Лорен Хендерсон

Земляничная тату

Посвящается Манхэттену. Чертовски люблю это место.

Глава первая

Там был парень. Впрочем, это не редкость. Он был красив, и мне немного льстил восторг, с которым он меня рассматривал.

В общем, я блаженствовала.

У него были темные волосы – что само по себе приятно, – глубокие темные глаза и пухлые, аппетитные губы. Но главным были ресницы, невероятно длинные и пушистые. Незнакомец стоял так близко, что я слышала их шелест, когда он моргал, щекоча мне лицо. Никак не удавалось поймать его взгляд – он упорно смотрел куда-то вниз. Неохотно прекратив рассматривать юношу – век бы любовалась, – я тоже глянула вниз, надеясь узнать, что же он там увидел. Но ничего, кроме белой блестящей поверхности, уходящей вдаль, не обнаружила; странно, что он там выискивал. Парень заговорил, но хоть мы и стояли вплотную друг к другу, я не разобрала ни слова. Я чуть отступила и снова поразилась: до чего же темные у него глаза, и какие длинные ресницы…

Мы находились в узкой комнатенке. Облупленные, потрескавшиеся стены тусклого, грязно-желтого цвета просто напрашивались, чтобы съязвить на их счет. Но я удержалась. Вообще-то подобная сдержанность не в моем характере, – уж не больна ли я? – но как следует обдумать этот вопрос я не успела, ибо на меня навалилась проблема посерьезнее: стены комнаты вдруг стали надвигаться на нас, как в «Звездных войнах», когда Люка Скайуокера, Хана Соло и принцессу Лею замуровали в мусорном бачке на Мертвой звезде. Мы уперлись в стены, отчаянно напрягая каждый мускул, чтобы не дай бог не превратиться в лепешку. Я огляделась в поисках того мохнатого типа из фильма… как бишь его? Ах да, Чубакка. Его помощь нам сейчас не помешала бы, но мохнато-волосатый куда-то запропастился.

– Быстрей, позови его! – крикнула я. – Тебя он послушается! Такой волосатый, ну, ты понял…

Но красавчик явно ничего не понял и снова принялся хлопать ресницами. Они мельтешили все быстрее и быстрее, и внезапно поднялся сильнейший ветер, стены комнаты рассыпались, и мы, подхваченные вихрем, словно тряпичные куклы, закружились в разноцветном водовороте, отчаянно болтая в воздухе ногами. Я вдруг увидела нас со стороны. Две фигурки стремительно затягивало в центр ярких, цветных вихрей, они становились все меньше и меньше…

– О, боже, – выдохнула я. – Ну совсем как на дискотеке в семидесятые…

И тут же проснулась.

Я разлепила глаза и поняла, что совсем недавно сделала что-то очень и очень дурное и более того – полностью сознаю свою вину. Одно из тех гнусных ощущений, когда разум, затуманенный алкоголем и химикатами, изо всех сил пытается распознать клочок информации и одновременно запихнуть его в самый дальний и темный закоулок мозга. Но в моих бедных мозгах, к сожалению, накопилось столько хлама, что последний грех там точно не уместится.

Черт… Неясная мысль продолжала блуждать в моем расширенном сознании. Я осторожно села на кровати, подложив под спину подушки, и с удивлением поняла, что боль от этой процедуры вовсе не вызвала желания немедленно покончить с собой. А, ну да, химия! Верное средство, скажу я вам, против утренней мерзости. Правда, имелся еще один повод для сносного самочувствия: часы показывали два пополудни. Обычно на утреннее похмелье жалуются только те бедолаги, кому нужно спозаранку тащиться на работу. Простой совет: избавьтесь от работы и спите сколько влезет. Впрочем, мне легко говорить – я-то на работу не мотаюсь.

Душевные муки набирали обороты, и хотя разум старался вовсю, я никак не могла вспомнить, что же противоестественного сотворила накануне. Невыносимое ощущение. По мне лучше сразу узнать все самое худшее, чем терзать себя бесконечными сомнениями и догадками. В этом вся я. Непременно вскрою посылку, даже если там бомба. В конце концов, предупрежден – значит, вооружен.

О, боже, а что если не удастся самостоятельно вспомнить, что я вытворяла прошлой ночью? Я содрогнулась, отлично сознавая, что провалы в памяти – первый признак алкоголизма. Как и всякому любителю выпить мне известен целый набор этих самых признаков, почерпнутых из глянцевых журналов. Правда, память почему-то услужливо подсовывала лишь те, что ко мне не относились. Ну, во-первых, я не страдаю провалами памяти (это если все же сумею вспомнить, что делала прошлой ночью). Во-вторых, мои друзья никогда не намекали, что я слишком много пью (а, может, они все до единого лицемеры?). И, в-третьих, выпивка – не помеха моей работе. Вот так. Но почему-то во всех этих глянцевых журналах ни разу не встречается очень важный пункт – «блевать во сне». Ну этого я тоже не делаю, так что беспокоиться не о чем. Однажды видела, как такое стряслось с одним моим приятелем по Художественной школе – эффектное и слегка извращенное зрелище в духе Тарантино. С тех пор я твердо знаю, с какого момента можно считать, что ступила на опасную дорожку.

В любом случае, я скорее бы умерла, чем позвонила кому-нибудь из вчерашних собутыльников, чтобы вытянуть информацию. Ха! Я едва не подскочила от восторга: сознанию неожиданно удалось все же выудить из мрака нужный файл. Теперь я хотя бы знаю, с кем была прошлой ночью, так что начало положено. Но, признаться, чертовски неприятное начало, потому что развлекалась я в компании Молодых Британских Художников, или попросту МБХудаков, коих некоторые модные критики превозносят до небес, но лично я терпеть не могу эту пакостную кличку. Как и самих МБХудаков – чем скорее они исчезнут с лица земли, тем лучше. Не стану даже упоминать обо всех претенциозных шалостях, которые позволяют себе самые известные из этой братии.

А вообще-то это мысль! Может, претворить мечту в реальность и пришибить какого-нибудь особого мерзкого МБХудака? Я оживилась, прикидывая заманчивые перспективы. Можно распилить кого-нибудь на куски и засолить в огромной бочке… знаете, в таких еще держат живую рыбу; или хрястнуть какой-нибудь творческой барышне по затылку и записать на видео, как она целый час валяется в коме; а еще можно запихнуть кого-то из этих гадов в корыто с цементом, подождать, пока цемент застынет, после чего извлечь милую каменную статую, а в корыте навеки оставить отпечаток МБХудака; или…

Правда, собственную гибель вообразить еще проще: меня, например, можно, вздернуть на цепи, что свисает с какой-нибудь моей мобильной скульптуры, а все тело обмотать алюминиевым плющом. Не так выразительно, конечно, но я же не концептуалист. И уж точно не МБХудак – ну разве только в буквальном смысле этой аббревиатуры. В отличие от остальных кретинов, я не набиваю мусорные пакеты пачками собственных фотографий, не расписываю стены галереи именами своих мужиков и уж тем более не мастерю писсуары из шоколада, хотя против шоколада ничего не имею.

Но между тем, черт возьми, я далеко не столь популярный и модный художник, как МБХудаки. Поэтому я крайне удивилась, когда по окончании выставки в каком-то безвестном немецком «кунстхалле», которую мы устроили на пару с одним ничем не примечательным типом, известная нью-йоркская галерейщица Кэрол Бергман предложила мне поучаствовать в ее проекте. Выставка «Два на четыре: творчество молодых британских художников» намечалась на октябрь. Действо планировалось, само собой, в Нью-Йорке. Ради этого мне пришлось преклонить колено и позволить пришлепнуть себе на грудь почетный ярлык МБХудака.

Помимо прочих выгод поездки, у меня имелась и личная причина: лучшая подруга, практически моя названая сестра, десять лет назад отбыла на жительство в Нью-Йорк, оставив мне на память свою картину. И с тех пор от нее ни слуху ни духу. Поэтому как только впереди замаячила поездка, у меня перед глазами тут же нарисовалось лицо Ким – вот она обернулась в аэропорту Хитроу и помахала на прощание. Неприятный холодок в груди отчетливо напомнил, что я по-прежнему отчаянно тоскую по ней. Ладно, как только приеду в Нью-Йорк, выслежу ее, как ищейка.

(В Новый Год я дала зарок прекратить повторять свою коронную фразу: «Если б я знала, как все обернется…». Поэтому вынуждена прикусить язык. Но положение дел от этого не изменится. Люди все равно будут умирать. Вот только почему-то умирают они в подозрительной близости от меня. Получается, что я в каком-то смысле помесь мисс Марпл и гербицида. Так что, если я бы осталась дома, то очередное убийство запросто случилось бы в Лондоне.)

Но вернемся ко вчерашнему вечеру. Я отправилась в паб вместе с тремя другими МБХудаками. Вообще, каждый из четверки должен был представить на выставку две работы. («Два на четыре». Это каламбур. Если у Кэрол Бергман все шуточки такие, то, пожалуй, в Нью-Йорке мне грозит преждевременная кончина от смеха.) Мои коллеги в той или иной степени знали друг друга: вместе учились в Кембервеллской художественной школе, так что представляли сплоченный мафиозный междусобойчик. Я пару раз сталкивалась то с одним, то с другим на разных модных тусовках, однако идея поближе познакомиться накануне выставки показалась здравой.

Я мысленно вернулась в паб на Кэртон-роуд. Кажется, это была именно Кэртон-роуд, оттуда мы отправились в ночной рок-клуб на Хокстон-сквер, словно стремясь оправдать стереотипные представления о МБХудаках. Как-никак, именно район лондонской Олд-стрит в глазах богемы – центр вселенной. Послушать репортеров, так грязные забегаловки на Олд-стрит – современный аналог доисторического Алгонкинского круглого стола[1]. Странно, что журнал «Хелло!» не сделал еще это место ареной светской хроники. Только вообразите себе: «…мистер Дэмиан Хёрст и мисс Рэчел Уайтред злословят над фасолевыми тостиками. Вскоре к ним должна присоединиться мисс Джиллиан Уиринг, обещавшая заглянуть на чашечку чайку и бутербродик с бекончиком…»

В нашу нью-йоркскую команду входили еще два парня и одна девушка. Девицу, Мел Сафир, я немного знала, но все равно пришлось глаза сломать, оглядывая бар, прежде чем я ее заметила. Мел весьма преуспела в искусстве сокрытия от окружающих своей половой принадлежности. Впрочем, скрыть женскую суть совсем несложно. В самом начале стремишься, как говорится, одеваться практично, но с шиком: все эти походные примочки, удобная обувь, за плечами – рюкзачище с бесчисленными водонепроницаемыми карманами. В итоге выглядишь завзятым путешественником, только что вернувшимся из пешей экспедиции по Антарктике. Но на достигнутом не останавливаешься и напяливаешь грубую армейскую шинель с медными пуговицами (на мой взгляд, явное излишество), а голову украшаешь таким вязаным шлемом с колоритным национальным орнаментом, у которой на макушке вместо помпона смешная пипка. Теперь ты похожа на эдакого «русского мужика» – он, правда, исхитрился выписать по европейскому каталогу модное спортивное снаряжение. У тебя темные густые брови, которые никогда не выщипываешь, лоб лоснится салом, а губ касается разве что гигиеническая помада. Если при всем том ты худа и скулы резко очерчены, то можешь преспокойно отрезать большую часть волос, не опасаясь, что лицо будет напоминать блин.

Именно так Мел и выглядела.

Кроме того, она очень застенчива. Это, пожалуй, самое лестное объяснение ее привязанности к плейеру: она вечно крутит в руках наушники, словно в любую секунду готова воткнуть их в уши и отключиться от окружающего мира. Но между тем Мел – вполне дружелюбное создание, голосок у нее очень приятный: точь-в-точь нежный перезвон одинокого колокольчика, ворвавшийся в шумную беседу. Вероятно, мы с ней слишком разные, чтобы когда-нибудь стать подругами, но, в общем и целом, Мел мне нравилась. По слухам, у нее есть склонность зацикливаться на чем-нибудь, но пока я ничего подобного не наблюдала. Против ее творений я тоже ничего не имею: Мел малюет огромные полотна, на каждом из которых изображен кусочек обнаженной плоти, увеличенный до жутких масштабов. Ее скандальные шедевры отлично подходят под определение сексуализма и выглядят типичным МБХудом. На полотнах Мел, как правило, изображает гениталии или вторичные половые признаки, но всегда так крупно, что разобрать, с каким именно органом имеешь дело, можно лишь прочитав табличку под картиной. Хитрый ход. С одной стороны, картины Мел изобретательны и вполне профессиональны, с другой – достаточно скандальны, чтобы оставаться в рамках дешевого, но модного направления «сексуальные насилия и увечья».

Роб Робинсон, следующий МБХудак, также ничем особо не выделялся. Это я вежливо пытаюсь сказать, что он нагнал на меня смертную тоску. У меня сложилось впечатление, что разговаривать Роб может либо о компьютерных играх, либо о ремиксах какой-то музыкальной нуды. Наружность у него – так сказать, техно-эксцентричная. Когда Роб вошел в бар, на нем была преогромная куртка-аляска, почти раритет, за который какой-нибудь коллекционер охотно выложил бы круглую сумму. В том-то и дело. Вся эта жуть, которую напяливают на себя Мел и Роб, стоит раз в десять дороже, чем мой самый парадный наряд: пуловер и оловянного цвета юбка с разрезом. Роб выбрался из своей доисторической аляски, и оказалось, что под курткой он весь, с головы до пят, упакован в новую на вид темно-синюю джинсу. Пиджачок сидел в обтяжку, штаны, как и полагается, на несколько размеров больше и внизу подвернуты, на заднем кармане красуется самый огромный и самый тупой фирменный лейбл, какой я когда-либо встречала. Возможно, такой прикид и хорош на страницах журнала «Уличная мода», но держу пари: ни один из модных дизайнеров не рискнул бы появиться в таком виде на людях. Я ухмыльнулась и самодовольно расправила юбку. Мне даже показалось, что я слышу вой неотложки, мчащейся на подмогу жертвам моды. Признаюсь, никогда не понимала людей, которые предпочитают наряжаться в мешки.

Последним появился Лекс. Он ввалился в паб как к себе домой, самоуверенный и гордый тем, что опоздал – наглец, убежденный в собственной неотразимости. Он мне не понравился с первого взгляда. Не зря ведь говорят, что человек ненавидит тех, в ком узнает себя.

– Как дела, нормально? – весело спросил Лекс, оглядывая собравшихся. – Мел, дорогая. – Он потрепал ее по волосам. Та обрадованно заулыбалась. – Роб, мальчик мой, – и его тоже шлеп по волосам.

Я скривилась. А будь я собакой, то, наверное, оскалилась бы и зарычала. Я уже ждала, что его рука метнется в мою сторону – если коснется выше затылка, точно укушу.

– А ты, наверно, Сэм?

В ответ я гипнотически сощурила глаза, что означало: «Даже не мечтай коснуться моих волос». Однако – вот досада – стоило нашим взглядам встретиться, как враждебность моя куда-то испарилась. Словно что-то щелкнуло внутри. Так обычно бывает, когда два человека вдруг осознают, что их тянет друг к другу; его глаза слегка расширились, и я поняла, что он почувствовал то же самое. Мы кивнули друг другу – пожимать руки в такие мгновения не стоит, вдруг шибанет электрическим разрядом.

– Недавно видел статью о тебе в «Геральд», – как ни в чем не бывало заговорил Лекс. Он подвинул стул и сел, этак типично по-мужски – широко расставив ноги, словно говоря: «у меня такие здоровые яйца, что по-другому сидеть я просто не могу». – Милая фотка. Это ты делала декорации к Шекспиру на Кингз-Кросс?

Все мы, подающие надежды молодые дарования, ревниво следим за успехами друг друга. И каким бы разным идолам мы ни поклонялись: Ришару Серра, Луизе Буржуа, Марселю Дюшену или Поле Рего, – мы все равно соперники, хотя бы в борьбе за признание критиков. У Лекса хватало честности этого не скрывать, я оценила его жест, но особой нежности к нему не почувствовала. Наверняка, дает понять, что дьявольски уверен в себе. Я сама собиралась предпринять такой же маневр.

– Да, моя карьера стандартностью не отличалась, – сказала я любезно. – Не то, что у тебя. Окончил Кэмбервелл, выставлялся в «Черном ящике», а теперь вот перебрался в галерею Саатчи.

«Черный ящик» – лондонская галерея, которой вожделеют все молодые художники, вообразившие себя главными бунтарями своего поколения. А вот упоминание Саатчи – настоящая подлость с моей стороны. На самом деле, насколько я знала, эта выставка еще не утверждена окончательно, и он наверняка боится сглазить. Но уж такая у меня натура – привыкла злобствовать, если человек мне симпатичен. Люблю наблюдать, как он держит удар. А Лекс был достойным противником и не преминул вскоре дать отпор.

– Саатчи интересовался тобой? – удивленно спросила Мел. – Это же потрясающе! – В ее голосе слышался скорее восторг, чем зависть. Обаяние Лекса сделало свое дело, и Мел уже забыла, что он прежде всего – конкурент.

Лекс вскинул руки:

– Тсс! Только не вслух, это плохая примета. Еще ничего не решено.

Я постаралась сдержать ядовитую ухмылку. По моим источникам, несколько ночей назад Лекс прилюдно бахвалился в клубе «Граучо». Но рафинированные художники вроде Мел и Роба в этот притон не заглядывают, так что об этом знала только я.

– Сменим тему! – поспешно продолжил Лекс, увидев, что Мел снова открыла рот. – Как я понимаю, очередная выпивка за мой счет? Кто что пьет?

– Саатчи! – мечтательно вздохнула Мел, когда Лекс отошел к стойке. Это слово буквально звенело деньгами и славой.

– Не знаю, стоит ли этому радоваться, – буркнул Роб, явно почитавший себя гласом разума в пустыне безумия. – Саатчи скупает все твои работы, а потом они годами пылятся в запасниках. А если ты ему надоешь, он запросто сделает так, что твои работы в одночасье не станут стоить и ломаного гроша.

– Да-да, знаю, – едко сказала Мел. – Но я на все согласна за такие-то деньги… да и зал там превосходный.

– Ага, если только тебя там выставят. В запасники можно загреметь навеки.

– Если бы он предложил мне продать работы, я не стала бы отказываться, Роб. А ты? – В голосе Мел слышалась откровенная издевка.

– Честно говоря, не знаю. – Физиономия Роба под рыжей шевелюрой и без того напоминала кусок сырой телятины, так что разглядеть, покраснел он или нет, мне не удалось. Он смущенно затеребил массивные очки в черной оправе. – Ну… возможно.

Мел недоверчиво хмыкнула. Я помалкивала. Мне почему-то показалось, что Роб говорит совершенно искренне.

Вернулся Лекс, торжествующе потрясая четырьмя стаканами. Подобной ловкостью обычно похваляются жалкие любители или сопливые юнцы. Он ухнул свою ношу на стол, и пена из его кружки шлепнулась в «гиннесс» Роба. Тот демонстративно смахнул ее, но Лекс и внимания не обратил на эту выразительную пантомиму.

– Ну, как дела? – вопросил он.

Его появление словно подстегнуло всю компанию. Лекса окружало такое мощное энергетическое поле, что не отозваться на него было просто невозможно. Я пристально наблюдала, как он садится – все та же поза ковбоя, оседлавшего скакуна. Непринужденно размахивая руками, Лес достал сигареты, стрельнул спички у Мел – ну и самонадеянный малый! Прикуривая, он посмотрел на меня из-под густых ресниц, и этот насмешливый взгляд бесстыдно призывал к флирту. Лекс Томпсон тот еще кобель.

– Кто-нибудь кроме меня знаком с этой Кэрол Бергман?

– Ой, а ты ее знаешь? – всполошилась Мел.

Когда она обращалась к Лексу, голос ее смягчался. На его обаяние каждый из нас отзывался по-своему. Когда мне кто-то нравится, я становлюсь саркастичнее обычного, и сегодняшний вечер – не исключение.

– Угу. Познакомился в Нью-Йорке в прошлом году, – ответил Лекс. – Классный городишко! Отправился на пару дней, а завис на две недели. Скорей бы снова туда. Приедем, сразу завалимся в несколько клубов, поколбасимся от души.

И он подмигнул нам с Мел. Такие люди, как Лекс, инстинктивно клеют каждую проходящую красотку, так что эти ужимки не означают ровным счетом ничего – так, знак дружеского расположения. Но Мел покраснела и уставилась себе в стакан.

– Я вот о чем думаю, – подал голос Роб. – Ведь они нас приглашают всего на пару дней, так? Фактически, только на открытие выставки. Вот я и думаю, нельзя ли обменять билеты и задержаться в Нью-Йорке подольше.

– Прежде надо решить с жильем, – ответил Лекс со знанием дела. – Кэрол поселит нас в «Грамерси-Парк», но она не станет оплачивать отель сверх срока.

– Это что – так гостиница называется? – спросила Мел, сверля взглядом содержимое своего стакана.

– Угу. Классное место. Шизовое.

– И где находится эта самая гостиница? – с невинным видом поинтересовалась я, уловив неуверенные нотки в голосе Лекса. Похоже, он из тех типов, что не выносят, когда кто-то знает больше них. Особенно, если речь идет о чем-то «классном и шизовом».

– Э-э… в парке Грамерси! – ответил Лекс недовольно, словно осуждал за непроходимое невежество.

– И далеко от галереи?

– Ну… э-э, более-менее в центре. Говорю же, классное место. Кэрол всегда селит там своих художников. Мел, можно прикурить?

Ладно, выяснение точного адреса отеля «Грамерси-Парк» придется отложить до прибытия в Нью-Йорк.

– Я-то все равно буду жить не там. Сняла квартиру.

Все разом уставились на меня.

– Но как тебе удалось? – с завистью спросил Роб. – Значит, зависнешь в Нью-Йорке, да?

– Мне все равно нужно ехать заранее, примерно за неделю до выставки, – объяснила я. – Установить мобили. Вот я и решила выяснить, нельзя ли на те деньги, что Кэрол собирается выложить за гостиницу, подыскать какую-нибудь квартирку. Оказалось, что подруга моей подруги живет в Верхнем Ист-Сайде… – О, с какой небрежностью произнесла я это название, словно каждый божий день мотаюсь в Нью-Йорк. На самом же деле я понятия не имела, аналогом чего является этот самый Верхний Ист-Сайд: фешенебельного лондонского Мейфэр, уныло респектабельного Кокфостерс или каталажки Брикстон. – …и как раз в октябре подруга подруги куда-то сваливает. В общем, она пустила меня к себе за половину платы при условии, что буду поливать цветы и пересылать почту.

– Ну ни хрена себе! – воскликнул Лекс, выразив общее настроение несколькими точными, хотя и не особенно изящными словами. – Везет же некоторым.

– Херня! Полная херня! – казалось, Лекс продолжает развивать ту же тему, но в действительности прошло уже несколько часов, и мы давно сменили и паб, и тему. – Черт возьми, – басил он, – как ты смеешь говорить, будто мои работы не вызывают никаких эмоций? Да видела бы ты, как народ шалел, глядя на то, что я выставлял в «Черном ящике»! Да там яблоку было некуда упасть!

Я ухмыльнулась ему прямо в лицо и прокричала в ответ:

– Ну, прости! Но, честно говоря, я не считаю, что толпа мозгляков, харкающих разбавленным сиропом от кашля, способна на серьезные эмоции, разве что…

– Да какой там на хрен сироп от кашля! Это сироп из инжира! Я едва не спятил, пока раздобыл его, но народ очумел от такой фишки. Кстати, в бутылках из-под виски был чай вперемешку с выдохшимся пивом. Вместо воды – водка, а… Но в моей личной бутылочке с шартрезом был самый настоящий шартрез! Ха, все опупели от такого концепта!

– Господи, Лекс! – Я окончательно разозлилась. – Что за бред? Ты выставил в галерее бутылки со всякой дрянью, а какие-то идиоты ринулись угощаться на халяву и обнаружили, что вместо виски, воды и вина ты налил какого-то пойла, так что ли? И ты это называешь искусством?

– А как же! – не унимался Лекс. – Я ведь таким образом поставил под сомнение адекватное восприятие действительности. Разрушил стереотипы и показал, как сильно мы зависим от этикеток…

– Черт возьми, ну конечно мы зависим от этикеток! Соскреби их со всех консервов у себя дома, а потом попытайся найти печеную фасоль!

– Ладно! – проревел Лекс, перекрывая оглушительный вой музыки. – Речь о магии торговой марки! Глядя на этикетку, мы ведь на что-то рассчитываем, верно?

Я вздохнула. Очень не люблю объяснять прописные истины.

– Тогда тебе следовало выставить на стол, скажем, батарею водочных бутылок, прямо из супермаркета, «Абсолют» там, «Финляндию» или «Столи», и посмотреть, почувствуют ли люди разницу. Вот это были бы эмоции так эмоции.

Лекс озадаченно покрутил головой.

– Не-а… Это было бы…

– Что?

– Это было бы слишком практично! – проорал он. – А ты хочешь сказать, что твои вертящиеся мобили пробуждают в людях эмоции?

К тому времени я уже так наклюкалась, что меня совершенно не смущал этот дурацкий разговор.

– Не знаю! Я лишь говорю, что череда эмоций, через которую проходишь, пока полощешь рот, чтобы избавиться от вкуса тухлого сиропа и чайных опивок, и одновременно проклинаешь так называемого художника…

– Да черт возьми, не считаю я себя художником! Это просто удобный термин.

– Плевать! Более поверхностных эмоций трудно себе представить. Да когда пялишься в телевизор, глядя слащавый сериал, и то больше чувств, чем когда участвуешь в твоих дурацких хэппенингах!

– Ничего не слышу! Пошли на лестницу!

Я кивнула. Лекс начал прокладывать путь через толпу в баре. Я двинулась за его широкими плечами, обтянутыми потрепанной бежевой замшей.

До этого я успела заглянуть в танцевальный зал и поспешно ретировалась. Даже бройлерный цыпленок, оценив положение, с облегчением вернулся бы в свою клетку – наверняка там просторнее и больше свежего воздуха. И все же здесь было не так жутко, как в том ночном клубе, куда меня занесло в прошлый раз, – неподалеку от Риджент-стрит. Там каждый музыкальный отрывок длился секунд девяносто, впрочем, при полном отсутствии мелодии больше никто и не вынес бы; в паузах ди-джей свистел в свисток, а толпа отзывалась восторженным воем, прыжками и бешено размахивала руками. Простой математический подсчет показывает, что за десять минут такое повторилось шесть раз, а дольше я там и не продержалась бы.

Еще один серьезный недостаток всех ночных заведений Лондона заключается в том, что повинуясь какой-то модной причуде, происхождение которой покрыто мраком, все поголовье их посетителей таскает с собой дурацкие стеганые куртки, обвязав их вокруг пояса. Так все и отплясывают. Может, какая-нибудь звезда, типа Голди, и заявилась однажды в таком виде, но наверняка ведь быстренько избавилась от своего ватника, сдав в гардероб или другое подходящее место. Зато все остальные словно с ума посходили. Так что передвигаться в ночных клубах практически невозможно – вокруг все трясут стегаными одеялами и прыгают словно взбесившиеся кролики из рекламы батареек «Дюраселл».

– Так о чем мы говорили? Ух ты! Да тут даже орать необязательно. – Лекс сел на ступеньку и приглашающе похлопал рядом. Я шлепнулась на бетон. – Да, о чем мы говорили? – повторил он и тут же махнул рукой. – Ладно, хрен с ним. Проехали.

Он допил виски и посмотрел мне прямо в глаза. Мое бедро прижималось к его джинсовой ноге, и нельзя сказать, что прикосновение было неприятным. Я машинально опустила взгляд на башмаки Лекса и вздохнула. Ненавижу эти дурацкие говнодавы с болтающимися макаронинами шнурков. Под замшевым пиджаком у Лекса обнаружился еще один пиджачишко – джинсовый, а под ним футболка. Что ж, хоть одет в моем вкусе. Волосы у него были темные и очень короткие, наверняка завиваются, когда он их отпускает. Довершали облик Лекса смуглая кожа и большие темные глаза. В общем, примерно так выглядела бы, наверное, и я, родись мальчишкой. Только ресницы у него были длиннее, чем у меня, вот скотина!Лекс имел привычку с невинным видом хлопать густыми ресницами – такими длинными шелковистыми метелками могла бы даже Твигги[2] позавидовать. Ну и, разумеется, этот гад прекрасно сознавал свою привлекательность.

Мел и Роб уже ретировались. Причем Мел определенно не хотелось оставлять меня с Лексом наедине – за прожитые годы я научилась с полувзгляда понимать все, что касается полового влечения. Но их с Робом ждали то ли друзья, то ли подружки, то ли домашние песчаные крысы, в общем, какая-то живность их точно поджидала, так что чувство долга в этой парочке возобладало, и они убрались восвояси.

Бедро Лекса все настойчивей прижималось к моему, но ситуация мне не слишком нравилась. Впереди совместная выставка, а я не люблю гадить у себя на пороге. В общем, пора допивать пиво и топать домой. В одиночку. Мимо нас протиснулся какой-то тип, рука моя с бутылкой дернулась, и я наверняка облилась бы с ног до головы, если бы не Лекс, успевший подхватить бутылку. Его пальцы коснулись моих и задержались.

– Ура! – прохрипела я, и мы почему-то зашлись от хохота.

Должно быть, все-таки напились до чертиков. Я прочистила горло, мысленно влепила себе пару пощечин и объявила, поразившись собственному здравомыслию:

– Пора!

– Пора? Ни за что! Сэм, разве можно сейчас смываться? – Лекс ухмыльнулся. – Я ведь много наслышан о твоей выносливости.

– У тебя есть сомнения? – тут же поддалась я на провокацию.

– Никаких. – Он посмотрел на часы. – Черт, еще только час! Ты же не можешь отчалить в такую рань.

– Мне действительно пора домой! – предприняла я еще одну жалкую попытку.

– Знаешь что… – И Лекс с удвоенной силой захлопал метелками-ресницами. – Давай по коксу, а? Это тебя взбодрит.

Вот-вот, меня заставил остаться кокаин, а вовсе не красивые глаза Лекса Томпсона.

Клянусь!

Крошечная кабинка в женском туалете была выкрашена в лимонный цвет. Давно не мытые стены покрывал толстый слой граффити, среди которых попадались вполне остроумные надписи. Уборная в струпьях краски напоминала больного в последней стадии псориаза – этим глубокомысленным замечанием я поспешила поделиться с Лексом. Но он ничего не понял, да и откуда с его-то умишком знать такие высоконаучные медицинские термины. Впрочем, оправдание ему все же имелось, поскольку его умишко в тот момент был занят тем, как был половчее поделить порошок. Лекс развернул лист, вырванный, похоже, из какого-то кретинского футбольного журнала (на всю страницу красовалась жуткая рожа, перечеркнутая надписью «Новый век – новый герой!»), старательно выложил две дорожки порошка прямо на грязной крышке сливного бачка и провозгласил:

– Дамы вперед!

– Я вместо них сгожусь? – осведомилась я, наклонилась и быстро втянула в себя полоску. Кокаиновая резь хлестнула по ноздрям. – Сильная штука, но жаловаться грех.

– Ага! – с энтузиазмом согласился Лекс. – Славно!

Он нагнулся, и я смогла полюбоваться им с тылу. А что – зрелище вполне ничего. Он быстро втянул в себя остатки кокаина, повозил по фаянсу пальцем и деловито втер в десны остатки порошка вместе с унитазной грязью. Новый герой, а значит – и новая гигиена.

– Вот и приехали!

И Лекс поцеловал меня.

Это был вовсе не вежливый поцелуйчик, это был полноценный засос, когда девушку прижимают к стенке и лезут руками куда попало. П. Г. Вудхауз назвал бы его полудурским подходом, в противоположность трубадурскому. А я называю это без церемоний – свинство. Со стыдом должна признаться, что на поцелуй я самозабвенно ответила, позабыв об антисанитарном состоянии полости рта Лекса. Виной всему внезапность натиска и мое опьянение. Мы ввинтились в крохотное пространство между унитазом и стеной, сминая одежду и исступленно облизывая друг другу миндалины. Моя голова уткнулась в стенку, на волосы с шелестом посыпались чешуйки краски. Его руки заскользили вниз, восторженно разглаживая на моих бедрах юбку.

– М-м, какая аппетитная, – мурлыкал он мне в шею, теребя юбку, как котенок теребит маму-кошку.

Слова его почему-то прозвучали фальшиво. Чувствовалась в них какая-то неловкость, точно мы снимались в порнофильме, и Лекс произнес их в камеру. Я немного отстранилась, и увидела на его лице такое самодовольство, что мои пальцы сами отдернулись от его ширинки, будто их током шарахнуло. Никто и никогда не посмеет считать меня своей добычей!

– А ты руки перед едой не забыл вымыть?

Я поправила пуловер и удовлетворенно отметила, что самодовольство сползло с лица Лекса. Более того, физиономия его стала на редкость тупой, что, признаться, шло ему больше. Глаза широко распахнуты, губы недоуменно приоткрыты.

– Эй-эй-эй! Что за фигня? Ты куда?

Он притянул меня к себе, потерся о мою щеку. Ну вот, в ход пошли романтические уловки. Но они не смягчили ни мое сердце, ни прочие органы.

– Прости, пупсик, – хмыкнула я. – Мне пора.

– Что? – тупо повторил он. – Сэм, нельзя же так. Давай! Все было так хорошо, крошка.

Крошка! Можно подумать на дворе семидесятые.

– Ты что – переслушал «Горячего Шоколада»[3]? – спросила я, поправляя юбку и стряхивая с головы грязно-желтую перхоть штукатурки.

– Да что случилось? Эй… – Он попытался поцеловать меня в шею. Ощущение приятное, но я, как подобает приличной девушке, не поддалась на провокацию. – Мы и после этого можем остаться друзьями…

Терпеть не могу таких фраз.

– А кто сказал, что мы сейчас друзья? – поинтересовалась я, аккуратно протиснулась мимо Лекса и вышла из кабинки.

Тут как нельзя кстати в туалет ворвались две разгоряченные девки. Вокруг задниц у них, конечно же, болтались неизменные ватники, и в крошечном проходе тут же возникла пробка.

– Не, ну я больше не могу, – негодовала одна. – Хоть прям там заваливай его, но он мне по барабану, врубаешься, сестра?

Вторая девица рассмеялась:

– Ну тебя и скрючило, подруга!

И тут на меня снизошло вдохновение.

– А у нас тут все удобства, – я многозначительно кивнула в сторону кабинка. – Не отходя от кассы!

Девицы сипло загоготали.

– Ты как, Шиззи?

Ответа я уже не слышала, поскольку улизнула за дверь.

Эта Шиззи даже без ватника была размером с дом. Лексу лучше побыстрее сматываться, если он не хочет подвергнуться грубым надругательствам. Как только очаровашка Шиззи зажмет беднягу между унитазом и стенкой, настанет его смертный час. Говорить, что у него волосатая спина, я не стала. Такое впечатление, будто под футболкой мохеровый свитер. Да ладно, сама сейчас все узнает. Полное самообслуживание.

Но мое воодушевление по поводу того, как я обставила свое исчезновение со сцены, скоро сошло на нет. Я откинулась на подушку, вцепилась зубами в простыню и жалобно застонала. Но вовсе не потому, что воспоминания о Лексе разожгли плотские желания. Нет, меня сжигало позором. Господи, и надо же было так вляпаться! Стыд и срам. Трудно представить что-то хуже. Ты целовалась – Сэм, оставь свои увертки и посмотри в глаза жестокой правде – ты целовалась в сортире с МБХудаком! Разве можно после этого жить?

И главное – что я теперь скажу Хьюго?

Глава вторая

– Ты собираешься рассказывать Хьюго? – Именно так сформулировал вопрос Том, заглянув ко мне на следующий день.

Я не могла отрицать, что мысль сделать вид, будто этого мелкого, но прискорбного сортирного инцидента вообще не было, не привлекает меня. Нет, я едва противилась ей, но сначала требовалось оценить вероятность того, как скоро правда всплывет наружу, и не станет ли потом история выглядеть еще отвратней.

– Дело в том… – пробормотала я, доливая в водку тоник. С коктейлем в руке я чувствовала себя куда искушеннее и утонченней, нежели присосавшись к бутылочному горлышку. – Дело в том, что Хьюго хорошо улавливает, когда происходят подобные истории. А уж увидев меня в компании с Лексом… Насколько я раскусила этого типа, он либо станет подчеркнуто меня игнорировать, либо, идя на поводу у собственнического инстинкта, попытается снова меня заарканить. И то, и другое будет бросаться в глаза, а уж Хьюго с его маниакальной наблюдательностью поймет все с первого взгляда. С тем же успехом мы с Лексом могли бы прогуливаться, размахивая неоновыми плакатами «Мы недавно облизывали друг другу миндалины» и показывать друг на друга пальцами.

– А Хьюго действительно такой наблюдательный? – завистливо спросил Том, резко меняя тему.

Будучи поэтом, он считал, что обладает монополией на меткие наблюдения, проницательность и знание тонкостей человеческой натуры. Полнейшая чушь, разумеется. Но описание растений ямбическим пентаметром у него получалось весьма неплохо.

– У Хьюго потрясающий нюх на все, что связано с сексом, – призналась я. – А также кое с чем другим. Он говорит, что взирает на мир отточенным актерским глазом.

– Сэмми, я тебя умоляю. Только не «отточенным глазом»! – Том содрогнулся. – Что за кошмарная метафора! Ты только представь, как будет выглядеть отточенный глаз.

Я послушно представила.

– Мда.

С тех пор, как несколько месяцев назад Том опубликовал первый сборник своих стихов (посвященных большей частью флоре и фауне Индии, которую он посетил в прошлом году, а в качестве побочной темы – уныние и безысходность), он стал совершенно невыносим – днями напролет сторожит, как бы кто не брякнул нелепую метафору.

– Я одного не могу понять: почему ты так переживаешь, – посетовал Том. – Тебе-то что? Ты ведь делаешь ноги, как только парень, с которым ты трахаешься, заводит нотации о том, что нельзя обжиматься в сортире с посторонними? Честное слово, Сэм, я всегда полагал, что для тебя это одно из основных прав человека, наряду с правом не подвергаться пыткам и правом на канализацию.

Индия навсегда запечатлелась в памяти Тома дизентерийной угрозой. Он потерял там пятнадцать килограммов и теперь зациклился на канализации.

– Дело в том, – вновь повторила я, полоща в водке с тоником дольку лимона (заметьте, дольку лимона. Еще немного и я заведу себе столик на колесиках и шейкер.) – Дело в том, что мне совсем не хочется, чтобы Хьюго обжимался с какой-нибудь актриской в вонючем шекспировском пабе.

– Так брось его и все дела! – отмахнулся Том. – Рано или поздно ты же все равно его пошлешь, разве нет? В чем тут проблема, Сэмми? Ты ведь Дон-Жуанита из Камден-тауна. Наверняка ты трахнула в сортирах больше парней, чем у меня было девушек за всю мою жизнь. – Он скорбно помолчал. – Ну вот, теперь у меня депрессия. Неужели все так и есть? Давай подсчитаем.

Зажмурившись от напряжения, он начал вполголоса бормотать женские имена и загибать пальцы.

– Ты ничего не понимаешь, Том! – раздраженно сказала я. – Мне нравится Хьюго.

Он потрясенно уставился на меня, тут же бросив считать свои амурные победы.

– Он тебе нравится? Что ты хочешь этим сказать?

– То, что он мне нравится! – отрезала я.

– Так ты хочешь сказать, что ты…

– Он мне нравится! И все! Мы можем оставить эту тему в покое? – Вне себя от смущения, я залпом проглотила водку и с размаху плюхнулась на диван. – Ох! – Я потерла зад.

– Тебе пора заменить эти чертовы пружины.

– Знаю.

– Так, – вздохнул Том, подливая мне еще водки. – Он тебе нравится. Ну и ну! Никогда бы не подумал, что доживу до этого дня. Кто-то по-настоящему нравится Сэмми…

– Заткнись, ладно? Отвали. И вообще! – Я отвергла предложенную бутылку с тоником и одним махом влила в себя чистую водку. К черту искушенность. В жизни порой наступают такие моменты, когда нужно отказаться от излишеств и сосредоточиться на чем-то одном. – И вообще, я думала, что вы с Хьюго отлично ладите. У тебя же вроде не было к нему претензий.

Том не испытывал особенной симпатии к Хьюго. Признаю, тот порой умеет действовать на нервы. Но я подозревала, что Том видит в Хьюго человека, способного справиться со мной – вот эта черта уже действовала на нервы мне, – а потому готов закрыть глаза на все его недостатки.

– Да, особых претензий к нему нет. Я бы с радостью сказал, что Хьюго славный, но это не так. Если ты понимаешь, что я имею в виду. Впрочем, назвать славной тебя у меня тоже язык не повернется. Так что все по справедливости. На самом деле, – Том мечтательно прикрыл глаза, – мы с ним классно потрепались о футболе, пока ты бегала за выпивкой.

– Вы с Хьюго трепались о футболе?! – Я изумленно уставилась на него.

Единственный вид спорта, который, на мой взгляд, способен интересовать Хьюго – это аристократичный крикет. Я подозревала, что в этом он подражает Псмиту[4]. Но футбол лишен изящества и тонкости, на которую мог клюнуть Хьюго.

– Ага. Говорю тебе, мы классно потрепались.

Я решила свернуть эту тему. По всей видимости, Хьюго изощренно издевался над Томом, а этот наивный тупица ничего не понял.

– Как у него дела? – спросил Том, под влиянием футбольных воспоминаний преисполнившись симпатией к Хьюго.

– До сих пор все было неплохо.

Хьюго состоял в труппе Королевского Шекспировского центра в Стратфорде-на-Эйвоне. Он туда угодил после того, как успешно сыграл Эдмунда в «Короле Лире». Сейчас Хьюго играл одновременно Бероуна в «Тщетных усилиях любви» и Фердинанда в «Герцогине Мальфи». Между прочим, отличное сочетание: остроумец-интеллектуал и порочный убивец. И в обеих ролях он будет запредельно сексуален. Но теперь и этого счастливчика, похоже, настигла Немезида.

– Хьюго начал репетировать новую пьесу, – сообщила я, – и уже ненавидит ее всей душой.

– Как называется?

– Не помню. Жутко тупое название. Хьюго называет ее не иначе как «Трах-перетрах». Он играет сутенера, который влюбляется в одного из своих мальчиков-проституток, но юнец оказывается настоящим извращенцем и обожает, чтобы его насиловали. А сестричка этого юного мазохиста влюблена в Хьюго – в сутенера то есть. В общем, Хьюго поколачивает ее, чтобы ублажить юнца, который ненавидит родственницу – любимая мамочка совратила его, а не сестру, чистую и непорочную. Но Хьюго не подозревает, что папаша его подопечных приторговывает наркотой…

– Хватит! Господи. – Том вскинул руки. – Одна надежда, что пьеса хорошо написана. Иначе это просто дешевая конъюнктура.

– Да ты просто напыщенный сноб. Впрочем, я с тобой согласна.

В своем новом амплуа подруги подающего надежды актера я прочла больше пьес, чем за всю предыдущую жизнь. В основном это были суровые драмы, где от актеров требовалось беспрестанно материться – верное доказательство, что автор пьесы молод, склонен к бунтарству и не говорит родителям, когда вернется домой. За парой исключений все авторы были мужчинами. Женские пьесы, которые мне попадались, были не такими чудовищными и потому не вызывали столь восторженного шока, как пьесы нынешних рассерженных молодых людей, но если я увижу еще одну слезливую пьеску про «дочки-матери», клянусь – выкопаю из могилы собственную мамочку и устрою над ее гробом сатанинскую мессу.

Основная черта всех мужских пьес заключалась в том, что там имелся ровно один женский персонаж, и по ходу дела этот женский персонаж должен был либо оголиться до пояса, либо прогуливаться время от времени, сверкая голым задом, либо и то, и другое вместе. Все эти драматурги-интеллектуалы первым делом извещали, что женский персонаж не носит трусиков и обладает выдающимися сиськами. Дальше – просто: зрители, затаив дыхание, ждут, когда этот женский персонаж заголится.

