплескивалась на берег, она так и осталась лежать застывшими волнами. Валентина вела нас по прямой через озеро. Идти здесь было легко. Ни камней, ни предательских пластов пыли. И вскоре мы почувствовали себя детьми, бездумно скачущими по лужайке.

- Подождите пока мы не подойдем к тому краю озера, где лава изливалась.

Мне нравился ее мягкий голос. Каждое слово было как мягкое перышко. И акцент был не таким сильным. Как большинство европейцев, она хорошо выучила наш язык. Воплощение зла, которого нас учили бояться. Вдруг оказывается, что это просто-напросто чужая жизнь, со своим опытом, о котором я ничего не знаю и могу лишь догадываться, и о котором я теперь не прочь узнать побольше. Да, это была именно та женщина, против которой предостерегал нас дядя Сэм. Шел бы он, этот Дядя! В таких случаях и предостережений собственной матушки не слушают.

Холмы на противоположном берегу озера были странно обрывисты. Казалось, поток здесь поднялся и загустел, а в середине его шла борозда. Гладкая поверхность лавы обрывалась кучами обломков там, где, по всей видимости, обрушилась часть обрыва, обнажив зияющую дыру в поверхности склона. Дыра была диаметром в два человеческих роста.

Над входом в пещеру, на склоне, располагалась система солнечных батарей, кабели от которых уходили во мрак пещеры.

- Осторожно!

Валентина сделала несколько прыжков через хаотическое нагромождение огромных камней. Я поймал в видоискатель вход в пещеру и ждал, пока не закончится автоматическая настройка. Валентина задержалась на камне у входа, я сделал снимок, и она исчезла во тьме.

- Идите же!

Она не давала нам и минуты постоять спокойно.

Мы пробрались сквозь завалы камней.

- Не понимаю... - сказал Джек безо всякого выражения.

- Вы что - никогда не видели лавового туннеля - поддразнила его Валентина. То, что она именно подтрунивала над Джеком, я понял по интонации. Интересно, легко ли это дается, имея в виду, что она говорила на чужом языке? Но она великолепно его освоила.

- Нет.

Валентина и я объяснили ему:

- Большой лавовый поток замедляет свой ход по мере остывания и затвердевания. Тогда начинает образовываться твердая корка на более холодной поверхности, по которой течет лава.

- А внутри, - добавил я, - она еще горячая - поскольку защищена от остывания внешней коркой. Так что внутри лава еще жидкая.

- И если где-то внешняя корка проламывается, то лава вытекает и остается туннель.

Мы уже вошли в туннель. Как только мы погрузились во тьму, Валентина механически подняла солнцезащитное стекло на своем шлеме, мы сделали то же. Рассеянный свет снаружи проникал в пещеру. Сквозь блики на стекле гермошлема Валентины я начал улавливать черты ее лица. В нем было отчасти что-то восточное - высокие скулы, черные глаза. Темные волосы, судя по всему длинные, но зачесанные назад. Секунду она пристально глядела на меня с нескрываемым, но не вполне понятным любопытством. По тому, как она держалась, можно было понять, что мы не первые американцы, с которыми она общается, тем не менее, что-то было неуловимо странное в ее обхождении с нами... как будто она чего-то от нас ожидала. Чего?

- Стены лавового туннеля часто цилиндрические и гладкие, - закончила она, - благодаря перепадам температуры при остывании лавы.

Я погладил поверхность стены пальцами. Да, поверхность была гладкая в отличие от поверхности камней снаружи. Мне представилось, как некий лунный мастеровой завершал строительство туннеля, полируя стенки наждачкой. Внезапно я вспомнил, что селениты Герберта Уэллса - зловещие лунные жители из его романа "Первые люди на Луне" - жили глубоко в недрах, в туннелях и пещерах. Место сразу обрело некую волнующую таинственность.

Джек тоже погладил гладкую стену туннеля.

- И что за работы вы тут ведете?

- Идем, - она повела нас во тьму, туда, где туннель сворачивал направо.

Путь в туннеле навел меня на иные воспоминания. Мы были в полевой экспедиции на Гавайях и изучали места залегания базальтовых лав. В один из выходных я провел время на пляже северо-западного побережья. Вся наша группа была там, но мы с Энн (Милая Энн. Как жаль, что ты на Земле, а не здесь!) отстали ото всех и ушли далеко по пляжу к мысу из черных лавовых скал, выдаваемых бумагами разбивающихся волн и блестящих на солнце. К своему удивлению мы обнаружили там небольшой заливчик, от которого десятиметровая дорожка белого песка вела к округлому входу в пещеру, достаточно широкому, чтобы можно было туда забраться. Это была небольшая лавовая труба, вскрывшаяся после того, как волны разрушили конец старого лавового потока, достигшего моря. Как показывали многочисленные следы, мы не были первооткрывателями, но это было загадочное место. Как только мы вошли в прохладную тьму, осторожно ступая среди черных монолитов, выступающих из песка, мы посерьезнели и перестали смеяться. Мы представили себе тысячи пар, которые в течение двадцати веков истории Гавайев приходили сюда и, лежа на песке, смотрели из-под черной арки входа на яркое голубое небо, сверкающее бирюзовое море и ослепительно белые буруны. Побуждаемые не столько желанием, сколько разделенным чувством восхищения перед прекрасным, мы держали друг друга в объятиях до наступления прилива - назад нам пришлось идти по колено в воде...

Свет от фонаря на шлеме Валентины упал на стену, преградившую нам путь. Стена оказалась сделанной из тонкой фольги и как бы запечатывала вход в продолжение лавового туннеля. В центре была опечатанная дверь. Через стеклянное окошко можно было видеть лишь чернильную тьму на той стороне. Валентина коснулась выключателя и матовый свет залил часть пещеры по ту сторону стены. Сквозь стекло мы увидели сужающуюся и идущую вниз часть пещеры длиной метров в двадцать, упирающуюся в нагромождение камней явный след обвала. Камни смотрелись странновато без пыли, покрывающей большую часть камней на поверхности Луны. В середине пещеры на скальном полу находилось какое-то оборудование. К нему подключались кабели, идущие от солнечных батарей, которые мы видели над входом в пещеру.

- Эта стена предотвращает утечку испарений, - пояснила Валентина. - Тут расположены детекторы, засекающие присутствие коренных лунных газов. Стена снижает потери любых газов и испарений, попадающих в камеру. Поэтому, согласно расчетам, концентрация их здесь в 250 раз выше, чем в других местах.

- О чем вы говорите? - Джек был возбужден. - Какие газы? На Луне нет никаких летучих веществ!

- Конечно нет, если брать приблизительные мерки. Но если быть точным, то своя атмосфера, только в миллиард раз более разряженная, чем на Земле, есть даже у Луны. Это продукты радиоактивного распада и, возможно, летучие вещества, связанные в свое время в процессе аккреации. И как насчет импактора Коперника? Мы находимся на вершине одного из молодых, свежих кратеров. Если импактор возник при столкновении с кометой, то куда делись газы, возникшие при испарении ледяного ядра?

Я не преминул вставить свои пять центов:

- И не забывай про радоновую эмиссию в кратере Аристарха.

Валентина улыбнулась.

- Совершенно верно. Так что ничего не может быть лучшим для наблюдения, чем лавовый туннель, защищенный от солнечных газов и внешнего загрязнения. Лавовый туннель, находящийся прямо на кратере Коперника и соединенный с глубинным разломом. У нас здесь стоят коллекторы, и материал накапливается уже целый год. Крынов, естественно, надеется обнаружить следы кометной органики.

Джек, кажется, перестал сомневаться.

- И что - есть уже какие-нибудь результаты?

Энтузиазм Валентины куда-то исчез. Голос стал нейтральным.

- Мы еще не проанализировали все данные.

- Но, черт, вы же их собирали целый год.

- Нам надо завершить анализ.

Невыразительный голос, взгляд в сторону.

Как будто занавес опустился. Не железный, конечно, не те времена. Так, марлевая занавеска, тюлевая гардина. Русский эвфемизм: "Мы еще не проанализировали все данные". Что следует понимать, как: "Мне не позволено вам об этом говорить".

Джек начал было снова возникать. Чувствую, мужик не врубился в ситуацию и ровным счетом ничего не вынес изо всех этих инструктажей в госдепе. Кажется, нам там достаточно подробно разъясняли все про русских, про их образ мыслей и действий. Я двинул его локтем под ребро, когда Валентина отвернулась.