Том поначалу в ответ издавал вполне разумный бубнеж, а потом вдруг оживился и спросил – почти с той же тонкостью, с какой Джим Кэрри изображает удивление – где именно женский персонаж оголяется целиком и полностью. Я свирепо ухмыльнулась и уже собиралась всласть поизмываться над ним, обрушив на него забойные метафоры, сравнивающие вульву с анютиными глазками, но помешал звонок в дверь, и Том на время избежал моих когтей.

– Привет!

Это была Джейни, другая моя лучшая подруга.

У нее за плечами, как всегда, болтался огромный ранец, а в руках она держала пакет из супермаркета «Марк и Спенсер», который соблазнительно позвякивал и шуршал. Не став дожидаться, когда Джейни переступит порог, я выхватила у нее пакет. Его содержимое наверняка куда интереснее, чем сценарии, которыми под завязку набит ранец.

– Как ты похудел! – воскликнула она, бросаясь к Тому, которого не видела после его возвращения из Индии.

– Побывал в Диареябаде, – вздохнул Том. – Это такой городишко в штате Поносорат. Потеря веса гарантирована. Чтобы не помереть, приходится хлестать целыми днями воду, но это единственный минус, а так – нет лучше средства похудеть, чем посетить благословенную Индию. Бог мой, Джейни! А ты-то как исхудала! Я тебя даже обнять теперь смогу! – Том взял Джейни за плечи и оглядел ее с ног до головы. – Что случилось? У тебя тоже была дизентерия?

Джейни самодовольно улыбнулась. Из жирной рубенсовской красавицы она за последний месяц превратилась в простую пышку Ренуара. Несмотря на округлые формы, Джейни производит впечатление эфемерного создания: необычайно бледная кожа и светлые вьющиеся волосы придают ей хрупкость, которая подчеркивается изящной линий скул.

– Много работы, – сказала она с нарочитой небрежностью, которая не ввела нас в заблуждение. – Есть некогда.

– Джейни – ПРОДЮСЕР НА БИ-БИ-СИ! – объявила я, поскольку с Джейни явно случился припадок скромности. – Она только что закончила съемку своего первого сериала.

– Так это же здорово! Поздравляю! – Том сжал Джейни в объятиях. – Это потому ты такая нарядная? Куда делись хипповые накидки, побрякушки, фенечки и прочая дребедень? Неужто придется привыкать к твоим элегантным туалетам?

С братской фамильярностью Том дернул за серебряные бусы ручной работы, болтавшиеся у Джейн на шее – своими повадками он напоминал гориллу, подумывающую, не попробовать ли эти шарики на зуб. Ловкости в пальцах Тома было не больше, чем в связке бананов. Иногда меня гложут сомнения, все ли у него пальцы на месте.

– Отвали, балбес! – Джейни шлепнула его по руке. Том с обиженном видом отодвинулся. – Сэм, как насчет выпивки? У меня с собой отличное белое вино.

Таким деликатным способом Джейн давала понять, что предпочитает избегать пойла, хранящегося у меня под раковиной.

– Уже открыто.

Я протянула ей бокал и, вскрыв пакетик с фирменными чипсами, высыпала их прямо на стол.

Джейни с отвращением уставилась на горку.

– А миски у тебя что, нет?

– Вообще-то есть…

Джейни прекрасно поняла, что я имею в виду.

– Ладно-ладно. Не буду спрашивать, какую дрянь ты в ней разводила. Мм-м… – Она с наслаждением отхлебнула вина. – Очень недурно. Ну, Том. Как тебе Индия? Помимо дизентерии?

Том страдальчески глянул на нее:

– Ты не читала мою книгу? – спросил он скорбно.

Джейни виновато покосилась на меня.

– Ох, прости. Съемка в Уэльсе отнимала все мое время. Прости, пожалуйста. Сегодня же куплю. – Она запнулась. – А разве ты написал путевые заметки? Я думала, ты у нас по части поэзии.

– Стихи, стихи, – успокоила ее я.

Том все равно бы не ответил, поскольку погрузился в глубокое уныние. Еще бы – Джейн не купила его поэтический сборник «Так близко/слишком близко». (Я говорила Тому, что деструктивная пунктуация вышла из моды еще десять лет назад.) Там скрупулезно описан разрыв отношений между Томом и девушкой, которая поехала с ним в Индию. Отличное руководство в стихах для тех, кто отправляется в дальнее путешествие вместе с предметом воздыханий – о чем с ним можно разговаривать, а каких тем лучше избегать. После тщательного изучения жутких и гнетущих событий, правдиво воспетых беднягой Томом, у читателя складывается впечатление, будто в Индии можно разговаривать только о цветах. А ботанические сравнения с вульвой – просто колоритная приправа.

– Том с Алисой, – заговорила я, решив как можно короче изложить суть болезненной темы, – расстались в Индии, и книга в основном посвящена…

– Она меня бросила! – с горечью поправил Том.

Он забился в кресло и, свесив голову на грудь, разглядывал ботинки. Хорошо мне знакомый темно-синий свитер, прежде жизнерадостно оттопыренный на небольшом, но крепком животике, теперь свободно болтался, словно из тела Тома выпустили воздух. Жалкое зрелище: раньше Том выглядел куда симпатичнее – этакий увеличенный вариант уютной плюшевой гориллы. Даже его крепко сбитая ирландская физиономия осунулась, а подбородок заострился.

– Ладно, – продолжала я, – Алиса бросила Тома…

– Ради американского хиппаря с козлиной бороденкой!

– Бородка, как и вообще растительность на лице этого парня, сильнее всего бесит Тома, – поведала я Дженни. – Стихотворение, посвященное бороденке, – одно из лучших в книге. Знаешь, прочитав его, ты уже не сможешь без содрогания смотреть на эспаньолки.

Джейни проворно налила вина в опустевший стакан.

– Мне очень жаль, Том. Может, скушаешь печенюшку?

Большая голова Тома приподнялась, на безжизненном лице мелькнул слабый лучик надежды.

– С шоколадом?

– С двойным слоем! – торжествующе сказала Джейни, держа коробку подальше от Тома, словно отвлекая его от края пропасти.

Последовала долгая пауза. Затем Том наклонился и загреб целую горсть. Джейни облегченно вздохнула. Хотя лицо Тома по-прежнему было полно скорби, скорость, с которой он пожирал печенье, предполагала, что в его жизни еще осталось место маленьким радостям.

– А ты как, Джейни? – спросил он, вытирая рукавом рот.

– Да все в порядке. Если не считать мелких неприятностей. Только что встречалась с композитором, который любого доведет до белого каления. Этот придурок порывается написать симфонию, а нам от него нужно только десять секунд ужаса.

– Десять секунд ужаса? – озадаченно переспросила я.

– Ну да, ужаса. Музыка для создания зловещей атмосферы. Кто-то таится в тени, а за кадром грохочут жутковатые аккорды. Берешь такой музон и просто вставляешь в нужном месте. Там пятнадцать секунд паники, здесь двадцать сельской безмятежности…

– Странно как-то. Все равно что галантерейщик нарезает всякую мелочевку: кружева, тесьму, молнию?

– Можно и так.

Мне показалось, что сравнение Джейни не особенно позабавило.

– А как Хелен? – спросил Том. – Она получила роль в новом сериале?

– Э-э… нет, – ответила Джейни наигранно непринужденным тоном, к которому прибегают, когда желают показать, что недавняя личная драма не оставила на тебе следов. – Мы с Хелен уже не вместе.

На лице Тома отразилось недоверие.

– Хелен тебя бросила? Именно когда ты начала снимать сериал? Она что, чокнулась? Или нашла подружку побогаче?

Мысль о покинутой и одинокой Джейни бальзамом пролилась на истерзанное сердца Тома. Несмотря на то, что рядом с бывшей пассией Джейни свалка ядовитых отходов – само очарование.

– Том! – отрывисто предупредила я. – Смотри, нарвешься.

– Вообще-то Хелен бросила я, – Джейни закашлялась. – У меня теперь другая… Мой сопродюсер по сериалу.

– Ну вот, – сказал Том упавшим голосом. – Значит, бросили только меня. Превосходно, мне сразу полегчало.

– А книга Тома получила отличную критику, – попыталась я исправить положение. – Я видела вырезки из газет.

– Мою книгу только рецензенты и прочли! – ожесточенно буркнул Том. – А этим шакалам она досталась задарма.

– Но ведь поэзия не продается, Том, – возразила Джейни тоном преуспевающего продюсера Би-Би-Си. – Сам знаешь.

– Вы только послушайте, – обиделся Том. – Она очерствела от успеха. И что мне, по-твоему, делать, Джейни? Строчить сценарии для сериалов, где без всякой причины каждые пять минут раздеваются, каждые десять минут – ширяются, а все остальное время трахаются под десять секунд музыкального ужаса? Может, тогда я смогу позволить себе жилье получше, чем кооперативный дом, где приходится по пять раз на дню устраивать заседания комитета по совместному использованию стиральных машин.

Вот так всегда бывает, когда кто-то начинает пожинать первые успехи. Пока все пробиваются вместе, взаимная поддержка разумеется сама собой, без вопросов. Потом тебе удается взобраться на ступеньку повыше, и все решают, что ты добился своего. Но как только перестает кружиться голова, сознаешь, что до верха еще очень далеко, а друзья, пока не преодолевшие и первой ступеньки, начинают возмущаться, когда об этом заикаешься. Те же, кто залез еще выше, поневоле смотрят на тебя сверху вниз.

Такое отношение отрезвляет, как ушат холодной воды. Несмотря на успех моих предыдущих выставок и нью-йоркские перспективы, доходы по-прежнему не отличались постоянством, и короткие вспышки ничем не сдерживаемого чревоугодия сменялись долгими вынужденными постами. Но скульптурой хоть какие-то деньги заработаешь, в отличие от поэзии. С одной стороны, Джейни права, обращая внимание на эту суровую реальность. Но с другой, от ее высказывания несло невыносимым самодовольством человека, чье финансовое положение куда прочнее, чем у нас с Томом.

– Я просто хотела сказать… – начала Джейни.

– Ну да, конечно! – Том уже завелся. – У нас все идет отлично, да? Я заработал двадцать пенсов на собственном горе. Сэм уматывает на выставку в Нью-Йорк, по ходу дела пытаясь разобраться с личными проблемами. Право слово, ее потуги выглядели бы смешными, не будь они столь мучительными – все равно что маньяк-психопат, который пытается обзавестись семьей. А ты, Джейни, превратилась в одержимую манией величия карьеристку в сшитом на заказ костюмчике!

– Это несправедливо!

Противников следовало отвлечь, пока они не дали волю рукам. Как приманку я решила швырнуть им свои ночные похождения в мире уборных.

– Джейни, погоди. Мне нужен твой совет в сердечном вопросе.

Проверенный и надежный способ добиться от Джейни внимания. Я вкратце пересказала подробности, присовокупив краткое описание второго персонажа. Джейни внимала, широко распахнув синие глаза и подперев рукой голову – классическая поза страдающей тетушки.

– А Хьюго обязательно рассказывать? – спросила она, когда я умолкла.

– Вот я то же самое сказал, – встрял Том.

– Заткнись! – рявкнули мы в один голос.

– В конце концов, на следующей неделе ты уезжаешь. Этот Лекс тоже туда едет?

– Не сразу. Он появится в Нью-Йорке где-то через неделю.

– Значит, до открытия выставки у тебя будет время. Хьюго ведь собирается приехать на открытие?

Я кивнула.

– Так вот, к его приезду все уже заглохнет. Судя по описанию, этот Лекс, как только смекнет, что с тобой ловить нечего, тут же увяжется за юбкой посговорчивей.

– Спасибо на добром слове, – пробормотала я.

– Да ты сама все на свете забудешь, как только там появится Хьюго. Успокойся, Сэм. Не стоит выеденного яйца.

– Если только она опять не нажрется и не решит провести апопЛЕКСическую ночь, – ехидно проворчал Том.

Я гневно глянула на него и холодно сказала:

– Дерьмовые у тебя каламбуры, и всегда были дерьмовыми – это уже не лечится. Ох уж эти мужики, – пожаловалась я Джейни. – Жить с ними нельзя, а убить можно, только если сильно повезет.

– Тебе видней, – парировал Том.

Джейн резко втянула в себя воздух. Замечание Тома запросто спровоцировало бы скандал, не предприми я в последний год титанические усилия, чтобы смириться со своим убийственным прошлым, буквально напичканным трупами.

– Ой, прости, Сэмми, – промямлил он. – Я чувствую себя большим куском живого дерьма.

– Служба контроля за метафорами подает сигнал, – язвительно откликнулась я. – В прошлый раз дерьмо было мертвым. Это намек, дорогой мой.

Джейни обняла меня за плечи.

– Ты искупишь свое прошлое через искусство, – сказала она почти всерьез. – Постарайся никого не убить в Нью-Йорке, ладно?

– Ничего не могу обещать, – ответила я, хватаясь за стакан и пронзая Тома свирепым взглядом. – Но постараюсь.

Глава третья

– Куда вам, леди? – сказал таксист, не оборачиваясь.

– Спринг-стрит. Галерея «Бергманн Ла Туш».

– Как скажете.

Таксист говорил таким скучающим тоном, словно я предложила почитать вслух избранные речи Джона Мейджора. И все же он мне понравился. Наконец-то легендарная нью-йоркская мизантропия! Я уже чувствовала себя как дома от чудесного сочетания злобного презрения и каскада оскорблений.

Машина дернулась в места, и моя голова с размаху треснулась о спинку. Раздался громкий голос:

– Мурр-мяу! Меня зовут Эрта Китт[5].

Я испуганно оглянулась, но в салоне никого не было. А водителя, судя по удостоверению на панели, определенно звали по-другому. Так что либо от удара в голове моей помутилось, либо…

– У киски девять жизней, мурр-мяу! Но у вас, дор-р-рогуша, к сожалению, только одна. А потому пристегните ремень безопасности. Желаю пр-р-риятно пр-р-ровести день!

Я послушно пристегнула ремень. Женщину-кошку положено слушаться.

Манхэттен выглядел неприглядно. Небоскребы, каждый из которых старался оттеснить соседа, не желали делиться местом под солнцем с жалкими людишками, мельтешившими внизу. В сравнении с серым бетоном даже стальные воды Ист-ривер выглядели дружелюбнее. Когда мы въехали на мост, мне показалось, что над нашими головами, словно предупреждая о чем-то, клацнула гигантская крепостная решетка. Нью-Йорку несомненно подошел бы какой-нибудь средневековый и безжалостный девиз. Не хватало лишь человечьих голов, насаженных на колья вдоль моста.

Мы промчались мимо припаркованного грузовика, который своими размерами напомнил кадр из «Терминатора» – начальный эпизод, где машины захватили власть. Из кабины выполз человек и с осторожностью скалолаза принялся спускаться по каким-то железякам, торчавшим из корпуса махины. Он выглядел таким крошечным и хрупким: недоделанная шутка природы, сожрать и выплюнуть которую такому чудовищу – пара пустяков. И легковушки здесь громадные, запросто можно спутать с грузовиками. Господи, откуда это? Может, люди в Америке настолько раздались вширь именно потому, что чувствуют себя карликами рядом со своим транспортом? Зато проблему ожирения можно решить здесь одним махом, запретив любые транспортные средства крупнее «жука».

Взвизгнув тормозами, мы затормозили в каком-то дюйме от другого такси. Я испытала благодарность к Эрте Китт – ее добрый совет помешал мне разбить лоб о перегородку. Нью-йоркские такси здесь такие массивные, что за их пуле – или даже бомбонепробиваемыми телами можно укрыться от любых бед. Но только не от таксистов. Мы сорвались с места, едва не свихнув себе шею и проскочили на красный свет (множественное число я употребляю в фигуральном смысле) исключительно для того, чтобы обогнать переднюю машину, обматерив ее напоследок. Не удивительно, что водила-сосед обиделся. На следующем светофоре он пристроился рядом и заорал:

– Пошел на хер! Пошел на хер!

– Сам пошел на хер! – харкнул в ответ мой водитель. Когда я говорю «харкнул», это уже надо понимать совсем не фигурально.

– Пошел на хер, козел! – охотно взвыл сосед.

Зажегся зеленый, и мы вновь ринулись вперед. Все это походило на мультяшную гонку. По счастью, из-за смены часовых поясов я слишком одурела, так что взирала на происходящее с вялым безразличием. Несусь себе на дикой скорости, за рулем – один чокнутый, на хвосте висит другой чокнутый. Мой таксист подбавил газу и разнообразил свой репертуар:

– Твою мать! Мать твою!

Он проорал это, перегнувшись к правому окошку, когда соперник поравнялся с нами. И сопроводил слова жестом, смысл которого понял бы даже заезжий марсианин.

– ААААААА! На хер пошел! Пошел на хер! – взвыли в соседней машине. – Пошел на хер!

– Где, вы сказали, на Спринг-стрит? – осведомился мой таксист, продолжая жечь об асфальт резину. Вполне любезный голос в сочетании с перекошенным от ярости лицом и выпученными глазами окончательно лишили меня присутствия духа.

Я пролепетала номер дома.

– Отлично, следующий квартал, – сказал он.

И тут соперник обогнал нас по встречной полосе. Наклонившись в нашу сторону и едва придерживая руль одной рукой, водитель окатил меня струей воды из пластиковой бутылки. Во всяком случае, я очень надеялась, что это вода.

Таксист дал по тормозам, машина мустангом подскочила, визжа шинами, подрезала другое такси и остановилась. Мой таксист вылетел наружу, кажется, даже не побеспокоившись открыть дверцу. Я покосилась на счетчик. Девять восемьдесят. Я бросила десятидолларовую бумажку на переднее сиденье и выскочила с другой стороны – на всякий случай. Мне не хотелось служить живым щитом.

– АААААА! ГОВНО СОБАЧЬЕ! Я ВЕСЬ МОКРЫЙ! – вопил таксист, пытаясь голыми руками оторвать дверцу соседней машины.

– Деньги на сиденье! – проорала я.

– Ладно, ладно, – рассеянно отозвался тот, подскочил к машине и достал что-то из-под сиденья. Обернувшись через плечо, он заорал: – А НУ ВЫЛАЗЬ, Я ТЕБЕ ЩАС ПОКАЖУ, КАК БРЫЗГАТЬСЯ, ГОВНА ШМАТ!

Быстро взглянув на номера домов, я поняла, что «Бергман Ла Туш» – всего в двух шагах. Не оглядываясь по сторонам, я легкой рысцой устремилась прочь от побоища. Вопли и гудки позади меня становились все громче. Судя по звуку, кто-то пытался раздолбать капот кувалдой.

Перед высокой, выкрашенной белым дверью галереи «Бергман Ла Туш» слонялся какой-то тип, похожий на татуированную с ног до головы гориллу-альбиноса. Все, никогда больше не смогу сравнивать нашего Тома с приматами. Ему далеко до этого экземпляра: низкий лоб и огромные болтающиеся лапы, причем костяшки пальцев едва не скребут землю. Тип был в фуфайке с длинными рукавами, заправленной в мешковатые рабочие штаны. Широченные штанины закручивались вокруг грубых башмаков, а ширинка болталась на уровне колен. Может, у этого парня отвислый зад, и таким одеянием он пытается скрыть свой физический недостаток?

Тип что-то сказал, но так тихо и протяжно, что я не разобрала ни слова.

– Простите?

– Чего там стряслось-то? – с трудом повысил он голос.

Теперь до нас доносилась целая симфония гудков; такси полностью перекрыли дорогу, и другие водители ожесточенно протестовали.

– Мой таксист избивает другого таксиста.

– Из-за вас, что ль, поцапались? – спросил горилла, будто это было в порядке вещей.

– Нет, конечно! – возмутилась я.

– А чего, сильно махаются?

Он явно оживился.

Я пожала плечами, слегка встревоженная таким неприкрытым интересом к насилию.

– Почему бы вам самому не взглянуть?

Такого типа проще представить в зоопарке под табличкой: «Недоразвитая деревенщина. Очень опасен. Просьба не кормить».

– Не-а. Пост не могу бросить.

Нельзя сказать, чтобы его ирония разила наповал.

– Вы здесь работаете?

– А то! – Он что-то добавил, но я опять не поняла.

– Простите? – сказала я, все более раздражаясь.

– Грузчик я тут. Вещи двигаю. Из Англии, что ль?

– Нет, из Гарлема.

– Чего? А-а… – Он ухмыльнулся. – Английское чуйство юмора, да? Приветик. Даун меня звать. Небось, на выставку пришлепали?

– Привет, Даун. – Про себя я решила, что зовут его все же Дон. – А я Сэм Джонс.

– Инстылляции, что ли? – Лицо Дона вытянулось. – Терпеть их ненавижу. Ну того, вкалывать типа приходится. Токо без обид, ага? В Нью-Йорке-то первый раз?

– Угу.

Свирепые вопли и грохот кувалды наконец стихли, но гудки не смолкали. Их какофонию прорезал вой сирены. Похоже, мои друзья водилы тоже услыхали ее, потому что мимо просвистели два желтых пятна и растворились вдали.

– Ку-ку, – напутствовал их Дон. – Ну вот… чего сказать-то? А, ну да. Добро пожаловать в Нью-Йорк.

Глава четвертая

Стоит войти в любую уважающую себя галерею как тебя окидывают оценивающим взглядом на предмет, способен ли ты отстегнуть пару штук (как минимум) на здешний шедевр. Дагги, у которого я выставляюсь в Лондоне, учит своих сотрудников в первую очередь обращать внимание на обувь посетителей. Он клянется и божится, что башмаки – самый надежный показатель богатства. Но, как правило, достается не только обуви – взгляд служителя изучит тебя с ног до головы, и если сотрудник достаточно опытен, ощущение такое, будто по самым чувствительным частям твоего тела провели стальной щеткой. Наверное, в случае положительного вердикта должно казаться, будто тебя ласкают шелковистые прикосновения хорошо обученных сексуальных рабов но, увы, прежде у меня не было возможности проверить эту гипотезу.

Девушка в приемной галереи «Бергман Ла Туш» была столь ошеломляюще красива, что один ее взгляд казался милостью для посетителя. Я по достоинству оценила ее ненавязчивый обыск – нет ли при мне папки и, следовательно, не являюсь ли я потенциальной проблемой под названием «начинающий художник».

– Привет! – воскликнула красавица доведенным до автоматизма бодрым голосом.

Акцент у девушки был вполне американский, а сама она являла смешение всех рас, из которых азиатская чуточку выдавалась. Гладкая кожа нежно-кофейного оттенка, как у дорогой замши, большие, темные миндалевидные глаза. Но лоб ее избороздили складки задумчивости.

– Простите, – вежливо сказала она, – я не могла вас где-то видеть?

На ней была светлая шелковая блузка и угольно-черные габардиновые брюки, волосы собраны в маленький пучок на затылке – и ни единого следа косметики. Девица выглядела до жути безупречно, что означало: штукатурки на ней больше, чем на мне, только наложила она ее куда более умело. Никаких драгоценностей, никаких украшений, если не считать серебряного завитка на ремне, но блузка и брюки сидели как влитые, а каждая прядь уложенных волос вилась в строго выверенном направлении. Нью-йоркский минимализм, доведенный до совершенства.

– Меня зовут Сэм Джонс, – сообщила я. – Участвую в следующей выставке.

– Ах да, конечно! Наверное, видела ваше фото в буклете. – Она явно обрадовалась, что я не жалкая попрошайка. – Привет, а меня зовут Ява. Ужас, до чего приятно познакомиться. Сейчас позову Кэрол, одну минуточку. По-моему, у нее сейчас нет совещания.

– Ява? – переспросила я, когда девушка вызвала хозяйку галереи. Она горестно улыбнулась. Я с радостью отметила, что зубы у нее острые и чуточку неровные. Столь неамериканское несовершенство обнадеживало.

– Моя мама голландка, из хиппи. А папа – кореец. Мама до сих пор не знает, откуда она взяла это имя.

– Может, с пачки кофе? – предположила я. – Еще повезло, что вас не назвали Мокко.

Улыбка Явы никуда не делась, но взгляд вдруг окаменел. Неужто обиделась? Но в следующий миг я сообразила, что она попросту меня не поняла.

– Простите? – переспросила Ява своим вежливым голоском.

– Ха! – гаркнул Дон у меня за спиной.

Насколько я поняла, это «Ха» было скорее веселым, чем пренебрежительным. Он отклеился от дверного косяка и зашаркал к нам.

– Английский юмор, – пояснил он Яве доверительно. – Сух как хер, – добавил Дон, обращаясь ко мне.

Я растерянно моргнула и сообразила, что Дон просто попытался воспроизвести невинную английскую поговорку «сухой, как херес», но, по своему обыкновению, проглотил все окончания.

– Как некоторые сорта хереса, – осторожно поправила я.

У меня уже слегка кружилась голова – и вовсе не из-за смены часовых поясов. Такое чувство, будто я участвую в сюрреалистических скетчах «Летающего цирка Монти Пайтона».

Ява благоразумно решила не развивать тему английского юмора.

– Сэм, это Дон, – сказала она. – Дон у нас готовит выставки.

– Правда? А по виду и не скажешь, что он такая важная шишка.

– Простите?

Застывший взгляд Явы снова сигнализировал: «не пойму, что это вы тут несете». Я вздохнула. Конечно, Ява – очень милая девушка, почти как незабвенная инсталляция Дэмиана Хёрста «Гниющая корова», хотя опарыши по ней и не ползают. У нее только с английским чувством юмора сложности, во всем остальном – очень, очень компетентная особа.

– Точняк! – ухмыльнулся Дон. – Подготовитель. А точнее, мальчик на побегушках. Ладно, – зевнул он, – пора искусство двигать. Еще увидимся.

По крайней мере, мне показалось, что он сказал именно это. Все окончания Дон, конечно же, проглотил. Согнувшись в три погибели и едва не загребая руками по полу, он поковылял к открытой двери прямо за огромным белым столом Явы. Сквозь дверной проем я видела стальные двери лифтов, сбоку шла лестница такого же угрюмого индустриального вида.

Дон нажал кнопку вызова лифта, и тут с лестницы донеслось металлическое клацанье. Через несколько секунд показалась дама на высоченных каблуках. Она проворно соскочила с последней ступеньки и посмотрела на Дона.

– Дон, не говори, что ты вызвал лифт только для того, чтобы спуститься в подвал, – недоверчиво сказала она.

– А ноженьки-то не казенные, – протянул Дон. Двери лифта с глухим лязгом открылись. – Карета того… подана. Пока-пока, леди.

– Наш Дон – большой оригинал, – сказала Ява. – Большой Дон. Но клиентам он нравится.

– Всем?

– Ну, – улыбнулась она, – многим. Остальные находят его деревенщиной. Да и одевается, как оборванец.

– Он и есть оборванец, – сказала Кэрол Бергманн. Она процокала прямиком ко мне и протянула руку. – Но работник каких поискать. Сэм! Привет! Вы ведь прилетели пару часов назад. Никак не ждала вас сегодня.

– Закинула вещи на квартиру и сразу сюда, – объяснила я, пожимая ей руку. – Решила, что если останусь дома, то засну и сложнее будет привыкать к новому времени.

– Пожалуй, это разумно.

Впервые я видела человека, который с такой прагматичностью относился бы к своей внешности. Короткие волосы Кэрол безжалостно зачесала назад; черный деловой костюм из тех, о которых забываешь, как только наденешь; косметики на ней не было вовсе – ни явной, ни скрытой. Единственная легкомысленная деталь – высокие каблуки, но Кэрол явно не считала их орудием обольщения. Скорее всего, грохоча каблуками, она надеялась распугать тех, кто стоит у нее на пути. К вам на всех парах мчится курьерский поезд – вот о чем грохотали каблуки.

– И как прошел перелет? Шофер вас встретил?

– Все отлично, спасибо.

– Хорошо, хорошо. Значит, с Явой и Доном вы уже познакомились. Наверное, лучше провести вас по галерее и познакомить со всеми, кто сейчас на месте. Для начала. Вы уже успели осмотреть экспозицию?

Главный зал я действительно успела обвести взглядом. Вправо уходили еще два зала, но содержимое первого не вдохновило меня на дальнейший осмотр. Там висели четыре огромные пятнистые полотна, заляпанные на редкость мрачными красками. («Пятнистые» и «заляпанный» – не специальные термины искусствоведов. Просто как художник я привыкла ими пользоваться.) Если долго вглядываться в эти холсты, можно, наверное, выудить из глубины какой-нибудь банальный образ, подобно тому, как возникает объемное изображение на «волшебных картинках». Не доверяя проницательности зрителей, художница, некая Барбара Билдер, услужливо дала подсказку в виде названий. Так под полотном, напоминавшим нутро выгребной ямы, значилось «Три кипариса», и если скосить взгляд под определенным углом, можно было углядеть три растения в окружении какого-то месива, видом и цветом изрядно смахивающего на переполненную бочку разлагающихся человеческих испражнений. И все в таком же духе. Здесь явно требовался такт, и не моргнув глазом, я ответила:

– Немного. Но это очень тонкие вещи. Требуется время, чтобы их понять.

А художнице требуется фронтальная лоботомия. Но говорить об этом незачем.

Кэрол Бергман одобрительно закивала.

– Я с самого начала так и говорила. Не правда ли, Ява?

– О да, Кэрол!

– Барбара очень медленно продается. Но те коллекционеры, что купили ее картины, говорят, что чем дольше на них смотришь, тем лучше они выглядят.

Просто с возрастом портится зрение, подумала я.

– Давайте вместе пробежимся по галерее, – предложила Кэрол, увлекая меня через боковой проход в два смежных зала, которые казались маленькими лишь в сравнении с огромным главным.

Стены были выкрашены в белый цвет, под ногами серел простой бетон, стол Явы тоже представлял собой унылый кусок этого вещества.

– Это у нас первый этаж. Главный зал – одно из самых больших в Нью-Йорке выставочных помещений.

Кэрол обвела просторы властным жестом и морзянкой застучала каблуками к лестнице.

– Не правда ли, замечательно высокие у нас потолки?

Чтобы не отстать, приходилось очень быстро перебирать ногами, так что ответить я не могла при всем желании – дышала как загнанная лошадь. Мы прогрохотали по стальным ажурным ступеням и, проскочив узкий белый вестибюль, оказались еще в одном зале. Здесь так сверкало, что рука моя непроизвольно нырнула в карман за темными очками. Луч заходящего солнца, пробившийся сквозь полупрозрачные жалюзи на огромных окнах, полыхал на лакированном деревянном полу. Должно быть, его покрыли как минимум полудюймовым слоем лака. Хоть на коньках катайся. Если в этом и состоял смысл инсталляции, то я его сразу ухватила.

– Какой класс! – вскрикнула я, надеясь, что Кэрол не заметит восторга в моем голосе, которого явно недоставало, когда я расхваливала шедевры Барбары Билдер.

Она странно посмотрела на меня.

– Так блестит, – пояснила я неуверенно, сознавая, что меня подозревают в злоупотреблении галлюциногенами.

– Ну да. Мы недавно покрыли пол лаком, – мягко ответила Кэрол, словно успокаивая ребенка. – Так вот, это еще один большой зал. Думаю, одну вашу инсталляцию мы поместим внизу, а другую повесим здесь. Для ваших произведений нужно много места.

Наверху было гораздо приятнее, чем на бетонных просторах первого этажа. Из огромных окон в дальнем конце зала лился неяркий свет, окна были затянуты матовыми дымчато-серыми жалюзи. Лаковое сияние паркета чудесно сочеталось с этим жемчужным потоком – лучшего освещения для моих мобилей и не найти. По обе стороны окон высились две массивные колонны, выкрашенные в белый цвет – пережиток тех дней, когда помещение использовалось под склад, но созерцанию мобилей они не должны были помешать. Более того, колонны даже можно пустить в дело.

– Замечательно, – искренне сказала я.

Кэрол довольно улыбнулась.

– Хорошо, хорошо. А вот и Сюзанна.

За столом в уголке зала изваянием застыла дама. Завороженная красотой лакового пола, я не заметила ее сразу и сейчас растерянно уставилась на живую скульптуру. Должно быть, перелет все-таки сказался на моем самочувствии. Иначе чем объяснить, что я исхитрилась не заметить двухметровую блондинку с массивными прелестями, затянутыми в кричащие тряпки? Сюзанна словно перенеслась из того времени, когда мужчины называли женщин ее габаритов не иначе как «мадам» и посвистывали им вслед, сдвигая на затылок котелки. Мне и самой захотелось присвистнуть.

– Привет, – улыбнулась Сюзанна.

Да, она будет повнушительней Статуи Свободы. Впечатляющая, если не сказать пугающая особа.

– А это Кейт, – продолжала, между тем, Кэрол.

Я снова растерянно заморгала. Откуда ни возьмись вынырнул еще один персонаж и помахал мне пачкой бумаг. За необъятной спиной Сюзанны пряталась дверь, а за дверью – узкий и длинный кабинет с массивным копировальным аппаратом в центре и стеллажами слайдов и художественных журналов вдоль стен.

– Привет, – весело поздоровалась Кейт. – Рада с вами познакомиться.

Миллион тугих рыжих косичек плотным шлемом охватывал ее голову. Казалось, косички приросли к скальпу. Кейт вообще была вся в обтяжку. Ожерелье, впившееся в шею, полосатый свитерок, едва не трескающийся по швам, и ярко-алые штаны армейского покроя, сидевшие на ней так, что я побоялась представить, сколько они могут стоить.

– Мы так взволнованы вашей выставкой! – продолжала она. – Буйство молодых британских художников в Нью-Йорке!

– Ну, за буйства у нас отвечают Лекс с Робом, – возразила я. – Настоящие спецы по хаосу и анархии.

– Какой чудесный акцент, – сказала Сюзанна. Ее собственный выговор на исконно американский тоже не тянул – уж больно отчетливо в нем слышались голландско-французские отголоски. – Обожаю англичан! Они такие, такие…

– Рафинированные, – подсказала Кейт и послала мне широкую улыбку.

Эта девушка понравилась мне с первого взгляда. Выглядит, по крайней мере, нормальным человеком, особенно в сравнении с устрашающим арийским совершенством Сюзанны.

– Мне нравятся ваша прическа. Потрясающе.

Кейт машинально коснулась косичек.

– Только хлопот с ними не оберешься.

– Просто шик-блеск, просто писк-визг, – манерным фальцетом вдруг пропела Сюзанна.

Кейт прыснула от смеха, но тут же опомнилась.

– Простите. Присосалась эта дурацкая присказка. Услышали в каком-то дебильном фильме и теперь повторяем как заведенные.

– И все-таки я хочу показать Сэм галерею! – резко вмешалась Кэрол. – У меня на шесть назначена встреча, и нам нужно еще много сделать.

– Есть, босс! – Кейт лихо отдала честь, щелкнув каблуками. – Знаете что, дорогие мои, пойду-ка я заниматься самобичеванием, и тогда никому не придется отвлекаться от дела, чтобы устроить мне взбучку.

Кэрол невольно улыбнулась, а Сюзанна хлопнула Кейт по обтянутом алым вельветом заду.

– На сегодня с фокусами завязываем. Увидимся позже, Сэм, – сказала она нормальным голосом и неожиданно тепло улыбнулась. Похоже, заразительное веселье Кейт заставило ее слегка ослабить свой монументальный корсет.

Кейт помахала мне рукой и скрылась в кабинете.

– Я работаю! – донеслось оттуда. – Работаю!!!

– Кейт у нас вместо шута, – сказала Кэрол не без нежности, и мы заскользили по полированному полу к соседнему залу. – Но вкус у нее замечательный. Я хочу, чтобы она помогала вам вешать мобили. Она от них без ума.

– Уже предвкушаю.

Я действительно предвкушала. Да мы с Кейт такое устроим!

Соседний зал оказался совсем небольшим – симпатичная квадратная комната. Белые стены и сияющий пол навевали покой. Даже картина Барбары Билдер «Еще один вид на отстойник сточных вод» не могла нарушить эту атмосферу. Мне хотелось задержаться здесь подольше, но неутомимая Кэрол уже тащила меня дальше. Она энергично забарабанила в дверь, которую я поначалу не заметила. Дверца почти не выделялась на фоне стены.

– Стэнли? Ты там?

Из-за двери раздался голос:

– Входи!

Послышалось тихое жужжание. Кэрол толкнула дверь и жестом предложила мне войти первой. Я очутилась в длинной узкой белой комнате, освещенной потоками дневного света, льющегося из высоких окон. В центре располагался стол из вороненой стали, а на стене висели две странноватые штуковины, походившие на коллажи, сотворенные младенцем, которому удалось дорваться до красок и упаковки с яйцами.

За столом сидели два человека. Перед тем, что подальше, беспорядочной грудой валялись потрепанный гигантский ежедневник, два каталога, коробка со слайдами и клочки бумаги. Тощий как щепка, бледный как труп, в больших очках в черной оправе: типичный чудаковатый интеллектуал, этакий еврейский Джарвис Кокер[6], только начисто лишенный какого-либо умения одеваться – даже извращенного. На голове у доходяги было черт-те что, словно он поминутно дергал себя за волосы; галстук набекрень, пиджак расстегнут.

Другой человек, откинувшись на спинку кресла из ярко-оранжевой кожи, вертел в руках электронную записную книжку, которую, похоже, забыл включить. Рядом с напарником он выглядел точно из дорогого ателье. Да и как иначе? Всю работу явно делает доходяга в костюмчике. При нашем появлении толстяк с желтыми волосами и пухлыми розовыми щечками – услада обожающих щипаться старушек – вскочил как подброшенный пружиной. Какой джентльмен. Мои руки оказались в плену пухлых ладошек. Толстяк оглядел меня с самодовольной ухмылкой заправского сердцееда. На его запястье болтались часы, стоимостью, наверное, тысяч в десять долларов.

– Ах, вы, наверное, мисс Джонс! Как же, видел вашу фотографию, но она ничто в сравнении с оригиналом. Богиня! Такая честь для нас, такая честь! – Господи, да у него голос сальнее тарелки из-под яичницы со шкварками.

Я потянула руки, но они были намертво зажаты в мясистом сандвиче. Толстые пальчики игриво потерлись о мои ладони. Меня чуть не вывернуло наизнанку.

– На самом деле, все наоборот, это для меня честь, – сказала я, всем телом дернувшись назад.

До чего беспомощным становится человек, когда не способен орудовать руками. Сандвичевы прокладки сочились липким потом.

– Нет, уверяю вас…

Толстяк осекся, потому что мне удалось чуть вывернуть правую руку, и мое кольцо, больше похожее на деталь кастета, царапнуло ему палец.

– Ой, прошу прощения, – сказала я, высвобождаясь из пухлых лап. – Я вас поцарапала? Кольцо такое острое.

Доходяга за столом издал какой-то звук, который я истолковала как усмешку.

– Сэм, это Стэнли Пинкеттс, содиректор, – представила Кэрол. – А это Лоренс, его ассистент. – Кивок в сторону очкастого доходяги.

В дверь постучали.

– Кэрол? – раздался командирский голос Сюзанны. – Вам звонят.

Тощий Лоренс вдавил кнопку на столе, и дверь с жужжанием отворилась.

– Я не стала бы вас беспокоить, но это миссис Канеда.

Кэрол с сомнением взглянула на меня.

– Все в порядке, – быстро я. – Обо мне не беспокойтесь, к тому же я нагрянула без предупреждения.

– Я позабочусь о Сэм, – предложил Лоренс, худым пальцем поправляя очки на крючковатом носу.

Кэрол мгновение колебалась, затем пожала плечами.

– Прекрасно. Вот что, Лоренс, угости-ка Сэм кофе. Кроме тебя никто не знает, как обращаться с этим жутким агрегатом. Прошу прощения, Сэм.

Я улыбнулась в ответ.

– Сюзанна, переведите звонок сюда, – отрывисто сказала Кэрол. Сюзанна тут же ретировалась. – Стэнли, ты не можешь задержаться? Мне надо обсудить с тобой кое-какие цифры.

Лоренс вывел меня из комнаты и плотно притворил дверь.

– Вы не против, если я стану держаться подальше от ваших колец?

– Отнюдь.

– Отлично. «Мне надо обсудить с тобой кое-какие цифры», – передразнил он Кэрол. – Единственные цифры, в которых Стэнли разбирается, не относятся к финансам. Просто наш толстяк впадает в истерику, если важные решения принимаются без него. И когда назревает что-то серьезное, лучше держать его под боком.

– Вам обязательно посвящать меня в вашу кухню?

– Нет, конечно. Но ведь я ничего и не говорил, разве нет? – Лоренс провел ладонью в дюйме от моего лица. – Все стерто, – нараспев произнес он. – Вы ничего не помните, ничего не помните, ничего не помните… Хотите кофе?

– До смерти, – уточнила я. – Сначала муки в самолете, потом высадка в Нью-Йорке, – это, знаете ли, как обухом по голове – затем таксист-убийца и, наконец, знакомство с целой толпой новых людей. Я даже сбилась со счета, по-моему человек семь.

– По здешним меркам вполне спокойный денек. Да и людей было шесть, – поправил Лоренс. – Стэнли не в счет, он слизень. Думаю, вы и сами уже поняли. Кстати, руками вы ловко работаете. Сильно его поранили?

– Да нет. Легкие телесные повреждения.

Впереди маячила монументальная Сюзанна. Лоренс помахал ей рукой, но не остановился. Мы пересекли зал, свернули в коридор и оказались перед белой дверью. Лоренс набрал код, и дверь с жужжанием открылась.

– Получилось. Технология на уровне… Боже.

Я умолкла. На дальней стене комнаты красовались творения все того же малолетнего истребителя яиц и красок. По-моему, там присутствовали все до единого цвета спектра.

– Впечатляет? – осведомился Лоренс. – Такие картинки сейчас очень популярны. Галиматья нарасхват. Нам сюда.

Он провел меня в маленькую кухоньку и начал колдовать над кофеваркой, количеству кнопок которой позавидовала бы панель «Боинга-747».

– А экзамены на управление это штукой сдавать не нужно? – спросила я, падая на пластиковый стул жутковатой конструкции. – А здесь уютно, – я зевнула.

– Но не настолько, чтобы спать, – предупредил Лоренс. – Держитесь. Сейчас подоспеет кофеин. Вам капуччино?

– Нет, спасибо. Молоко нейтрализует кофеин. Можно двойной?

– Вы, европейцы, совершенно не думаете о здоровье. Снимаю шляпу. Речь ведь не идет о кофе без кофеина, я все правильно понял?

Я зашипела, осенив его крестным знамением.

– Намек понят.

– А печенье у вас имеется?

Он непонимающее уставился на меня.

– А-а… вы о крекерах? Вы что, рехнулись? Да тут все поголовно сидят на диете. Только попробуйте крекер на кухню пронести – камнями закидают.

– Вам, по-моему, диета ни к чему, – заметила я.

В отличие от Джарвиса Кокера, мой новый знакомый не умел придавать своему скелету элегантный вид. Даже самый дорогой костюм на нем выглядел бы так, словно он купил его в лавке старьевщика. От меня не укрылось, что бледная кожа усыпана редкими веснушками, а карие глаза за толстыми стеклами очков так и светятся проницательностью.

– Это верно, – сказал Лоренс, составляя кофейные чашки на маленький поднос. – Поэтому пойдемте в мой скромный уголок и втихомолку полакомимся.

Печенье, которым угощал меня Лоренс, оказалось очень вкусным, к тому же сервировано было почти с шиком – на крышке от жестянки. Да и комнатка выглядела совсем неплохо. Ее нельзя было назвать уютной – в этой галерее уютом и не пахло, – но в отличие от прочих помещений здесь присутствовал намек на гостеприимство. Возможно, потому что столь тесная комнатенка не имела шансов выставить себя дизайнерским шедевром.

Пока я прихлебывала эспрессо, Лоренс пичкал меня сведениями о «Бергман Ла Туш». И в какой-то момент я решила, что он мне нравится. Он обладал тем сортом юмора, который Дон наверняка назвал бы «сух как хер».