Она привычным жестом переключила что-то на пульте.

- Я биохимик. Я работаю с Крыновым. Он мечтает найти органические соединения в лунном грунте. Это, конечно, кажется бессмыслицей, но мы придерживаемся диалектического взгляда, из которого следует, что органические соединения - и, возможно, сама жизнь - возникают повсеместно. Если мы найдем свидетельства биосинтеза в лунном материале или в материале, попавшем на Луну из космоса, то это положит конец нелепой американской теории о Земле как уникальном месте во Вселенной, где была сотворена жизнь.

В ее голосе снова слышалась нотка подтрунивания. Джек ее не уловил.

- Подождите, но это не американская теория. Только потому, что кто-то...

- Но это ваш президент так сказал...

- На нас это не переваливайте. Он не ученый, а мы этого не говорили.

Она рассмеялась.

- Вы так серьезно все принимаете. В любом случае, я не для споров вас сюда привела.

- Она включила фонари на полу, осветившие потолок пещеры.

- Оглянитесь. Вы что-нибудь замечаете?

Свет был неярким по эту сторону стены из фольги. Наши глаза медленно привыкали к полумраку.

Джек вертел головой и вдруг замер.

- Боже! - сказал он.

После этого и я их увидел. На гладкой поверхности черной лавовой стены видны были около сотни отпечатков ладоней - черные силуэты с растопыренными пальцами, оконтуренные чем-то белым. Это походило на стену неолитической пещеры где-нибудь во Франции или Испании.

- Это идея Алексея Пушкова, моего друга. Здесь "автографы" каждого, кто побывал на Луне с тех пор, как мы основали лунную лабораторию. Наши пращуры делали то же самое в своих пещерах, чтобы утвердить свое отличие от животных... Когда они осознали, что уже не принадлежат к миру животных и начали строить свой новый, человеческий мир. Здесь тоже начинается новый мир...

Отпечатки тянулись длинными рядами, идущими друг под другом. В этом было что-то жутковатое. После первого удивления я вдруг ощутил некий восторженный холодок.

- А кто?.. Я хочу сказать, как вы различаете, где чей след?

- У нас есть книга записей. Она хранится здесь, а копия в лаборатории. Все отпечатки и подписи регистрируются.

- Никогда об этом не слышал... - Голос Джека внезапно стал угрюмым. Оказывается есть что-то в мире, что держалось от него в секрете.

- А мы никому не говорим об этом на Земле. Здесь, на этой стене все: советские, американцы, французы, индусы, англичане... Если мы раскроем это наше маленькое совместное предприятие, то кому-то это может не понравиться, вмешаются политики, и все это постараются прикрыть. А ведь это просто маленькая секретная церемония только для тех, кто был на Луне в числе первых. Когда-нибудь другие люди придут сюда и посмотрят. Когда-нибудь они захотят сюда прийти... но не сейчас. - Она извлекла откуда-то баллончик распылителя. - Вот. - Она взяла меня за руку и приложила пухлую перчатку к стене. - Не шевелитесь. - Из распылителя вырвалась струйка белого тумана.

- Эй, а перчатки так и останутся белыми? - Мне не очень-то хотелось, чтобы сочленения моего скафандра слиплись из-за какой-то краски.

- Господи, да отряхните ее пока краска не схватилась.

Я так и сделал, и белые хлопья слетели с перчатки. Белый ореол вокруг черного следа моей руки, казалось, всегда был на этой стене.

- Что ж, очень мило, - оценила Валентина свою работу.

Джек посмеивался, когда Валентина занесла на скрижали и его руку, а я при тусклом свете расписывался в книге. В перчатках скафандра это не так-то просто. Буквы получились крупными, но разборчивыми. Когда все было закончено, мы какое-то время стояли в молчании. На дне пещеры мы выполнили наш мистический ритуал. Вроде обряда инициации. Теперь мы посвящены. Теперь мы готовы выйти наружу в наш новый мир и начать охоту за... фактами? Поиски самих себя? Что на Луне является эквивалентом охоты на мамонта?

Content

Хартманн Уильям
Следы ладоней на Луне