– У нас три директора. Кэрол вы знаете, с неподражаемым Стэнли только что познакомились. Впрочем, я не прав, он очень даже подражаем. Дайте-ка руку…

– Э-э, нет, второй раз я такого не выдержу…

– Ладно. А еще есть Жаннетт… Жаннетт Ла Туш, но сюда она носа не кажет. Потусоваться, потрепаться – это всегда пожалуйста, но без нее вполне можно и обойтись. Так что галерея – детище Кэрол. Стэнли хотел слегка прибогемиться и произвести впечатление на своих телок, а у его семьи денег полно, вот они и раскошелились на галерею. Думаю, Кэрол уже жалеет, что взяла его в компаньоны. Есть еще три ассистента. Кстати, я ведь вовсе не ассистент Стэнли, я гуляю сам по себе, как выражается Кэрол. Яву, нашу прелестную секретаршу вы видели, несравненная Сюзанна занимается информацией: каталоги, описи и все такое…

– Описи? Что, целыми днями?

– Да.

– Господи!

Лоренс удивленно приподнял брови.

– Просто меня поразил ваш размах…

– Эй, дамочка, у нас тут не шарашкина контора. Так, кто у нас еще? Ага, архивариус, бухгалтер… ах да, и еще грузчик, Дон.

– Он вам не нравится?

Лоренс демонстративно передернул плечами, добавив несколько чешуек перхоти к слою, покрывавшей ворот его пиджака.

– Дон вполне соответствует своему образу, но меня на такое не купишь.

– Своему образу? – переспросила я. – Вы говорите об одежде?

– Дон старательно изображает простака из деревенской глуши. Наивный малый в городских джунглях. Считает, что это придает ему шарма.

– Эй, ребята! – В дверь просунулась голова Кейт. – Лоренс, ну-ка прочь ножищи с моего стола. В бар не хотите смотаться? Уже седьмой час.

При слове «бар» я мигом подскочила и потянулась за курткой.

– Условный рефлекс, как у пьянчуги Павлова, – похвалил Лоренс, нехотя сбросив ноги со стола, и тоже поднялся.

– Лоренс… – Кейт скосила глаза на меня. – А как же Кэрол? В смысле…

Повисла пауза.

– Господи, она все еще висит на телефоне! – вздохнул Лоренс. – От этой миссис Канеды так просто не отделаешься. А у Сэм сегодня первый вечер в Нью-Йорке. Мы не можем ее бросить здесь, правда? Это невежливо.

– Да, ты прав, – с облегчением отозвалась Кейт.

– Так мне можно с вами? – с надеждой спросила я, не понимая тонкостей местных интриг.

– Конечно, – ответила Кейт. – Просто мы не хотим, чтобы Кэрол подумала, будто мы вас силком потащили в вертеп, да еще в рабочее время.

Хм. Удивительные нравы в этой Америке. Дагги, моему лондонскому галерейщику, и в голову не пришло бы возражать, если мне вдруг захотелось бы попьянствовать с его подчиненными. Скорее удивился бы, потому что работают у него крайне неаппетитные личности. Должно быть, в Нью-Йорке другие правила, но все это довольно странно.

– Кэрол проторчит здесь не меньше часа, – говорила Кейт. – Сейчас загляну к ней и выясню. Думаю, она не станет возражать, тем более, что у нее сегодня деловой ужин.

– А разве у нее случаются неделовые ужины? – ехидно вопросил Лоренс. – А вы проворная особа. – Я натягивала перчатки с такой поспешностью, словно это был олимпийский вид спорта, и меня ждали соревнования.

– Это все кофе! – пояснила я, поймав взгляд Лоренса. – Теперь мне срочно требуется водка. Кстати, в вашем баре пожевать чего-нибудь найдется?

Глава пятая

– Не знаю, – заговорила Кейт, когда мы уселись за столик. – Может, следовало сводить тебя в место пошикарнее. Это настоящая дыра.

Мы уже чувствовали себя старыми добрыми друзьями. Вместе с нами в бар отправились и Ява с Сюзанной.

– Нет-нет, мне нравится. Здесь уютно, да и я еще не отошла с дороги. Роскошное заведение вызвало бы у меня аллергию.

– Ну, как скажешь… Мы всегда сюда ходим. Уж не знаю, почему.

– Может, потому что здесь не выпендриваются, да и выпивка дешевая? – предположил Лоренс.

Мы сидели в небольшом баре на Бликер-стрит всего в пяти минутах ходьбы от галереи. Местечко показалось мне куда более приятным, или, точнее, более привычным, чем заоблачная квартира в Верхнем Вест-Сайде. Сохо вообще человечнее. Дома пониже, улицы поуже, а по дороге в бар мы миновали лавчонку с потрясающей коллекцией разноцветных светящихся париков. Из открытых дверей доносилась заунывно-навязчивая мелодия. Очень похоже на Камден, у обитателей которого вдруг завелись деньги.

Бар выглядел непритязательно: деревянные полы, деревянные перегородки, ярко подсвеченная стойка и тусклая хмарь по углам. Вскоре я узнала, что полумрак – главная особенность знаменитых нью-йоркских баров. В темноте не разглядеть, сколько уже выпил, коктейли подают как бы между прочим, и закрываются они чуть ли не утром. Одним словом, рай земной.

– Кстати, – сказала Кейт. – Кэрол просила тебя завтра заглянуть в галерею. Хочет с тобой пообедать. Где-то около половины первого.

– А будет желание, приходи пораньше, покажу наши сокровища, – предложил Лоренс. – У нас хватает необычных вещиц.

– Неплохая мысль, – согласилась я. – Ни свет ни заря вытащить себя из кровати и переключиться на нью-йоркское время.

– Значит, около полудня! – обрадовался Лоренс. – Час в компании шедевров – и от искусства глаза стекленеют.

– Идет.

Тут подоспела официантка:

– Что будете?

Надо же, в нью-йоркских барах даже официантки водятся. Просто лафа – пей, не отрывая задницу от стула.

Кейт заказала «маргариту». Я последовала ее примеру.

– И «маргарита» есть! – мечтательно протянула я, когда официантка отошла. – Мне здесь уже нравится.

– В Нью-Йорке «маргарита» есть везде, – сказал Лоренс, с состраданием глядя на меня. – Не понимаю я вашего британского бескультурья.

– Ну-ну, куда нам до вашей тысячелетней истории.

Сюзанна издевательски захохотала. Лоренс накинулся на нее:

– А ты, Сюзанна, молчи! Ты вообще из Бельгии. Знаете что, – Лоренс злорадно хохотнул, – давайте сыграем в «Десять знаменитых бельгийцев». Мы уж недели две этим не занимались.

– Черт! – огорчилась Кейт. – Я же собиралась в прошлый раз записать все эти имена, чтобы отбарабанить без запинки.

– Мы в свое время придумали эту игру, – объяснил Лоренс, – чтобы поиздеваться над Сюзанной за ее европейскую чванливость. Кто первым назовет десять знаменитых бельгийцев, получает бесплатную выпивку.

– Так Сюзанна всегда должна оставаться в выигрыше, – сказала я, глядя на нее.

Та достала сигарету, выразительно закатила глаза, но ничего не ответила.

– Сюзанне, разумеется, играть запрещено, – безмятежно ответил Лоренс.

– Но это же нечестно.

– Но выпивку она получает. Не такие уж мы скоты.

– Как же, – уничтожающе процедила Сюзанна.

Но, похоже, к шуткам коллегам она относилась вполне добродушно. С другой стороны, если ты монументальная красавица-блондинка, что тебе укусы низкорослой худосочной мелюзги.

Принесли «маргариту» в рифленых стаканах на полпинты, усыпанных колотым льдом. Из стаканов торчали соломинки.

– Божественно! – я в один присест всосала полстакана и довольно оглядела собутыльников.

– Сэм, как тебе здесь нравится? – спросила Ява.

– В баре или в Нью-Йорке?

– Вообще-то и то, и другое, но я имела в виду город.

Все навострили уши. Они искренне желали знать мое мнение, что не могло не льстить. Лондонцам даже в голову не придет задать этот вопрос, а уж на ответ им тем более наплевать. Наша позиция проста: коли нью-йоркцу не нравится Лондон, он может с чистой совестью трахнуть себя в задницу и подохнуть.

– Да я здесь всего-то десять секунд, – сказала я, хлебнув еще «маргариты», – но пока все здорово. Залы в галерее просто замечательные. Уже предвкушаю, как размещу там свои инсталляции. Ф-фу, что-то повело на напыщенный слог, – извинилась я. – Обычно я говорю непристойности.

– Наверное, сказывается разница во времени, – участливо заметила Кейт.

– Расскажите, где тут шмотками затариваются? – потребовала я, впиваясь взглядом в ее симпатичное ожерелье. – У меня всего месяц.

– Одежда? – уточнила Кейт.

– А тут есть что-то еще?

– Хорошо, имеется пара местечек. Тебе чего: попрезентабельней или поэксцентричнее?

– Ты где остановилась? – вмешался Лоренс.

– Сняла квартиру у знакомой в Верхнем Вест-Сайде.

– Где именно?

Я назвала адрес на Вест-Энд-авеню в районе семидесятых улиц.

– Да мы практически соседи! – весело воскликнул он.

– Вам там, на севере кислородные маски не требуются? – с сарказмом поинтересовалась Кейт.

– Кейт, побойся бога, я же не на Сотых улицах живу, – парировал Лоренс. – Зато мне не нужно платить бешеные деньги за тесную каморку в Ист-Виллидж.

– Может, мы прекратим эти вечные споры северян и южан? – скучающе обронила Сюзанна. – Сэм это наверняка неинтересно.

– Было б интересно, понимай я, о чем идет речь. – Я прикончила «маргариту». – Может, еще по одной? – Я поманила официантку.

– Боже мой! – Лоренс с искренним ужасом уставился на меня. – Не раз слышал, что англичане пьют как свиньи, но никогда не думал, что это правда.

Я оглядела стол. Стаканы у всех были почти полны.

– Вот черт! А ведь из-за усталости я и так пила в два раза медленнее.

– А правда, что вы в Англии пьете, пока не падаете замертво? – робко спросила Ява.

– Не-а, замертво не падаем, – уточнила я. – Разве что пошатываемся. Еще «маргариту», пожалуйста… Так о чем мы?

– Север Манхэттена против юга, – напомнила Сюзанна и властным жестом остановила Кейт и Лоренса, которые явно собирались разразиться монологами. – Позвольте мне… Чванливая европейка способна на беспристрастность. Значит так, на севере есть парк, набережные, музеи и большие квартиры. И чем дальше, тем этого добра больше. Но пойти там некуда, и всё закрывается довольно рано. Юг Манхэттена гораздо живее, но и более загажен, а цены на жилье такие, что все ютятся в чуланах.

Она обвела всех взглядом.

– По-моему, все честно?

В ответ дружный кивок.

– А ты где живешь, Сюзанна?

– Как раз посередке, – весело ответила она. – Вы должны ко мне зайти. У меня отличная квартира.

– Кто бы говорил, – буркнул Лоренс. – Тысяча монет в месяц только за то, чтобы расхаживать по мраморному полу в сортире.

– Так не из моего же кармана, – невозмутимо откликнулась Сюзанна. – Платит мой сосед. Он банкир, – объяснила она.

– Один из многочисленных богачей, набивающихся в дружки к Сюз, – заметила Кейт. – Думал, что завоюет ее сердце, если позволит за гроши нежиться в роскошной квартире.

– И как, удалось? – спросила я.

Сюзанна послала мне сияющую улыбку.

– От меня, конечно, не убудет. Но такие решения не принимают второпях. – Она тронула волосы, стянутые в узел, чтобы проверить, на месте ли они.

– Наша Сюз надеется отыскать самого богатого бельгийца в Нью-Йорке, – нежно сказала Кейт.

– Традиция прежде всего, – серьезно заметила Сюзанна, но улюлюканье Лоренса и Кейт смазало эффект. Видимо, она не первый раз произносила эти слова.

– Мне пора, – Кейт взглянула на часы.

– Свидание? – спросила Ява.

– Ну да.

Ответ прозвучал столь безжизненно, что я невольно навострила уши.

Сюзанна подалась вперед:

– Вот черт. Кейт, это случаем не Лео?

Кейт пожала плечами: мол, не дави на меня. Но Сюзанну было уже не остановить.

– Кейт! Ты же сказала, что с ним покончено!

Загадочный Лео явно беспокоил Статую Свободы.

– С ним покончено, – сказала Кейт. – Успокойся, ладно? Ой, смотрите, кто пришел.

Она помахала рукой Дону, который только что ввалился в бар в компании какого-то типа. Он приветственно поднял руку и подошел к стойке.

– Не пытайся меня отвлечь, – сурово сказала Сюзанна. – Ты сроду с Доном не здоровалась.

– Всегда здороваюсь, не такая уж я грубиянка. Но мне действительно пора. – Кейт бросила на стол пятидолларовую банкноту и встала. – Сэм, пусть они тебе расскажут про Дона, – сказала она, надевая куртку. – Забавная история. Завтра придешь?

Я кивнула.

– Ну и отлично. Про магазины расскажу при встрече. Всем пока.

Кейт помахала рукой и двинулась к выходу. Сюзанна смотрела ей вслед.

– Не нравится мне все это, – сердито сказала она. – Если она опять встречается с Лео…

– Старый дружок? – спросила я.

– Отвратительный тип, – сообщила Ява.

– Кейт вообще свойственно находить дружков с прибабахом, – буркнула Сюзанна, затягиваясь очередной сигаретой. – Но Лео…

– У Лео их через край даже по меркам Кейт, – подхватил Лоренс.

На мгновение за нашим столиком повисло гнетущее молчание. Хотя мне было любопытно, чем же грешен таинственный Лео, но сил для бури и натиска уже не оставалось. В этот вечер мне требовались громкий смех и веселье через край, чтобы дотянуть хотя бы до одиннадцати. Я чувствовала, что стоит разговору принять серьезный оборот, и моя голова со стуком рухнет на стол и останется лежать на нем, услаждая компанию храпом.

– Так что там с Доном? Кейт сказала, что будет смешно. А мне сейчас веселье требуется позарез.

– Так вот, – хором начали Сюзанна и Лоренс, замолчали и переглянулись.

– Давай ты, – сказал Лоренс. – Ты женщина. А это женская история.

– И очень смешная, – посулила Ява.

– Так вот, – глаза Сюзанны весело блеснули. – Случилось это около полутора лет назад, Дон только появился в галерее. Кейт сразу положила на него глаз, она обожает таких мужланов.

– А Дон тоже с прибабахом? – осведомилась я.

– Всему свое время, – сказала Сюзанна. – Вообще-то да, кроме того, по-моему, юность он провел в обнимку со шприцем.

– Да и с искусством у него проблемы, – язвительно вставил Лоренс.

– Так он тоже художник?

Лоренс притворно закашлялся.

– Ой, не смешите меня! Моя астма!

– Кэрол выделила ему комнатку в подвале под студию, – объяснила Ява. – Но работы Дона немного грешат подражательством.

– Вы дадите мне рассказать? – рявкнула Сюзанна. – Или будем слушать ваш галдеж? Так вот, как-то решили мы после работы пропустить стаканчик. Отправились в бар, тут и выяснилось, что Кейт с Доном как приклеились друг к дружке. И слепой бы заметил. Как сели на диванчик, как прижались бедрами, так все и стало ясно. Дон нес жуткую ахинею, а Кейт делал вид, что без ума от его бредней. В конце концов, отправились они к Кейт, стали обжиматься ну и, конечно, дошли до точки. Тут и выяснилось, что презервативов-то под рукой нет. Дон объявил, что сгоняет за резинками в ближайшую аптеку. Оделся, вышел и… был таков!

– Не может быть!

– Может! – Сюзанна довольно ухмыльнулась. – Испарился.

Ява горестно качала головой.

– Вот тряпка! – недоверчиво сказала я. – Испугался, что не получится?

– Ага, я тоже так решила, – согласилась Сюзанна. – Наверняка ведь распинается всем, какой он жеребец. Ха!

– Или же этот самый у него с гороховый стручок – вот Дон и побоялся, что его поднимут на смех, – предположила Ява.

– Запросто. Вся сила в языке, а не в штанах, – я задумчиво рассматривала Дона, топтавшегося у стойки.

– Что? – удивился Лоренс.

– Вся сила в языке, а не в штанах, – повторила я. – Направо и налево уверяешь, будто в постели тебе нет равных, а на самом деле бежишь от секса как от огня. Правда, в случае Дона, нужно внести поправку: «Вся сила в языке, а не в шароварах».

– Превосходно. Нравятся мне эти английские выражения.

– Одна моя подруга находила его очень сексуальным, – сказала Ява, – пока я не рассказала ей эту историю. Теперь она к нему и на милю не подойдет. Кому хочется завести мотор, а ехать некуда?

На мгновение мне стало очень жаль, что здесь нет Хьюго. Уж он бы непременно указал на неточность аналогии, «и некому отпустить сцепление» – вот как надо. Но тосковать по Хьюго еще рано. Я для этого слишком мало выпила.

– А Кейт высказала Дону все, что думает о нем? – спросила я.

– Еще бы, – усмехнулась Сюзанна. – Прямо на следующий день подкатила к нему и спрашивает, куда это ты, мол, дорогой, подевался. А Дон в ответ: забыл позвонить любимому братишке в Вирджинию по одному важному делу.

– Вот слизняк!.. – вынес вердикт Лоренс. – О, привет, Дон!

Дон нависал над нами, рядом маячил его спутник. Лоренс, сидевший к Дону спиной, скорчил жуткую гримасу и спросил одними губами:

– Он слышал?

Я беспомощно пожала плечами.

– А, Кевин, привет! – хладнокровно сказала Сюзанна. – Ты ведь еще не знаком с Сэм? Сэм Джонс. Она из тех самых английских художников. Сэм, познакомься, это Кевин. Тоже работает в галерее. А мы тут на скорую руку вводим Сэм в курс дела.

Ее невозмутимость привела меня в восторг. Пусть Сюзанна и похожа на Статую Свободу, но с щекотливыми ситуациями она справляется лихо. Если бы я оказалась в опасности, то прикрывать себе спину выбрала бы именно Сюзанну. А вот Ява, наоборот, пребывала в полном замешательстве: в минуту опасности от нее наверняка столько же пользы, сколько от перетрусившего убийцы.

– Привет, Кевин, – сказала я, решив брать пример с Сюзанны. – Тут народ пичкает меня сведениями, кто есть кто в галерее. Но вам с Доном повезло – до вас еще не добрались. Не хотите к нам присоединиться?

– Почему нет, – и Кевин втиснулся рядом со мной.

Блондинистые волосы, красивое, но совершенно невыразительное лицо – в общем, до отвращения банальный тип.

– Так что, конь, отваливаешь? – спросил он у Дона.

Может, Кевин знал что-то, чего не знали мы, но в свете нашей недавней беседы, это обращение прозвучало довольно двусмысленно. Лоренс выпучил глаза, стараясь сдержать смех, а Сюзанна поспешно сунула в рот новую сигарету и изумленно уставилась на дымящийся в пепельнице окурок.

– Ага, того я, пошел, значит, – пробормотал Дон, упрятывая руки поглубже в карманы безразмерных штанов. – Пора уносить отсюда задницу.

Он кивнул нам и вышел из бара, толкнув дверь плечом.

– Может, я не заметила, как вернулась мода на широкие штаны? – поинтересовалась я. – Более чудовищную одежду и представить трудно.

– А юбки-колокол? – возразила Сюзанна.

– А водолазки в обтяжку? – подхватила Ява.

– Да ладно тебе, Ява, с водолазками все в порядке, – махнула рукой Сюзанна.

Ява уныло качнула головой.

– В них я плоская, как крышка от унитаза.

– Так это же здорово! – без всякого сочувствия откликнулась я. – Большое счастье, если ты можешь их носить. Вот мне хоть под каток ложись.

– А мне не нравится, что у меня нет груди, – упрямо сказала Ява. – И плевать на моду.

– Кевин, а я и не знал, что вы с Доном приятели, – говорил тем временем Лоренс.

Кевин сразу набычился.

– А чего – нормальный парень. И рассказывает такое! Охренеть можно от его баек.

Лоренс закатил глаза. Я прекрасно понимала, почему он не переваривает Дона. Будучи тщедушным умником, Лорненс имел все основания не выносить малого, который вполне доволен собой, хотя похож на кирпичный сортир и способен выдавить разве что пару нечленораздельных фраз. А, может, Лоренс неровно дышит к Кейт и злится на Дона, за то, что тот пользовался у нее успехом – все равно каким? Тогда становится понятно, почему Лоренс так оживляется всякий раз, когда речь заходит о Доне.

– Да? – с напускным интересом спросил Лоренс. – И что за байки? Расскажи скорее.

– Лоренс, у меня для тебя есть еще одно британское выражение, – перебила я. – Заводила. Это человек, – я сделала вид, что вставляю в спину Явы воображаемый ключ и поворачиваю его, – который любит заводить людей.

– Намек понял, – холодно ответил Лоренс. – Премного благодарен, Сэм.

– У меня еще не было возможности взглянуть на ваш материал, – сказал мне Кевин. Господи, ну до чего же неприметное лицо. Чем больше на него смотришь, тем больше тоски от этих правильных и совершенных черт, начисто лишенных индивидуальности. Вот такие люди играют врачей в дневных сериалах. – Совсем зашился с выставкой Барбары.

– А когда она заканчивается?

– В конце следующей недели.

Все вдруг потянулись к стаканам.

– Что, не слишком успешная? – спросила я наудачу, верная привычке во все совать нос.

Кевин пожал плечами.

– Работы Барбары всегда расходятся медленно, но тут еще и время для выставки не самое удачное. На той неделе открылось несколько крупных выставок, да и критики особым рвением не отличались. Делаем, что можем.

– Я слыхала, она не в восторге, – заметила Сюзанна.

– А ты что, уписалась бы от счастья? – отозвался Кевин. – Барбара рвала и метала, узнав, что выставляется одновременно с ретроспективой Валлорани. Но мы-то тут при чем?

– А почему такая реакция именно на Валлорани? – спросила я. – Ведь в Нью-Йорке наверняка проходит одновременно куча всего интересного.

Осень, как известно, – самая горячая пора для торговцев искусством.

Кевин скривился.

– Барбара считает, что они работают в похожей манере.

– Наглости ей не занимать, – обронил Лоренс.

– А чего ты хочешь от художников? – Кевин перехватил мой взгляд. – Черт. Простите.

– Ничего-ничего. Я не обиделась.

– Может, выпить хотите? – все еще смущенно спросил он.

– Ну! – с чувством ответила я.

– Простите? – нервно сказал Кевин.

– Простите, я думала, это перевод на американский фразы «Конечно, болван», – посетовала я. – Нет, с местными идиомами у меня пока туговато.

Вскоре от нашей веселой компашки остались только мы с Лоренсом.

Кевин отвалил через полчаса – точнее, как только собралась уходить Ява. Он предложил проводить ее до метро.

– Упорный. Этого у него не отнимешь, – сухо заметила Сюзанна, когда парочка вышла из бара.

– Ява красива до ужаса, – сказала я совершенно искренне. – Всякий захотел бы за ней приударить.

– Кстати, мне тоже пора. Помалкивала, чтобы не обломать Кевину весь кайф.

– Какая заботливая, – съязвил Лоренс.

– Конечно, заботливая, – согласилась Сюзанна. – Сэм, ты доберешься до дома?

– Неужели уходишь? – взмолилась я. – Сейчас лишь девятый час, а мне нужно продержаться хотя бы до одиннадцати! Дома я тут же отрублюсь, а ведь еще поесть надо…

– Не волнуйся, Сюз, я присмотрю за Сироткой Анни[7], – пообещал Лоренс.

– Какой ты заботливый, – ухмыльнулась Сюзанна.

– Да, заботливый. Как насчет мексиканских прелестей?

– Только, если они принадлежат Антонио Бандерасу.

– Хм, он вроде как испанец.

– Зато Изабель Альенде[8] мечтала завернуть его в тортилью и съесть, – возразила я, еще больше запутывая вопрос.

– Она в Чили живет.

– Ну, где Чили, там и Мексика, – вывернулась я.

– Пока! – Сюзанна уже шла к двери. – До завтра!

– Ты должна понять, что люди здесь много работают и рано встают, – наставлял меня Лоренс, когда мы перебрались в мексиканскую забегаловку в соседнем квартале. – Нельзя рассчитывать, что сотрудники галереи будут пить с художниками до утра.

– Еще и девяти нет, да и ты почти не пьешь, – укоризненно заметила я. – Не говоря уж о том, что ты заказал мне унылую соевую лепешку, которая к мексиканским «прелестям» не имеет никакого отношения.

– У меня астма, аллергия на кучу продуктов и целая гора неврозов, – не моргнув глазом, отрапортовал Лоренс, – и все эти хвори придают мне дьявольское обаяние.

Как бы то ни было, лепешка с жареной фасолью и овощами, политая сметаной и приправленная мякотью авокадо, выглядела куда аппетитнее, чем его диетический блин со шпинатом и соей.

– Знаешь, быть обаятельной личностью нелегко, – пожаловался Лоренс. – Над этим надо трудиться. И порой даже идти на жертвы.

– А вот Кевин явно не отягощен заботами об обаянии, – заметила я с набитым ртом.

– Кевин – человек незамысловатый, – вздохнул Лоренс. – Говорит, что думает, делает, что говорит, а под словом «подтекст» понимает сноску в конце страницы.

– Приятно иметь под боком парочку таких людей, – заметила я. – Сразу чувствуешь свое превосходство.

Весь вечер мы увлеченно перемывали косточки всем, кого могли вспомнить, так что, выйдя на ночную улицу, уже чувствовали почти идеальное родство душ.

– Эй, ТАКСИ! – вдруг завопил Лоренс, срываясь с места.

От гармонии не осталось и намека. Я потрясенно смотрела ему вслед. А усаживаясь в такси, не преминула заметить, в чем состоит отличие обитателя Нью-Йорка от прочих жителей планеты. Здешний люд, даже самый спокойный и уравновешенный, без малейшего колебания и смущения вопит на всю улицу, отпихивает других от такси и беспрестанно дает водителю громкие и назойливые советы.

– А у вас в Лондоне разве не так? – недоуменно спросил Лоренс. – Вы что, просто приподнимаете руку и вежливо говорите: «Дражайший водила, а не соблаговолите ли вы остановиться»?

Я рассмеялась.

– Не совсем. Но если в Лондоне ты вздумаешь вот так заорать, то соберешь толпу зевак. А здесь на вопли всем наплевать.

– Вы только взгляните на эту ужасную вульгарную Америку! – жеманно протянул Лоренс. – Боже, какие они крикливые! Эй, приятель, – рявкнул он, подаваясь к водителю. – Я же сказал – сначала в Вест-Энд! Здесь направо. Нам надо доставить туда девушку, ясно?

Машина, мстительно взвизгнув покрышками, развернулась, и мы с Лоренсом в наказание съехали на одну сторону сиденья. А когда водитель развернул такси чуть ли не под девяносто градусов, мы практически лежали друг на друге.

– Неладно с моей лепешкой, – пробормотала я, принимая нормальное положение, – прямо чувствую, как она давится о стенки живота… Почему-то эти мексиканские буррито, оказавшись в желудке, стремятся принять первоначальную форму.

– А ты думала? Здесь одни углеводы, а что происходит с активированным углем, если он попадает в воду, а? – прохрипел Лоренс. – Диетическим умникам вроде меня все-таки полегче будет.

– Ага, – сказала я несколько мгновений спустя, сообразив наконец, что имеется в виду. Несколько порций «маргариты» и сдвиг во времени не способствовали пониманию американского юмора.

Такси, то самозабвенно разгоняясь, то исступленно тормозя, а порой – и то, и другое одновременно, – выехало наконец на Десятую авеню. К тому времени я уже обеими руками баюкала живот, предохраняя лепешку от толчков. В следующий раз надо надеть корсет.

– А ты с кем-нибудь видишься? – небрежно спросил Лоренс.

Очень удачная формулировка. Если б он спросил, есть ли у меня парень, я бы тут же выпустила когти, а видеться с кем-то – занятие приятное и ни к чему не обязывает.

– Да, пожалуй что так.

– Судя по тону, он тебе не то чтобы нравится.

– Почему же? Просто у меня нет привычки… э-э… видеться с кем-то.

– Так у вас это постоянно?

– Ну, мы видимся, – осторожно сказала я, сбитая с толку новым вопросом. – Это не в счет?

– Не знаю, – ответил Лоренс с видом профессионального эксперта по человеческим отношениям. – Ты с ним встречаешься?

– Лоренс, я понятия не имею, какого хрена ты несешь. Ой, мамочки…

Такси рывком повернуло налево, и лепешка угрожающе подскочила в пищеводе. Руками я попыталась загнать ее обратно.

– Надо будет как-нибудь объяснить тебе, что значит «встречаться», – сказал Лоренс. – Это очень серьезный вопрос и требует немало времени. Напомни, чтобы я выделил для этого полдня, хорошо?

– Обязательно.

– Какой у тебя дом в Вест-Энде?

Я порылась в кармане и достала мятую бумажку, которую предусмотрительно заготовила.

– Следующий квартал, – сказал Лоренс водителю. – Направо.

Мы с пронзительным визгом затормозили у дома. Я попыталась дать Лоренсу денег, но он и слышать не хотел.

– Первая поездка бесплатно. Добро пожаловать в Нью-Йорк.

– Ну спасибо. До завтра, хорошо? Спасибо, что позаботился.

– Всегда пожалуйста.

Такси с ревом сорвалось с места. Я повернулась к дому и обнаружила, что швейцар уже распахнул дверь. К тому времени все мои нью-йоркские впечатления слились в одну неясную массу – чокнутые таксисты, зубчатый силуэт высоток, манхэттенские бары. Я уже не помнила, как выглядит жилище, куда забросила барахло – казалось, после прилета прошло несколько дней. Зеленый навес, величественно протянувшийся от фасада до самой мостовой, вызвал у меня потрясение. Шикарный домище. Равно как и швейцар в расшитой золотом форме и изящной маленькой фуражке. Он вежливо улыбался.

– 4-Д, верно? – сказал он. – Вы остановились в квартире миcc Бишоп? Рамон, дневной швейцар сказал мне, что вы сегодня приехали. Желаю приятно провести время.

– Спасибо, – пробормотала я.

Швейцар опознал меня с пугающей легкостью. Наверняка Рамон описал меня как неряшливую распутную девку из Англии, которая часов через восемь после прилета вылезет вдрызг пьяная из такси, смердя на всю улицу мексиканской чесночной лепешкой. И Рамон оказался совершенно прав.

Вымощенный мраморной плиткой и сияющий позолотой вестибюль заставил меня прищуриться, словно кто-то направил в глаза фонарик. Невыносимо яркий свет отражался от огромных полированных шкафов по обе стороны фойе. Я прямиком направилась к лифту, который был обвешан зеркалами и обложен коврами, словно уборная какого-нибудь Людовика XIV. Если бы швейцар не сообщил мне, в какой квартире я остановилась, я бы оказалась в весьма неловком положении. Чаевые следовало дать только за это.

Необычно возвращаться не в гостиничный номер, а в чужое жилище. Дело не только в том, что гостиницы безлики, – просто сразу же успокаиваешься, когда видишь свои вещи, раскиданные по всем доступным местам. А в квартире Нэнси Бишоп, как только я клала какую-то вещь, она тут же бесследно растворялась среди скомканных шалей, безделушек, стопок журналов и произведений искусства, любовно расставленных на столиках, диванах, книжных полках и этажерках. Я начала подозревать, что Нэнси вовсе не отправилась в Сан-Диего играть в спектакле, как мне сказали, а мотается со своим товаром по антикварным ярмаркам. Но если она продает меньше, чем покупает, ее квартира скоро лопнет.

В квартире все настолько было пропитано жизнью и пристрастиями Нэнси, что подавляло. Кроме того, я привыкла к открытому, продуваемому пространству своей студии, которую никак нельзя назвать уютной. А квартира 4-Д, напротив, нагло претендовала на звание чемпионки по уюту. Последней каплей стали ламбрекены с оборками и семнадцать вышитых подушечек на белой кровати с пологом. У меня закружилась голова, и зрелище распотрошенного чемоданного чрева, содержимое которого валялось на кровати, напоминая сцену из романа Патриции Корнуэлл[9], не избавило от головокружения.

Внезапно я осознала, что начисто забыла о Ким, несмотря на все свои клятвы. А ведь собиралась сразу по приезде заглянуть в телефонный справочник. Теперь же перспектива встречи выглядела более пугающей, чем в Лондоне. А что если Ким превратилась в настоящую американскую скво, совсем как Натали Вуд[10] в фильме «Искатели», и не захочет меня видеть? Меня охватили сомнения, вызванные неумеренным потреблением «маргариты». Надо срочно поговорить с кем-нибудь, кто мог бы посочувствовать. Почему мне пришло в голову искать сочувствия у Хьюго, я и сама не скажу, но так уж получилось. Я схватила телефон, завалилась на ту часть кровати, которую еще не занял мой тщательно подобранный нью-йоркский осенний гардероб и набрала стратфордский номер.

Ответили на пятом гудке заспанным и озадаченным голосом. Хьюго, которого застали врасплох, был настолько необычным явлением, что меня окатила теплая волна нежности.

– Привет! – напевно произнесла я. – Это я.

– Сэм? Сэм? – Он по-прежнему говорил одурманенным голосом. – А ты знаешь, который час?

– Хм, постой-ка. – На стене висели цифровые часы. – Всего-то начало двенадцатого, – объявила я.

– Идиотка! Здесь который час?

– А, в Англии? Ты что… – Я сделала героическую попытку вспомнить математику. – Ты на пять часов позади, значит, э-э… шесть часов.

– Мы на пять часов впереди.

– А, ну тогда, значит… ох ты. – Я прочистила горло. – Прости! Я что, разбудила тебя?

Хьюго что-то зарычал.

– Но ты мне нужен, – заскулила я. – У меня тут шикарная кровать со столбиками, и некого к ним привязать…

– Дорогуша, – саркастически сказал Хьюго, – ты охрененно романтична. Тронут до глубины души.

Но я-то слышала, что его голос смягчился.

– А мужики здесь разгуливают в таких широченных джинсах, – пожаловалась я, – что задницу толком не разглядишь.

– Бедняжка! Какое испытание для твоих органов чувств. С кем ты так наклюкалась? Или самостоятельно дошла до такого состояния?

– Немного посидела с людьми из галереи. Там есть один парень, который тебе понравится, такой весь тощий и забавный.

– Красивый? – заинтересовался Хьюго.

– Ничуть.

– Отлично, значит ты занималась с ним интеллектуальным сексом. Это меня очень радует.

– Да отвали ты, Хьюго. Вокруг тебя-то полным-полно роскошных актрисок…

– Прости, дорогуша, повтори еще раз последнее слово?

– Э-э… – Я глубоко задумалась и после паузы неуверенно пробормотала: – Актрисок?..

– Именно. Так что тебе ничего не грозит. Уж не знаю, с какой стати я предпочитаю тебя целой своре актрис – с твоим-то непомерным самомнением, – но против правды не попрешь.

– Как это ми-ило… – сентиментально отозвалась я.

– Что еще за пьяные слезы! – рявкнул Хьюго. – А ну марш спать!

– А это что еще за грубость, – обиженно пробормотала я. – Сам иди спать.

– Ладно, мы оба пойдем спать.

– А что, хорошая мысль. Спокойной ночи, Хьюго.

– Спокойной ночи, дорогуша моя. Я тебе скоро позвоню.

– Как это ми-ило… – Я стремительно куда-то проваливалась.

– В четыре утра, по твоему времени, разумеется, – сказал Хьюго и повесил трубку, прежде чем я успела отплатить достойной монетой.

Может, оно и к лучшему. На остроумный ответ у меня попросту не осталось сил. Мне их едва хватило, чтобы стянуть одежду, забраться под одеяло и захрапеть как свинья.

Глава шестая

Дверь галереи была заперта. На всякий случай я толкнула ее посильнее, но услышала лишь скрип дерева, упершегося в металл. Чувствуя себя круглой идиоткой, я попыталась потянуть дверь на себя – вдруг получится. Не получилось. Окна первого этажа были плотно закрыты белыми ставнями. Я отступила на несколько шагов и заглянула в окна второго этажа. За полуопущенными жалюзи царила мертвая неподвижность.

Черт! А как хорошо все начиналось. Встала с первыми лучами солнца, распаковала вещи, покрутилась по квартире, начала привыкать к постоянному шуму с улицы: скрип тормозов, шорох автобусных дверей, крики дворников и лязг мусорных контейнеров, какофония гудящих автомобилей и оглушительная музыка, несшаяся из машин – казалось, ее можно увидеть, подобно транспаранту, извивающемуся за рекламным аэропланом. То лязгал и дудел залихватский биг-бэнд, то бубнил хип-хоп, то все перекрывал рок, точно я крутила ручку настройки на радиоприемнике. От мощных ритмов у здания напротив подрагивали леса. В Нью-Йорке невозможно забыть, что за окном – целый мир. А если вдруг ненароком забудешь, то этот мир обеими кулаками забарабанит в стекло.

Запертая дверь галереи оказалась моей первой неудачей. Я нажала на звонок. Даже если для посетителей галерея закрыта по утрам, то сотрудники где? Они должны сидеть на своих рабочих местах и трудиться в поте лица. И в конце концов – мы договорились о встрече! Они что – забыли обо мне?

После долгого ожидания из домофона раздался голос:

– Кто там?

– Сэм Джонс, – ответила я, поскольку фраза «Джонс. Сэм Джонс», к моему разочарованию, никогда не получалась так эффектно, как у Джеймса Бонда.

– А-а… – протянул голос с каким-то вялым удивлением. – Хорошо. Подожди.

Я удивленно дернула бровью и стала ждать. Послышались шаги, дверь медленно отворилась. На пороге стояла Ява. Красота ее поблекла, не в силах конкурировать с опухшими красными глазами и ярко-розовым кончиком носа.

– Ява! – Я захлопнула за собой дверь. – Что случилось?

– Ты заперла? – прошептала она испуганно. – Мы не пускаем никого, кроме полиции.

У меня расширились глаза.

– Да что здесь, черт возьми, происходит? С тобой все в порядке?

Дурацкий вопрос. Я пожалела о нем, как только увидела, что Ява едва сдерживает слезы. Она покачала головой и побрела к своему столу. Я двинулась за ней. Но оказавшись в зале, остолбенела.

Белые стены были заляпаны кровью, весь пол – тоже в крови, а намалеванные повсюду размашистые кровавые ругательства напоминали сцену из фильма ужасов. Не хватало только крючьев для мясных туш; тогда галерея точно выглядела бы как скотобойня.

Ноги мои приросли к полу, но мозг лихорадочно пытался понять, что здесь случилось, сколько времени назад, и не стоит ли мне схватить Яву и броситься к двери. И куда делся труп? Точнее, трупы – судя по количеству крови… Я с содроганием представила, что где-то неподалеку лежат искромсанные тела остальных сотрудников галереи. Не говоря уж о том, что Джек-Потрошитель может прятаться где-то рядом…

Но что-то не сходилось: кровь была ярко-красной – настолько красной, что ей полагалось капать и струиться, но она не капала и не струилась. Словно не свежая кровь, а свежая… краска… Я сделала несколько шагов к ближайшему скоплению алых пятен, чтобы подтвердить свою догадку, и немного успокоилась.

Уф, на сегодня массовая резня отменяется. Но все равно в глаза била лютая ненависть. На стены и картины вылили целые ведра краски. Я медленно поворачивалась, читая надписи, и челюсть моя отвисала все больше и больше. Среди ругательств преобладали «Шлюха», «Сука» и «Дрянь». Столь личные оскорбления позволили мне сделать заключение, что случившееся – отнюдь не крайняя форма художественной критики. От надписей тянулись прерывистые полоски застывших капель, под которыми на полу образовались застывшие волны краски.

– Господи Иисусе! – прошептала я, не веря своим глазам. – Когда это случилось?

Краска уже высохла. Да и на Яве ее следов не было. Именно поэтому я ни на секунду не сочла ее кровавым убийцей.

И тут раздался уже знакомый перестук каблуков. Стук был таким частым, что к каблукам, казалось, приделали моторчик.

– Сэм! Мы пытались тебе позвонить, – сказала Кэрол, появляясь вслед за каблуками. – Должно быть, ты рано вышла… Господи, ну почему я раньше об этом не вспомнила…

Голос ее затих. Лицо Кэрол заострилось больше прежнего, кожа туго обтягивала череп, невольно вызывая памяти хорошо известный значок со скрещенными костями. Сегодня Кэрол вовсе не выглядела человеком, полностью владеющим ситуацией. И понять ее можно: кому нужна такая реклама? Пришел художник – и что он видит? Надругательство над нынешней выставкой.

Очевидно, Кэрол Бергман всем сердцем желала, чтобы я исчезла в облачке дыма и материализовалась снова, лишь когда со стен смоют красные граффити, галерея предстанет чистой и белой, как свежевыпавший снег, а пол заново засияет своим зеркальным блеском. Но я была здесь и отчетливо читала мысли, проносящиеся у нее в голове. Отправить меня восвояси было бы непростительно ошибкой. Если я выйду за дверь, кто знает, что за домыслы начнут клубиться в моих мозгах? И не стану ли я рассказывать всем британским художникам, какие ужасы здесь творятся? Так что лучше меня задержать и попытаться переманить на свою сторону, сделать соучастницей происходящего, а значит – защитницей интересов галереи…

И Кэрол была совершенно права.

– Сэм, почему бы тебе не подняться наверх? – сказала она наконец и добавила, признавая, что сценарий был плох, и ничего не остается, как выбрать наименьшее из зол: – Раз уж ты здесь, – лицо ее исказила гримаса усталости, – то мы хотя бы предложим чашечку кофе.

Кофе я так и не выпила, и это меня очень раздражало.

Все собрались в кабинете Стэнли – том самом, где я вчера познакомилась с ним и с Лоренсом. Этот кабинет был самым просторным в галерее, и за его столом могли уместиться все. Большинство сотрудников я уже знала: Стэнли, Сюзанна, Лоренс, Кевин, Дон. Было еще три человека, которых педантичная Кэрол мне наскоро представила, но я тут же забыла их имена. Для меня и Явы нашли стулья, а Кэрол, естественно, села во главе стола.

Когда я придвигала стул, мои глаза на мгновение встретились со взглядом Лоренса. Краска полностью сошла с его лица, и на этом мертвенно-бледном фоне ярко проступили веснушки. Его руки ни на секунду не оставались в покое, пальцы беспрестанно теребили друг друга, словно сдирая струпья. Казалось, Лоренс не замечает ни своих судорожных движений, ни раздраженных взглядов коллег.

– Мы должны тщательно все взвесить, – говорила Кэрол. – Честно сказать, мне не терпится как можно быстрее смыть все это… – она махнула рукой на дверь, – …всю эту дрянь со стен. И с пола.

Я подумала о кровавых пятнах, забрызгавших чудесный лакированный паркет.

– Но до прихода полиции нельзя ничего трогать.

– Полиции? – недоуменно спросил Лоренс.

Очевидно, не все знали, что вызвали полицию.

– Я сразу же позвонила Барбаре. А как же иначе? – Кэрол развела руками. – Если бы краска была только на стенах, мы бы убрали все без лишнего шума. Но раз в чистке нуждаются картины, я не могла скрыть от нее. А Барбара потребовала вызвать полицию.

– И ее можно понять, – заметила Сюзанна.

Кэрол едва заметно передернула плечами.

– Где полиция, там огласка. Уж не знаю, что Барбара обо все этом подумала. Хотя огласка принесет больше вреда нам, чем ей.

Стэнли кашлянул, словно спрашивая почему.

– Для тех, кто еще не знает, – сказала Кэрол невозмутимо, – дверь в галерею не взламывали. Иными словами, кто-то воспользовался ключом и отключил сигнализацию. Формальности ради, я должна спросить, у всех ли при себе ключи и не рассказывали ли вы кому-нибудь об устройстве сигнализации?

Все покачали головами.

– Но ведь кто-то мог сделать дубликат ключа, а потом вернуть оригинал. Такой возможности тоже нельзя исключать, – сказала Сюзанна.

– Да, но откуда этот кто-то мог узнать код для отключения сигнализации? – встряла я.

– Никакого кода нет, – вздохнула Кэрол. – А есть потайная панель, куда надо вставить еще один ключ. Мы не… – Она явно чувствовала себя не в своей тарелке, выкладывая мне секреты галереи, – …до сих пор мы не особенно забивали себе голову безопасностью. У нас не бывает картин или скульптур старых мастеров, цены на которые заранее определены. Произведения, которые мы продаем, имеют высокую цену только потому, что выставлены именно в нашей галерее. На черном рынке искусства они ничего не стоят. Поэтому мы не особенно боялись взломщиков.

– Разумно, – сказала я, чтобы ее успокоить. – Взломщик скорее мог забраться сюда за компьютерами, чем за произведениями искусства.

Кэрол снова вздохнула, на сей раз с явным облегчением.

– Я рада, что ты понимаешь. – Она оглядела собравшихся. – Кстати, а где Кейт? Я не видела ее сегодня.

– Кейт позвонила и сказала, что немного задержится, – ответила Сюзанна после небольшой паузы. – Она принимала работу у нового парня, которому мы заказывали рамы.

Кэрол посмотрела на часы и слегка нахмурилась.

– Сколько же на это нужно времени? Ладно, пусть только появится, я с ней поговорю.

Даже во дни хаоса ни одна мелочь не ускользала от внимания Кэрол. Поразительно!

Из домофона, расположенного рядом с дверью, раздался шум.

– Это, наверное, полиция, – произнесла Кэрол. – Алло? – негромко сказала она, но голос ее почему-то гулко разнесся по притихшей комнате. – Алло? – Опять нечленораздельный шум. – Барбара? – Голос Кэрол зазвенел. – Это вы?

Раздался дружный сдавленный стон.

– Подождите… Мы сейчас спустимся… Господи, – Кэрол отпустила кнопку. – Я пыталась уговорить ее не приходить… Мне не хотелось, чтобы она видела, что тут творится.

– Барбара наверняка жаждет увидеть весь этот кошмар, – злорадно возразил Лоренс. – Бьюсь об заклад, она без ума от ужастиков и не закрывает глаза даже в самых страшных местах.

Кэрол метнула в него убийственный взгляд.

– Стэнли, думаю, тебе нужно спуститься вместе с Кевином и попробовать сгладить ситуацию.

Стэнли мне, конечно, совсем не нравился, но сейчас я его пожалела от всего сердца.

– Но, Кэрол… – Стэнли испуганно таращил глаза, увеличившиеся до размеров десертных тарелок. – Почему я? – отчаянно взмолился он. – Ведь ты же главная в галерее! Ты и должна пойти!

– Барбара, – твердо сказала Кэрол, – лучше относится к мужчинам, а ты у нас известный обольститель. Так что давай – пусти в ход все свое обаяние. От Кевина тоже вреда не будет. Ступайте. Барбара ждет!

Это был призыв к бою. Отодвинув стул, Стэнли поднялся с видом аристократа, отправляющегося на эшафот. Желая выглядеть в свои последние минуты покраше, он пригладил ладонями и без того прилизанные желтые волосы и поправил галстук.

– Хорошо, – трагически прошептал Стэнли и поддернул шелковый платок, торчавший из нагрудного кармана. – Кевин?

Кевин судорожно сглотнул. В полной тишине он вышел из комнаты вслед за Стэнли. Никто не произнес ни слова. Мы сидели и слушали их шаги по паркету, по лестнице, потом едва слышный топот по бетонному полу. Щелкнул замок, тяжелая уличная дверь открылась с протяжным скрипом. Послышались приглушенные голоса, один голос выделялся эмоциональным накалом. Дверь снова застонала.

Гнетущее молчание все длилось и длилось. Я чувствовала себя беспомощным очевидцем из фильма про маньяков – с минуты на минуту ожидая, что из-за шкафа выскочит психопат и начнет кромсать всех подряд. Недоставало только медленной жутковатой музыки, неумолимо подталкивающей действо к тому неизбежному кадру, от которого все должны содрогнуться в пароксизме ужаса. Когда Барбара Билдер внизу испустила истошный вопль, мне кажется, все перевели дух.

Вопль длился не очень долго, но вполне достаточно, чтобы, подпрыгнув от неожиданности, мы успели опуститься обратно на стулья. Надо отдать Барбаре должное – в ее крике слышалось не столько отчаяние, сколько протест и неверие в случившееся. В голосе прозвучала какая-то особенная нота, заставившая меня порадоваться, что не я призвана «сгладить» ситуацию.

Мы обменялись взглядами, полными сочувствия к жертвенным агнцам.

– Может, Барбара решила добавить немного настоящей крови? – пробормотал Лоренс. – С нее станется.

Теперь голоса внизу гремели на полную мощь. Барбара Билдер, похоже, не прерывалась на такую ерунду, как вдохи и выдохи. А, может, освоила трюк флейтистов, которые дышат через нос, выдувая непрерывный поток воздуха через рот. Шаги уже слышались на лестнице, а Барбара продолжала кричать. Хорошая у нее дыхалка. Когда они поднялись на второй этаж, последовала еще одна жуткая пауза, завершившаяся протяжным горестным воплем. Но уже через несколько секунд яростная трескотня возобновилась, причем громкость нарастала с тревожащей быстротой. Они надвигались прямо на нас.

У Лоренса был такой вид, словно он мечтает спрятаться под стол. Кэрол взяла себя в руки, встала, стиснула зубы и повернулась к двери – капитан отказывается покинуть мостик, пока все крысы отчаянно ищут аварийные люки. Правда, спастись можно было, только выпрыгнув в окно, но это уже не столько подлость, сколько глупость.

Голоса звучали у самой двери. Мгновение спустя Стэнли распахнул ее.

– Барбара, – услужливо просипел он, – только после вас.

Комнату огласило сдавленное бульканье – все торопливо сглатывали. Пальцы Лоренса так энергично терзали друг друга, что Сюзанна, не выдержав, шлепнула по ним. Лоренс поднял на нее потрясенный взгляд, затем посмотрел на свои пальцы и замер. До этого мгновения он явно не подозревал об их поведении.

Барбара Билдер замерла на пороге. За ее спиной маячил Кевин и еще один человек постарше, который, по всей видимости, пришел с Барбарой. Все, как по команде, повернулись к художнице. Наверное, мы походили на мелких школьных хулиганов во главе с беспомощной училкой, которые испуганно жмутся друг к дружке в ожидании нагоняя от директрисы.

– Три года работы, – сказала Барбара тихим сдавленным голосом. – Три года работы!

Не говоря ни слова, Кевин поспешно обогнул ее, схватил стул, стоявший у стены, и предложил его Барбаре с таким видом, словно это могло ее утешить. Барбара медленно опустилась на него.

– Три года работы, – повторила она. – Просто не верится. – Она обвела нас затравленным взглядом. – Но когда я поймаю того, кто это сделал… Когда я поймаю его, то задушу мерзавца голыми руками!

И стало ясно, что Барбара не шутит.

Глава седьмая

Барбара Билдер принадлежала к тем редким людям, чья мощная харизма полностью затмевает непритязательную внешность. Если рассуждать формально, то выглядела Барбара так себе: маленькая, толстенькая, одетая в большой бесформенный свитер-мешок и волочащуюся по полу юбку; волосы собраны в крошечный, но очень тугой пучок – Барбара походила на домохозяйку из Восточной Европы, которая большую часть жизни жаловалась на то, что репа дорожает. Но нечто в ней привлекало внимание еще до того, как блестящие карие глаза пронзали тебя почти гипнотическим взглядом. Голос Барбары тоже был полон скрытого очарования. Пронзительный, он не раздражал, а завораживал – казалось, кто-то поет протяжную песню.

– Я просто в шоке, – говорила она. Несмотря на банальность, мы подались вперед, чтобы не пропустить ни слова, словно в них заключалось наше спасение. – Не знаю, что и сказать. Словно обухом по голове…

Барбара замолкла и подняла глаза на Стэнли.

– Стэн, дорогой, вы ведь найдете, кто это сделал? Обещайте мне, что найдете!

– Мы сделаем все, что в наших силах, – с готовностью посулил Стэнли.

– Я знаю, что могу на вас положиться, – благодарно вымолвила Барбара, не сводя с него глаз.

Теперь я поняла, что Кэрол имела в виду, говоря, что Барбара предпочитает мужчин. В манерах художницы была какая-то девичья беззащитность, взывавшая к мужским охранительным инстинктам. Но при этом Барбара не переходила пределы допустимого; она не говорила с придыханием, не хлопала ресницами и не заигрывала направо и налево. Подобные маневры нелепы даже для шестнадцатилетней свистушки – что уж говорить о зрелой женщине, не отягощенной избытком привлекательности. Но тем не менее призыв защитить ее был таким мощным, что Стэнли уже вовсю похлопывал Барбару по руке и лепетал всякую ерунду. Казалось, он едва сдерживается, чтобы не добавить: «этой прелестной головке не стоит ни о чем тревожиться».

– Барбара, вам что-нибудь принести? – сочувственно спросила Кэрол. – Стакан воды, кофе?..

При слове кофе я встрепенулась. Если Барбаре дадут кофе, то и я своего не упущу. Но гнусная тетка загубила все на корню.

– Нет, не надо, – сказала она. – Но все равно спасибо, Кэрол. Вы так добры. Мне просто нужно время, чтобы свыкнуться.

Я мрачно вздохнула, тоже свыкаясь с реальностью, но зуб на Барбару заточила.

– Конечно. – Кэрол пододвинула стул и села. – Барбара, если вы в состоянии говорить о случившемся, то мы продолжим наш военный совет. С минуты на минуту подъедет полиция. Можно мне…

– Полиция? – Барбара изумленно посмотрела на нее. – Господи, ведь сама же посоветовала. В первый момент я так расстроилась, вот и ляпнула первое, что в голову взбрело… Господи… – Она поднесла руку ко рту. – …Огласка! Господи, ну почему я не попросила вас помалкивать?

Человек, пришедший вместе с Барбарой, положил ладони ей на плечи.

– Милая, я же тебе говорил. Пусть Кэрол сама решает, что делать. Она очень компетентный человек.

Барбара коснулась руки спутника и улыбнулась ему. Только сейчас я заметила обручальные кольца. Итак, передо мной мистер Барбара Билдер.

– О, Джон, – вздохнула она. – Ну почему я тебя не послушалась? Почему я такая дурочка?

– Ну, ну, родная. Не надо так расстраиваться.

Сквозь толстый налет американского выговора пробивался английский акцент. Я поймала себя на том, что с любопытством разглядываю мужчину. Нелепо, но за границей интересуешься соотечественниками, на которых дома даже не взглянула бы. Наверное, какой-то глубоко укоренившийся атавизм. Но в этом мужчине было что-то неуловимо знакомое. Высокий, седой, с интеллигентным вытянутым лицом; вельветовый пиджак и клетчатая рубашка выглядели так, словно он носит их уже лет тридцать. И откуда у меня такая уверенность, что я уже видела и этот пиджак, и эту рубашку? Барбара представила спутника – Джон. Я уже не сомневалась, что встречала этого человека раньше. Вот только где и когда? А еще я не сомневалась, что Барбару Билдер вижу впервые в жизни. Такие люди не забываются.

– Послушайте, Барбара, – с явной неохотой заговорила Кэрол. – Самое неприятное для нас… я хочу сказать, самое неприятное для галереи в том, что взлома не было. Кто-то открыл дверь ключом и блокировал сигнализацию.

Джон резко выпрямился и посмотрел на Кэрол почти обвиняющим взглядом. Та расправила плечи и, вздернув голову, ответила твердым взглядом.

– Но это значит… Один из ваших людей…

– Я прекрасно понимаю, что это значит, Джон. Положения хуже и вообразить трудно.

Сотрудники галереи изучали стол. Оно и понятно – взгляд, направленный в любое другое место, запросто можно было интерпретировать как попытку вычислить любителя граффити. С минуту все молчали. Барбара неподвижно застыла на стуле. Кэрол ожесточенно кусала губы. Даже она опустила глаза на столешницу, не желая ни с кем встречаться взглядом.

И тут находчивый Стэнли внес в разговор свежую струю.

– Как-то все это мрачно! – воскликнул он с фальшивой бодростью в голосе. Полное впечатление, будто беднягу собираются вздернуть на дыбу, а он мечтает запудрить своим мучителям мозги в надежде заполучить вместо пыток чашечку чаю. – Давайте найдем тему повеселее, хорошо? Барбара, Джон, мне следует представить вам художницу, которая вскоре выставит свои работы в «Бергман Ла Туш»! Наша дорогая Сэм прилетела только вчера. Не сомневаюсь, она с радостью познакомится с вами.

Я не знала, что мне делать: встать или провалиться сквозь пол. Стэнли пересек комнату и сжал мне плечи, подражая недавнему жесту Джона.

– Сэм Джонс! – выкрикнул он с таким восторгом, словно только что полностью стер из памяти события последнего часа. – Сэм, хочу познакомить тебя с Барбарой Билдер и Джоном Толбоем. Барбара – одна из самых уважаемых наших художниц.

И он послал ей лучезарную улыбку.

Ситуация явно приближалась к тому рубежу, за которым трагедия оборачивается сюрреалистическим абсурдом. Лоренс взирал на Стэнли с таким видом, словно тот носился по комнате и рвал на себе одежду с криком «Помогите! Помогите! Я больше не могу!» В каком-то смысле так оно и было. Этот несуразный переход к светскому ритуалу был не чем иным, как отчаянным призывом о помощи.

Самое неприятное, что такой поворот предвещал еще бо льшую путаницу. Дело не только в том, что нам с Барбарой – двум марионеткам в руках безумного режиссера, который посередине «Психоза» вдруг решил перейти к комедии положений – пришлось совершать полагающиеся телодвижения: пожимать руки и бормотать вежливые слова. Все это пустяки. Главным было другое. Как только Стэнли произнес фамилию мужа Барбары, я все вспомнила.

– Так вы же отец Ким! Вы меня не помните? Мы с Ким вместе учились в колледже, а затем в художественной школе – нет, постойте, когда мы поступили в художественную школу, вы уже уехали в Нью-Йорк, а потом Ким отправилась вас навестить, да так и не вернулась. Она по-прежнему здесь?

Голос мой звучал торжествующе. Но для бедного Джона Толбоя, который и так был немного не в себе, мой радостный вопль оказался последней каплей.

– Простите, – ошеломленно пробормотал он. – Я не совсем…

Стэнли за моей спиной нес какую-то околесицу. Его благородный порыв привел к столь непредсказуемым результатам, что бедняга пребывал на грани помешательства. Я ему даже посочувствовала. Действительно, что нам стоило поздороваться и сказать «приятно познакомиться» – мол, в этом обезумевшем мире остались проблески здравомыслия. Так нет, Джон Толбой выглядел так, будто я шарахнула его пыльным мешком.

– Сэм Джонс, – подсказала я Джону, постаравшись произнести имя как можно отчетливее. – Я дружила с вашей дочерью Ким. И в свое время часто ошивалась у вас дома.

Джон по-прежнему походил на перепуганного безумца.

– Ладно, у меня тогда были зеленые волосы, – покорно сказала я, понимая, что ничего не остается – только выставить себя полным посмешищем. Как говорится, взялся за гуж, ну и так далее. – И я носила собачий ошейник. Вы еще подшучивали над ним.

Беззлобно, впрочем, подшучивал. Потому-то я и не постеснялась ему об этом напомнить. Мой панковский период длился недолго, но тогда был в самом разгаре. Чело Джона Толбоя прояснилось.

– Сэм? Саманта! Боже мой! Как поживаешь? – Он обнял меня, затем отстранил и оглядел с ног до головы. – Впрочем, я и сам вижу. Взрослая и сравнительно респектабельная! Зеленые волосы я помню так, словно это было вчера… Это не ты выкрасила Кимми в красный цвет? В нашей ванной? Ее мать тогда так на тебя разозлилась.

Я поморщилась. Наверное, я сделала ошибку, начав предаваться воспоминаниям о школьных днях в присутствии сотрудников галереи «Бергман Ла Туш» – вон, как уши развесили, благодарят судьбу за это отступление от темы дня. Хорошо хоть Хьюго здесь нет. Уж он точно вытянул бы из Джона Толбоя все унизительные подробности моего разухабистого прошлого, а потом с наслаждением колошматил бы меня по самым уязвимым точкам.

– Я должна была сразу вас узнать. Смотрела, смотрела и никак не могла сообразить, откуда же я вас знаю.

– Много времени утекло, – отмахнулся Джон. – Я ведь тебя тоже не узнал… Боже мой! – с нежностью повторил он. – Как же ты выросла, Сэм. В последнюю нашу встречу ты походила на персонаж из «Возвращения живых мертвецов».

Так, пора прервать этот сеанс воспоминаний, пока они окончательно не вогнали меня в краску.

– Как поживает Ким?

– Хорошо, хорошо. В самой что ни на есть «струе» – работает официанткой в Ист-Виллидж. Там и живет. Ты должна с ней встретиться.

– С удовольствием. Я, собственно, собиралась ее разыскать.

Правда, не таким способом.

– Так ты здесь выставляешься? Замечательно!

Джон Толбой явно приободрился. Приятно, когда тебе радуются, а не вздымают при твоем появлении распятие над головой, исступленно бормоча «Отче наш». Хотя, возможно, сейчас Джон просто цеплялся за любой предлог, чтобы увидеть мир не в таком мрачном свете. Вряд ли его стоит за это осуждать.

– Это групповая выставка, – скромно сказала я, не желая, чтобы он неверно оценил мой статус.

Возможно, лет через двадцать, если повезет, мне тоже устроят здесь персональную выставку. А вдруг кто-нибудь проникнет в галерею и тоже намалюет на всех моих работах «Шлюха» и «Сука». Вполне вдохновляющая перспектива. По крайней мере, ругательства подразумевают, что и в пятьдесят с хвостиком можно вести насыщенную половую жизнь.

К сожалению, мысль Джона Толбоя хоть и развивалась в том же направлении, но намертво застряла между персональной выставкой и варварами. Лицо его вытянулось. Это не просто метафора – кожа вдруг обвисла, а улыбка поблекла и исчезла.

Он беспомощно оглянулся на жену:

– Не самое подходящее время. Даже не знаю, что сказать.

Я тоже посмотрела на Барбару Билдер и поразилась перемене. До сих пор, несмотря на потрясение, она вела себя в целом дружелюбно, понимая, что ее окружают люди, которые не желают ей зла. Теперь же я смогла на себе ощутить, какова Барбара, когда ее гладят против шерсти. Карие глаза потускнели, она словно хотела взглядом оттолкнуть меня от себя и своего мужа. И дело было вовсе не в том, что ей не нравились молодые художники. Пожимая мне руку, Барбара выглядела вполне радушно, хотя, по всему видно, маневр Стэнли и слегка сбил ее с толку. Неужто она ревнует Джона?

Впечатление, будто Барбара испытывает ко мне физическое отвращение, было столь велико, что я едва не попятилась. Что ж, намек понятен. Доступ к Джону Толбою запрещен.

Это был сильный удар, учитывая мою слабость к стареющим седовласым папикам в потертых вельветовых костюмах. Ладно, придется собрать волю в кулак и забыть о нем навсегда.

– Мы сегодня словно на «американских горках», – пожаловалась я Лоренсу. – Только-только решишь, что наконец-то сориентировалась, как земля уходит из-под ног и вновь орешь во все горло.

– Как я тебя понимаю! – Выглядел Лоренс по-прежнему так себе. – Я все не отойду от этой выходки Стэнли. «Давайте найдем тему повеселее» – недоуменно повторил он. – Я даже испугался. До сих пор не понимал, что значит выражение «трещать по швам». А тут увидел воочию. Стэнли буквально распадался на части.

– Как он сейчас? В порядке?

Лоренс неопределенно пожал плечами.

– Кто сейчас в порядке? Кэрол отправила Стэна к себе в кабинет, и теперь он, наверное, треплется по телефону со своим психоаналитиком и глотает «прозак», словно мятные леденцы.

Мы тащились за Барбарой, Джоном и Кэрол, которые обходили галерею, оценивая нанесенный картинам урон. Я увязалась с ними, потому что мое болезненное пристрастие к несчастьям и разрушениям не позволяло убраться восвояси, пока не обсосу всю ситуацию до конца, оставив только обглоданные кости.

– Я бы тоже принял таблеточку, – мечтательно сказал Лоренс, – но, увы, это не поможет. Слишком взвинчен. Кроме того, я уже давно пытаюсь сократить потребление.

– Господи! – воскликнула я, не веря своим ушам. – И вы еще называете меня алкоголичкой из-за лишнего стакана «маргариты»? Да вы просто кучка снобов-наркоманов.

– Взгляните, Барбара, – говорила Кэрол, показывая на особенно безобразную алую полосу. – Ничего хорошего здесь нет. Масляная краска. Убрать ее будет очень трудно. Надежда, правда, есть, поскольку вы всегда используете сильный фиксаж. Но особого оптимизма я бы не испытывала. Впрочем, я не специалист по реставрации.

– Ну почему они не воспользовались эмульсией, – скулила Барбара. – Тогда все было бы по-другому!

– Не стоит ждать от мерзавцев подобной заботливости. – Джон Толбой ссутулился и еще крепче обнял свою коренастую благоверную. – Надо благодарить Бога, что это не аэрозоль.

Барбара содрогнулась:

– Подумать страшно.

– Действительно, почему не аэрозоль? – прошептала я Лоренсу. – Баллончик гораздо удобнее.

– Да, но так пятна гораздо выразительнее, – прошипел он в ответ. Я с радостью отметила намек на вчерашний насмешливый тон. – Ведь краску из банки можно остервенело разбрызгивать по сторонам. Кляксы выглядят куда агрессивнее.

– Это точно.

– Нет-нет, я прекрасно понимаю, почему они выбрали именно краску в банках. – Лоренс все больше и больше приходил в себя. – Ярость и необузданность, кровь и…

Он уже говорил во весь голос. Кэрол резко обернулась и пронзила его гневным взглядом. Лоренс покорно затих, а Кэрол кинулась заверять Барбару:

– Немедленно вызову реставратора. Я знаю очень хорошего специалиста. Возможно, она зайдет сегодня и выскажет свое первое впечатление.

– Было бы прекрасно, – искренне сказала Барбара. – Прошу вас, сразу же сообщите мне. Я буду ждать у телефона.

– Конечно, Барбара. Мы сделаем все, что в наших силах. И обещаю – постараемся найти вандала. Даже, если это мой сотрудник.

– Я верю в вас, Кэрол.

Барбара вела себя на удивление послушно. Хотя после зрелого размышления я перестала удивляться. Судя по всему, она была разумной женщиной: истерика могла закончиться головной болью и только. А так все с ней тетешкаются, успокаивают, готовы выполнить любое ее желание. Гораздо приятнее мигрени.

Маленькая процессия – королева Барбара, ее верный супруг, советники и придворные – проследовала на первый этаж, чтобы оценить положение там. Я тревожно сглотнула. Внизу все выглядело гораздо хуже. Очевидно, вандал начал с первого этажа и выплеснул там основной ушат энтузиазма. Верхние залы, несмотря на кровавые пятна, все-таки не походили на скотобойню.

Зажужжал дверной звонок. Кэрол, которой, видимо, не терпелось заняться конкретным делом, не стала посылать Лоренса, а сама кинулась к переговорному устройству. После краткого обмена репликами она отодвинула засов и распахнула дверь.

– Входите, господа.

В галерею прошествовала парочка разнополых копов – с такой неспешностью, словно впереди их ждала целая вечность. Кэрол заперла за ними дверь. Парочка бесстрастно оглядывала зал. Я рассматривала их с интересом, поскольку никогда прежде не видела американских полицейских в штатском. Подобно губке я впитывала в себя детали, чтобы поведать о них Хокинсу, своему приятелю из Скотланд-Ярда.

Эти двое, по-видимому, точно знали, до какого предела можно позволить себе штатский вид. Примерно так же школьники расстегивают рубашки или подбирают юбки – ровно настолько, чтобы с миной оскорбленной невинности уверять, будто их вид в точности соответствует правилам. Оба высокие, массивные; волосы полицейской дамы собраны на затылке узлом, открывая квадратное лицо, каждый угол которого можно запросто измерить транспортиром.

Поношенная одежда и кряжистые, слегка расплывшиеся фигуры впечатляли больше, чем если бы фараоны излучали неудержимую энергию. Их глаза оглядывали галерею со скрупулезностью полицейской камеры. Наконец женщина проговорила бесцветным голосом:

– Здравствуйте. Я детектив Тербер, а это детектив Фрэнк. Вы, наверное, мисс Бергман?

– Совершенно верно. – Кэрол глубоко вздохнула. – Пожалуй, я представлю вам остальных.

– Прошу вас.

Немногословная женщина почему-то производит более сильное впечатление, чем малоразговорчивый мужчина. Кэрол неожиданно занервничала.

– Это Барбара Билдер. Художница, выставку которой мы сейчас проводим. Ее муж, Джон Толбой. Лоренс Дебрэ, один из наших сотрудников. А это Сэм Джонс, она принимает участие в следующей групповой выставке.

– Приятно познакомиться, – сказал детектив Фрэнк, неопределенно мотнув головой в нашу сторону. Глаза его остановились на Барбаре, и он неожиданно оживился. – Должен сказать, мэм, выставка у вас тут что надо. Обычно я не охотник до современных картинок, но это сильно. Выразительно так, что за душу хватает. Наверное, называете эту манеру деконструктивизмом, а? Сначала пишете картины, а потом сами же их портите, да?

Барбара смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Молчание снова нарушил Фрэнк.

– Поздравляю, мэм! Никогда не видел ничего подобного. Своего рода искусство и критика в одном флаконе, да? Говорят, что все труднее и труднее создать что-нибудь оригинальное, но вам это удалось, мисс Билдер. Я поражен.

Вновь повисла тишина. Детективы выглядели озадаченными – с их точки зрения, Фрэнк произнес неплохую вступительную речь. Ясно, что полицейская парочка гадала, с какой стати мы столь реалистично изображаем жену Лота: соли, правда, не хватало, но столпы из нас получились превосходные. Наконец Лоренс, нервничая, как подросток, едва достигший половой зрелости, дрожащим голосом проговорил:

– Выставку изуродовали. Это вовсе не задумка художника. Красная краска – это граффити, оставленные вандалом. Он испортил все картины. Именно поэтому вы здесь, да? Мы же вас вызвали.

Лицо Тербер осталось невозмутимым, у Фрэнка чуть шевельнулись монументальные брови. Выходит, правда, что нью-йоркских копов ничем не проймешь. Допусти я такую оплошность, то с криками стыда и раскаяния унеслась бы прочь, а этим хоть бы хны.

– Понятно, – сказал Фрэнк, с похвальной легкостью переварив информацию.

Интересно, станет ли он, оказавшись в машине, биться головой о руль, повторяя «Черт! Черт!», или для него подобные ляпсусы в порядке вещей?

– Очень любопытно, – продолжал он. – Но нам о вашем вызове ничего не известно, так ведь? – Он посмотрел на коллегу Тербер, чтобы на всякий пожарный заручиться подтверждением. Та медленно качнула квадратной головой. – В таком случае мне следует задать вам несколько вопросов, мисс Билдер.

Он кивнул на ближайшую надпись – «шлюха». Это душевное слово повторялось с обескураживающей частотой.

– Кто, по-вашему, мог вас настолько не любить? Возможно, мне следует поставить вопрос иначе – есть ли такой человек, который не любит вас и очень, очень сильно не любил Кейт Джейкобсон?

Он оглядел недоуменные лица.

– Мы здесь именно поэтому. Мы из отдела убийств Южного Манхэттена. Расследуем убийство Кейт Джейкобсон.

Воцарилась звенящая тишина. Затем Кэрол сердито сказала:

– Не говорите ерунды!

– Нам сообщили, что Кейт Джейкобсон здесь работала, – заговорила детектив Тербер тусклым безжизненным голосом, словно читала прогноз погоды для моряков. – Прошлой ночью ее убили. Тело обнаружили сегодня утром в Центральном парке.

Она наблюдала, какое впечатление произвела на нас эта новость, но глаза ее, шарившие по нашим лицам, оставались все такими же непроницаемо-равнодушными.

– Ее задушили. Точнее, – поправилась она, – удавили. На Земляничной Поляне.

Глава восьмая

Спустя полчаса я вышагивала по бетонному полу первого этажа галереи. Туда-сюда, вперед-назад. Словно преступник, томящийся в роскошной камере. В рот я запихала кулак (сколько поместилось) и остервенело кусала костяшки. Если бы Лоренс предложил мне антидепрессант, я, несмотря на свои недавние насмешки, ухватилась бы за всю упаковку обеими руками. Но поскольку никаких лекарств под рукой не было, пришлось терзать собственную плоть – неплохой способ успокоиться. По крайней мере, как говорят сторонники нью-эйдж, он позволяет мгновенно сосредоточиться.

Такого потрясения я еще не испытывала. Но что тут удивительного. Во-первых, разница во времени, от которой я еще не успела отойти; во-вторых, чужая страна; в-третьих, рухнувшие надежды на прорыв в моей художественной карьере. Ничего странного, что я сбита с толку. Добавьте к этому то, что я практически не знаю этих людей – все равно, что выпихнуть себя на сцену и заставить играть в незнакомом спектакле, где фарс то и дело переходит в трагедию и наоборот. Такое напряжение оказалось тяжким испытанием для моих в общем-то очень крепких нервов. Мне ничего оставалось – либо предаться самопоеданию, либо разразится пронзительным смехом безумицы, сбежавшей из ближайшего дурдома.

Кэрол с профессиональным гостеприимством попросила меня посидеть с Барбарой и Джоном в ее кабинете, пока нас не допросит полиция. Но я предпочла жевать кулак в одиночестве. И мне не улыбалась перспектива остаться наедине с Барбарой и Джоном. Вряд ли воспоминания о днях минувших доставят удовольствие, если Барбара станет метать в меня ненавидящие взгляды.

Детективы Тербер и Фрэнк оккупировали кабинет Стэнли и поочередно допрашивали всех, кто находился в галерее. Полицейские, вызванные по поводу вандализма, все-таки появились, но мадам Тербер тут же отправила их восвояси. Теперь этим делом занимался отдел убийств.

Сейчас детективы беседовали с Кэрол, естественно, пригласив ее первой. Остальные разбрелись по кабинетам в разной степени потрясения. Лоренс очень тяжело перенес известие о смерти Кейт. Мне показалось, что он грохнется в обморок. Будь я получше с ним знакома, непременно отхлестала бы по щекам. А так пришлось волочить Лоренса в кабинет и надеяться, что он возьмет себя в руки, когда Тербер и Фрэнк его вызовут. Лоренс дрожал, как деревце на ветру, и я сомневалась, что две таблетки валиума, которые он проглотил (вот тебе и уменьшение дозы), помогут прояснить рассудок.

Едва я добилась, чтобы зубы впивались в кулак в такт шагам, как по лестнице поспешно спустился Джон Толбой. Плотные хлопчатобумажные брюки свободно болтались вокруг длинных, тощих ног. Вельветовый пиджак и клетчатая рубашка завершали образ рассеянного профессора. Только трубки недоставало.

– Я за пальто и обратно, – крикнул он через плечо. – По-моему, оставил его где-то здесь.

Я неохотно вытащила изо рта кулак и обтерла о свитер.

– Сэм! – торопливо прошептал Джон Толбой. – Я лишь хотел перекинуться с тобой словом… – Он бросил через плечо затравленный взгляд. – Вот.

Он достал из пиджака бумажник, вынул визитку и быстро что-то написал.

– Номер Ким, – объяснил он. – Здесь же наши с Барбарой координаты.

– Спасибо. – Я взяла карточку. – Но почему такая секретность?

Ха-ха, забавные же я вопросики задаю. Надо побыстрее запихнуть кулак обратно, не то я точно зайдусь в безумном хохоте.

– Барбара – замечательная женщина, – искренне сказал Джон Толбой. – Но она немного ревнива. Возможно, это слишком сильно сказано…

По-моему, в самый раз.

– Просто она… ты, конечно, знаешь, что я оставил мать Ким ради Барбары… Именно поэтому и переехал в Штаты. А Барбара… я бы не хотел, чтобы у тебя сложилось неверное впечатление… просто, когда Кимми приехала навестить меня, Барбара решила, что я хочу вернуться в прошлое. Кимми очень любит мать, а потому… В общем, она и так расстроена случившимся, я имею в виду Барбару… А Ким очень тебе обрадуется. Ты должна ей позвонить. А может, мы встретимся все вместе. В смысле, ты, я и Барбара. Она обожает знакомиться с молодыми художниками, помогать им. Она такая щедрая! – закончил он без тени иронии.

– Это верно, – осторожно промычала я, подумав, что из Джона Толбоя вышел бы превосходный Шалтай-Болтай – слова, которые он использовал, означали только то, что они означали, не больше.

– Я должен идти, – поспешно сказал Джон. – Мне не хочется, чтобы Барбара сидела там одна. Так мы еще свяжемся?

Он улыбнулся мне теплой, дружеской улыбкой, правда, глаза его упорно не желали задерживаться на моем лице, непрерывно кося в сторону лестницы. В прежние времена он не был такой тряпкой. В следующее мгновение Джон схватил пальто со стола Явы и кинулся вверх, яростно шлепая резиновыми подошвами по металлическим ступенькам в стремлении поскорее воссоединиться с благоверной.

Я посмотрела на визитку. Джон работал критиком в журнале «АртВью». Название показалось мне смутно знакомым. Один из тех ослепительно глянцевых журналов, которые тяжелее подарочных альбомов по искусству – только американские деньги и американская реклама способна разродиться такими. В Британии Джон был учителем рисования в обычной средней школе. Женитьба на Барбаре определенно позволила ему повысить социальный статус. Возможно, он решил, что свобода воли – не слишком большая цена.

Я сунула визитку в карман и принялась размышлять, что делать дальше. С одной стороны, надо побеседовать с полицейскими, но когда еще до меня очередь дойдет. Я наверняка значусь в самом конце списка. Кроме того, как говорят в здешних краях, я подыхаю от голода. Я посмотрела на часы. Два часа. Не удивительно. Утром сжевала какую-то невзрачную булочку, но с тех пор прошла вечность. И только я осознала, что голодна, как мой желудок заурчал комбайном, готовым вонзить зубы в пшеницу.

Наверняка где-то поблизости можно перехватить сандвич. Желудок перешел на повышенные обороты. Если я его не накормлю, он примется за мои внутренности. В мгновение ока рука оказалась на дверной ручке. Я повернула ее, почти ожидая, что сработает сигнализация, и толкнула дверь.

Снаружи было все так же ясно и солнечно, как и несколько часов назад. Я и прежде замечала, что когда случается убийство, остальной мир не переворачивается: люди по-прежнему занимаются своими обыденными делами, небеса не разверзаются хлябями вселенскими, а прохожие не спешат облачиться в траур.

С минуту я постояла на тротуаре, пытаясь сориентироваться. Облегчение от того, что я хоть ненадолго вырвалась на свободу, кружило голову. Нью-йоркский Сохо напоминал более шикарную версию лондонской Бонд-стрит: галереи размерами с товарные склады перемежались с дорогими бутиками, в которые Я-Не-Должна-Заходить-Ни-Под-Каким-Видом. В доме напротив, судя по его угрюмой наружности, располагалась еще одна галерея. Неожиданно дверь на мрачном фасаде отворилась, и на улицу вышли два человека в черном. В руках они крепко держали большие пенопластовые чашки, а над чашками вился парок. Черная одежда служила отличным фоном для едва заметных клубов пара. Очень приятное зрелище. Я перебежала улицу и поднялась по ступеням.

Интерьер напоминал какое-нибудь кафе в Ковент-гарден, только увеличенное до невероятных размеров. Те же черные столы; те же неумелые картины на стенах; такая же приятная глазу, но неловкая обслуга; та же черная доска, на которой причудливым почерком перечислялись «вкусные, но полезные для здоровья» блюда; те же объявления о семинарах, посвященных вегетарианству в учении Юнга. Имелся даже мраморный прилавок, где высились блюда с аппетитной выпечкой. Вот только в Ковент-Гарден не навешивают на все тарелки бумажки с надписями «без жира», «без молока» и «без яиц». Да и нет там семнадцати видов кофе – некоторые небось быстрее выпиваются, чем готовятся.

Ощущение дежа-вю усилилось, когда простенький заказ – мокко и большой кусок морковного пирога – мне пришлось трижды повторить бармену. Он мотал косичками и мечтательно рассматривал свою очаровательную морду в большом зеркале на дальней стене. Кретины, возомнившие себя будущими супермоделями или актерами, во всем мире одинаковы.

Наконец юнец неловко повозился с кофейным агрегатом и выдал мне мокко, послав своему отражению скромную улыбку триумфатора. Отрезая кусок пирога, он от сосредоточенности высунул кончик языка. Ну вот, справился, старательный ты наш. Я поискала глазами свободный столик. Из дальнего угла кто-то помахал рукой. Неужто мне? Я неуверенно направилась в ту сторону. Если звали кого-то другого, то буду выглядеть идиоткой, но в незнакомом городе подобные мелочи меня не волновали.

За столиком сидели Сюзанна и Дон. Я глазам своим не поверила, увидев этот невероятный дуэт. А еще думала, что моего бегства из галереи никто не заметит. Сюзанна смотрела на тусклую пленку, затянувшую ее капуччино, у которого давным-давно осела пена. К кофе она даже не притронулась. Сюзанна выглядела так, будто не способна проглотить и глотка. Насколько я знала, известие о смерти Кейт не ввергло ее в слезы. Вместо этого Сюзанна, похоже, ушла в себя. Движения как у марионетки, которую дергают за веревочки, взгляд далекий-далекий – глаза все замечают, но ни на что не реагируют.

Рукой мне махал Дон. Перед ним стояли две пустые тарелки, вложенные одна в другую. Тем не менее, Дон уставился на мой морковный пирог с прямодушием обезьяны, алчущей последнего куска на чаепитии для шимпанзе.

– Привет, – сказала я, присаживаясь. А что еще можно сказать людям, пребывавшим в столь разном состоянии. – Я думала, вы еще в галерее.

– В смысле, в морге, – с сарказмом уточнил Дон. – Чего мне там делать-то? Дерьмо, что ли, со стен соскребать? Так нельзя, ищейки долбаные улики свои вынюхивают.

– Ты уже поговорил с полицией?

Дон покачал головой.

– Успеется. Подожду, пока они мое досье откопают.

– А ты, Сюзанна?

Я изо всех сил пыталась завязать дружескую беседу. Неверный шаг. Сюзанна оторвалась от созерцания кофейной поверхности и уперлась в меня взглядом. Этот взгляд можно было бы назвать полным ужаса, если б Сюзанна не пребывала в полном ступоре.

– А у них на тебя что-то есть? – спросила я, снова переключаясь на Дона.

– Да так, вырубил однажды парочку шерифов и проторчал несколько ночей в обезьяннике. Плохо себя вел… – Дон закурил. Наверняка его признание – лишь верхушка айсберга, который будет побольше того, что потопил «Титаник». – В общем, хрень всякая. А у тебя как с этим?

– Судимостей нет. Приводов тоже. – Я пожала плечами, жалея, что завела этот разговор. – Угадайте, что сейчас было?

Я рассказала им о своем разговоре с Джоном Толбоем. С какой стати мне покрывать его трусливое поведение.

– Че-ерт, да этот паренек – подкаблучник! – протянул Дон, хлопнув рукой по столу.

Сюзанна гневно зыркнула на него.

– Эй, выбирай выражения! Или хочешь, чтоб тебя обозвали сексистом?

Казалось, ее голос доносится откуда-то издалека – его безжизненность не вязалась со словами, и все же эта машинальная реакция показала, что прежняя Сюзанна никуда не делась. Я порадовалась, что она приходит в себя. Дон пожал плечами.

– Лады! Да хоть грабли за спиной мне свяжи и ноги спутай, я этому слабаку все равно жопу надрал бы. Так сойдет? Тупой жополиз при Барбаре, вот кто он такой!

Дон хищно улыбнулся Сюзанне, но та проигнорировала его выходку. Я с неодобрением смотрела на него. Зачем он заводит Сюзанну? Она и так не в себе. Нет, Дон мне определенно не нравился.

– Мужику и словечка теперь не скажи, так что ли? – пробормотал он себе под нос. – Достали эти бабы.

Дон опустил голову, но я успела заметить, как сверкнули его голубые глаза, проверяя, сработала ли очередная провокация. Пожалуй, Лоренс прав: Дон лишь разыгрывает из себя туповатую деревенщину, проверяя, доколе ему все будет сходить с рук.

– Знаешь, не помню, чтобы я приглашала тебя за свой столик! – рявкнула Сюзанна, постепенно приходя в себя.

– Потише на поворотах, – дружески посоветовал Дон, отодвигаясь вместе со стулом. Он вскинул руки, словно защищаясь. – Давай не будем ссориться, хорошо? Мне нужно в заведение для мальчиков. Девочки могут пока пошушукаться.

– С тобой все в порядке? – спросил я, когда Дон ушаркал прочь.

Сюзанна ответила долгим, отстраненным взглядом. Я перевела дух, когда глаза ее переместились на сигаретную пачку, лежавшую на столе.

– Иногда Дон меня доводит, – сказала она, закуривая. – С той минуты, как он заявился, я все сидела и ждала, что он хоть словом обмолвится о Кейт. И что же? Ни словечка. Только жрал, как свинья, и рыгал.

– Что же произошло с Кейт? – спросила я.

Как только Сюзанна заговорила нормальным голосом, я посчитала себя вправе приняться за морковный пирог. Калорий в нем, конечно, кот наплакал, но тем лучше. Мне казалось дурным тоном обжираться в такой момент, но голод давал о себе знать, вгрызаясь в мои внутренности. Почему-то легкая закуска представлялась мне не такой оскорбительной, как настоящая, полновесная еда.

– Понятия не имею, – просто сказала Сюзанна. – Я думала, что вчера вечером Кейт отправилась на свидание с Лео. Она ведь не стала открещиваться. Ведь если бы она встречалась с кем-то еще, то почему бы так и не сказать? Кейт знала, как неприятна мне сама мысль, что она снова видится с этим типом. Значит, она хотела скрыть, куда направляется, раз позволила мне думать, что ее ждет Лео. – Она глубоко затянулась. – Утром я пыталась дозвониться до Лео… Сразу, как узнала про Кейт. Но его не было дома. Или еще дрых, – с отвращением добавила она. – Я оставила сообщение. Но копам я расскажу все как есть. У меня нет причин выгораживать этого придурка.

Я медленно кивнула.

– А что у него за проблемы?

Сюзанна вздохнула.

– Насколько я понимаю, тебя таким не шокируешь… Он торчок. Закидывается всем, что удается раздобыть. Кристаллический метадон, особо чистый кокс, но в первую очередь, конечно, гарик. Правда, Кейт он уверял, что знает меру и все такое.

– Гарик? Ты имеешь в виду героин?

Она кивнула.

– В Нью-Йорке достать эту дрянь раз плюнуть. Не знаю, слышала ты или нет, но в последние несколько лет героин снова вошел в моду. Пройдись к парку у Томпкинс-сквер, там сотни торговцев готовы сунуть тебе пакетик за десять центов.

– За десять центов?

– Это они так десять долларов называют. Одного пакетика хватит, чтобы улететь до небес.

– Я смотрю, ты неплохо осведомлена.

Сюзанна устало улыбнулась.

– Когда Кейт начала встречаться с Лео, я навела справки. Он ходил в приятелях одной моей подруги. Получается, что это я свела его с Кейт. Увы, я выяснила больше, чем хотела. Впрочем, с той подругой я больше не вижусь, – добавила она. – Это тебе Нью-Йорк. Здесь людей и работу меняют как перчатки.

– Какой цинизм.

– Так Нью-Йорк же… – отмела обвинение Сюзанна. – Здесь надо заматереть. Понимаешь, каждого в этом городе волнуют только собственные дела.

Я выдержала небольшую паузу.

– Можно кое о чем тебя спросить? Почему ты сказала Кэрол, что Кейт звонила утром?

К тому времени, когда Кейт, по словам Сюзанны, позвонила в галерею, она была уже несколько часов как мертва.

– А, это… – Сюзанна не выглядела обескураженной. – Просто подумала, что она опаздывает. Я частенько ее прикрываю. Пунктуальности среди достоинств Кейт не числится.

Она даже не обратила внимания, что заговорила в настоящем времени. Но прежде чем Сюзанна успела исправиться, на стол перед нами грохнулась чашка кофе. Я не заметила, как вернулся Дон. Он уселся, что-то невнятно бормоча. Сюзанна демонстративно уткнулась в свою чашку.

– А тебе не пришло в голову поинтересоваться, не хотим ли мы кофе? – спросила она.

Дон гадко осклабился. Он походил на мальчишку, который намеренно изводит мать своими выходками.

– Так и знал, что ты накинешься на меня, – сказал он, словно признавая свою вину.

– Ладно, хватит. Мне пора на работу. – Сюзанна отодвинула стул и встала. – И тебе, между прочим, тоже. Знаешь такое слово? Работать?

– Да чего мне там делать-то?

– Ага, совсем нечего. Разве что рассказать копам, сколько раз тебя осудили за убийство, – едко ответила Сюзанна.

Я поморщилась. Она повернулась ко мне.

– Ты идешь, Сэм?

Я оказалась между молотом и наковальней. Мои симпатии принадлежали Сюзанне, но и ссориться с Доном тоже не хотелось – никогда не зли парня, который будет развешивать твои работы. Я выдержала паузу.

Дон по-прежнему улыбался.

– Из-за меня оставаться не надо, – учтиво сказал он наконец. – Я не обижусь.

– Ладно. – Поганец повернул все так, словно мне нужно его разрешение, чтобы уйти. Сюзанна права, Дон способен довести кого угодно. Я поднялась с безразличным видом. – Увидимся позже.

– Это точно, – самодовольно отозвался Дон и принялся оглушительно, словно свинья из корыта, втягивать в себя кофе, явно рассчитывая довести нас до белого каления.

– Жаль, что это не он, – злобно сказала Сюзанна, когда мы переходили улицу.

– То есть? – Но я поняла, что она имеет в виду.

– Если кто-то обязательно должен был умереть, то я бы предпочла, чтобы им оказался Дон. Или Барбара – не люблю эту бабу, а ее картины омерзительны. Так нет, надо было Кейти. Где же Бог?

Мы подошли к дверям галереи. Сюзанна выпустила пар на улице, где нас никто не мог слышать, и оказавшись внутри, снова умолкла. Избегая смотреть на меня, она направилась наверх. Я неторопливо последовала за ней, обдумывая услышанное.

– С вами все довольно просто, мисс Джонс, – сказал детектив Фрэнк. – Разумеется, мы попросим швейцара, чтобы он подтвердил ваш рассказ.

– Господи. – Почему-то эта возможность не пришла мне в голову. – А это обязательно? Я ведь только вчера приехала и очень надеялась, что о моей дурной славе узнают постепенно, а не вот так сразу.

Фрэнк откинулся на спинку стула и обменялся взглядами с мадам Тербер.

– Что ж, мы можем сказать, что у вас в такси украли фотоаппарат, и вы обратились в полицию, – предложил он.

– Лучше чем ничего, – согласилась я. – Может даже сработать, если швейцар окажется непроходимым тупицей.

Фрэнк понимающе улыбнулся и заверил:

– Мы постараемся! В нашу задачу не входит доставлять неприятности гостям Нью-Йорка.

Я с подозрением улыбнулась. Эта парочка вела себя слишком уж любезно – почему-то не верилось в их искренность. Пришлось сделать вид, будто я приняла их слова за чистую монету.

– Это радует. Значит, если швейцар подтвердит мои слова, я окажусь вне подозрений?

– Да, если он подтвердит, что вы не выходили из дома. Кейт Джейкобсон была убита около полуночи. Если вы вернулись в одиннадцать и все время находились в квартире, то вам не о чем беспокоиться. А поскольку вы прилетели лишь вчера днем, то думаю, просто не успели изучить здание и отыскать какой-нибудь тайный выход, верно?

– Пожалуй, такие поиски не значились в моем списке неотложных дел, – согласилась я, размышляя, с какой стати фараон сообщил мне время смерти. Может, здесь принято раскрывать подобные сведения первому встречному. А может, он пытается меня на чем-нибудь поймать.

– Хотя убили ее неподалеку от квартала, где вы остановились, – вставила мадам Тербер. Ее бесцветный, как у робота, голос каждый раз заставлял меня вздрагивать.

– И где же?

Они дружно уставились на меня.

– Как где? – удивился Франк. – На Земляничной Поляне. Я думал, раз вы англичанка и все такое, то знаете это место.

Только теперь я вспомнила, что Кейт нашли на Земляничной Поляне. Но в ту минуту не обратила внимание на странность этой фразы – слишком велико было потрясение.

– Простите, но я не знаю, о чем вы говорите. Это, случаем, не в районе Эбби-роуд? Или неподалеку от Люси в алмазах?[11]

Они взирали на меня с искренним замешательством. Я наслаждалась моментом. Не всякий можно похвастаться, что ему удалось смутить нью-йоркских копов.

– Земляничная поляна, – сказала мадам Тербер компьютерным голосом с альбома «Радиохэд»[12], – находится напротив здания «Дакота».

– Ну и? – с интересом подбодрила я. Но мадам Тербер, похоже, выдохлась.

Они вновь уставились на меня – на этот раз далеко не так дружелюбно.

– Там же Джона Леннона застрелили, – с недоверием произнес Фрэнк. – Часть Центрального парка напротив того места, где его убили, превратили в нечто вроде места поклонения. Мемориал Джона Леннона. Там днями напролет тусуется молодняк, бренчит на гитарах. Потому место и называется Земляничной поляной.

Я содрогнулась и честно призналась:

– Жуть какая. Бесконечные «Вообрази» и «Эй, Джуд» фальшивыми ломающимися голосами и толпы в цветастых клешах… Спасибо, что предупредили.

Фрэнк не нашел мою реплику забавной. Он смотрел на меня с таким видом, точно ему удалось узнать, что я однажды убила человека. В качестве самообороны. Но при очень подозрительных обстоятельствах.

– А мне всегда больше нравились «Манкиз», – невпопад добавила я, решив, что зашла слишком далеко. – Я бы предпочла, если бы молодежь пела «Поверившего в мечту». Да и группа была куда приятнее.

– Дэйв Джонс, – неожиданно сказала мадам Тербер, и в ее непроницаемом взгляде блеснуло что-то отдаленно человеческое.

– Мики Доленц, – с готовностью ответила я. – Каждому свое.

Франк с отвращением фыркнул. Про себя я порадовалась, что нам нравятся разные «Манкиз». Мне совсем не хотелось числиться соперницей мадам Тербер.

На том допрос и завершился. Судя по всему, меня не подозревают. Но и своих карт эта парочка не раскрыла. Я спросила, нашли ли при Кейт ключи от галереи. Фрэнк охотно ответил, что ключей не нашли, и мне стало ясно, что по каким-то причинам копы сочли нужным поделиться со мной и этой информацией. Я покинула их с ощущением, что они узнали от меня все, что хотели, а сообщили только то, что хотели сообщить. Вытянули из меня все соки и вышвырнули как банановую кожуру в мусорную кучу. Не самое приятное ощущение. Моя гордость сыщика-любителя была уязвлена, а мои метафоры стали скользкими, как кусок мыла в душе.

Но прочь сомнения – время пить коктейли.

Глава девятая

Мне потребовалось немало времени, чтобы отыскать исправный таксофон. Почти все телефонные трубки в округе болтались у самой земли, живописно опутанные клубками проводов. Наконец удалось найти аппарат, который хотя и выглядел изжеванным донельзя, словно провел десять раундов с Майком Тайсоном (из трубки даже был вырван кусок, хотя следов зубов я не обнаружила), но послушно выдал длинный гудок и даже не выплюнул презрительно монету. Будка представляла собой пару столбов, накрытых сверху крошечным навесом, под который я и вжалась в поисках укрытия. Когда стоишь посреди улицы, на которой толкутся люди, и кричишь о своих личных делах – это все равно что разговаривать по сотовому в общественном транспорте. Одно лишь отличие – сотовый телефон намекает, что у тебя водятся денежки, а таксофон намекает об обратном. Будь проклято современное искусство, с которым я связала свою жизнь!

Я пихала в аппарат четвертаки, пока он не поперхнулся и не запросил пощады, затем набрала номер Ким. Та сняла трубку после второго звонка и торопливо выдохнула:

– Да?

Странно было слышать голос Ким, такой знакомый и одновременно чужой – из-за толстого налета американского акцента и приличной порции стресса.

– Ким? – спросила я не вполне уверенно.

Последовала пауза.

– Кто это? – удивилась она.

– Напасть из прошлого. Сядь и дыши глубже. Это я, Сэм. Сэм Джонс.

– Сэм… Сэм?! Боже мой! Сэм, это в самом деле ты? Где ты, черт побери?

– Я в Сохо. В смысле, – добавила я, не уверенная в произношении, – не в лондонском Сохо, а в СОХО! В Нью-Йорке!

– Ты в Сохо, – повторила Ким, не вполне осознав. – Невероятно. Боже мой, как давно это было? Нет, не говори…

– Мы можем встретиться?

– Ну конечно! Хочешь пойти со мной на занятия? Прямо сейчас.

– На занятия?

– Тренажерный зал! – нетерпеливо объяснила Ким, словно это было настолько очевидно, что только глупец мог не понять. – Кардиохруст. Так идешь?

– Кардио.. что? Прямо сейчас?

– Ну да! Я уже выхожу.

– Но у меня с собой ничего нет. Я оставила вещи дома.

– Захвачу для тебя. Мы же раньше всегда менялись одеждой. У тебя какой размер обуви?

– Пятый…

– Английский пятый… Вот задница! Это же тридцать восьмой… Ладно, захвачу пару носков, запихнешь в кроссовки. Вот задница, до сих пор не могу поверить! Ладно, встречаемся в тренажерном центре. Это на углу Шестой и Двенадцатой. На восточной стороне улицы.

Я дернулась от небрежности, с какой Ким назвала адрес.

– Ладно, возьму такси.

– Да это недалеко, – неодобрительно фыркнула она. – Два шага пешком.

– Погоди немного, Ким, я приехала только вчера.

– Вчера! Вот задница! Ладно, мне надо бежать. Встречаемся через полчаса у входа.

И она отключилась. Я повесила трубку и уставилась на таксофон, который с непристойным урчанием исторг из чрева лишние монеты. Волнение перед встречей с подругой детства и родственной душой моих подростковых лет, столь же необузданной, как я сама, временно уступило место страху. Что это еще за «Кардиохруст»? Что таится за этим словом? Звучит вполне зловеще. Но еще больше беспокоила меня та непринужденность, с какой Ким произнесла это жуткое слово. Вообще-то я находилась в довольно неплохой физической форме: Хьюго так безжалостно следил за собственным телом, что регулярно пробуждал во мне муки совести, заставлявшие сжигать жир. И все же я чуяла, что американское выражение «держать форму» таит в себе нечто более суровое, чем его британский аналог.

Я бегло глянула на карту автобусных маршрутов, постаравшись спрятать ее в будке – чтобы прохожие не начали насмехаться над какой-то там туристкой. Ким была права. Угол Шестой и Двенадцатой находился неподалеку. Но все-таки не в двух шагах. И я решила взять такси. Что-то подсказывало: надо поберечь силы.

Я ее не узнала. Вот уж не думала, что не узнаю Ким – мы столько лет провели вместе. Я помнила девчонку-сорванца, высокую, крупную и очень уверенную в себе; помнила тощую девушку, страдавшую от неуверенности – сказалось потрясение от стремительного бегства отца в объятия Барбары Билдер. В последний раз я видела Ким в Хитроу перед посадкой на нью-йоркский самолет – она летела к отцу. Тогда от нее осталась лишь жалкая тень: Ким уже много времени не ела нормально, и джинсы висели на ней мешком, поддерживаемые лишь стареньким ремнем, доставшимся от отца. Свитер на ней тоже был отцовский.

Помню ее как сейчас. Волосы свисают сосульками, кожа посерела от недоедания. Я пыталась ухаживать за Ким, но ей не нужна была моя помощь. Ей нужен был только отец. Но поскольку он все не возвращался, гора отправилась к Магомету. Ким хотела поставить отца перед фактом: вот она я, твоя дочь, приехала к тебе навсегда. Она мечтала поступить в Нью-йоркскую Художественную школу, надеялась, что отец даст ей деньги на учебу, поможет с жильем…

С тех пор, как она села в самолет, прошло больше десяти лет. Получила ли Ким от отца хоть что-нибудь? По телефону голос ее звучал очень уверенно, и все-таки…

Я огляделась. Мимо неслась бесконечная вереница подтянутых и жизнерадостных женщин в коротких свитерках и сидящих на бедрах брюках. Все они исчезали за дверями спортивного зала. И когда одна из этих амазонок, с черными волосами, модно подстриженными под мальчика, с серебряной звездой в пупке, отделилась от процессии и кинулась ко мне, я шарахнулась в сторону, решив, что та попросту обозналась.

– Сэм! – крикнуло видение прямо в ухо и крепко обняло. У меня аж звезды поплыли в глазах – точные копии серебряной, торчавшей у видения вместо пупка. – Это же я! Боже, да ты совсем не изменилась! Я бы тебя где угодно узнала!

Да, сегодня выдался день душевных потрясений. Натали Вуд действительно превратилась в настоящую индейскую скво: я во все глаза рассматривала нью-йоркский вариант штанов из оленьей кожи с бахромой и длинной косы.

– Ким? – неуверенно спросила я. Лондонский выговор едва слышался за американским акцентом. Эта тень лондонского выговора – единственное, что осталось от прежней Ким. – А я тебя бы никогда не узнала. Увы.

Ким вполне разумно приняла мое признание за комплимент.

– Вот задница, я ведь действительно изменилась, – сказала она, проведя меня через двери и процедуру регистрации с ловкостью, совершенно несвойственной прежней Ким. – Я даже рада, что ты меня не узнала.

– Ты выглядишь так… так по нью-йоркски. Подтянутая, явно держишь форму.

Ким просияла.

– Бог свидетель, сколько я приложила для этого усилий. Помнишь, какой жирной я была? – горестно сказала она.

– Ким, ты не была жирной. Никогда.

Она пропустила мои слова мимо ушей. Мы уже были в раздевалке. Ким протянула мне одежду, которую выглядела так, словно ее покупали в фирменном магазине для подростков. Эти тряпки черного цвета были такими маленькими, что не налезли бы даже на двенадцатилетнюю.

– И как прикажешь это надевать? – спросила я, недоверчиво разглядывая укороченный топ. – Что стало с твоими грудями?

Что стало с тобой? – хотелось мне сказать. Действительно, до отъезда отца Ким всегда была несколько полновата. Но сейчас ей недоставало килограммов шесть веса, а живот был плоским… ну, не как блин, это сравнение всегда казалось мне глупым. Блины зачастую вовсе не плоские; в них хватает воздушных пузырьков, которые, в приложении к человеческой коже, можно смело назвать волдырями. Живот Ким был таким же плоским, как кусок оргстекла, с которым мы экспериментировали в художественном колледже. Она выглядела потрясающе, хотя кожа, на мой взгляд, слишком уж обтягивала лицо. Я сознавала, сколько Ким потратила сил, чтобы сбросить вес и удерживать его – хотя сейчас она влезала в сорок четвертый размер, кости у нее по-прежнему были сорок шестого.

Я страдальчески втиснулась в стягивающий бюстгальтер, который заботливая Ким, слава богу, прихватила для меня, а затем и в тренировочный костюм. И вновь вознесла хвалу всевышнему за то, что нахожусь в незнакомом городе. Если бы мои лондонские знакомые застукали меня в этом тесном лифчике, из которого груди выпирают как опара, мне оставалось бы лишь одно – немедленно убить очевидцев этого свинства.

Я обернулась и искоса посмотрела в зеркало, висевшее над плечом. Хорошо хоть велосипедные шорты смотрятся относительно пристойно. Но я все равно испытала очередной шок.

– Боже мой.

– А выглядишь совсем неплохо, – великодушно сказала Ким. – Ты действительно в форме.

– Это одежда в форме, – поправила я. – Она меня и держит. Подожди, когда начнут лопаться швы.

– Не волнуйся, – успокоила меня Ким. – Швы двойные.

– Это радует. – Я подтянула трико, которое подчеркивало интимные места с откровенностью, какую я позволяю лишь наедине с собой.

– Пойдем, – нетерпеливо сказала Ким, подпрыгивая на месте.

– Подожди, приведу губы в порядок…

Но проклятое трико не поддавалось. Я чувствовала себя стриптизершей по вызову. Просто не верится, что на свете есть женщины, которые согласны на операцию ради того, чтобы увеличить кое-что кое-где.

Ким рассмеялась, но с некоторым запозданием по сравнению с прежними временами, да и смеху ее недоставало былой безудержности. С первой минуты мы без раздумий вернулись к прежней сестринской близости – да иначе и быть не могло. И все же это была не та родная и любимая Ким, а клонированная нью-йоркская суперженщина. Я надеялась, что если копнуть, то из глубин ее души можно извлечь остатки прежней любительницы непристойных шуточек и сомнительных развлечений.

Мои недобрые предчувствия по поводу названия спортзала угодили в самую точку. «Кардиохруст» оказался аэробикой повышенной интенсивности. Сначала прыжки и танцульки на страшноватых изогнутых поверхностях, где каждую минуту рискуешь потерять равновесие и что-нибудь себе сломать. Затем полчаса страданий по накачке пресса. Никогда не знала, что люди идут на такие муки добровольно. Просто поверить не могу, что Ким не предупредила меня о таких истязаниях. Когда шестьдесят минут наконец истекли, я повернулась к ней и с облегчением выдохнула:

– Слава богу, кончилось!

И тут раздался крик тренерши:

– Отлично! А теперь переходим к тому, чего вы все давно ждали! Все падают на пол и начинают отжиматься! Напрягаем мышцы до тех пор, пока они не запросят пощады!

Поверьте, именно этим заставляли заниматься прелюбодеев в седьмом круге ада. Вероятно, Данте скрыл от нас правду, чтобы на фоне жестоких описаний не потерялась остальная поэма. Но увы, мы все еще находились на земле – по крайней мере, формально, – и в отличие от меня прочие дамы выглядели преподавателями аэробики на отдыхе, так расслаблено и непринужденно предавались они этой муке смертной. На девяностой минуте я, ни слова не говоря, встала и на нетвердых ногах поковыляла в душ. Минут пять я стояла под тугими струями воды, прежде чем вспомнила свое имя и чем зарабатываю на жизнь.

– Здорово, да? – воскликнула Ким, вставая под душ напротив. – Ты в хорошей форме.

В ее голосе сквозило одобрение, словно она расхваливала мои работы. Похоже, хорошая физическая форма и успехи в искусстве – вполне сравнимые достижения.

– Я сама раньше учила людей качать мышцы, – сказала я, намыливаясь, – хотя уже два года этим не занимаюсь.

– Тогда ясно, – проницательно заметила Ким, – почему у тебя так развиты руки. А почему бросила?

– Скульптуры начали продаваться. Помаленьку, конечно. Я бы, наверное, продолжала преподавать, но в гимнастическом центре убили человека, все стали подозревать друг друга, обстановка накалилась, так что я предпочла уйти оттуда.

– Боже. А убийцу поймали?

– Я его и поймала. Отчасти именно поэтому и пришлось бросить эту работу.

– Ух ты!

Теперь Ким смотрела на меня во все глаза. Я неохотно вышла из-под душа и начала вытираться.

– Наверное, тебе пришлось нелегко, – с уважением сказала она.

Странно, но потрясенной Ким не выглядела. Для любого нью-йоркца, даже для приемыша, высшая доблесть – ничему не удивляться. Толстокожесть – вот их девиз.

Я пожала плечами.

– Да нет. Того, кто это сделал… – Я отстраненно отметила, что даже сейчас не могу произнести имя. – …оправдали, и он вернулся работать на прежнее место. Некоторые ушли, а другие сделали вид, что ничего не случилось.

– Несознанка, – прокомментировала Ким. – Хорошо знаю, что это такое.

– Послушай, у тебя сейчас есть дела?

– До десяти нет. В десять начинается моя смена.

– Тогда давай выпьем, поедим чего-нибудь и обо всем друг другу расскажем, идет?

– Конечно. Знаешь, пошли в тот район, где я работаю. Тебе там понравится.

Когда мы вышли из тренажерного зала, на авеню Америкспустился вечер. Название улицы мне понравилось, хотя Ким строго-настрого предупредила меня не произносить его вслух. Местные всегда говорят Шестая авеню. Я быстро оглянулась на залитые светом огромные окна гимнастического зала. Помимо теплого золотистого цвета в открывшейся картине не было ничего приятного. К занятиям готовилась очередная группа восторженных любительниц сжигать жир. Теперь это так не называется, но именно затем они сюда приходят, и все это знают.

– Ты часто здесь бываешь? – спросила я.

– Раза четыре в неделю. Надо бы чаще, а то я стала набирать вес.

– В каком месте? – недоверчиво спросила я. – На бровях, что ли? Ким, от тебя же одна тень осталась.

– Совершенству нет предела, – серьезно ответила она. – Ладно, пошли отсюда. Можно сесть на восьмерку. Устрою тебе экскурсию по Ист-Виллидж.

– Ты ведь там живешь?

– Ага. Местечко как раз для тебя. – Она улыбнулась. Я увидела проблеск прежней Ким. – Ты ведь любишь, когда можно оттянуться.

– Грязь и наркота? – предположила я.

– Точно. Куча типов с зелеными волосами и сережками где только можно. Будешь как дома.

– Слушай, я помню, как ты выкрасилась в ярко-красный цвет. В сравнение с этим мои зеленые волосы выглядели не так ужасно.

– Как же я тебе завидовала. Тебе скандалов и выволочек никто не устраивал. А моя мама ужас как рассердилась тогда, помнишь?

– В основном потому, что мы испачкали раковину. Ее потом так и не отмыли, – заметила я. – Кстати, новый цвет твоих волос она вполне оценила.

– Мама всегда была зациклена на том, что у нас муниципальная квартира, – сказала Ким. – Никак не могла с этим смириться. Именно поэтому ей во всем хотелось совершенства.

– Твой дом был очень уютным, – сказала я.

– Но он «принадлежал местным властям», – сказала Ким, так точно воспроизведя материнский голос, что я рассмеялась. – Мама всегда была такой – дескать, я выросла в муниципальном районе и теперь вернулась к тому, с чего начинала. Именно поэтому замужество так много для нее значило. Папа ведь и в университете учился, и вообще. К тому же он был учителем. Она считала это большим преимуществом. Боже, как смешно теперь все это выглядит. Знаешь, с кем она сейчас? С таксистом. И счастлива.

– Приятно слышать. Твоя мама всегда хорошо ко мне относилась.

– После ухода отца она сломалась. – Голос Ким посуровел.

Подошел автобус. Мне нравятся нью-йоркские автобусы; своим плавным ходом и приятным шелестом открывающихся дверей напоминают лайнеры. Лондонские автобусы настолько пропитаны зловонными бензиновыми парами, что способны вызвать одуряющую головную боль, если сидеть слишком близко к вентиляции. А за собой оставляют такой гнусный и вонючий шлейф черного дыма, что Диккенс мог бы сочинить целую страницу страстной обличительной речи.

– Все еще не могу поверить, что ты здесь, – в сотый раз сказала Ким, когда мы заняли столик в баре.

Весь Ист-Виллидж был забит людьми в вязаных шапочках огурцом, которые натягиваются до самых глаз. На всех девушках свитера были в обтяжку, на всех юношах – свободно болтались. Как я пожаловалась ночью Хьюго, все молодые люди предпочитают таскаться в одежде на несколько размеров больше. Уж не для того ли, чтобы никто не принял их за голубых? Старомодная, конечно, теория, но ничего лучше в голову не лезло.

– Здесь слишком ярко, – пожаловалась я.

Изучая список напитков над стойкой бара, я подавила в себе позыв прикрыть глаза рукой. Что-то в этом списке меня насторожило, но я пока не поняла что именно. Сейчас меня больше занимал вопрос, почему это якобы модное заведение наняло тех же дизайнеров, что обычно приглашает к себе «Макдоналдс» – с целью создать максимально неуютную обстановку, чтобы люди проглатывали пищу секунд за двадцать и тут же убегали прочь. Можно было бы сколотить состояние, продавая за дверями таблетки против несварения желудка.

Конечно, я не имею в виду, что бар отделали коричневым пластиком и уставили красными и желтыми стульчиками, на которых даже человек в коме почувствовал бы себя неудобно. Нет, стулья были ярко розовыми, а свет столь ярким, что посетители выглядели так, точно им только что сделали искусственное дыхание.

– Я думала, нью-йоркские бары – мрачные и все как один похожи на пещеры.

– Безалкогольные бары – нет, – непринужденно сказала Ким.

– Безалкогольные бары, – медленно повторила я, не веря своим ушам.

– Ну да! Хочешь разом вернуть все калории? Кстати, здесь все пониженной жирности. Обожаю это место.

В полном отчаянии я уронила голову на стол. Так вот что не так! Теперь ясно, чего не здесь хватает: напитков крепостью выше одного градуса.

– Ким, – прошептала я, не поднимая головы. – Я тебя люблю, ты мне как сестра, но когда я говорю «давай выпьем», я имею в виду алкогольные напитки, понятно? Если я попрошу здесь водку с тоником, они до смерти закидают меня капсулами с поливитаминами, так?

– У тебя потребность выпить? – спросила Ким с глубокой озабоченностью в голосе. Она ласково коснулась моей руки. – У тебя проблема? Не хочешь ее обсудить?

– У меня нет потребности выпить! – сердито сказала я. – Я хочу выпить. Ладно. Останемся здесь, и я съем какого-нибудь полезного для здоровья ила с экстрактом ячменя, но только для того, чтобы доказать тебе: я вполне могу обходиться без выпивки.

– А тебе не станет плохо?

– Нет, белой горячки можешь не опасаться… Значит, ты теперь трезвенница? – запоздало дошло до меня. – И давно с тобой такое?

– Уже около пяти нет. Никогда не чувствовала себя так хорошо. – Ким лучезарно улыбнулась. – Сэм, ты должна попробовать. Хотя бы на время брось пить.

– Я много чего еще не пробовала, – задумчиво сказала я. – Ладно, внесу этот пункт в список неотложных экспериментов, сразу за стаканчиком экстракта пырея и операции без анестезии.

Я вновь подняла взгляд на меню. После того как душа моя примирилась с отсутствием выпивки, пришлось признать, что многие коктейли выглядели вполне заманчиво. Чтобы не тосковать попусту, я не стала заказывать ничего такого, что выиграло бы от добавления водки, и остановилась на «синем яблоке» (черника, яблочный сок, нежирный йогурт и банан). А что, очень даже ничего, хоть и без водки. Ким же, увы, заказала свой дежурный коктейль – пырейно-морковное пойло с пыльцой и женьшенем. Ради нашей старой дружбы я сцепила зубы, чтобы не ляпнуть, на что похожа эта чудесная смесь. Когда же Ким предложила мне попробовать, я отпрянула, нечленораздельно что-то бормоча и остервенело тряся головой – точь-в-точь Квазимодо не в лучший свой день.

Я тосковала по прежней Ким – мое чувство утраты было куда сильнее, чем за все годы, что мы с ней не виделись. Тогда меня грела мысль, что Ким где-то есть; я даже повесила ее картину у себя на кухне. Не желая пораскинуть мозгами, я мечтала, что когда-нибудь мы встретимся, и все будет как прежде; ну разве что мы станем покупать те вещи, которые раньше воровали с прилавков. И, вероятно, закажем не пиво, а поболтаем за водкой с тоником, в туалете взбодримся кокаином в память о прежних временах, а потом отправимся приставать к мальчикам и завалимся в какой-нибудь клуб, где будем делать вид, что танцуем с собственными сумочками, и сводить с ума ди-джея требованиями поставить «Аббу». Такие вот были у меня мечты. Но нынешняя Ким сторонилась даже молока, уж не говоря о таблетках кислоты.

Я смотрела на нее, привыкая к этим выпирающим костям, которые некогда скрывались под пухлыми щечками и детскими округлостями.

– Ким, – внезапно сказала я, – а как ты сумела остаться в Америке? Разве вид на жительство так просто получить?

– Вышла замуж за одного парня, – беспечно ответила она. – Он был голубым и хотел переехать в Англию, так что все получилось отлично. Во всяком случае, для меня. Пару лет мы прожили вместе, но по иронии судьбы он получил заманчивое предложение из Лос-Анжелеса и в конечном счете переехал туда.

– Но поначалу ты поселилась у отца?

– Ненадолго. – Челюсть Ким окаменела. – Эта стерва Барбара ясно дала понять, что не желает иметь меня под боком. А ведь я здесь никого не знала, все было внове. Знаешь, что она мне сказала уже через неделю? С милой такой улыбочкой, будто не ведает, что творит. Знаешь?

Я покачала головой.

– «Ким, дорогая, в моей семье всегда любили старую поговорку», – проговорила Ким, подражая тихому, тонкому голоску Барбары. – «Гости как рыба – через три дня появляется запах».

– Боже.

– Вот именно. Мне семнадцать. Я никого не знаю. Город меня пугает. А она фактически предложила мне убираться из ее дома и самой зарабатывать себе на жизнь. Разумеется, папы рядом в ту минуту не было. Но даже если бы он стоял за спиной, все равно ничего бы не услышал. Пропустил бы слова Барбары мимо ушей. Он и по сей день не замечает, как она ревнует его ко мне. Каждый раз, когда мы с ним встречаемся, она увязывается следом. И в результате мы с ним растворяемся. Эта баба все подчиняет себе, стоит ей где-нибудь появиться. Да и вообще, вместе с ней он какой-то не такой. Ведет себя неестественно. Если бы Барбара могла стереть меня с лица земли, она бы давно уже это сделала.

Я вспомнила ненавидящий взгляд Барбары Билдер и страх Джона, что она застукает его со мной. Если б не утренняя встреча, я бы решила, что у Ким паранойя. В ее излияниях чувствовалась горечь, но слышалось и смирение. Рана еще не затянулась, но с нею свыклись.

– Я более-менее смирилась, – сказала она, словно откликаясь на мои мысли. – Хотя поначалу было очень тяжело. Чувствовала себя брошенной. Ты же знаешь, как близки мы были с отцом. Я считала, что он у меня в долгу за то, что бросил нас с мамой, а он попросту отказался признавать свой долг. Разумеется, сейчас уже все перегорело.

Ким отхлебнула зеленой жижи из стакана. Немного навоза осталось у нее на зубах, но сейчас не самый подходящий момент говорить об этом.

– Именно поэтому я тебе так и не ответила, – сказала она. – Прости.

– Послушай, я что-то не помню, чтобы я тоже пичкала тебе подробностями своей жизни, – сказала я, желая приободрить ее. – Я же себя знаю – открытка-другая и все.

– Зато смешные. Я так радовалась им, но радость быстро улетучивалась. Что я могла написать в ответ? Что я несчастна? Нет, я должна была стать сильной. Иначе пропала бы. Но мне повезло. Я откликнулась на объявление в журнале «Войс», какой-то парень искал жену-англичанку. Смешно, но мы действительно подходили друг другу. Я сразу переехала к нему, и он вроде как опекал меня. Они с дружком взяли меня под свое крыло. Мне чертовски повезло. – Ким улыбнулась. – У каждого своя история о том, как он стал нью-йоркцем, и моя – одна из самых бескровных.

Мимо столика прошли два человека, по пути дружески тронув Ким за плечо. Она в ответ помахала рукой.

– Видела эту девушку? Приехав в Нью-Йорк, она жила в подземке. Там ее и подобрал один человек. Он был много старше, отвел ее к себе домой, поселил в отдельной комнате. Она радовалась как сумасшедшая, у нее даже мыслей никаких на его счет не возникло. Но в первую же ночь она проснулась и увидела, что вокруг светят лампы, а этот тип ее фотографирует. Дальше хуже. На следующее утро она проснулась от щекотки – он протирал ей лицо туалетной водой. Она расплакалась, а тип удивился, чем это она так расстроена, мол, он ведь только хотел очистить ей лицо от жира. Потом она нашла блокнот, в который он записывал все ее достоинства и недостатки, отслеживал каждый ее шаг по квартире. В конце концов, он объявил ей, что в качестве замены его дочери она набрала лишь пять баллов из десяти.

– Господи!

– Она, конечно же, сбежала от него. Перебралась в женский приют, потом моталась по разным местам. И до сих пор мотается.

Ким состроила гримаску. Я постучала по переднему зубу и она, мгновенно сообразив, стерла зеленый навоз.

– Ничего не осталось? Здесь полным-полно чокнутых. Я могу тебе немало историй рассказать…

Она мимолетно улыбнулась, собираясь приступить к еще более странной истории. Но вскользь брошенное замечание о чокнутых напомнило мне о покойной Кейт. Ведь ее тоже задушил какой-то местный безумец. Выдавить ответную улыбку я не сумела.

Ким тут же уловила перемену в моем настроении.

– Сэм… Что такое?

Вряд ли Джон уже позвонил дочери. Пусть Ким и приходится Барбаре падчерицей, но ей ничего не сказали о происшествии в галерее. Меня не покидало странное чувство, будто я метеором проношусь сквозь жизни людей, подобно царапинам, мелькающим на киноэкране. Вдруг закружилась голова – и вовсе не от избытка витаминов в «синем яблоке». Я втянула воздух, пытаясь преодолеть усталость, накопившуюся после физических упражнений, долгого перелета и безумных событий сегодняшнего дня.

– Знаешь, Ким, я должна тебе кое-что сказать.

Я вкратце рассказала о том, что случились. Пока я перечисляла новости, глаза Ким становились все шире и шире. Закончила я свое повествование рассказом о том, как детектив Фрэнк принял граффити на картинах Барбары за оригинальную художественную задумку. Я знала, что эта история позабавит Ким. Она и позабавила, но ненадолго.

– Не верю, – пробормотала она. – Кейт… И задушили? Не верю.

– Ты ее знала?

– Она жила неподалеку, – небрежно сказала Кейт. – Да здесь все всех знают – хотя бы в лицо. Это же Виллидж – деревня то есть. В буквальном смысле. Но с тех пор, как Кейт порвала со своим парнем, я ее больше не видела. Наверное, ей требовалась перемена.

– Ты имеешь в виду Лео?

– Ты и его знаешь? Откуда? – Голос Ким напрягся.

– Слыхала от Лоренса и Сюзанны. Да и от Явы тоже. Ты их знаешь? Они все работают в галерее.

– Ява? Очень красивая, восточного типа?

Я кивнула.

– Встречала. Приметная внешность и запоминающееся имя. – Она вздохнула и посмотрела на часы. – Пора на работу.

– Я даже не знаю, где ты работаешь.

– В баре «Клюшки». Тебе понравится. Хочешь, вместе пойдем?

Я покачала головой, сославшись на усталость. А еще я умирала от голода. Да и с чувствами следовало разобраться – слишком много всего нахлынуло. Нам с Ким предстоит заполнить пробел в десять лет, и эти годы давили на плечи, словно я лежала на дне моря и никак не могла вынырнуть. Судя по всему, Ким испытывала сходные чувства. Должно быть, рассказ про отца и Барбару вскрыл раны, которые, как она думала, благополучно зарубцевались. Мы молча вышли на улицу и обнялись на прощание. Я дала Ким номер своего телефона, и она пообещала позвонить, после чего растворилась в толпе.

Прежде чем поймать такси, я зашла в первое попавшееся кафе и купила самый большой сандвич. После тяжелого дня чужая квартира казалась родным домом, и швейцара я приветствовала с таким восторгом, что бедняга опешил.

Все конечности отчаянно болели, а живот ныл так, словно Зена, королева воинов, использовала его вместо груши. Я забралась в постель и включила телевизор. Квартира Нэнси подключена к кабелю, и я нашла что-то под названием «Комедийный канал». Я уминала сандвич и запивала пивом под сопровождение «Сегодня или никогда», этаких пародийных новостей. Ведущий, помимо того что был красавчиком, обладал еще и едким чувством юмора. Его ударной фразой было «Слишком много информации!», которую он выкрикивал чуть ли не поминутно.

И я его хорошо понимала.

Глава десятая

Хьюго разбудил меня в четыре утра. Заснула я в десять, что для меня немыслимая рань. Поэтому, когда зазвонил телефон, я путешествовала по сумеречной зоне бессознанки, и, как следствие, тело и разум пребывали в крайнем смятении.

– Кто? Что?! Где!!! – прохрипела я в трубку, ничего не соображая.

– Который час? – многозначительно спросил Хьюго.

Я отыскала взглядом часы и машинально ответила:

– Четыре. А, да… Очень смешно.

– Неужели не злишься, что я тебя разбудил? – Хьюго немедленно насторожился. – А почему? Чем ты там, вообще, занимаешься? С тобой кто-то есть?

– Сейчас посмотрю. Вроде никого, – доложила я. – Если только он не сдулся за ночь. А у вас сейчас сколько? – Заставить работать мозги в такое время – сродни попыткам завести двигатель в морозное утро: прокручивается, прокручивается, а потом – бах, глохнет намертво.

Я смотрела на себя откуда-то издали, словно покинула свое тело, воспарила на облако и теперь наблюдаю за собой сквозь густую дымку. Со мной часто так бывает… когда не вовремя выдернут из сна.

– Девять, – неохотно ответил Хьюго.

Это сработало. Я зашлась от смеха.

– Ты встал в девять утра, чтобы позвонить мне? Несчастная ты скотина!

Для нас с Хьюго девять утра – это гораздо, гораздо хуже, чем четыре. Бодрствовать в такое время… Четыре часа утра, по крайней мере, могут означать, что ты не спал всю ночь, демонстрируя свое упадничество и испорченность, тогда как девять часов – как ни крути, отвратительная респектабельность.

– Мне позвонили рано утром, – холодно сообщил Хьюго. – Я все равно не спал.

– Ври-ври да не завирайся, – парировала я.

– Постарайся сдержать свою язвительность, – ответил Хьюго совсем уж арктическим тоном. – Ты же знаешь, какой острой она бывает. Мне пора. Долг зовет – придется сорвать с себя одежду и изнасиловать мальчишку-проститутку.

– А успеешь до репетиции?

– Не смешно. – Голос его был горче хинина. – Пьесы Гарольда Пинтера[13] – ничто в сравнении с нашим действом. Ты бы видела этого гадкого юнца. У него неумело обесцвеченные волосы и никакой способности к перевоплощению. Слава богу, у нас студийная постановка. Режиссер пригласил его только потому, что хочет залезть к нему в колготки.

– Удалось?

– С первой же минуты! В сравнении с этим мальчонкой Джек Николсон – воплощение застенчивости. Юнец соглашается быстрее, чем те мальчишки, что торгуют собой на Кембриджской площади. Тем требуется хотя бы тридцать секунд, чтобы прояснить финансовый вопрос. А этот снимает штаны еще до того, как поздоровался. Вероятно, для него это и означает поздороваться.

– Бедный Хьюго, – посочувствовала я, читая между слов. – Похоже, режиссеру плевать на твою роль.

Хьюго вздохнул в знак согласия.

– Ерунда все это. Пьеса настолько дурная, что и обсуждать нечего. Просто набор сцен в стиле картин Гойи, где каждый раз из нового отверстия брызжет фальшивая кровь.

– Фу!

– Радует, что не мне там приходится хуже всех, – Хьюго немного повеселел. – Вот кого по-настоящему третируют – так это нашу единственную актрису. С точки зрения режиссера я, конечно, староват, но как-никак мужчина. Чтобы угодить ему, надеваю на репетиции брюки в обтяжку. А вот ее, бедняжку, вообще бойкотируют. Слава богу, она сейчас глушит антидепрессанты, а то давным-давно бы сорвалась. Каждый раз, когда несчастная должна оголиться, режиссер так морщится, словно ему иголки под ногти загоняют. Но она же не виновата, что не сумела отрастить член. Ох, бедная-бедная.

– И часто она скидывает одежду?

Черт, вопрос прозвучал чересчур заинтересованно.

– Ох, дорогуша ты моя, – пропел Хьюго, – знаешь ведь, что я предпочитаю, чтобы женщины выглядели женщинами. Если бы мне хотелось мальчика, я бы получил его через полтора часа. Кстати, сегодня мы репетируем постельные ласки.

Он снова вздохнул. Это был глубоко трогательный момент.

– А остальные дела?

– Очень, очень хорошо! – воскликнул Хьюго, к нему мгновенно вернулось обычное самодовольство. – Просто отлично! В роли Фердинанда я достиг новых глубин зла. Знаешь, все это зло – плевое дело. Достаточно вообразить, что этот гаденыш в колготках играет герцогиню, и я сразу превращаюсь в законченного злодея. Никаких усилий. А костюм у меня неописуемо порочен.

Таковы все актеры: одежда для них значит не меньше, чем роль. Я зевнула тем протяжным зевком, при котором кажется, что вот-вот оторвутся миндалины.

– Ладно уж, спи, – виновато сказал Хьюго. – Не следовало мстить тебе так жестоко. Это все гнусная староанглийская трагедия – извратила, подлая, мои моральные ценности.

– Хорошо… – пробормотала я.

– Спи! – приказал Хьюго. – Ты не в себе. Но позвони, когда вернешься.

– Ладно. Удачи в постельных ласках.

– Преогромное тебе спасибо, дорогуша моя.

Зевок пришелся кстати. Я чувствовала, что еще секунда – и Хьюго спросит, как у меня дела. А мне совсем не хотелось сообщать ему, что, как только я появилась в галерее, там произошло убийство. Хьюго скорее умрет, чем вслух признается, что тревожится за меня, но он наверняка бы полез на стенку от беспокойства и желания защитить. А толку от этого будет чуть. Я на собственном опыте убедилась, что мужчины сами нуждаются в защите и опеке.

Дон позвонил в одиннадцать. Я решила, что это снова Хьюго, смеху ради затолкавший в рот пару теннисных мячей. Только через минуту я сообразила, что даже Хьюго не смог бы так жевать слова. Дон сообщил, что скульптуры прибыли.

– А парни тамошние не одной херовины не раскокали, – прогундосил он. – Уже хлеб, скажу я тебе. Кэрол тут знать хочет, когда смотреть на свои железяки притопаешь.

– Как насчет второй половины дня?

– Мне-то чё. Хоть ночью шлепай. Один хрен свинячий. Все лучше, чем с уборкой трахаться.

– Как там обстановка?

– Видал и получше. Но эта реставраторша говорит, что отскребет дерьмо с шедевров мисс Билдер. Так что мы тут так рады, что от радости в уборную бегаем каждые полчаса, кипятком ссым.

Неужели никто не любит Барбару Билдер? Этим вопросом я задалась, положив трубку. Или Дон просто завидует? Для начинающего художника нет худшей каторги, чем пахать в галерее. Тут даже буддист бы озлобился в последнем воплощении перед нирваной.

– Эй! – окликнул меня швейцар, когда я вышла из лифта.

Сегодня дежурил тот же самый, что и в день моего приезда – высокий, хорошо сложенный латинос, правда, его красивое лицо было безнадежно испорчено крошечными оспинами. От этих отметин прыщавого отрочества его лицо приобрело вид дорогой матовой кожи, сумочки из которой стоят на Пятой авеню целое состояние. Человеческое лицо, обтянутое этой драгоценной кожей, стоило явно меньше. Все дело в контексте.

– Вы ведь мисс Джонс? – спросил швейцар. – Ваш фотоаппарат нашли?

Милосердное провидение позаботилось о том, чтобы я вовремя вспомнила о предлоге, придуманном детективом Фрэнком.

– Еще нет, – быстро ответила я. – Во всяком случае, мне об этом не сообщали.

Он состроил скорбную мину.

– Я бы не очень надеялся на добрые вести. Если здесь забываешь что-нибудь в такси, то следующего пассажира можно и не искать. Водитель сопрет все, что плохо лежит.

– Думаете, так и произошло?

Он пожал плечами.

– Более чем вероятно. Водителя нашли?

Под градом участливых вопросов, я сочла за благо разыграть из себя туповатую официантку, каких полно в американских телесериалах.

– Ох, совсем-совсем ничего не знаю, – с сожалением вздохнула я, едва сдерживаясь, чтобы не сбиться на акцент Дона. Швейцар, чего доброго, подумает, что я насмехаюсь над ним.

– Жалко. Первый вечер в Нью-Йорке, и вдруг такое.

– Камера застрахована, – беззаботно отмахнулась я. – Так что не все так мрачно. Да, вот о чем хотела вас спросить. Как попасть на Земляничную поляну?

Я почти ждала услышать типично американский ответ в духе капитана Кирка: «Вторая звезда направо и прямо до самого утра»[14].

– Да это просто! – живо отозвался парень. – Повернете направо на 72-ую улицу и идете дальше, пока не упретесь в парк. Мимо не пройдете. – Взгляд его вдруг стал озабоченным. – Может, лучше повременить, а? Слышали, что там случилось? Девушку убили. Ужас! Говорят, задушили. А две ночи назад ограбление на семьдесят первой произошло. Пара малолеток с пистолетами. Так что лучше там не ходить в темноте.

– Боже, прямо как в полицейском сериале, – заметила я.

– Нет-нет, – быстро ответил он. – После реформ Джулиани[15] город стал гораздо безопаснее. Правда! С вами будет все в полном порядке, мисс Джонс.

Хорошо бы.

Первый квартал 72-й улицы выглядел таким же безжизненным, как и последний роман Мартина Эмиса[16]. Была суббота, священный день евреев, и все кошерные места (итальянский ресторан, книжный магазин, мексиканская забегаловка) были наглухо закрыты, производя слегка неестественное впечатление – как лицо после подтяжки кожи. Я пересекла огромный многолюдный перекресток, где сливаются Бродвей и Амстердам-авеню. Мимо быстроходными лайнерами проносились длинные американские автобусы, пешеходы в панике отпрыгивали на тротуар, когда эти громадины срезали угол. Курьеры на мотоциклах, словно воднолыжники, сновали меж автобусами, беспрерывно гудя – настоящие гигантские шмели. Огромные грузовики рассекали воздух по середине улицы, и от их воздушных волн мотоциклисты теряли равновесие. Как тут выживали любители роликов, ума не приложу. В черных шлемах, со щитками на коленях и локтях они выглядели городскими воинами – опустив голову, быстро и ритмично перебирая ногами, роллеры лавировали в потоке машин, отталкиваясь от них металлическими перчатками-щитками.

Пересекая оживленные нью-йоркские авеню, чувствуешь себя Моисеем, который на крошечное мгновение повернул вспять бушующие воды – если не поспешим, то Красное море вновь нахлынет и потопит отставших. Все это придавало прогулке по Нью-Йорку аромат риска. Остается верить, что после хваленых реформ Джулиани, все остальные риски сведены на нет. В квартале между Амстердам-авеню и авеню Колумба заправляли латиносы, и там меня сразу осадили похотливые жеребцы.

– Эй, детка! – кричали они. – Какая лапочка!..

А стоило в поле зрения показаться особо смазливой красотке, как раздавалось дружное:

– Ух ты!

Или парни шипели сквозь стиснутые зубы, издавая протяжное одобрительное «Ссссссссс…» – в точности как злобный принц Джон из диснеевского «Робин Гуда».

– Ну ты и чучело! – сделал мне комплимент очередной похотливец. Он сидел на складном стульчике посреди тротуара и раздавал листовки.

Впереди уже виднелось изумрудное пятно Центрального парка. Последний квартал сплошь состоял из жилых домов; вдоль тротуара тянулись ухоженные деревья, отбрасывая мягкие тени. Я миновала последний перекресток и оказалась у раскрытого зева настоящего лабиринта: множество тропинок, словно притоки, сливались в одну большую реку. Обсаженные густым кустарником дорожки исчезали за поворотами, отбрасывая мерцающие солнечные блики. Трава сияла, каждый стебелек сверкал крошечным осколком зеленого стекла. Какофония автомобилей за моей спиной стихла до едва слышного гула, почти не тревожа удивительно чистый для Нью-Йорка воздух.

Я люблю лондонские парки, но здесь было что-то особенное. Даже Риджентс-парк – с лодками на озере, лебедями и концертной эстрадой, с его широкими футбольными полянами, с его зверушками, страдальчески поглядывающими из загонов – совершенно плоский. Только в Хэмпстед-Хит есть холмы, чащобы и некая загадочность, да парк Голдерс-Хилл может похвастать экзотикой в виде шумных однополых компаний, но все это далековато от центра Лондона. Еще полтора века назад в этих лондонских парках вовсю резвились разбойники. А тут, в самом центре Нью-Йорка, – настоящий лес.

А вот и Земляничная поляна: небольшой покрытый травой бугорок, где мозаикой выложено слово «Вообрази»[17]. Бугорок имел столь невзрачный вид, особенно в сравнении с моими представлениями, что пару раз я недоверчиво обошла его вокруг, прежде чем поняла, что попала куда надо. На истинный путь меня наставили японские туристы, которые сгрудились вокруг мозаики и принялись фотографироваться. Полицейской ленты нигде не было видно, и никто не дежурил на месте преступления.

– Слыхал, бабу тут кокнули? – спросил парнишка за моей спиной. Он шлепнулся на скамейку и жестом пригласил своего спутника присоединяться. – Прямо на этой вот лавке! Схватил ее сзади и… ч-ч-чик. – Он чиркнул ладонью по горлу. – Подкрался сзади с проводом. Даже не дрыгнулась. Да уж, если проводом душат, долго не потрепыхаешься. Раз – и готово. Дело на несколько секунд. Гестапо так развлекалось.

– Кто-кто? – удивился номер два.

– Ну… эти, как их… Нацисты, сечешь? Как в кино.

– А, ну да.

Реплика малого номер два меня не убедила. Такое впечатление, что он согласился только потому, что не хотел расспрашивать. Я повернулась, чтобы взглянуть на них, и тут же пожалела. Головы у мальчишек выглядели так, словно их стригли газонокосилкой, на подбородке темнела клочковатая козлиная поросль, а задницы были надежно закамуфлированы безразмерными штанами. Сверху парни нацепили не менее просторные футболки с длинными рукавами, а поверх натянули что-то вроде тесных рубашек, испещренных какими-то надписями. Нелепей некуда. Впрочем, таким одеянием юнцы себя нисколько не изуродовали – уродовать там было нечего.

– Ну ты даешь! Откуда узнал про телку ту дохлую? – спросил номер два, в котором любопытство взяло верх над страхом показаться профаном.

– По ящику видел, – довольно ответил номер один. – Ее утром нашли, сидела прямо тут, где ты сидишь, типа заснула или вырубилась. Жуть, да? А красивая-я… Фото засветили. По кайфу.

– Так, может, ее дружок… того? – предположил номер два. – От ревности.

– Не-а, – протянул малый номер один, демонстрируя житейскую мудрость. – Этого не было… как их… следов насилия.

– Ни фига себе! – Номер два от столь изощренной логики аж присвистнул. – Так кто тогда ее придушил?

– Меня спрашиваешь? Может, это… маньяк в парке завелся. – Номер один понизил голос, пытаясь создать зловещую атмосферу.

– Да тут маньяков и так до хрена гуляет! – возразил номер два, ничуть не испугавшись. – Да ты сам маньяк! Когда из дурдома слинял?

– А чё? Может и я! Ты давай того… поосторожней со мной, а то темной ночью подкрадусь сзади…

– Ты что, думаешь, я такой тупой, чтоб дал тебе подкрасться сзади, извращенец долбаный… – И номер один дружески ткнул кулаком номер два. Тот ответил. Они некоторое время самозабвенно пихали друг друга под неодобрительные взгляды японских туристов и чуть не упали со скамейки. В 1910 году их возню назвали бы потасовкой, хотя мне показалось, что для победы в этом виде спорта требуется засунуть голову противника в урну для мусора.

Солнечные лучи ласкали макушку, небо было голубым, как яйца дрозда. Я смотрела на скамейку, пытаясь представить Кейт. Сразу за скамейкой росли густые кусты. Никто не смог бы сквозь них прорваться, не изодрав одежду в клочья, – да еще бесшумно. Значит, такая возможность исключена.

Означало ли это, что Кейт знала убийцу? Может, человек пришел с ней, они разговаривали, он как бы между прочим зашел за скамейку и накинул провод ей на шею? Вообрази… Кейт наверняка повернулась, когда он вдруг зашел ей за спину. А что, если он предложил помассировать ей плечи? Идеальная поза. Ведь на массажиста не оглядываются, а наоборот, закрывают глаза и сладострастно постанывают. Дурацкая версия. Но ничего лучшего у меня пока не было. Центральный парк в полночь – не лучшее место для массажа, тем более в октябре, когда ночи не такие уж и теплые.

Я вновь уставилась на кусты, размышляя, не мог ли кто-нибудь сидеть, пригнувшись к земле, и терпеливо поджидать Кейт. А потом, когда она села на скамью, вскочил и одним быстрым движением накинул провод на шею. Прежде чем Кейт успела повернуться и увидеть, кто это, прежде чем смогла закричать…

Парни перестали пихаться и теперь с испугом глазели на меня.

– Эй, вы чего? – спросил номер два.

Я вздрогнула, вернулась в настоящее и тупо спросила:

– А?

– Да нет, ничего.

Номер два вдруг схватился за ногу. Номер один толкнул его, пробормотав «Тупица!». Номер два прочистил горло:

– Понимаете, дело в том, что вы сейчас так смотрели. Ну, не знаю, словно призрак увидали.

– Ну да, той чувихи! – зловеще прошипел номер один. – Она где-то здесь! Ой! Я чувствую, как моей шеи коснулось что-то холодное…

– Пош-шел ты! – заорал номер два и с такой силой толкнул друга, что тот слетел со скамейки.

Малый номер два в мгновение ока оседлал его и принялся колошматить головой о траву.

Японцы взирали на происходящее в потрясенном молчании. Даже гид замолкла. Затем самый отчаянный японец навел камеру. В воздухе повис тихий отзвук щелчка. Еще несколько японцев вскинули фотоаппараты и переглянулись, а потом разразился целый шквал щелчков – затворы трещали, точно пулеметы. Лица японцев оставались бесстрастными, словно у записных папарацци, научившихся снимать самые жуткие зверства без дрожи в руках. «Растленная американская молодежь оскверняет память Джона Леннона». Номер один затолкал номер два под скамейку. Номер два ожесточенно задергал ногами и наградил приятеля увесистым пинком. Номер один взвыл и попытался запихнуть подбородок номера два ему в ноздрю. Бодрящее зрелище!

Нью-Йорк с завидным старанием выдавал одну сюрреалистическую картину за другой. В какой степени они поучительны – другой вопрос. Я побрела прочь, завывания парней и треск фотозатворов постепенно становились тише. Теперь я понимала, почему люди сходят с ума в этом городе: эмоциональный накал здесь на несколько градусов выше нормы.

Выбравшись из лабиринта Земляничной поляны на широкую авеню, я вдруг заметила человека. И углядела я его только потому, что он вдруг попытался слиться с фоном, раствориться в пестроте осеннего парка. Дело нелегкое, ибо тип этот совершенно не годился на роль Травяного Человека.

Я не поверила своим глазам. Господи, да ведь я знаю его! Согласитесь, трудно забыть человека, с которым у тебя случился мимолетный сортирный роман. Во всяком случае – мне трудно. У меня для этого слишком хорошие манеры.

– Лекс? – крикнула я. – А ты какого черта здесь делаешь?

Глава одиннадцатая

В том, что мы встретились именно так, имелась, по крайней мере, одна положительная сторона – первоначальное смущение Лекса полностью исчезло, вытесненное еще бо льшим смущением. Я и в самых смелых мечтах вообразить не могла, что он будет извиваться как уж на сковородке, припомнив пикантные подробности нашей прошлой встречи. Скорее ожидала, что Лекс напялит обычное самодовольство и на полную катушку запустит свое обаяние – с целью показать, какую глупость я сотворила, отвергнув его.

Поэтому для меня было полной загадкой, почему Лекс выглядит так, будто земля у его ног вот-вот разверзнется. Отчасти разгадка заключалась в том, что Лексу не полагалось находиться в этих краях. Мне казалось, что все остальные МБХудаки должны прибыть в Нью-Йорк лишь к самому открытию выставки. Потому-то я и начала разговор не самым вежливым вопросом.

– Привет, Сэм, – промямлил Лекс, переминаясь с ноги на ногу, словно ему хотелось в туалет. – А… ну… а ты что здесь делаешь?

Жалкий ответ, и я отмела его с заслуженным презрением.

– То есть? Живу я тут неподалеку. – Я ткнула пальцем во внушительный силуэт «Дакоты», проглядывавший между деревьями. – В нескольких кварталах отсюда. А вот ты как здесь оказался? Ты же должен быть в Лондоне.

Крыть ему было нечем. Он снова замялся.

– Ну… дешевую бронь сняли, но чтобы ею воспользоваться, пришлось приехать пораньше.

Я нахмурилась.

– Что ж, разумно. – Интересно, почему он тогда ведет себя так, словно я застукала его на месте преступления? – А Кэрол знает о твоем приезде? Она мне ничего не сказала…

Лекс вздрогнул.

– Нет. Я думал позвонить ей через пару дней. А сейчас я того… просто прогуливаюсь.

Ну прямо, тайны мадридского двора.

– Где ты остановился? – как бы невзначай обронила я.

– Э-э… у друга. Сплю на полу. Зато потом три ночи проведу в гостинице. Там и понежусь, так? Скорей бы.

– Так ты поселился где-то неподалеку? – продолжала допытываться я.

– Не… В Ист-Виллидж. Такая роскошь не для меня.

Глаза его бегали из стороны в сторону, словно Лекс судорожно выискивал повод улизнуть. Должна признаться, мне доставляло удовольствие его дразнить. Такой смазливый тип, а я его так мучаю. Чудесный сегодня денек.

– Так куда ты намылился? – спросила я самым что ни на есть невинным тоном.

Вполне резонный вопрос. В Верхнем Вест-Сайде туриста мало что может заинтересовать – не сравнить с многочисленными музеями по другую сторону Центрального парка. Из памятки, которую оставила мне заботливая Нэнси, следовало, что Риверсайд-парк и местные продуктовые лавки – настоящий рог изобилия, и можно напробоваться прямо с прилавков, – но беготня по окрестным магазинам и в подметки не годилась развлечениям, что предлагал для художника Верхний Ист-Сайд: музей «Метрополитен», музей Уитни, коллекция Фрика, музей Гуггенхейма… Либо Лекс собирался здесь с кем-то встретиться, либо накупить деликатесов, либо… Версия номер три манила, как темная лошадка. Может, я совсем спятила, но, судя по виду Лекса, он что-то скрывал.

И я не удержалась от вопроса:

– Спешишь на Земляничную поляну?

Его реакция в точности отвечала моим самым смелым ожиданиям.

– Что? А как…

Его глаза остановились на моем лице – огромные, влажные, темные, как густой черный кофе. Я уже говорила, что Лекс бесподобен, когда дуется, но изумление шло ему даже больше: рот приоткрылся, лицо слегка побледнело, скулы, казалось, выступили еще сильнее. Лекс выглядел таким беззащитным, что и каменное сердце бы затрепетало. Будь Лекс девушкой, Майк Хаммер[18]прижал бы его к ближайшему дереву и присосался бы грубым поцелуем. Не могу сказать, что подобная мысль не пришла мне в голову, но я же не Майк Хаммер. О чем иногда жалею.

– Сэм… – заикаясь, забормотал Лекс. – Откуда ты узнала? Я же тебе не говорил, что знаю Кейт!

По моим жилам заструился адреналин. Люблю блефовать. Я была почти уверена, что со своими никчемными картами смогу выторговать у Лекса сведения и полюбопытнее. Для начала запустила пробный шар:

– Я только одного не понимаю – почему Кейт не сказала мне, что ты в Нью-Йорке.

– Здесь нет ничего такого, – быстро ответил Лекс, не скрывая облегчения. Достав из кармана пачку сигарет, он машинально предложил мне. Я покачала головой. Дрожащими пальцами он сунул одну в рот. – Кейт боялась, что Кэрол узнает о нашем знакомстве. По-видимому, у Кэрол какое-то время назад работал сотрудник, который стал совладельцем другой галереи и переманил туда кучу народа. Поэтому у нее теперь пунктик на том, чтобы ее люди поменьше якшались с художниками.

Я вспомнила, как Лоренс и Кейт отпрашивались у Кэрол, прежде чем мы пошли в бар. Уже тогда этот разговор показался мне странноватым, но я слишком страстно желала залить в себя пару стаканчиков. Теперь все стало на свои места. До сих пор от Лекса одна польза.

– Но мне-то она могла сказать, что ты здесь? – заметила я, нанося удар в самое слабое место его доводов. – Что-то я не понимаю… постой-ка. Говоришь, остановился в Ист-Виллидж? – Именно там жила Кейт. – Так ты наверняка переночевал у Кейт, да? Вот почему она не хотела, чтобы Кэрол знала.

Лекс выронил сигарету. И судорожно подскочил, испугавшись, что окурок опалит его драгоценные говнодавы.

– Нет! – быстро выкрикнул он. – То есть… нет, я не был… я не понимаю, о чем ты… – Он перевел дух. – Сэм? – Лекс умоляюще посмотрел на меня, присовокупив самую обаятельную улыбку. Он даже ресницами захлопал. Грандиозное шоу. На мгновение мне показалось, что Лекс склонит голову и взглянет на меня сквозь ресницы по методу принцессы Дианы. – Ты ведь никому не скажешь? Черт, да я тут совсем ни при чем. Кейт мне нравилась, но, понимаешь, я не то чтобы хорошо ее знал. Просто переночевал у нее и все. А теперь, если все выплывет наружу, то я окажусь по уши в дерьме. Может, я рехнулся, но у меня странное чувство, будто за мной кто-то следит. Полиция или еще кто. Наверное, у меня паранойя начинается…

Чтобы вытрясти из него всю правду, требовалось время, которого, к сожалению, у меня сейчас не было.

– Послушай, – заговорила я, пытаясь придать голосу сочувственные нотки, – я сейчас тороплюсь в галерею, нужно обсудить, как лучше установить мои работы. Меня уже ждут, так что лясы точить я сейчас не могу. Какие у тебя на сегодня планы?

Лекс пожал плечами.

– Да так, потусуюсь на авеню А. Как обычно.

Меня не могла не восхитить небрежность, с которой он произнес эти слова, – будто провел здесь не неделю, а год.

– Я ночую вот там, за углом, – непринужденно добавил Лекс.

– У кого?

– У друга Кейт. Его Лео зовут. Здесь это называется «кочевать по кушеткам». Только у него с кушетками не очень.

При упоминании Лео мои брови поползли вверх. Этот тип поистине вездесущ.

– Хорошо, я приду на авеню А, будем тусоваться вместе, – твердо сказала я, приберегая вопросы на потом. – Где встречаемся?

– В «Ладлоу»? – предложил он.

– Это еще где?

– В Нижнем Ист-Сайде. На Ладлоу-стрит, неподалеку от Восточной Хьюстон.

– Найду. Как насчет семи часов?

– Ага, идет.

Я не сомневалась, что Лекс придет. Но мне хотелось полной уверенности, а потому я с деланной сердечностью воскликнула:

– Отлично! Не терпится обо всем поговорить. А в галерее я никому не скажу ни слова.

Испуг, перекосивший физиономию Лекса, свидетельствовал: он прекрасно понял скрытую угрозу.

– Точно не скажешь?

– Теперь, когда я знаю, что мы еще встретимся, не скажу, – произнесла я нежным, как наждачная бумага, голоском. И посмотрела на часы. – Черт, пора идти! – Я широко улыбнулась Лексу. Улыбка должна была выражать ободрение. Надеюсь, она не вышла совсем уж синтетической. – В семь. В «Ладлоу». Не опаздывай.

– Я приду, – ответил Лекс с такой серьезностью, словно клялся перед алтарем.

Коротко взмахнув рукой, я прошествовала мимо и через несколько шагов обернулась. Лекс завороженно смотрел мне вслед.

– Земляничная поляна вон там! – крикнула я. – Держись тропинки.

– А… да. Хорошо.

А то и так не знаешь, подумала я, провожая его взглядом.

Глядя на Дона можно было подумать, что перед вами труп. У меня даже мелькнула мысль, есть ли у него пульс; сегодня Дон напоминал впавшего в спячку медведя. Аналогия справедлива во многих смыслах. Я бы ничуть не удивилась, если бы оказалось, что Дон обитает в пещере. В Центральном парке вроде есть вполне просторные. Просторы обязательны: Дон был размером с рослого гризли.

Интересно, соответствует ли внешность Дона его темпераменту? Считается, что гризли приходят в ярость, если их раздразнить (впрочем, я тоже, если на то пошло). Но своих жертв они не душат – просто взмахивают лапой и ломают бедняге шею. По-моему, и Дон поступил бы так же. Трудно представить, что он станет искать провод, потом мастерить из него удавку…

Впрочем, в этой цепи рассуждений имелся один пробел. Дураком Дон не был. Он очень быстро сообразил, как половчее повесить мой мобиль на первом этаже галереи так, чтобы казалось, будто скульптура расколота пополам. Когда требовалось, Дон очень даже неплохо соображал. Более того – он обладал на редкость острым и изобретательным умом. А значит, вполне мог воспользоваться удавкой, чтобы его никто не заподозрил. Вот я ведь не заподозрила, решив, что с таким лапами, можно обойтись и без подручных средств.

Перед глазами встало лицо Кейт. Ее широкая улыбка, когда она выходила из бара, огненно-рыжие волосы… Сердце сжалось. Я едва знала Кейт, но образ ее был таким живым, таким ярким. В который уже раз я спросила себя, с кем она собиралась встретиться в тот вечер.

– Сэм? Ты чего? С тобой не того, случаем? – навис надо мной Дон.

Мы стояли на верхнем этаже галереи, пол вновь сиял как отполированное зеркало; стены, к счастью, были чистыми, белыми и пустыми. Впрочем, Дон до сих пор не мог без трехэтажного мата вспоминать о том, что здесь творилось. Я искренне сочувствовала ему. Не очень-то приятно, наверное, было отчищать всю эту багровую срань…

Я резко вернулась в настоящее.

– Все нормально. Просто представляла, как будет смотреться моя скульптура.

– Круто будет смотреться! – довольно сказал Дон. – Лады. Перекур. Может, хочешь кофейку хлобыстнуть в моей комнатухе? А то меня напрягает здесь торчать. Так и вижу эти долбаные полосы на полу.

– Хорошо.

Мы прогрохотали по лестнице в подвал, затем через хранилища прошли в просторное помещение, которое находилось в полном распоряжении Дона. Отсюда имелся выход в маленький дворик. Поскольку на улице можно было безнаказанно курить, дворик являлся настоящим сокровищем, и Дон охранял его как цербер, отражая все попытки сослуживцев проникнуть сюда с целью курнуть. Помимо пирамид из ящиков с очередной партией шедевров МБХудаков и нескольких полотен, повернутых лицом к стене – я решила, что это работы самого Дона, – в комнате наличествовал роскошный мебельный гарнитур: три продавленных кресла из тех, что предназначены специально для пузатых мужиков, обожающих развалиться перед телевизором во время матча. Из кресел торчали пружины, и меня охватила ностальгия по собственному побитому жизнью дивану. В этой «комнатухе» я чувствовала себя куда уютнее, чем в ухоженной квартире Нэнси. Увы, не лучшее свидетельство моего умения вести домашнее хозяйство.

– Не против, если я курну? – спросил Дон, скатав себе самокрутку и обрушив огромное тело в самое большое кресло. Кресло скрипнуло, но выдержало.

Я покачала головой.

– Во-во, именно вежливость мне нравится у вас британцев, а еще ваше…

– Неужели я услышу слово «пиво»?

– Ага, только не ту мочу с пеной.

– Портер? – уточнила я.

– Во-во, оно самое. Но я больше люблю бельгийское.

– Светлое? – предположила я.

Дон улыбнулся широченной улыбкой.

– Ага, и его!

– Так ведь Сюзанна есть под боком, – заметила я, усиленно шуруя ложкой в чашке. – Если требуется бельгийское и светлое.

Улыбка Дона поблекла.

– Ну да… скажешь тоже, ага…

– Вы не ладите друг с другом? – Я продолжала остервенело мешать кофе.

– Можно и так. Черепушка-то у нее работает. Что есть, то есть, – проворчал он. – Не из тупых блондинок. Это-то и хреново.

Дон забил табак в гильзу и быстрым привычным движением запалил. Несколько минут он молчал. Я уже начала привыкать к его медлительности, но все равно тяжеловато. Дон, как выразился бы Том, когда на него находит пьяное ирландское шутовство, просто невыносим в паузах.

– Она с тобой говорила? – наконец спросил Дон.

Я подняла голову.

– Мы не знаками изъяснялись, если ты это имеешь в виду.

– Не грузи. Про меня что она говорила?

– Дон, я здесь всего два дня, и за это время убили Кейт. Согласись, у меня было не слишком много времени для сплетен.

Я всегда отличалась умением говорить правду, не отвечая на вопрос.

– Дык, загадка, – заметил Дон. – Кейт того… ухайдакали, а какой-то урод заляпал тут все краской. Ни хрена не понимаю, что это все значит.

Его притворно-непринужденный тон мне не понравился. Я прищурилась.

– А тебя, похоже, мало волнует, что Кейт убили. Мне казалось, между вами что-то было.

– Да? – удивился Дон. – Во бабы! Попробовали бы, что ли, подержать рот закрытым, просто, чтобы узнать, каково это.

– Чушь. – Меня подобным не проймешь. – Хватит мне лапшу на уши вешать. Ты прекрасно знаешь, что мужики не меньше нашего любят посплетничать. Просто вы завидуете женщинам, потому что они рассказывают друг другу все до пикантных подробностей. Да и вообще, мне об этом сказал Лоренс, а вовсе не Сюзанна, – мстительно добавила я.

– Лоренс! – фыркнул Дон. – Да твой Лоренс сам хотел забраться Кейт в трусы. Потому этот мозгляк и не дает мне житья.

Он хитро улыбнулся. Я умирала от желания сказать, что Дон сам отмазался от того, чтобы лезть в трусы Кейт, но осторожность взяла верх. Ответ у меня получился довольно жалкий:

– Мне нравится Лоренс.

– Так он, вообще-то, ничего мальчонка. Шизанутый слегка, а так вполне. – Дон осклабился. – Умненький. В места разные ходит.

И он снова замолчал. Я терпеливо ждала, чувствуя, что приближается кульминация нашей беседы.

– Кейт была классной девчонкой, – сказал Дон наконец и опять умолк.

Разговаривать с ним – все равно что смотреть телевизор, который оживает лишь кратковременными приступами. Связь прерывается, и когда решаешь, что ящик гавкнулся навеки, телевизор вдруг включается и выдает еще одно краткое сообщение.

– В Кейт нет дерьма, – забубнил Дон. – Все на виду. – Он опустил взгляд на свои пальцы, теребившие оберточную бумагу. – Я хотел сказать, – медленно уточнил он, – было все на виду.

На лице его было написано потрясение, словно он только что осознал смерть Кейт.

– Сюзанна считает, что Кейт в тот вечер собиралась встретиться со своим бывшим приятелем. Неким Лео.

– Лео, – эхом повторил Дон. – Редкий гнусяра. Уж поверь.

– Так ты его знаешь?

Дон пожал плечами.

– Он же в этих краях живет. Ну да, знаю. Тот еще гад.

Дон затянулся самокруткой, оценивающе оглядел меня и, решив, что такую особу, как я, ничем не шокируешь, выдал пантомиму: засучил рукав и воткнул в руку воображаемую иглу.

– Хочешь сказать, что он ширяется? Уже знаю. Сюзанна поделилась.

Дон в замешательстве уставился на меня. Черт, опять забыла что я в Америке, где не понимают человеческого английского.

– Он колется героином, – исправилась я.

– А… джанки. Дурное занятие. Не скажу, что сам не баловался, но…

Он вновь замолк – интуиция подсказала мне не вмешиваться. Дон из тех любителей сплетен и слухов, которые предпочитают больше слушать, чем говорить. Болтливость разрушает образ «мачо».

Я сосредоточилась на кофе, наказав себе не забыть расспросить Ким про Лео. В прошлый раз она была очень уклончива, но на следующую встречу я прибуду, вооруженная кое-какими сведениями. И с помощью этого рычага добуду новую информацию. Поговорка о том, что любопытство убило кошку, – полная ерунда. Я чувствовала себя здоровей некуда. А Ким я позвоню попозже. Договорюсь о встрече сразу после свидания с Лексом. Нам с Ким понадобится много времени, чтобы привыкнуть друг к другу – точнее, к новым, улучшенным версиям друг друга. Прежняя Ким и Ким нынешняя слишком похожи и одновременно слишком разные, чтобы вновь стать близкими подругами. Надо пробить налет искушенности, который защищает тридцатилетних людей.

Я вдруг поняла, что молчание наше затягивается. Дон с довольным видом откинулся в продавленном кресле и пускал в потолок кольца дыма. Что ж, он заслужил отдых. Наверное, до глубокой ночи счищал краску с пола и стен. Кстати, когда он помалкивает, в его компании чувствуешь себя вполне комфортно. Сложности начинаются, как только он открывает рот. Впрочем, Дон – не единственный мужчина с подобным недостатком.

– Ну. Видишься с кем-нибудь?

Похоже, здесь это стандартный вопрос. Знаменитая нью-йоркская непосредственность. Аборигены считают, что ходить вокруг да около – садомазохизм.

– Да. Он актер. Приедет на открытие выставки.

– Ага, в конце следующей недели, – невозмутимо заметил Дон. – У тебя есть времечко оттопыриться.

– Точно. Я как-то об этом не подумала, – невозмутимо отозвалась я. – Глупо, что до сих пор не занялась этим.

Вряд ли меня можно назвать мечтательницей в розовых очках, но откровенный цинизм Дона коробил. Стоит расслабиться в его присутствии, как он выдает такое, от чего тебя тут же скрючивает.

– Пойду поздороваюсь со всеми, – объявила я, вставая. – Спасибо за кофе. Значит, с мобилями мы определились, да?

– Пока да. Ты ж придешь, когда мы их будем собирать, а? – Дон кивнул на вскрытые ящики, где лежали мои мобили, похожие на огромные круглые плоды, покрытые сыпью.

– Конечно.

– А чего удивляешься-то? Многим художником насрать.

– А что с Барбарой? – спросила я.

– Ну, чего волноваться. Когда картинки вернутся от той реставраторши, прискочит как миленькая. – Дон скорчил презрительную рожу. – Наверняка и сейчас торчит у там и подгоняет ее. Хотя осталась-то всего неделя.

– Так что, картины опять здесь повесят?

– Ясен перец. Ты что, газет не читаешь? В разделах по искусству сплошь гундят о нашем маньяке. Барбаре такая реклама и не снилась.

– И по телевидению, наверное, тоже сообщали, – медленно сказала я, вспоминая парнишек в парке.

– Издеваешься? Только об том и базар. Девушку задушили не где-нибудь, а на Земляничной поляне, а потом разгромили галерею… Черт, если это не новость, тогда я не знаю, что такое новости. Да вчера тут от журналюг было не продохнуть. Кэрол весь день интервью давала.

Дон ухмыльнулся.

– Мы в самом це-е-ентре собы-ытий, – сказал он, издевательски растягивая слова.

Должна признаться, его выговор мне нравился.

– А что особенного в том, что Кейт нашли на Земляничной поляне?

Казалось, все считают это обстоятельство самым значительным. Дон выпучил глаза.

– Да, хрен! Джон Леннон, мир, любовь, цветы, все такое… а потом на этом месте убивают красивую телку. Есть в этом какая-то ирония, ну?

Однако на лице его проступило лукавство, словно он чего-то не договаривал. В голубых глазах притаилась насмешка.

– Здесь есть что-то еще, так? – спросила я, не отводя взгляда.

– Ты это о чем?

– Сам знаешь.

Осторожничать с Доном не было смысла. Тонкие намеки он беззаботным высокомерием игнорировал. Улыбка его стала еще шире.

– Да уж ладно. – Он поудобнее откинулся в кресле. – Все равно не отвяжешься. У Кейт была татуировка. Вот здесь. – Ухмыльнувшись, он провел по внутренней стороне бедра, точнее, по бесформенным складкам своих мешковатых штанов.

– Ну и что?

– Земляничка. Маленькая татушка в виде надкушенной землянички. Забавно же. Убита на Земляничной поляне… а у нее рядом с причинным место земляничка вытатуирована… – Улыбка Дона выросла до непристойных размеров. – Подожди, когда об этом прознают газеты.

Глава двенадцатая

В поисках новой компании я двинулась наверх. И тут же, словно почуяв добычу, на лестничную площадку вышел Лоренс. Он во всех отношениях был полной противоположностью Дону. Лоренс не разваливался в креслах, не пускал кольцами дым и не делал вид, будто существует независимо окружающего мира. Напротив. Лоренс выглядел так, словно весь мир прочно расположился на его тощих плечах. Массивные очки в темной оправе, едва державшиеся на тонком крючковатом носу, придавали его лицу беззащитную хрупкость. Даже голову Лоренс клонил так, будто ее тянула вниз собственная тяжесть. Под глазами у него залегли темные круги, на костюме – сугробы перхоти.

– Привет! – сказал Лоренс, слегка просветлев при моем появлении.

Такую реакцию я вполне одобряю.

– А я как раз тебя искала. Только что разговаривала с Доном, как получше установить скульптуры.

– Отлично. И как результаты?

Деланную небрежность его тона я решила оставить без внимания.

– Вполне. Похоже, Дон знает свое дело.

Лоренс презрительно фыркнул. В своей неприязни к Дону он давно уже переступил черту объективности.

– Послушай, мне сейчас нужно поговорить со Стэнли. А потом мы могли бы глотнуть кофе?

– Хорошая идея. А Кэрол не станет возражать?

Лоренс пристально посмотрел на меня.

– Она до конца дня уехала в Вашингтон.

– Ладно, ты давай отправляйся к своему Стэнли, а я пойду поздороваюсь с Сюзанной.

– Договорились.

Мы пересекли зал. Лоренс направился к кабинету Стэнли, а я обогнула секретарский стол, чтобы заглянуть в мастерскую. Там никого не было. От нечего делать я села перед компьютером и начала листать журнал «Поиск искусства», который с гордостью представлял длинную и крайне невразумительную статью о работах Барбары Билдер. Журнал мне быстро наскучил, и я переключилась на «Нью-Йорк Таймс», где напечатали длинное интервью с художницей. Судя по всему, я наткнулась на коллекцию вырезок, посвященную Барбаре.

Вторая статья была написана сравнительно недавно, всего три недели назад – видимо, приурочили к открытию выставки, тон – вежливо-уважительный. На фотографии в обнимку позировали Барбара и Джон. Статья называлась «Семейные радости» и повествовала в основном о любовной жизни Барбары, нежели о ее работах. Я почему-то совсем не удивилась, узнав, что в студенческую бытность она крутила роман со знаменитым художником в два раза ее старше, чей брак не пережил нанесенного удара. Не удивила меня и ее длительная связь с владельцем галереи, который сделал ей имя.

Пять лет назад владелец галереи умер от сердечного приступа. Его жена в отместку незамедлительно распродала по бросовым ценам картины Барбары Билдер, надеясь сбить цену на ее творчество. Задумка удалась. Какое-то время карьера Барбары находилась в подвешенном состоянии, она выпала из современных модных течений. Но потом Барбара познакомилась с Жаннетт Ла Туш (статья намекала, что Барбара тщательно подготовила эту случайную встречу), которая тут же пристроила ее в свою галерею. Ныне работы Барбары медленно, но верно продавались, а список картин в различных музеях и частных коллекциях определенно производил впечатление.

Весь этот рассказ занял целую страницу. Заканчивался он на высокой ноте – головокружительным романом Барбары с Джоном Толбоем. Забавно было читать о превращении Джона из обычного учителя рисования в знаменитого британского художественного критика и модного преподавателя. Кроме того, по утверждению автора статьи, Барбара познакомилась с Джоном в доме общих знакомых, любителей искусства. Но я-то знала, что Джон привел своих учеников на экскурсию в галерею, где выставлялись картины Барбары. Так что познакомились они в буфете. Но в любом случае, то была любовь с первого взгляда. В статье цитировались слова Барбары, что их «тянуло друг к другу магнитом». Почти сразу они оставили своих супругов, и Джон переехал в Нью-Йорк.

О существовании Ким даже не упоминалось. Оставалось предполагать, что Джон не сказал журналисту о существовании дочери. А Барбара и вовсе не стала бы поднимать эту тему. Будем надеяться, что Ким статейку не видела.

– Привет! – сказала Сюзанна за моей спиной. – Хочешь лишить меня куска хлеба?

Я резво вскочила, уступая ей место. Только Сюзанна могла надеть твидовый костюм и не выглядеть мешком с раскисшим пудингом. В руках она держала большую коробку для документов, новенькую и блестящую.

– Обновляю вырезки про Барбару. Давно надо было этим заняться, но сейчас поступает столько новых, что я зашиваюсь.

– Правда? – Тема прессы начала повторяться с настойчивой регулярностью – точно обрывок мелодии, мимолетно возникшей в первой части, становится основной темой в третьей. – А я забыла купить утром «Нью-Йорк Таймс».

– Угощайся.

Сюзанна шмякнула передо мной газету.

– Господи! – Размером она была с добрый роман. – Это что – каждый день такая?

Сюзанна удивленно посмотрела на меня.

– Ну да.

– Такая огромная.

– Да это все реклама, – махнула рукой она, натренированным движением выхватила из середины газеты тетрадь об искусстве и протянула мне. – Вот тут, третья страница.

– «Вообрази: Смерть на Земляничной поляне», – прочла я. – Боже, ну и заголовок!

– В «Нью-Йорк Пост» было «Кто убил рыжую», – мрачно сказала Сюзанна. – Так и хочется кое-кого задушить.

Я опустила газету и посмотрела на нее.

– Сюзанна, кто, по-твоему, убил Кейт?

Ее лицо даже не дрогнуло. Лоренса известие о смерти Кейт чуть не довело до истерики, но Сюзанну сделали из другого материала. Она выглядела такой же аккуратной, как всегда, светлые волосы тщательно зачесаны назад, на ногтях изысканный французский маникюр. Ее ясные глаза в упор взглянули на меня.

– Не знаю. Но я выясню.

– Ты хочешь сказать…

Но тут хлопнула дверь, и по паркету застучали шаги. В дальнем конце зала показался Лоренс. За ним по пятам семенил Стэнли: он напомнил мне простофилю из старого английского фарса. Помнится, тот, не зная, что жена обманывает его со священником и деревенским полицейским, прячется по ее указке в шкаф, потом прыгает в окно и, наконец, выдает себя за собственную сестру, приехавшую из Австралии, – и все это под совершенно вздорными предлогами. Так вот, у Стэнли был точно такой же дурацкий вид.

– О, Сэм! – закричал он. – Приятно вас видеть! Рад, что вас еще не… я хотел сказать, что вы спокойно чувствуете себя здесь… что-то опять не то… то есть, не беспокойтесь, вы здесь в полной безопасности.

Лоренс с Сюзанной с недоумением посмотрели на него, словно он только что перенесся с планеты Ляпсус. Мне с большим трудом удалось сохранить невозмутимое лицо.

– Спасибо, Стэнли, – скромно потупилась я. – Значит, вы считаете, что пистолет мне не понадобится?

Стэнли выглядел шокированным.

– Нет-нет, что вы! Пистолет совсем ни к чему. Это всего лишь досадная случайность. В парке, знаете ли, вечером всякое бывает.

– А как насчет мазни в галерее? – холодно спросил Лоренс. – Тоже досадная случайность? И за скульптуры Сэм нам не надо опасаться?

– Мы усилим меры безопасности. Ты же знаешь, Лоренс!

Стэнли расцвел в лучезарной улыбке и обеими руками пригладил волосы. Те сразу заблестели от жира. Шелковый галстук Стэнли был усеян веселенькими кисточками, которые приятно оттеняли унылый темно-серый костюм, полированные ботинки на маленьких пухлых ножках отливали глянцевой чернотой, словно пара огромных жуков. Рядом со Стэнли Лоренс выглядел настоящим оборванцем. Я обратила внимание на его покрасневшие глаза.

– Ну что ж, я должен идти! – воскликнул Стэнли. – Так много дел. Au revoir[19].

Он одарил меня улыбкой, демонстрируя идеально ровные коронки во рту, и поспешил к лестнице. Лоренс язвительно улыбнулся ему вслед.

– Au revoir, – передразнил он. – Одно из четырех французских выражений, известных Стэнли.

– А остальные какие?

– Bonjour, mais oui и encore du vin[20]! – выпалил Лоренс, снимая очки, чтобы их протереть.

– Неплохой выговор, – похвалила я.

– Подростком я учился в Париже. Мой отец дипломат, – лаконично ответил он. – Ты по-прежнему хочешь кофе?

– Только гляну газету.

Я пробежала глазами статью про Кейт. Сплошь похвальба об успехах борьбы с правонарушениями. Центральный парк нынче стал гораздо безопаснее, а число убийств в Нью-Йорке за последние несколько лет снизилось кардинально. В свете всех этих цифр случай с Кейт выглядел мелким исключением из правил. Цитировались слова Кэрол о том, что эта трагедия всех потрясла, что Кейт была замечательным человеком и ценным работником. В центре странице поместили большую фотографию: лицо в водопаде кудряшек, открытая и уверенная улыбка. Полиция ведет расследование. О том, что галерею разрисовали, упоминалось, но как-то вскользь. Возможно, боялись, что владельцы «Бергман Ла Туш» подадут в суд.

– Про татуировку Кейт ничего не сказано, – сказала я, возвращая Сюзанне газету.

Сзади раздался грохот. Лоренс уронил очки.

– Как ты узнала о татуировке? – спросила Сюзанна.

Лоренс с грацией цапли нагнулся за очками. Без них его лицо выглядело обнаженным и беззащитным, точно у растерянного ребенка.

– Дон рассказал.

Недовольное хмыканье Сюзанны перекрыл вопль Лоренса:

– Татуировка! Вот черт! Неужто не понимаешь, Сюз? Там же была земляника!

– Ну и что?

– Земляничная поляна, – нетерпеливо сказал Лоренс.

– Бог мой… – Сюзанна замерла. – Думаешь, специально? В смысле, что ее убили именно там?

– Кто знал о татуировке? – быстро спросила я.

Сюзанна обернулась.

– Да почти все в галерее. За исключением, может, Кэрол и Стэнли. Кейт хвасталась направо и налево. А Дон наверняка даже видел, потому что… – Она затихла. – Господи, только бы никто из ее знакомых не сообщил об этом в газеты.

– Какие там знакомые. О вскрытии ты подумала? – неумолимо спросил Лоренс.

– О, боже…

– Значит, тебе сказал Дон? – повернулся ко мне Лоренс. – Люди, наверное, вообще много чего тебе рассказывают, да?

– Я ведь мать-исповедница, – отшутилась я.

– Ну да…

– Или же ты просто задаешь правильные вопросы.

Я почувствовала себя неуютно. Подняла глаза и наткнулась на колючий взгляд Сюзанны.

– А ты много вопросов задаешь…

Это было не утверждение; в ее словах сквозил вопрос. Требовавший ответа.

– Разве? – пробормотала я, надеясь отвлечь ее внимание.

– Да, – отрезала Сюзанна.

Я пожала плечами.

– Просто пытаюсь разобраться что к чему. А ты бы не стала на моем месте?

Теперь пришел ее черед пожимать плечами – и должна признать, у Сюзанны это получилось гораздо выразительнее: давало знать галльское происхождение.

– Ладно, – сказала она и отвернулась.

Это был знак, что мне пора убираться восвояси, – далеко не дружеский знак. По-видимому, я наступила Сюзанне на мозоль. Что ж, если так, то не мне ее винить за такое поведение. Туфли из змеиной кожи, небось, стоили целое состояние.

– Такое чувство, будто жизнь колошматит меня со всех сторон, – пожаловалась я Лоренсу.

Он привел меня в маленькое кафе неподалеку от галереи. Взгромоздясь на высокие табуреты у окна, мы смотрели на причудливо одетых прохожих. Я расправлялась с банановым творожным пудингом – редко ела в своей жизни что-либо вкуснее – и запивала горячим фруктовым пуншем, почти столь же восхитительным, как и пудинг. Лоренс, похоже, не находил в этом заведении ничего выдающегося. В отношении еды нью-йоркцы донельзя избалованы.

– У меня тоже, – мрачно согласился Лоренс. Он то и дело снимал очки и принимался тереть глаза. – Несколько дней назад ты сказала очень верные слова. Мы словно на «американских горках». Только чувствую, что мы летим вниз, как Стэнли или кто-нибудь вдруг начинает нести полнейшую чушь. И я уже не знаю, плакать или смеяться.

– Вчера, – поправила я. – Я это сказала вчера.

– Господи Иисусе. Неужели? А кажется, прошла целая неделя. Телефоны звонят не переставая, Кэрол сходит с ума, пытаясь за всем уследить… а сегодня ей приспичило в Вашингтон умотать…

– Ты имел право отлучиться?

– Ни под каким видом, – признался он. – Но мне нужна передышка.

Лоренс вздохнул. Он нравился мне все больше и больше.

– Наверное, думаешь, что напоролась на кучу психов. Насчет Сюзанны не беспокойся. Вполне естественно, что ты задаешь вопросы. Да я на твоем месте уже бы в суд подал за нанесение душевной травмы.

Я пожала плечами.

– Мне не привыкать к психам.

– Заснуть не могу, – скорбно сказал Лоренс. – А теперь еще эта татуировка! Вот и говори после этого о жутких совпадениях! А может и не совпадение? Не могу решить, что лучше. Впрочем, нет, лучше совпадение. Иначе выходит, что убийца – не случайный маньяк, а знакомый… Или пусть лучше знакомый? В смысле, кого бы Кейт предпочла?

– Лоренс, если ты будешь продолжать тереть глаза, они вылезут у тебя на затылке, – заметила я.

Он обратил на меня мутный взгляд и нехотя опустил руки.

– Саднят, не переставая.

– Ничего странного. Видел бы ты, какие они воспаленные. Ты похож на немецкую овчарку, страдающую похмельем.

Лоренс скривился и надел очки.

– Без них я слеп как крот. Хотя знаешь, сейчас даже хорошо ничего не видеть. Все превратилось в большое пушистое облако.

– Это все твои антидепрессанты. Загоняют тебя в это самое облако.

– Нет, я бы тогда работать не смог. На самом деле, таблетки делают мир отчетливее, но при этом он тебя уже не волнует.

– Очень мило.

– Да, удобно, – согласился Лоренс, пропуская мимо ушей мой сарказм. – Давай не будем сейчас говорить о галерее, хорошо? – неожиданно предложил он. – Я бы хотел немного отвлечься.

– Только обойдемся без «расскажи мне о себе», – попросила я. – Боюсь этой фразы, как чумы.

Лоренс улыбнулся. Улыбка вышла у него так себе, но мы двигались в правильном направлении.

– Знаю! – воскликнула я. – Ты хотел объяснить мне разницу между «видеться с кем-то» и «встречаться с кем-то».

– Да?

– Так есть разница или нет?

– Есть, конечно, – с готовностью ответил Лоренс. – «Видеться с кем-то» вовсе не означает эксклюзивную любовь до гроба. А вот «встречаться» – это гораздо серьезнее.

От изумления я приоткрыла рот.

– Можно еще раз и помедленнее?

– Ну вы, британцы, даете! – поразился Лоренс. – Совсем ни в чем не разбираетесь?

– Похоже, ни в чем.

Костлявым пальцем Лоренс надвинул очки на переносицу.

Вокруг нас толкались и голосили жители Сохо, над моей головой жужжали обрывки разговоров на таком родном и одновременно чужом языке. Меня охватил один из тех приступов отчужденности, когда люди вокруг говорят на знакомом языке, но мыслят и чувствуют, как пришельцы из параллельной вселенной.

– Видеться с кем-то – это не очень серьезно, понятно? – сказал Лоренс таким тоном, будто читал лекцию о скрытой критике общественных нравов в произведениях Джейн Остин. – Скажем, если я знакомлюсь с девушкой, а она с кем-то уже видится, то я все равно могу пригласить ее на свидание. Иными словами, считается, что она свободна.

– Но она же с кем-то видится! – озадачилась я. – Ведь ясно же, что она не свободна.

– Не-а. Если она с кем-то видится, то она может видеться и с другими. Кто ей мешает? Но если она мне говорит, что с кем-то встречается, вот тогда я даю задний ход. Наверное, все это полный бред. Когда я вернулся из Франции и поступил в колледж, то постоянно нарывался. Понадобилось два года, чтобы разобраться что к чему. Все остальные усвоили эту премудрость с пеленок, то есть со средней школы.

– В чем разобраться-то?

– В правилах свиданий! – раздраженно рявкнул Лоренс. – Им нужно следовать. Иначе, машина свиданий выплюнет тебя, как бракованный экземпляр. Так вот, положим, я с кем-то вижусь…

– Но это означает, что ты можешь видеться с другими? Это правило действует в обе стороны?

– Конечно. Только так.

– Но при этом ты знаешь, что человек, с которым ты видишься, видится с кем-то еще?

– Ни в коем случае! – потрясенно воскликнул Лоренс. – Такого не бывает никогда! Ни-ког-да! Ты ведь не выкладываешь с порога подробности своей жизни. Главное правило свиданий – простое: ни о чем не спрашивай и ни в чем не признавайся. – Он вздохнул. – Иностранцам трудно это понять. Американцы обычно никому не говорят об этом. Не знаю, то ли их смущает глупость этих правил, то ли они воспринимают их как само собой разумеющееся, то ли что-то еще. Но, вернувшись из Парижа, я едва не утоп. И никто мне не помог. Первая девушка, с которой я э-э… встречался… – она мне действительно нравилась, очень злобная и суровая, я обожал в юности таких мегер… – На его лице появилось тоскливое выражение. – Ну вот, как-то раз мы пошли в кино. Стоим себе у кассы, покупаем билеты, и я невзначай спрашиваю ее, что она делала накануне вечером. Так она мне чуть голову не откусила! Мол, как я смею совать нос в ее личную жизнь и все такое.

Я изумленно смотрела на него, последний кусочек творожного пудинга застрял на полпути от тарелки.

– Лоренс, могу я спросить, насколько… насколько близкими у вас были отношения? В смысле – ты с ней трахался или как?

Лоренс закатил глаза.

– А мы-то думаем, что англичане – рафинированные создания с изысканными манерами. Нет, так далеко дело не зашло, но всякое баловство мы себе уже позволяли. И в тот вечер я собирался продвинуться еще дальше. Поэтому от смущения выпалил прямо посреди фильма: «Но я же думал, что ты встречаешься со мной! Мне и в голову не приходило, что ты встречаешься с кем-то еще!» А она говорит: «Эй, приятель, у нас об этом еще речь не заходила».

– Боже всемогущий. О чем речь не заходила?!

– Речь не заходила о том, – наставительно сказал Лоренс, поправляя очки, – чтобы «видеться» превратилось во «встречаться». На самом деле это вопрос о власти. Все с точностью расписано. Здесь, в Америке, одна из главных тем: через сколько дней нужно вновь позвонить, сколько выждать времени после первого свидания, чтобы назначить второе. Я знаю парней, который уверяют, что не меньше недели. При этом все находятся в жутком напряжении, потому что никто не хочет класть все яйца в одну корзину. А потому все «видятся» направо и налево – вдруг где-нибудь да обломится. Этот город перемалывает человеческие отношения и выплевывает их. Здесь люди играют по крупному. – Лоренс повесил голову. – Потому-то я и не женат. Слишком увлекаюсь. Если мне кто-то нравится, я сразу перехожу к делу. А Нью-Йорк этого не прощает. Ты показываешь женщине, что она тебе нравится, о тебя тут же начинают вытирать ноги.

Я сочувственно поцокала языком.

– В Лондоне все куда проще. У нас, конечно, тоже неврозов хватает, но если ты с кем-то встречаешься, то все ясно. А если ты его обманываешь, то ты последняя сволочь.

– А как ты познакомилась со своим приятелем? – спросил Лоренс с тоской в голосе. Я поморщилась.

– Он играл в спектакле, к которому я делала декорации. Правда, поначалу я решила, что он педик. Временами он жутко манерный. Обожает изображать из себя Оскара Уайльда.

– Значит, тебя такое привлекает, – безучастно констатировал Лоренс.

Я улыбнулась:

– Ага!

Уточнять, что в своих ужимках Хьюго не переходит границ, я не стала. Обожаю слыть эксцентричной. Кроме того, если бы я стала всем и каждому рассказывать, до чего он хорош в постели, все захотели бы и себе кусочек. По-моему, так здесь выражаются.

Я вдруг вспомнила, что хотела позвонить Ким, и огляделась в поисках автомата.

– Что такое? – встрепенулся Лоренс. – Трясешься, точно у тебя белая горячка.

– Только не надо намекать, будто я неумеренна по части алкоголя, таблеточник! – парировала я, обрадованная тем, что к Лоренсу вернулась его язвительность. – Телефон ищу. Надо позвонить подруге.

– Прости, не знал, что я так тебе наскучил, – учтиво сказал Лоренс. – Вон автомат, в углу.

– Отлично. – Я задумчиво посмотрела на Лоренса. Отличная возможность выудить кое-какие слухи насчет Барбары и Джона. – Ты ведь помнишь, что я знаю Джона Толбоя еще с Лондона? Он был отцом моей лучшей подруги.

– Надеюсь, и остался им. Да, конечно. Как я мог забыть эту трогательную сцену примирения? На беднягу Стэнли напал столбняк. «Давайте найдем тему повеселее…» А Барбара выпустила в тебя больше стрел, чем получил святой Себастьян. Небось, до конца дня их вытаскивала из своего истерзанного тела.

– В том-то все и дело. Джону пришлось выдумать предлог и тайком передать мне номер Ким. Думаю, он испугался, что я спровоцирую грандиозный скандал.

– Билдерам следует взять себе один из средневековых девизов типа «Чем владею – то моё навсегда» или «Только тронь – отрубим руки». Как раз для Барбары. За свою собственность она зубами держится.

– А Джон – ее собственность?

Лоренс пожал плечами.

– Разве она его не купила? Заплатила и доставила в Америку. Никто о Джоне не слышал, пока Барбара не женила его на себе, – и вдруг откуда ни возьмись в Нью-Йорке объявился знаменитый художественный критик. В руках Барбары много ниточек. И она умело за них дергает. Бог его знает, понимает ли Джон, что заключил договор типа фаустова… Продал душу Барбаре в обмен за уютную хибарку и должность редактора в парочке престижных журналов. И теперь, когда благодаря ее умелым вложениям, товар возрос в цене, Барбара внимательно следит, чтобы его не украли.

– А кто-нибудь пытался? – без обиняков спросила я.

– Ну, как сказать, – ответил Лоренс с проникновенным цинизмом, который так мне в нем нравился, – Барбара не позволила ему преподавать в колледже. Студентки – это самая большая опасность. Ты только представь, как в первом ряду, скрестив ножки, сидит целая толпа юных, свежих тел, трясет волосами и мурлычет: «О, профессор Толбой, я просто обож-ж-жаю ваш британский акцент!» У Барбары хватило ума такого не допустить. Но с другой стороны, в Манхэттене наблюдается большой недостаток привлекательных холостяков нормальной сексуальной ориентации. Хотя, если честно, не понимаю, откуда взялось такое мнение. Я ведь свободен.

– Но Барбара ревнует его даже к дочери, – сказала я, не позволяя отвлечь себя от темы. – Свихнуться можно.

– Некоторые люди, покупая вещь, желают быть единоличными хозяевами. Они избавляются от всего, что напоминает о прежних владельцах. А после хлещутся перед друзьями, в каком неприглядном виде досталась им новая игрушка. И меньше всего им хочется, чтобы кто-нибудь вдруг стал показывать старые фотографии их нынешней собственности.

– Не говоря о детях, которые сваливаются как снег на голову.

Лоренс был совершенно прав. Отношение Барбары Билдер к Джону нельзя было назвать иначе, как собственническим. Но на мой взгляд, девиз семьи Билдер звучал на ковбойский манер: «Руки прочь от моего мужика, сука!»

Что ж, самое время звонить Ким. Пора менять декорации.

Глава тринадцатая

Я без труда нашла бар «Ладлоу» – в каких-то десяти минутах ходьбы по Западной Хьюстон. С помощью карты автобусных маршрутов я довольно быстро перемещалась по Нью-Йорку – точнее, перемещалась бы, не отвлекай меня многочисленные магазины. Я даже на одежный склад забрела. На первый взгляд, смешно, что я пересекла Атлантику только для того, чтобы отовариться на складе, но мне все уши прожужжали, насколько здесь дешевое тряпье. Вот я и решила удостовериться сама. Действительно дешево. От массовых закупок меня удержало только нежелание таскаться по барам Ист-Виллидж с семнадцатью хозяйственными сумками. Я взяла себе за правило покупать только то, что умещается в рюкзачке.

Рюкзачок рюкзачком, но свобода маневра у меня все равно оставалась. Когда же я наконец добралась до «Ладлоу», на голове у меня красовалась одна из тех шерстяных шапочек, в каких разгуливает весь продвинутый Нью-Йорк. Только моя была самая продвинутая: темно-серого цвета с каймой из синего вельвета. В рюкзачке болтались: баночка крема для придания телу переливчатого блеска; четыре пакетика накладных татуировок; скандального фасона мини-юбка из прозрачных кружев болотного цвета; серебряное ожерелье, с виду совершенно неотличимое от прочих моих серебряных ожерелий, но когда я пригляделась к нему повнимательней, разглядела маленькие брильянтики, а столь серьезное отличие стоило того, чтобы раскошелиться; ну и, наконец, шелковый шарф в далматинских разводах и две секс-игрушки в подарок Хьюго.

Иными словами, я упивалась потреблением. Я чувствовала себя львицей, которая подстерегла, нагнала и успешно загрызла крупную и вкусную газель. Однако наступает мгновение, когда даже самая хищная львица отрывается от сладкой туши, решает, что пока хватит, по-кошачьи невозмутимо встает и тащит добычу под покров тенистых кустов. После чего отходит от трупа на несколько шагов и лениво потягивается. Вылитая я. Только в моем случае роль кустов играет бар с удобными креслами (куда я могу опуститься с лениво-изящной грацией огромной кошки) и батарея соблазнительных бутылок.

«Ладлоу» выглядел весьма аппетитно. Настоящая гостиная, куда открыт доступ всем желающим. Единственный недостаток – все удобные кресла уже забиты народом. Когда я вошла в бар, кто-то извлек себя из глубин одного кресла и тем нарушил хрупкое экологическое равновесие: соседи, сидевшие на подлокотниках, тут же повалились друг на друга, пытаясь занять место поуютнее. А еще двое мигом примостились на освободившихся подлокотниках.

Парень, что вылез их кресла, был облачен в пижаму из выцветшей шотландки, на правом кармашке красовался щенок Снупи. Пижамный человек неторопливо пробирался сквозь толпу к стойке бара. Следом волочились шнурки невообразимой длины, а волосы парня торчали во все стороны, словно он только что вылез из постели. Может, и впрямь вылез. Я огляделась и обнаружила, что публика вокруг сплошь одета в ночное белье.

Лекса я углядела у дальней стены: стоит себе, небрежно развалясь, с бутылкой пива. Я помахала ему. Заглотив остаток пива, он отвалился от стены и двинулся сквозь пижамную толпу. В воздухе висел приторно-едкий запах гашиша. Даже вообразить невозможно, чтобы такое в открытую творилось в модном лондонском баре. Впрочем, и в пижамах люди в Лондоне не ходят. А жаль.

– Может, пойдем? – спросил Лекс, добравшись до меня. – Здесь битком.

Мы с неохотой выпихнулись из «Ладлоу». Нас манил теплый, нагретый дух марихуаны, дыма и потных тел, а снаружи было холодно и темно. Я натянула шапочку на самые уши.

– А шапчонка ничего, – заметил Лекс, пощупав каемку. – Здесь купила?

– Только что. На Бродвее.

– Очень красиво. Миленько в ней выглядишь.

Меня тотчас одолело желание сорвать шапочку, швырнуть на землю и растоптать. Но я ограничилась тем, что испепелила Лекса взглядом и устремилась прочь от бара.

– Тут есть «Мах Фиш», – бубнил позади Лекс, – но он тоже забит. Давай попробуем заглянуть в «ЗА». Это совсем недалеко.

Лекс явно неплохо ориентировался в Ист-Виллидж, во всяком случае, со времени нашей встречи в Лондоне. Я спросила себя, не разузнал ли он заодно и местонахождение отеля «Грамерси-парк», чтобы теперь делать вид, будто знал, где это, с самого начала.

Восточная Хьюстон шириной напоминала полноводную европейскую реку, а от ослепительных уличных фонарей улица казалась еще шире. Мимо с ревом проносились машины, словно в фильме на ускоренной перемотке – в противоположных направлениях стремительно струились два потока огней: белый сюда, красный туда. Яркий символ современной красоты с ее строгими геометрическими формами, которые смягчаются лишь вдали – там, где огни сливаются друг с другом. Бег от быков в Памплоне покажется детским развлечением, после того как доведется несколько недель перебегать нью-йоркские улицы. А чтобы увеличить число участников забега надо организовать чартерные рейсы для жителей Манхэттена.

– А вот в этой забегаловке снимали сцену оргазма из фильма «Когда Гарри встретил Салли», – снисходительно сообщил Лекс.

Наверняка ведь сам об этом узнал лишь на прошлой неделе, а теперь разглагольствует с такой небрежностью, будто присутствовал на съемках. Я пожала плечами. Какое мне дело до тупой блондинки, прилюдно симулирующей оргазм? Эта Мег Райан зарабатывает себе на жизнь тем, что изо всех сил пытается не распугать зрителей. Будь на ее месте Эллен Баркин или Шарон Стоун, и то было бы поинтереснее.

– Вечер четверга – лучшее время для встреч, – говорил Лекс, когда мы благополучно перебрались на другую сторону Восточной Хьюстон. – По пятницам и субботам тут куча МиТешников, желающих провести уик-энд.

Лекс явно ждал вопроса, что такое МиТ, но я уже знала, что это означает «мост и туннель» – две основные разновидности магистралей, связывающих Манхэттен с остальным городом. Отсюда и пренебрежительное прозвище, которым местные наградили пришельцев с материка. Расстроенный моим молчанием, Лекс небрежно добавил:

– Знаешь, в уикенды здесь не продохнуть от уродов из Нью-Джерси и Бруклина.

– Да брось ты, Лекс – не выдержала я. – Сколько ты здесь провел – пять минут? Что ты в этом понимаешь?

– Да тут все об этом говорят, – ответил Лекс, не моргнув глазом. – Ну вот мы и пришли.

Он толкнул тяжелую дверь. Внутри было темно, как в самой черной из черных дыр. Сразу за дверью на высоком табурете сидел вышибала, табурет под его тушей выглядел детским стульчиком. Его улыбка в исполнении нормального человека означала бы верх радушия, а в исполнении татуированного с ног до головы детины равнозначна поцелую в обе щечки и любовный щипок за корму. Право, нью-йоркцы более дружелюбны, чем лондонцы. Может, они считают, что человеку, сумевшему выжить в Манхаттане, уже нечего доказывать остальному миру?

Вот только вышибале следовало завязать нам глаза, минут этак на десять – чтобы мы поскорее привыкли к полному мраку. Я растерянно заморгала, пытаясь разглядеть в темноте хоть что-нибудь. Только не подумайте, будто я жалуюсь.

А Лекс уже уверенно пробирался к стойке бара. Здесь было не так много народа, так что, отоварившись у бармена, мы без особого труда нашли свободный черный столик со свободным черным диваном. Идеальное сиденье – проваливалось ровно настолько, что можно выкарабкаться без помощи лебедки. Единственный недостаток – кожа отчаянно скрипела при каждом движении. Диапазон издаваемых звуков создавал впечатление, будто под обивку запихнули маленький зверинец.

– Твое здоровье, – сказал Лекс, чокаясь с моим стаканом.

Мы сделали по большому глотку, и я со знанием дела облизнулась. В этих местах, когда заказываешь водку с тоником, наливают три части водки, а бутылку с тоником лишь на мгновение показывают стакану, словно напоминая ей о его существовании.

– А мне здесь нравится, – сказала я, быстро впадая в хмельную сентиментальность.

– В этом баре? Или в Нью-Йорке?

– И там, и там. Но я имела в виду Нью-Йорк.

– Да, здорово. Даже уезжать не хочется. Если бы у меня не было милой муниципальной квартирки в Лондоне… впрочем, ее можно кому-нибудь сдать.

– Стремно. Сдать можно только тому, кому полностью доверяешь.

– Да я понимаю.

– А ты где именно живешь?

– В Бермондси. Приезжай как-нибудь, там классно. Большой жилой район прямо на берегу реки.

– Мило.

– Ага, чудно.

– Лучше, чем на полу у какого-нибудь торчка в Ист-Виллидж, – сказала я, с места в карьер приступая к охоте, по части которой считала себя большой докой.

Лекс ошарашенно посмотрел на меня:

– Ты о чем? А… Лео имеешь в виду, да? А почему ты назвала его… кто тебе о нем говорил?

Я пожала плечами.

– В этих краях, похоже, все обо всех знают.

– А ведь верно. Особенно здесь, в Ист-Виллидж. Все равно что Ноттинг-хилл[21].

– Лекс, – сказала я проникновенно, – расскажи мне, что происходит.

Он неловко заерзал, вжимаясь поглубже в диван, и кожа отозвалась криками, писком и хохотом игривых морских львов. Лекс закурил, и мы некоторое время сидели молча. Я по методу Дона намертво прикусила язык, так что в конечном счете молчание вынудило Лекса заговорить.

– Черт, – сказал он наконец, – знала бы ты, какая это была хренотень. Я ведь отлично проводил время, тусовался там-сям, заводил друзей, изучал Манхэттен… И Кейт мне по-настоящему нравилась. Такая классная. Люблю американских девушек. Когда они в чем-то разбираются, то уж разбираются… Трудно поверить, но Кейт всегда знала, что делает.

– Я слышала, ей нравились наркоманы. Так что не во всем она разбиралась.

– Ты о Лео? Да он не так уж плох. Ну… – Лекс запнулся, – ладно, он сейчас не в лучшей форме. Но они с Кейт были просто друзьями. С любовью завязали давным-давно. Лео был не против, что я поселился у Кейт. Потому я ему и звякнул, когда услышал, что случилось.

Я с отстраненным интересом отметила, как американизировалась речь Лекса. Да и одеваться он стал, как местные парни. Джинсы на нем выглядели подозрительно просторно.

– А как ты услышал?

– Кейт просила меня ни в коем случае не брать трубку, – сказал он, опустив голову.

Темные ресницы на фоне бледно-оливковой кожи выглядели так, словно их нарисовали тонкой кистью. Лекс раздвинул колени, упер в них локти и пристроил в ладонях подбородок. Я тоже подалась вперед – чтобы не пропустить ни слова.

– Она сначала велела дождаться, пока сработает автоответчик, и выяснить, кто звонит. если вдруг кто-нибудь с работы. Поэтому в то утро… в смысле, я знал, что Кейт не ночевала дома. Я спал на полу на надувном матрасе, а квартирка у нее такая маленькая, что пришлось бы через меня переступить по пути к кровати. Ну я и подумал, загуляла, видать. Мне-то что за дело. А на рассвете зазвонил телефон. Я спросонья чуть не снял трубку – решил, что это Кейт звонит в такую рань. И тут сработал автоответчик. «Говорит детектив Тербер из отдела убийств южного Манхэттена. У меня есть информация о Кейт Джейкобсон. Пожалуйста, снимите трубку». Что-то вроде этого. Я подскочил на этом чертовом матрасе, как на трамплине. Стоял и пялился на телефон, словно это бомба, которая вот-вот взорвется.

– А что ты подумал?

– Да хрен его знает, что я подумал. Эта баба сказала «отдел убийств», так ведь? В общем, я запаниковал. У меня в голове крутилась только одна мысль – смыться. Ощущение такое, будто… – Он вскинул ресницы и умоляюще посмотрел на меня. – …понимаю, что это глупость, но я ведь еще не проснулся… в общем, я вдруг почувствовал себя так, будто меня запихнули в какое-то дурацкое кино. Раз я ночевал в этой квартире, значит я подозреваемый номер один. Вот так…

– То есть ты сразу решил, что Кейт убита? Но почему?

Мы говорили очень тихо, почти шепотом. За соседними столиками сидели люди, хотя в такой темноте было проще забыть об их присутствии. Я огляделась, желая убедиться, что нас никто не слушает. Глаза уже привыкли к сумраку, и я разглядела грязно-оранжевые стены и ковер, о первоначальном цвете которого можно было только догадываться. Даже поблекшая неоновая вывеска над дверью туалета покосилась и лишилась одной буквы. Слово «уалет» мне понравилась. Очень техногенное и романтичное.

В дальнем конце зала имелся еще один бар поменьше, бутылки и стаканы тускло поблескивали в темноте. Люди подходили к стойке и отходили, словно неуклюжие призраки, оказавшиеся в странном чистилище для заблудших, но отнюдь не несчастных душ.

К счастью, никто, казалось, не проявлял ни малейшего интереса к нашей беседе. Тем не менее, я еще понизила голос.

– Ну да, – беспомощно прошептал Лекс. – А что еще я должен был подумать? Понимаешь, я запаниковал. Словно попал в кошмар. Я думал только об одном. Черт, надо делать ноги! Других мыслей в голове попросту не осталось. Сгреб свое барахло, стер отпечатки пальцев со всего, чего мог коснуться, и тут же свалил из квартиры. По правде сказать, соображал я в тот момент плохо.

– Ну и натворил ты дел. Повел себя как настоящий злоумышленник, которого застигли на месте преступления.

– Знаю! – сдавленно провыл он. – Я просто осел! Понимаешь, я накануне поздно завалился, так что к утру еще не отошел. Голова была дурная-предурная. Да еще накурился какой-то дряни ядреной, есть тут у них такая ярко-зеленая смесь, не пробовала? – Лекс на мгновение воодушевился, но тут же снова сник. – Вот так. Не в себе я был, сечешь? Охеренно меня колбасило. И утром проснулся чуть-чуть параноиком.

– Это еще мягко сказано, – сухо прокомментировала я.

Его рассказ выглядел настолько идиотским, что не поверить было невозможно. Да и с психологической точки зрения все сходилось. Хотя я и знала Лекса едва-едва, но успела понять, что его внешняя невозмутимость не толще шоколадной глазури. Стоит надкусить, и зубы тут же погружаются в мягкий зефир.

– Сэм, что мне делать? – Он подался ко мне, и наши колени соприкоснулись. – Я в полном дерьме, да?

Утешить мне его было нечем.

– Полиция наверняка поймет, что кто-то ночевал у Кейт, – сказала я. – В твоем состоянии ты не мог уничтожить все следы. Они наверняка уже ищут загадочного постояльца.

Теперь я точно поняла, что чувствует охотник на морских котиков, когда уже оглушил свою жертву и собирается нанести решающий удар. Лекс жалобно смотрел на меня, его карие глаза умоляюще расширились, словно упрашивая прикончить поскорее. Ему не хватало только белой шелковистой шерстки и пары очаровательных ласт – а так сходство было поразительным.

– Черт, Лекс, не смотри на меня так! – сказала я, залпом допивая коктейль. – Ты меня расстраиваешь. Мне кажется, будто я мучаю щенка.

– Ну если ты расстроена, то, наверное, понимаешь, каково мне? – риторически вопросил он. – Что мне делать, Сэм?

Я по собственному опыту знаю, что невозможно устоять, когда хорошенький мальчик бросается, в фигуральном, конечно, смысле, к твоим ногам и умоляет его защитить. Но сейчас я чувствовала себя Сэмом Спейдом[22]. Или пресловутым Майком Хаммером. И обстановка соответствующая: грязная забегаловка на богом забытой улице. Для полноты картины мне следовало сидеть у стойки бара и глушить неразбавленный бурбон. Да и шерстяную шапочку, наверное, надо бы снять.

Усилием воли я вернулась в реальность. Лекс раскисал с каждой секундой. Наверное, решил пробудить во мне милосердие, рассчитывая, что оно у меня имеется.

– Для начала мне нужно еще выпить. Повторить?

Он тупо кивнул. Я сходила к бару и заказала.

– Слушай, – сказала я, ставя стаканы на стол и усаживаясь, – кто знает, что ты здесь?

Лекс выпучил глаза.

– Ну, я сказал Лео, что пойду прогуляюсь, но он не знает, куда именно. Решил, наверное, что как обычно буду тусоваться на авеню А.

Я невольно закатила глаза. Не помню, чтобы Сэму Спейду приходилось иметь дело с таким кретином.

– Здесь – это в Нью-Йорке, идиот!

– А, так бы и сказала. Ну, Лео, конечно. И его дружки. Но ведь они не пойдут к копам?

– А из галереи?

Лекс покачал головой.

– Никто. Кейт думала, что Кэрол это не понравится. Так что, вряд ли она кому сказала про меня.

– А как получилось, что ты остановился у нее? – полюбопытствовала я.

– А-а… – Он пожал плечами. – Да так… Приехал раньше времени, ну и звякнул в галерею. Хотел спросить у Кэрол, где можно остановиться. Но Кэрол не оказалось, к телефону подошла Кейт. Мне уже приходилось с ней встречаться, поэтому мы немного знали друг друга. Кейт сказала, что я могу пожить у нее, если только не стану трепать языком. Очень мило с ее стороны, правда? Ведь она же рисковала. Кейт сказала, что Кэрол вышвырнет ее, если узнает про меня.

Очень странно. С какой стати Кейт рисковать хорошей работой ради человека, которого она совсем не знает? Что-то не сходится. Но я отложила в сторону этот вопрос, решив разобраться с ним позже – не хотелось отвлекать Лекса от главной темы.

– Кейт с тобой встречалась в тот вечер? В тот вечер, когда ее убили?

Лекс вздрогнул так, что кожаный диван отозвался целым залпом истеричных звериных воплей.

– Нет! Клянусь богом! – Диван заскрипел так, словно из него в панике разбегалась стая обезумевших крыс. – Но я не могу этого доказать. В тот вечер я не встречался ни с кем из знакомых. Просто посмотрел фильм в «Анжелике» – ну, там Деми Мур играет глухонемую монахиню, затем смотался к собору святого Марка и жахнул кокса, а потом зарулил в бар выпить. В квартиру вернулся, должно быть, около полуночи, но понимаешь, я ни хрена не помню. Я был в полной отключке.

– Ты не знаешь, куда Кейт собиралась в тот вечер?

– Ох, Сэм, я пытался вспомнить. – Лекс наморщил лоб, изображая мучительный мыслительный процесс. – Если б я что-нибудь знал, то обязательно пошел бы в полицию. Но я помню лишь, как она сказала, что впереди у нее трудный вечер, и она поздно вернется. При этом лицо у Кейт было далеко не радостным. Не похоже, чтобы она собиралась на свидание с парнем. Скорее… – Лекс выпрямился и возбужденно схватил меня за коленку. Диван заверещал, точно поросенок на бойне. – …скорее деловое свидание, на которое нельзя не пойти. Но вряд ли встреча была связана с галереей, иначе она бы сказала.

Я внимательно смотрела на него.

– Она выглядела взволнованной?

Он задумался.

– Скорее нервничала. Накручивала себя.

То же самое заметила Сюзанна, когда Кейт прощалась с нами в баре. Сюзанна решила, что Кейт опять встречается с Лео. В тот вечер была в ней какая-то повышенная напряженность, словно ей предстояло решить щекотливый вопрос. А как бы выглядел человек, надумавший изуродовать свою галерею?.. Впрочем, в этом случае она ушла слишком рано. По общему мнению, граффити в галерее появились не раньше полуночи, а то и позже. До этого времени в Сохо еще слишком много народу, чтобы можно было незаметно войти в галерею и выйти. А к полуночи Кейт была уже мертва.

– Ты слышал, что случилось в «Бергман Ла Туш»?

Лекс кивнул.

– Только сегодня узнал. Прочел в газетах.

– А ты знаешь, что дверь в галерею не взломали? Ее открыли ключом, да и сигнализацию отключили.

Лекс не мигая смотрел на меня.

– Ты хочешь сказать, что Кейт… – сказал он. – Нет, это бред! Она бы так не поступила. Черт! – Он замер. – Черт! Я что-то слышал! Я точно что-то слышал! Кейт говорила с кем-то по телефону про ключи. О черт, не могу вспомнить. Что-то типа: «Ага, конечно, у меня есть ключи», а потом что-то еще, но не помню что именно…

Я протянула ему стакан:

– Выпей!

Верное средство против амнезии. Лекс залпом выпил водку с тоником.

– Черт, – повторил он. – Наверное, проснусь посреди ночи и вспомню. Я как раз выходил из ванной и уловил только конец разговора. Думаю, Кейт не хотела, чтобы я слышал. – В глазах Лекса опять появилось умоляющее выражение. – Это ведь может оказаться важным, да?

– Ты не слышал, с кем она говорила?

Он покачал головой. Я поморщилась.

– Но что-то там было, – упрямо настаивал он. – Сэм?.. Что же мне делать, Сэм?

Я вздохнула. Утешать молодого мужика, словно смятенную девицу, утомительно.

– Ну, с чисто эгоистической точки зрения тебе надо затаиться, – предложила я. – Полиции тебе нечего сказать. Пока нечего. И нужно вспомнить, что там сказала Кейт. Но вот тогда придется что-то рассказать полиции – но только не жалкую историю о том, как ты запаниковал, потому что у тебя было похмелье после самого лучшего кокаина в Нью-Йорке.

– А если не вспомню?

Я пожала плечами.

– Сэм, ты никому не скажешь, что я здесь?

Мне не следовало давать обещание. Я знала, что это ошибка. Но Лекс так жалобно смотрел на меня из-под густых ресниц, а его нижняя губа так соблазнительно дрожала. В таком ракурсе Лекс ужасно походил на мрачного сладострастного Адриана Пасдара, игравшего главного героя в киношке про вампиров. Адриан в роли деревенского парнишки Калеба, которого соблазнила прекрасная вампирша, находился в верхней десятке моего списка самых лучших актеров всех времен и народов. Плоть слаба, и моя – не исключение.

– Ладно, – неуклюже пробормотала я.

Лекс тут же бросился меня обнимать.

– Спасибо, Сэм, – промямлил он мне в плечо. – Я знал, что ты меня не подведешь. Сэм? Можно мне остаться у тебя на ночь? Я боюсь. А так никто не узнает, где я. Пожалуйста, Сэм.

– Об этом не может быть и речи.

– Ну пожалуйста. Прошу тебя… Я буду вести себя тихо-тихо, ты даже не заметишь меня…

В этом я сильно сомневалась. Но Лекс опять захлопал ресницами.

– Ладно, – проворчала я наконец. – Но только на одну ночь.

Тем самым я совершила еще одну чудовищную ошибку – воистину космического масштаба. Теперь придется быть начеку. Лекс представлял серьезную опасность для моего здравомыслия.

Когда мы вышли на улицу, уже стемнело. Мне пришлось чуть ли не за шкирку тащить себя из бара. Оранжевые огни уличных фонарей пятнами граффити расцвечивали темно-серое небо. Бесцветная угрюмая нью-йоркская ночь придавала прохожим какой-то болезненный вид, в причудливой игре света и тени они брели по улице живыми карикатурами, блики от неоновых огней раскрашивали их лица то в ядрено-розовый, то в зеленый оттенок. Не удивительно, что люди шли, опустив головы, уткнув носы в поднятые воротники. Я и до этого замечала, что если в барах полным-полно экстравагантно одетых людей, то на улице все как один облачены в длинные пальто и шерстяные шапочки. Видно, аборигены самовыражаются только в той обстановке, которую сами выбирают.

Я с изумлением обнаружила, что на часах всего половина десятого. А мне уже хотелось спать. Бар оказался черной дырой во многих смыслах – он высосал всю мою энергию, взамен раскошелившись лишь на пару капель водки с тоником. Но я обещала Ким, что заскочу хотя бы на минутку в заведение, где она работает. А тут еще этот Лекс… Меня охватили раздражение и злость – и какого черта все ко мне вяжутся? Прыгнуть бы сейчас в такси и рвануть к своему временному пристанищу, свернуться калачиком на огромной кровати, смотреть комедийный канал, жевать поп-корн и прихлебывать пиво…

– Куда мы идем? – покорно проблеял Лекс.

Свою личину Светского Льва он на время оставил, не говоря уж о личине Похотливого Соблазнителя. Наверное, решил, что образ Растерянного Мальчика принесет больше выгоды.

– К моей подруге. Она работает в баре неподалеку. На перекрестке Второй авеню и Пятой улицы.

– Как называется?

– «Клюшки». Неплохое название, да?

– Несколько прямолинейное, – хмыкнул Лекс.

– «Клюшки», а не «Шлюшки», дурак.

– А-а… Умно, – пробормотал Лекс через целую вечность, сообразив наконец, что к чему. Признаваться, что я сама допустила ту же ошибку, было излишним. – Наверное, многие путаются.

– Все зависит от того, как произносить.

Я на разные лады забубнила «шлюшки-клюшки».

– А… Помнишь, Алиса играла в «королевский крохей».

– Да, точно! – обрадовалась я. – И вместо клюшек у них были фламинго.

– Этот мужик, Льюис Кэррол, сидел на наркотиках, – глубокомысленно заметил Лекс. – Точно тебе говорю. Небось с утра до ночи под кайфом ходил.

– Ага, когда не фотографировал маленьких девочек, одетых как шлюшки.

– Как кто? – тупо спросил Лекс.

– Как шлюшки, а не как клюшки.

Мне вдруг показалось, что мы разыгрываем сцену из какой-то дурацкой комедии. Только по роли полагалось сидеть в дешевой забегаловке, а не шататься по улице. И чтобы меня играла… э-э… Дженнифер Тилли.

– Если бы кто-то играл тебя в кино, кого бы выбрал?

Лекс задумался, нисколько не смущенный резким поворотом в разговоре.

– Того парня, что играл Джои в «Друзьях»[23], – сказал он наконец. – Мне всегда казалось, что он делает вид, будто глупее, чем на самом деле, и благодаря этому вечно выходит сухим из воды.

Ответ Лекса меня впечатлил. Я ожидала, что он назовет кого-нибудь очевидного – Джонни Деппа или Леонардо ДиКаприо на худой конец. Но Лекс действительно походил на Мэтта Леблана, пока тот не расжирел.

– Хорошо, да? – самодовольно добавил он. – А ты небось думала, что я назову Джонни Деппа.

– Вовсе нет, – солгала я.

– А как насчет тебя?

– Дженнифер Тилли. Такая, с темными волосами и странным голоском.

– Боже, она мне очень понравилась в «Связи».

– Она там играла лесбиянку, – заметила я. – Тебе бы и принцесса Анна понравилась бы, если вдруг стала бы тискать какую-нибудь девицу.

– Не совсем. В этом есть резон, но все-таки. А писклявый голос? Я не про Анну. Хотя она многим сто очков вперед даст.

– Знаю, – ответила я, скорчив рожу. – Дженнифер придется дать обещание разговаривать нормально, а не пищать как детская игрушка.

– Разве я сказал, что голос Дженнифер мне не нравится?

Я толкнула его, он толкнул меня в ответ. Мы устроили потасовку, выпуская пар, чтобы снять напряжение. Бог свидетель, нам было отчего переживать. Лекс прятался от правосудия; я его покрывала; нашу общую знакомую недавно задушили; а мы так и не обсудили, что случилось с нами в туалете на Хокстон-сквер. Как сказали бы американцы, у нас имелись проблемы.

– Смотри-ка, – сказала я, парируя тычок Лекса, от которого наверняка вылетела бы на проезжую часть, – это уже Вторая авеню. Где-то здесь.

– Знаешь, – задумчиво протянул Лекс, – где-то я уже слышал название этого бара.

– Понятное дело. Ты и там ведь наверняка побывал. Наш пострел везде поспел. Как это тебе удалось? Расщепил себя на части и тусовался сразу в нескольких местах?

– Кончай язвить, – обиделся Лекс. – Как раз здесь я и не был. Мне просто знакомо название, ясно?

Он на время отказался от американизмов, к великому моему облегчению. Но благодарить я его не стала, сосредоточившись на поисках бара. Спросить было некого – немногочисленные живые души неслись по улице с такой скоростью, словно объявили воздушную тревогу, и они торопились в бомбоубежище. Пока я вертела головой, мимо быстро прошла девушка в вязаном шлеме камуфляжной раскраски, закрывавшем все лицо, и армейской шинели. Я недоуменно смотрела ей вслед. Это что, крайний случай городской паранойи? Или, может, у нее все лицо в прыщах?

На поиски бара пришлось потратить время. В этих краях чем более модным считает себя бар, тем лучше он прячет свой вход за невзрачными и крайне неприветливыми кирпичными стенами, уходящими вертикально вверх. Звукоизоляция у стен отличная, так что единственный признаком бара был небольшой табурет сюрреалистического вида, стоявший прямо на тротуаре. Даже самые обычные бары здесь корчат из себя ночные клубы.

Наконец мы отыскали дверь, распахнули ее, и из помещения вылетел хип-хоп, мигом расцветив угрюмую улицу. Вышибала, подпиравший стену, окинул нас шаблонным взглядом: дескать, ведите себя прилично. В его тусклых глазах угрозы было не больше, чем в фарфоровых глазах чучела. Внутри царил роскошный и чувственный полумрак, словно мы, подобно Алисе, попали в шкатулку, обшитую изнутри красной и золотой парчой. С потолка вместо люстр свисали алые китайские фонарики, а столики прятались за занавесями из бордового бархата. Бутылки, поблескивавшие за стойкой бара, казалось, заполнены золотистым светом. Я даже слегка разочаровалась, когда обнаружила, что на Ким нет вышитого китайского халата из рубинового атласа. Укороченный топ из черной джинсы смотрелся, правда, неплохо, но, на мой взгляд, Ким могла бы приодеться под стать интерьеру.

– Похоже на фильмы, в названиях которых есть слово «шанхайский», – заметила я, присаживаясь у бара и одобрительно озираясь.

Ким оделяла напитками каких-то яппи на другом конца стойки. Я помахала ей рукой, она в ответ скорчила рожу и кивнула на клиентов.

– «Шанхайский экспресс», – подсказал Лекс. – С Марлен Дитрих.

– И «Шанхайский сюрприз». Помнишь, все эти сцены в казино?

Ким с улыбкой подошла к нам.

– Привет, Сэм. Рада, что добралась.

– А здесь классно! – восторженно сказала я. – Так Голливуд в сороковых изображал опиумные притоны.

– Классно, правда? – согласилась она. – И работать тут приятно. Впрочем, с танцами было еще лучше.

– А что случилось с танцами?

– Случился Рудольф Джулиани. Это мэр Нью-Йорка, – объяснила она в ответ на моей непонимающий взгляд. – Джулиани всерьез взялся за уличную преступность. Поначалу все было хорошо, но затем барам запретили устраивать танцы. Так что теперь, если, скажем, один-единственный пьянчужка вздумает поплясать, нас могут закрыть. Для того тут и нужен вышибала.

– Ты хочешь сказать, что он ходит по залу и не позволяет людям дрыгать ногами? – удивилась я.

Ким рассмеялась.

– Ну, примерно. Иногда это немного раздражает. Но знаешь, все ведь знают, что танцевать нельзя. Гляди.

Она показала на стену у себя за спиной, где на красном фоне золотыми буквами было выведено «НИКАКИХ ТАНЦЕВ».

– А если извиваться, но ногами не двигать? – поинтересовалась я.

– Это на грани допустимого. Раскачиваться мы позволяем, а извиваться – это уже предосудительно.

Теперь хохотали мы обе.

– Я так по тебе скучала, – с тоской сказала я, отсмеявшись. – Тосковала, что не могу подурачиться с тобой.

– Я тоже скучала.

Я прокашлялась. Приступы сентиментальности обычно длятся не больше пятнадцати секунд, а потом из меня начинает переть такое…

– Ладно, хватит распускать нюни. Кого я должна трахнуть, чтобы получить здесь выпивку?

– Дурачишься, как всегда, – с нежностью сказала Ким. – Только произнося эти слова, ты должна приложить руку к промежности и понизить голос.

– Глянь-ка, у вас и ди-джей есть!

У дальней стены я разглядела микшерский пульт, а за ним девушку, в сравнение с которой Камерон Диас показалась бы простоватой дурнушкой. Хорошенькие девушки в Нью-Йорке используют свои данные на полную катушку; не прячут, так сказать, свою красу под спудом. Наоборот, выставляют на всеобщее обозрение, да еще обставляют рефлекторами, чтобы все разглядели.

– Везде есть ди-джеи, – небрежно ответила Ким. – Вон за углом суши-ресторан, так и там есть ди-джей. Но от этого он не становится клубом. Так ты хочешь выпить?

– Папа римский сменил веру?

– Ну?

– Слинг[24] по-сингапурски, – сказала я. – В самый раз для такого декора.

– Годится.

– А мне можно? – встрял Лекс.

Внимание Ким переключилось на него. Мы настолько увлеклись беззаботным трепом, как в былые времена, что я совсем забыла представить Лекса. А Ким и в голову не пришло, что я заявлюсь не одна.

– Ким, это Лекс, – запоздало сказала я. – У нас совместная выставка.

Мне показалось, что я представила Лекса просто и сдержанно. Ни словом не упомянула о его статусе главного подозреваемого в деле об убийстве. Так чего же они так вытаращились друг на друга?

– Так вы же тот самый друг Лео! – воскликнула Ким. – Я так и знала, что где-то вас уже видела.

Судя по физиономии Лекса, ему очень хотелось, чтобы земля разверзлась и поглотила его.

– Как тесен мир, – наконец выдавил он.

Ким покачала головой. Это движение было таким родным, что от ностальгии у меня засосало под ложечкой. Оно означало, что Ким чего-то не понимает.

– У вас ведь какие-то неприятности, да? – спросила она в конце концов. – Лео говорил, что вы пустились в бега или что-то в этом духе. Вот черт, это же как-то связано с убийством Кейт! Вспомнила! Вы скрываетесь от копов!

Ким не повысила голос, но вся так и напряглась. Соседи за стойкой с любопытством оглянулись на нас.

– Сэм! – повернулась ко мне Ким. – Что происходит? Почему ты с этим парнем? Может, это он убил Кейт!

– Сэм разрешила переночевать у нее! – жалобно выпалил Лекс. – Она не верит, что я убийца…

– Ты разрешила ему переночевать? Да ты, должно быть, рехнулась! Этот парень прикончит тебя во сне! Ты должна немедленно сдать его полиции!

Я посмотрела на Ким, потом – на Лекса. Глубоко вздохнула и с размаху уронила голову на стойку. Но этого оказалось недостаточно. Они по-прежнему сверлили меня взглядами. Тогда я начала легонько колошматиться головой о деревянную поверхность стойки. Странно, но стало легче.

Глава четырнадцатая

Я перестала колотиться головой прежде, чем на ней остались неизгладимые отметины. Впрочем, к тому времени перед нами уже стояли сингапурские слинги – и они были прекрасны.

– Она думает, что я убил Кейт! – затравленно промямлил Лекс, когда Ким отошла.

Моя подруга настороженно косилась на Лекса через плечо, словно предупреждая, что будет присматривать за ним, чтобы он ненароком не вытащил из кармана удавку и не начал поигрывать ей, примериваясь к моей беззащитной шее.

– Как и полиция, наверное, – заметила я. – Так что не суди Ким слишком строго. Она лишь хочет защитить меня.

– А ты? – встрепенулся Лекс. – Ты же, правда, не думаешь, что убил я?.. Почему?

Я вздохнула.

– Не тянешь ты на убийцу, Лекс. Уж поверь. В свое время я была знакома с несколькими убийцами, – очень полнокровная жизнь у меня, правда? – но ты на них не похож. Хотя, конечно… – я глотнула коктейля, – …я могу и ошибаться. Ты ведь запросто можешь оказаться психованным душителем. Вдруг у тебя мания? И каждый октябрь на Земляничной поляне ты приносишь в жертву молодую красавицу, во искупление убийства Джона Леннона. Словно посылая кумиру служанку в его загробную жизнь. Очень по-египетски.

Лекс испуганно смотрел на меня. Если бы, сидя на табурете, можно было отпрянуть, он наверняка так бы и поступил.

– Понимаешь, что я имею в виду? – я дружелюбно улыбнулась ему. – Ты боишься меня гораздо больше, чем я тебя.

– Не понимаю, как ты можешь говорить об этом так… несерьезно… Ведь Кейт мертва. Ее кто-то убил. Это не я, понятно? Но где-то рядом ходит тот, кто ее задушил. Может, даже мы с ним знакомы. А ты ведешь себя так беззаботно…

– И вовсе не беззаботно.

– Ладно, ведешь себя так, словно тебе плевать, грозит нам опасность или нет.

Я пожала плечами.

– Лекс, да нам постоянно грозит опасность. Попасть под машину, добираясь отсюда до моей квартиры, или угодить в массовую аварию из-за какого-нибудь чокнутого таксиста. Знаешь, это более вероятно, чем встретить душителя с Земляничной поляны.

– Но я боюсь, Сэм! И не стыжусь об этом говорить. – Лекс одним долгим глотком допил коктейль. – Как думаешь, твоя подружка принесет мне еще один или голову откусит, если я попрошу?

Дрожащей рукой Лекс поставил пустой стакан. Я похлопала его по руке:

– Послушай, все будет в порядке.

Но Лекса мои слова почему-то не успокоили.

– Как ты можешь так говорить? – всхлипнул он. – Откуда ты знаешь?

– Ничего я не знаю. Просто пытаюсь тебя подбодрить.

– Не вышло. Еще больше напугала. Эй… Ким? – неуверенно окликнул он, когда та с воинственным блеском в глазах направилась в нашу сторону.

– Сэм, с тобой все в порядке?

– Все отлично. Честное слово. Можно нам еще по стакану твоего слинга?

– Ты уверена, что тебе стоит пить при… при этом? А вдруг ты расслабишься, и он…

– Черт возьми! – возмутился Лекс. – Да Сэм меня запросто перепьет, а когда я свалюсь под стол, еще ногами попинает, ясно? Она стойкая как… ну, не знаю, как цемент. Если кому и стоит тревожиться, так это мне.

Ким посмотрела на меня, слегка сбитая с толку.

– Вообще-то он прав, – скромно потупилась я.

– Значит, ты такая же, как прежде? – Ким весело улыбнулась. – Хорошо. Сейчас принесу два слинга.

– Подозрения сняты? – подобострастно спросил Лекс.

– До поры до времени. Но следи за собой.

– Слушаюсь, мэм! – Он отдал честь. – А у тебя хорошенькая подружка, – сказал он, когда Ким удалилась. – Не знаешь, она с кем-нибудь встречается?

Чего у него нельзя отнять, так это упорства.

– Привет, это Джоан Риверс[25]. Поболтаем, да? Пристегните ремень… кстати, отлично выглядите! Этот цвет вам идет! – Все это искусственный голос выдал на одном дыхании.

– Ух ты, – выдохнул Лекс, когда такси сорвалось с места и понеслось по Третьей авеню, словно реактивный снаряд.

– Знаете что? – нагнулась я к таксисту, переведя дух. – Мы вообще-то не торопимся.

– Зато я тороплюсь! – прокричал водила, ловя мой взгляд в зеркальце. – Мне очень, очень надо. Понимаете, о чем я? Надо мне очень.

Я недоуменно взглянула на Лекса.

– В туалет ему надо, дура, – прошипел он.

– А-а, ну да…

Мы мчались через город с ревом сверхзвукового самолета перед взлетом. Успеем ли мы добраться до перекрестка Вест-Энд-авеню и 72-й улицы, прежде чем с водителем приключится беда? И почему мне так везет на таксистов-психов?

– Ой, не могу! – взвизгнул водитель.

Мы с Лексом отчаянно переглянулись. Таксист дал по тормозам, и все вокруг внезапно погрузилось во тьму, потому что меня чуть не задушил ремень. Когда зрение вернулось, я обнаружила, что такси стоит у китайского ресторана, а шофер на всех парах мчится к двери.

– Сейчас вернусь! – завопил он на бегу. – Вернусь, вернусь, вернусь… На счетчик плевать…

– Сюр какой-то, – пожаловался Лекс.

– Х-х-х-х, – отозвалась я.

Наконец мне удалось стащить с шеи ремень. Плохо, когда не вышла ростом, зато вышла бюстом: ремни безопасности скользят по груди и впиваются в шею. Я оглянулась на Лекса:

– Ждать будем?

Он пожал плечами.

– Ну если он повезет бесплатно… Он же сказал, что на счетчик плевать.

– Ладно, может, и впрямь скинет.

– Ты видела, куда он пошел?

– Не-а. Я лишь надеюсь, что он успеет, ради общего блага.

Лекс задумчиво смотрел на дверь китайского ресторана.

– Смотри-ка, у них даже свой сайт есть.

– И какой же – www.diarrhea.com?[26]

На мое остроумие Лекс ответил лишь едва заметным взмахом ресниц. Его заботил более серьезный вопрос.

– Интересно, а навынос они торгуют?

Наши взгляды встретились. Последовала краткая пауза.

– Что-нибудь типа фаршированных блинчиков, жареного риса и острых креветок, – облизнулась я. – Подожду в машине на тот случай, если бесплатному такси вздумается уехать без нас.

Ресторан управился быстрее, чем таксист. Когда водила наконец вернулся с видом человека, которому объявили помилование, мы уже вовсю сравнивали достоинства английских и американских китайских забегаловок.

– Мне нравятся коробочки, куда они все упаковывают, – восторженно говорила я, жуя блинчик, пока водитель усаживался на сиденье.

Мы быстро запихивали в рот еду, чтобы наша одежда не превратилась в произведение художника-абстракциониста, когда машина рванет с места.

– Все нормально, приятель? – спросил Лекс.

– Ага. Вы уж извините. Знаете, как бывает. Когда приспичит, то уж приспичит.

– Точно, – сочувственно сказал Лекс и принялся рассказывать анекдот, как кое-кому приспичило в пабе, где были длинные очереди в туалет.

Водитель время от времени понятливо хмыкал. Они с Лексом так дружески болтали, что я на мгновение лишилась дара речи, когда таксист затормозил у моего дома и объявил:

– Пятнадцать баксов.

Из столбняка меня вывела лишь мысль, что Лекс сейчас заплатит, а потом весь вечер будет скулить по этому поводу. В таких делах мужчины – жалкие мокрицы.

– Еще чего! – твердо сказала я, быстро приходя в себя. – Вы заставили нас ждать по меньшей мере десять минут, но даже если бы мы не останавливались, то все равно слишком много. Три доллара.

– Три бакса! Ни хрена себе! Двенадцать.

– Четыре.

– Десять.

– Пять, и это мое последнее предложение. В противном случае мой друг опустошит коробочки с едой на сиденье.

Водитель пробормотал что-то подозрительно похожее на «С-сука хренова», и нажал на какую-то кнопку. Счетчик отпечатал чек, и искусственная дебилка снова затарахтела:

– Привет, это опять Джоан. Не забудьте забрать свои вещи и взять у водителя чек. Вы не дадите мне знать, когда подъедем к могиле Кэри Гранта? У меня с ним свидание!

– И вовсе не смешно, – сказала я, вручая водителю бумажку.

Таксист рванул еще до того, как Лекс вылез из машины. Китайская еда чуть не упала, слава богу, я вовремя ее подхватила. Впрочем, последними смеялись мы: такси унеслось прочь, помахивая открытой задней дверцей.

– Скотина, – сердито сказал Лекс, смущенный тем, что едва не грохнулся на асфальт.

– Интересно, этот идиот остановится, чтобы закрыть дверцу? – задумчиво спросила я, глядя, как такси разворачивается и уносится в центр города. Возможно, шофер рассчитывал, что от такого маневра дверца закроется сама. Если так, то он ошибся; произошло как раз обратное.

– Господи! – простонал Лекс.

– Знаю. Еще один чокнутый таксист в моем списке.

Но Лекс смотрел вовсе не на такси. Он только что увидел швейцара в фуражке и с блестящими пуговицами, который поджидал нас у подъезда.

Я хмыкнула и взмахнула рукой:

– Добро пожаловать в мой мир! Смотри, тут даже навес есть. – Я направилась к подъезду. – Тут тебе не Ист-Виллидж, мой мальчик.

– Ааа! Ааа! Черт! – Лекс ударился об ограждение так, как расплющивается о стену персонаж мультфильма.

– Боже, Лекс, – неодобрительно сказала я. – Возьми себя в руки. Это был просто вираж… ой… аааааа…

Чтобы не упасть, я ухватилась за ограждение. Тут же к ногам моим с рыком кинулась маленькая собачонка. К счастью, от псины меня отделял толстый слой пластика, и если тварь вознамерилась меня укусить, то наверняка сломает зубы. На что я очень рассчитывала. Но собачье отродье тявкнуло в последний раз и засеменило прочь, позвякивая миниатюрным колокольчиком. Я проводила ее гневным взглядом. Верхний Вест-Сайд просто наводнен такими собачонками – избалованные комки шерсти с языками цвета малинового шербета, семенящие на острых птичьих коготках. Выгуливают их представительные дамы в пальто из свалявшейся шерсти – полное впечатление, будто пальто пошили из целого стада всех тех же чихуахуа.

– Эй! – окликнула нас Ким. Расставив руки, она непринужденно выписывала широкие круги. – Ребята, вы весь день будете цепляться за эту штуку?

– У меня отлично получается, – надменно сказала я, отпуская ограждение и отталкиваясь роликом. И тут же споткнулась. – Вот черт! Тут главное сдвинуться с места.

– Мне ботинки жмут, – заскулил Лекс.

– Да ладно тебе, Лекс! – захохотала Ким. – В магазине ты говорил, что они тебе велики. Держись за меня.

Ким выписала пируэт и милостиво протянула ему руку. Приоткрыв рот, я следила за ее маневрами. Моя подруга нашла новый способ передвижения, плавный, как течение воды.

– Отлично смотришься, – с завистью вздохнула я.

Ким уже скользила вперед, увлекая за собой Лекса. Он позволял тащить себя, сияя от удовольствия.

– Нужен совсем другой подход, – сказала Ким и посмотрела на Лекса. – Ты в норме? – Тот кивнул. – Смотри, – продолжила она, отпуская его. – Большинство новичков на коньках слишком зажимаются, потому что волнуются. Но в этом случае падение неизбежно. Надо расслабиться, чуть расставить ноги, расправить плечи. Смотрите.

Непринужденно оттолкнувшись, Ким взмахнула руками и заскользила, словно птица, поймавшая поток ветра.

– Видите, где у меня руки? – крикнула она. Руки покачивались подобно крыльям. – А теперь глядите, что произойдет, если их прижать. – Она продемонстрировала, как мы с Лексом прижимаем согнутые локти к бокам. – Вы вяжете себя в узел. Надо освободиться. – Она снова закружилась на месте с изяществом профессиональной фигуристки, руки от быстрого вращения снова разлетелись в стороны. – Руки помогают держать равновесие.

Я оттолкнулась, на этот раз более удачно, и заскользила к ней, дав рукам свободу.

– Вот так! – обрадованно крикнула Ким. – Работай ими, работай!

Я доехала до статуи Элеоноры Рузвельт и остановилась прямо перед булыжным окружением постамента. Тормозить я научилась довольно быстро: надо только поднять носок, чтобы нажался рычажок на задней части ботинка. Потом снова оттолкнулась и устремилась обратно. Держа Лекса за руки, Ким описывала вокруг него круги, заставляя его двигаться следом. Казалось, будто они кружатся в танце – контрданс на роликах. Наверное, в Нью-Йорке можно встретить и такое. Чего только не бывает в городе, где есть садо-мазохистский кабачок и ресторан, где вся обслуга – близнецы.

Чтобы отдышаться, я плюхнулась на скамейку. Лекс еще немного спотыкался, но с каждым шагом двигался все уверенней. На Ким были черные лосины и дутая черная куртка, доходившая лишь до пояса: полная боевая готовность. Стройное и крепкое тело спортсменки. Рядом Лекс с его мешковатыми джинсами и многослойными футболками выглядел неудачником-коммивояжером. Я еще раз изумилась, насколько все же изменилась Ким. Постепенно новый образ подруги накладывался на старый – как новая картина, написанная поверх старого полотна. От прежней Ким остались лишь смех, да характерный взмах головой.

Мы катались по Риверсайд-драйв – широкой тенистой набережной, уходившей к окраине Манхэттена. Прямо передо мной плавно сбегал к Гудзону травянистый склон. Стоял прекрасный день, ясный и бодрящий, солнце блестело на сочной зелени, выбивало искры из каменных дорожек. Чуть дальше, едва видимая за гребнем небольшого склона, ослепительно сверкала река; малейшая волна или рябь вспыхивали на солнце тысячей стеклянных осколков. Внизу, у статуи, рабочий устанавливал микрофон и пару динамиков.

– Спустимся к реке? – предложила Ким. – Ты ведь справишься с уклоном, Сэм?

– Наверное, – с сомнением ответила я, глядя на длинную каменную дорожку, которая, изгибаясь, уходила в короткий подземный переход.

– Лекс, сейчас поедем вниз, – предупредила Ким. – Главное помни: если задрать носок ботинка, то сразу остановишься.

Лекс уже всецело доверял Ким. Он кивнул, тяжело сглотнул и последовал за ней. Я потренировалась с тормозами и тоже устремилась вниз.

– Ух ты! – завопила я, проскакивая сквозь подземный переход.

На другой стороне был еще один спуск, доходивший до самой реки, и я бросилась дальше, наслаждаясь парением. Вот и последний поворот. Впереди раскинулась река – такая широкая, что Нью-Джерси лишь едва виднелся на том берегу. Сверкая на солнце, плясали крохотные суденышки. Идиллия. Более сильного контраста с чадящими машинами за нашей спиной и не вообразишь. Парусные суда слегка колыхались на прохладном октябрьском ветру. Небо было белесым, как выцветшая джинса, свет лился сверху, словно из гигантской жемчужины.

Из безмятежного расположения духа меня вывел оглушительный грохот. Я неуклюже развернулась и увидела, что Лекс рухнул на финишной прямой, а Ким растянулась поверх него.

– Господи! С вами все в порядке?

Ким весело посмеивалась. Лекс выглядел слегка осоловевшим.

– Ты видела? – сказала Ким, продолжая лежать. – Лекса так развернуло, он слишком резко затормозил…

– Поворот на ручном тормозе, – пробормотал Лекс, потирая лоб.

– …и его так закрутило, что я не смогла удержать…

– Прости, что потянул тебя за собой, – извинился Лекс. – Я просто не смог выпустить твою руку – она все равно что спасательный пояс.

– Наверное, я все-таки тебя придержала. И не дала свалиться в реку.

– Во всяком случае, у тебя получилась мягкая посадка. – Лекс похлопал себя по животу. – На мое брюхо.

– Все можно исправить в спортзале, – улыбнулась Ким. – Как-нибудь возьму тебя с собой.

– Эй, вы еще здесь?

Они так увлеклись, что забыли о моем присутствии. А Ким, похоже, очень нравилось валяться на плюшевом Лексе. Во всяком случае, вставать она не торопилась. Очевидно, с прошлого вечера она изменила о нем мнение, и больше не считает его Душителем с Земляничной поляны. А может, все дело в мальчишеском обаянии?

Я даже немного обиделась. Ким вообще-то моя подруга, мы не виделись десять лет, а она предпочла меня какому-то спотыкающемуся мужику, которого еще вчера подозревала в недобрых замыслах против моего горла. Ну да, Лекс выдержал суровое испытание, явившись при свете дня. Но всему же есть свои пределы.

– Эй, Ким, – заорала я, – тебе руку подать, или ты так и будешь валяться до вечера?

Надо отдать ей должное – Ким немного смутилась.

– Ладно, идем, – сказала она, с легкостью вскакивая на ноги.

– Лекс, сам проверишь, что себе сломал, или Ким тебя пощупает? Думаю, она с радостью.

Ким злобно посмотрела на меня.

– Как и полагается заботливому наставнику, – сгладила я впечатление. – Давай же, вставай! Я хочу посмотреть парусники.

У бухты, где на волнах покачивались яхты, проходил какой-то праздник. Вдоль причала выстроились два ряда тыкв, их ярко-оранжевые бока факелами горели на солнце. На дальнем конце пирса собралась небольшая толпа. Мы сняли ролики и перекинули их через плечо, чтобы без помех спуститься на пирс и посмотреть, что там происходит. У причала стоял большой парусник, палуба которого была завалена тыквами. Над оранжевыми шарами крыльями бились на ветру белые паруса. Все детали судна были выкрашены в темно-синий цвет, а бухты волосатых канатов, лежавшие на досках, выгорели на солнце до белесо-песчаного цвета. На их фоне оранжево пылали тыквы – единственное яркое пятно. Мы гуськом взошли по трапу и ступили на палубу. Она мягко покачивалась под ногами.

– Судно принадлежит местной благотворительной организации, – сказала Ким, читая листовку, которую ей кто-то сунул. – Детей из неимущих семей учат обращаться с парусами.

– Очень пригодится в дальнейшей жизни, – язвительно заметила я.

Ким ткнула меня в затылок:

– А я думала, циничнее меня нет никого на свете.

– Девушки, ходите купить тыкву? – спросил один из матросов.

Это был высокий парень, загорелый и крепкий, с короткими светлыми волосами и тонкой сетью морщинок, разбегавшихся от уголков синих-пресиних глаз. Я прищурилась.

– Нет, спасибо, – голос Ким был полон сожаления.

– Хэллоуин скоро! – не унимался блондин. – Пригодится!

– Мы только что научились управляться с этими штуками, – я показала ролики. – А с тыквой под мышкой не очень-то устоишь на ногах.

Он развел руками.

– Тогда приходите пешком, – предложил он. – Мы еще долго здесь будем.

– Обязательно!

Мы с Ким сверкнули глупыми улыбками. Я помахала матросу, и мы сошли по трапу на твердую землю.

– Ну и позер! – угрюмо сказал Лекс.

– Зато какой красавчик, – возразила я. – Вы, мужики, почему-то не любите красивых.

– Да он просто мудак, – упорствовал Лекс. – Притом назойливый.

– Да ладно тебе, Лекс, не кипятись.

– Ты видела, какие у него синие глаза? – мечтательно спросила Ким.

Лекс хмыкнул и покатил прочь. Легко и непринужденно. Мы с Ким потрясенно уставились ему вслед.

– Вы только посмотрите! – весело крикнул он.

Мы зааплодировали. Он развернулся и поклонился.

– Похоже, тебя надо почаще злить, – рассмеялась Ким.

– В ярости я катаюсь лучше. Эй, а что это там?

На зеленом пригорке сидела кучка хиппи. К дереву за их спиной была прибита табличка:

«Бесплатный суп! Только из натуральных органических ингредиентов. Попробуйте и убедитесь. Совершенно бесплатно!»

– Наверное, я очень испорченная, но такие надписи вызывают у меня изжогу.

– Знаю, – подхватила Ким. – неплохой способ распознать городских циников.

– Бесплатный суп! – бодро крикнул Лекс, которому было плевать на нашу социологию. – Пойду попробую!

И он покатил в сторону холма.

– Какой наш Лекс милый и непосредственный, правда? – ядовито заметила я. – Настоящий младенец.

– Мне он и в самом деле начинает нравиться, – согласилась Ким, не заметив иронии. – В Нью-Йорке всем парням надо одного – трахнуть тебя. А трахнув, смываются. Здешние мужики боятся серьезных отношений. Но Лекс кажется вполне искренним.

– Просто у него своя метода охоты на девушек.

Ким вздохнула:

– А он мне все равно нравится.

– Но куда подевались твои мрачные подозрения?

– Я просто не представляю его в роли безумного душителя, а ты?

– А я никогда и не представляла.

– Ким! Помоги!

Лекс застрял на полпути к вершине холма и теперь, чтобы не соскользнуть вниз, отчаянно цеплялся за дерево. Он остервенело перебирал ногами пытаясь удержать равновесие. Ким бросилась на выручку.

Я глубоко вздохнула, припомнила слова Ким, что ехать вверх гораздо легче, чем вниз, и тоже устремилась на пригорок. Я не сразу поняла, что надо двигать конечностями, словно конькобежец во время забега: размахивать руками и энергично отталкиваться ногами. До походной кухни с бесплатным супом я добралась, намного опередив Лекса, который отчасти своим ходом, отчасти подталкиваемый Ким (посредством довольно чувствительных ударов под задницу) присоединился ко мне, задыхающийся и разгоряченный.

Люди, собравшиеся вокруг котла с супом, явно принадлежали к новому поколению хиппи. Они напомнили мне Алису, бывшую подружку Тома – ту самую, что бросила его в Индии ради американца с проблематичной бороденкой. Только Алиса, как и полагается социальным работникам, вечно ходит с кислой мордой – бремя мировых проблем давит ее, бедную. А этот народ не выглядел бы умиротворенней, даже если бы потреблял коктейли из «прозака» и «темазепама». На них были бесформенные штаны с завязочками на поясе и связанные вручную мешковатые свитера из собачьей шерсти, а шампунь с ополаскивателем они, видимо, считали декадентским изобретением двадцатого века.

Мы встали в очередь за супом. Идея, что кто-то что-то раздает бесплатно, все еще с трудом доходила до моего сознания. Парень, разливавший суп, одарил меня ангельской улыбкой. Чтобы разглядеть котел, ему пришлось откинуть с лица сальные космы.

– Натуральные овощи, – сообщил он. – Мы сами их выращиваем.

– Так вы их продаете? – радостно спросила я, решив, что нашла подвох.

– Нет. Мы только варим из них суп.

Еще одна ангельская улыбка. Какое разочарование!

– Вот что тебе следует делать, Лекс, – назидательно сказала я, присоединясь к Ким и Лексу, которые уже вовсю потягивали супец из бумажных чашек. – Раздавай в галерее свои творения бесплатно. Ажиотаж гарантирован.

Лекс задумчиво посмотрел на меня.

– А что я тогда буду продавать?

– А ты запиши процесс на видео, а потом сбывай по пять тысяч долларов за эпизод. Ведь есть же девица, которая продает видеозаписи своих друзей в дурацких одеждах. Продать можно все. Хоть дерьмо художника в банке.

– Дерьмо в банке? – встрепенулся Лекс.

– Уже было, невежда. Давным-давно.

– Ну, то видео, о котором ты говоришь, было сделано замедленной съемкой. И камера поворачивалась по кругу, на 360 градусов.

– Ну да, и потому эта пофигень превратилась в искусство. Так и знала, что там дело нечисто.

– А суп вкусный, – разочарованно протянула Ким.

– А ты думала, там будут плавать какашки?

– Да нет, дело не в супе. Наверное, я подспудно предполагала, что и вы принадлежите к новой волне британского искусства. Вы ведь искусством занимаетесь, да?

– Это Лекс принадлежит к новой волне. Он модный. А я творю настоящие вещи.

Лекс ощерился.

– Ты что же – насмехаешься над нами?

– А то. Вы в своей тусовке заключили что-то вроде молчаливого договора, чтобы никто не проронил ни слова о новом платье короля.

– А мне понравилась акула, – быстро вставила Ким. – Та, что в формальдегиде.

– На примитивном уровне первые пять минут она привлекает внимание, – признала я. – А потом – это просто дохлая акула.

– Тебе вообще что-нибудь нравится из нового искусства? – сердито спросил Лекс.

– Марк Куинн, – тотчас ответила я. – Кровавая голова. Не видела? Марк понемногу выкачивал из себя кровь, пока не набралось достаточно, чтобы заполнить слепок его головы. Затем всю эту кровищу он заморозил и положил в стеклянный ящик. Снаружи бледная ледяная корка, а под ней кровь – очень красиво и страшно.

– Так и знала, что тебе нравится что-то подобное, – улыбнулась Ким. – Варвар всегда варвар.

– Тебе виднее. – Я наконец распробовала суп. – М-м, вкуснятина! Как они смеют раздавать такое бесплатно! Это противоречит всем моим представлениям о человеческой сути.

– Может, хиппи и в самом деле счастливее нас.

– Прикуси язык, – предупредила я. – Или я сама тебе его прикушу.

Судя по выражению лица, Ким меня послушалась. Только смотрела она на дорожку вдоль берега. И Лекс смотрел туда же. Он вскинул руку в приветствии. По зеленому склону к нам карабкался человек.

– А он что здесь делает? – с тихой яростью спросила Ким.

– Я ему позвонил, – безмятежно ответил Лекс. – Сказал, куда мы собираемся. Он ответил, что, возможно, разыщет нас.

Человек находился уже совсем рядом. Среднего роста, худой как скелет, с резко выступающими подбородком и носом, волосы собраны в хвостик. Широкие рабочие штаны с глубокими карманами на уровне колен болтались на узких бедрах, заляпанная футболка выглядела совсем ветхой. У пояса покачивалась серебряная цепочка. Узкое лицо и близко посаженые глаза делали незнакомца почти уродом, но от него исходила мощная энергия. Один мой приятель, славящийся точными характеристиками, без колебаний сказал бы, что этот парень умеет по-настоящему грязно трахаться.

Ким молчала. Краешком глаза я видела, что она замерла. Меня разбирало любопытство; да и незнакомец вел себя настороженно, сознавая щекотливость ситуации. Только Лекс выглядел довольным. Как младенец.

– Лео! Рад тебя видеть, старик!

Я впилась взглядом в человека. Так вот он каков, знаменитый Лео. Наркоман, любитель серебряных цепочек и, возможно, грязный трахатель впридачу. Какие достоинства у него еще в запасе?

Неужели на Ким так подействовало отрицательное обаяние Лео? Тогда понятно, откуда эта холодность. От подруги веяло просто арктическим холодом – хватило бы охладить целую секцию в супермаркете. Итак, что мы имеем?

Один молодой британский художник, восторженный как двухмесячный щенок.

Один распутный наркоман.

Один морозильник в облике человека.

Я.

Интересно, что забавного готовят нам следующие несколько минут?

Глава пятнадцатая

– Привет, ребята, – сказал наконец Лео.

Голос его, некогда, наверное, высокий и звонкий, от неумеренного курения охрип и теперь звучал надтреснуто. Под стать своему уродливому, но странно привлекательному владельцу.

– Черт, я чувствую себя карликом, когда вы все на коньках. Лекс, дружище!

Они обменялись замысловатым рукопожатием: большие пальцы отогнулись под неестественным углом, кисти вывернулись, как у цирковых уродцев. Наверняка переняли такую манеру у лос-анжелесских рэпперов-бандюг, которых беспрерывно показывают по телевизору. Скорее всего, и сами лос-анжелесские бандюги обзавелись ею через телевизор.

– Сэм, – Лекс повернулся ко мне, – это Лео.

– Йо! – развязно сказал Лео. Я поморщилась от нелепого словечка. Точно также народ из Ноттинг-Хилл пытается подражать отвязным неграм-хулиганам.

– Здравствуйте, Лео, – вежливо ответила я. – Много о вас наслышана. Приятно познакомиться воочию.

Я надеялась, что Лео не понравится подобное начало. Так оно и оказалось. Его узкие глаза сощурились еще сильнее, он склонил голову набок и смерил меня оценивающим взглядом. Я усмехнулась. Зря стараешься, приятель, не ты первый, не ты последний пытаешься меня раскусить.

– Да? – неприязненно спросил Лео. – И что же вы обо мне слышали?

– Да не волнуйтесь так, – безмятежно ответила я. – Только плохое.

И одарила его невинной улыбкой.

Никто не понимал, шучу я или нет. И меньше всего Лео. Несколько долгих секунд мы рассматривали друг друга. Игру в гляделки прервал Лекс – к превеликому нашему облегчению. Мы с Лео относимся к тем глупцам, кто не отступает, раз уж ввязались в дело.

– Эй, старина! – воскликнул Лекс, натужным весельем попытавшись затмить наши мимические упражнения. – Тут супец раздают! На халяву! – Он помахал в воздухе чашкой. – Класс, да?

– Бесплатный суп? – недоверчиво спросил Лео. – И в чем прикол?

– Вот и Сэм то же самое спросила, – подала голос Ким. – Не доверяет она дармовщине.

– Я тоже. Может, они туда грибы для кайфу подкладывают или еще чего, – предположил Лекс. – У вас как – языки еще не заплетаются? – С видом знатока он всмотрелся в наши зрачки. – Может, смеетесь без перерыва? Или зеленые человечки мерещатся?

– Да знаю я, что творится, когда хлебнешь чайку с кайфовым грибом, – возмутился Лекс. – Ничего такого. Правда, – добавил он глубокомысленно, – мы его только что съели. Рановато для кайфа…

– Всяко бывает! – отрезал Лео. – Ладно, если уж халява…

И он размашисто зашагал к котлу. Лекс увязался за ним.

– Ты как? – спросила я Ким.

– Лекс не сказал, что этот придурок придет! – яростным шепотом выпалила она. – Черт, кого-кого, а его я совсем видеть не желала…

– Между вами что-то было?

Ким пожала плечами.

– Да так… Не больше, чем у тебя с Лексом.

Она плотно сжала губы. Лео с Лексом уже возвращались назад с полными чашками. Они совсем не походили друг на друга: Лекс ковылял на коньках с неуклюжестью чудища Франкенштейна, Лео же скользил с грацией профессионального танцора танго. Надо отдать должное – походка у него что надо.

– У вас на цепочке действительно кошелек? – Я никак не могла смириться с этой кретинской цепочкой.

Он сунул руку в карман и извлек потрепанный бумажник с пробитой в углу дырочкой, через которую была продета цепочка.

– Конечно. Здесь все так ходят, в отличие от Лос-Анжелеса. Там слишком много мотоциклистов – они развлекаются тем, что хватают людей за цепочки и волокут по улице. Совсем не смешно. А суп хороший.

– Пойду-ка и я за добавкой. Надо набираться витаминов, пока дают.

– Я с тобой! – встрепенулась Ким, и мы неуклюже зачапали прочь. Когда передвигаешься на роликах по траве, чтобы не навернуться, надо ставить ногу под определенным углом. Со стороны это выглядело столь же изящно, как комик Харпо Маркс, танцующий фламенко.

Тот же патлатый парень оделил нас второй порцией, не забыв присовокупить свою фирменную улыбку ангела. А вдруг они набирают людей в секту? Эта мысль меня взбодрила.

– Знаешь, как их здесь зовут? – сказала Ким, когда мы отошли от котла. – Шершавчиками.

Я с жалостью посмотрела на нее.

– Как же давно ты уехала! Да это словечко бытовало в Англии лет пять назад. А шершавчиками их зовут потому, что они редко моются.

Я принялась сдирать с себя воображаемые струпья.

– Ким… Ты еще рисуешь?

Лицо подруги мигом осунулось.

– Давно забросила.

– Но у тебя же так хорошо получалось! У меня до сих пор висит твой дикий натюрморт..

– Мне он тоже нравился. – В голосе Ким слышалась тоска. – Просто… я приехала сюда, полная планов. Надеялась, отец поможет. Он бы и помог, если б не Барбара. Не то чтобы она говорила, будто я фиговый художник, нет, но беспрерывно твердила, как трудно пробиться молодым. Вскоре и папа стал считать, что мне лучше оставить живопись. Не знаю, но я как-то пала духом. Устроилась официанткой, малевала потихоньку, но на это уходило куча денег, да и мастерской у меня не было… А потом начала ходить в спортзал и по-настоящему увлеклась. Теперь вот хочу получить тренерский диплом. – Ким приободрилась. – Ко мне уже целая очередь выстроилась, ждут, когда я смогу тренировать официально.

– Отличная профессия, – похвалила я. – И все-таки жаль, что ты бросила живопись.

Ким вздохнула.

– Понимаю. Когда я смотрю на тебя…

– Мне очень повезло, – твердо сказала я. – Сумела оседлать чужую волну. С народом вроде Лекса у меня нет ничего общего. Они все самовлюбленные концептуалисты.

– А ты самовлюбленная художница, – поддразнила меня Ким. – Кстати, собиралась тебе сказать: не называй себя художницей. Это теперь не модно.

– А как мне себя называть, художником?

– Именно. Теперь есть только официанты и актеры. Никаких официанток и актрис.

– Вперед в двадцать первый век!

– Точно!

К нам вернулось хорошее настроение.

– Ладно, пошли к мальчикам, а то подумают, что мы ведем себя, как стервы.

– А мы разве не стервы? – возмутилась я.

Ким послала мне предостерегающий взгляд.

– С Лео лучше не ссориться.

– А не то – что? – Шерсть на загривке тотчас встала дыбом. – Что он мне сделает?

– Черт! Могла бы предвидеть твою реакцию.

– Это пусть он лучше не ссорится со мной, – надменно обронила я.

Я скомкала пустую картонную чашку и прицельно бросила в урну.

– Надо же, – восхитилась Ким. – Все такая же меткая.

– Очень полезный талант. М-м-м… – Я похлопала себя по животу. – А суп действительно хорош.

Один из шершавчиков услышал мои последние слова:

– Приходите в следующую субботу! Мы всегда здесь, и суп всегда бесплатный.

Ким ухватила меня за руку:

– Успокойся.

Я уже заскрипела зубами, рискуя через несколько минут превратить их в пыль.

– Не могу!

Ким силком оттащила меня подальше от котла.

– Бесплатный суп все еще злит Сэм, – доложила она Лексу и Лео.

– Понимаю, – Лео разглядывал меня с некоторым подобием сочувствия. – Мне это тоже не дает покоя. Слушайте, а вы ведь обретаетесь неподалеку, да? Давайте завалимся к вам. Покайфуем.

Глаза Лекса были полны смиренной надежды. Уговаривать меня не пришлось. В конце концов, сегодня суббота, а я приехала отдохнуть. А кроме того, глядишь, после косяка у Лео развяжется язык. Так что я вполне любезно отозвалась:

– Почему бы и нет?

По правде сказать, до травы я не особенно падка, так что двигало мной в основном любопытство. Мне до смерти хотелось узнать побольше про Лео. Если он не знает, где достать самую лучшую шмаль или кокса, то я готова съесть свою новую шерстяную шапочку вместе с завязками и пипкой. Да и какой субботний вечер без нескольких затяжек?

Мы увлеченно играли в зверинец, так что я не сразу сообразила, что звонит телефон. Остальные и вовсе не сообразили.

Лекс изображал сову, нападая на Ким, а та билась в конвульсиях от смеха и тщетно пыталась изобразить напуганного поросенка.

– Нет, ребятишки, так не пойдет… – Лео тоже лопался от смеха.

– Эй, никто из вас не звенит, а? – смущенно поинтересовалась я.

Ким вдруг оглушительно хрюкнула и потребовала выдать ей награду.

– Э, я победил, а не ты! – возмутился Лекс. – Дурацкий из тебе поросенок!

– Я не поросенок, тупица, – обиделась Ким. – А крокодил!

– Это, часом, не телефон? – вопросил в пространство Лео.

– Телефон! – Я поплелась на другой конец комнаты, сняла трубку и несколько секунд пялилась на нее. Оттуда доносились какие-то звуки. Я неуверенно поднесла один конец ко рту. Потом попробовала другой конец. Получилось лучше.

– Сэм? – говорил возбужденный голос. Слишком возбужденный. Мне это не понравилось.

– Что такое? Кто это? – осторожно спросила я.

– С тобой все в порядке? – выкрикнула трубка.

Из меня вырвалось бессмысленное хихиканье. В темном, нетронутом наркотиком закоулке моего сознания раздался холодный тихий голос, настоятельно призывавший взять себя в руки. Я выпрямилась, дала себе пощечину и отчеканила:

– Да, со мной все в порядке, спасибо. Кто это говорит?

Лео, Лекс и Ким зашлись в безудержном хохоте.

– Это Лоренс, – не очень уверенно произнес голос. – Ты уверена, что с тобой все в порядке?

– Лоренс! Привет! Как дела? – бурно отреагировала я.

– Неважно. Я на работе. Наверное, ты и так догадалась.

– Ну конечно!

Подлая троица опять захохотала. Очень заразительно. Пришлось выдать себе еще пощечину, чтобы не присоединиться к ним.

– У нас тут настоящая запарка. Заявились целых три потенциальных покупателя на картины Барбары. Реклама получилась отменная. Нет худа без добра, как говорит Стэнли. Но Дон куда-то подевался. Поэтому мы с Кевином таскаем картины сами, сплошной бардак. Вот я и подумал, может, Дон тебе звонил.

– Дон? – озадачилась я. – А почему он должен был мне звонить? – Я прикрыла трубку ладонью и повернулась к остальным. – Дон мне не звонил?

Все трое на мгновение прекратили смеяться.

– Дон, – попробовал на язык Лекс. – Дон, Дон, Дон. ДОН!!!

Я убрала ладонь от трубки.

– Нет, по-моему, не звонил.

– Под кайфом, да? – устало спросил Лоренс.

– Это очень личный вопрос, – ответила я с укоризной. – Так кому Дон должен был мне… э-э… звонить? Звонить, да?

– Ох, – усмехнулся Лоренс. – Как бы мне хотелось оказаться сейчас с тобой. Понятия не имею, почему Дон должен был тебе звонить. Я просто проверяю все варианты. А если честно, мне просто хотелось поболтать с тобой. Услышать в телефонной трубке голос здравого рассудка. И вот на тебе. Похоже, с рассудком у тебя нынче туго.

Я оглянулась. Троице моя телефонная беседа уже наскучила, и они развлекались, сосредоточенно разглядывая обычные игральные карты.

– Глядите, – поделилась открытием Ким, – если валета перевернуть, то картинка не меняется. Странно, правда?

– Если не ты поросенок, – ответил Лекс через некоторое время, – то кто тогда?

– Лично, я думаю, что Дон слетел с катушек, – говорил в трубку Лоренс. – С ним случается. Я позвонил его соседу по квартире, он в бешенстве. Говорит, что Дон задолжал ему кучу денег за аренду и отправился их добывать.

– Как? – недоуменно спросила я.

– Думаю, у Дона есть свои способы. Но его сосед намекал в основном на криминальные. Мол, Дон приторговывает собственной задницей в порту. – Лоренс вздохнул. – Хотел бы я, чтобы этот парень ошибался. У меня не слишком большие запросы?

– Который час?

– Полшестого. С нашей скоростью мы будем таскать вечность, а через час должен приехать покупатель из Миннеаполиса.

– Ладно. Мне пора.

Я понимала, что прозвучало резковато, но более сложное предложение могло у меня и не получиться.

– Ладно, – устало ответил Лоренс. – Сэм, позвони мне, когда сможешь, хорошо? Может, завтра пообедаем вместе или как?

– Сэм? – позвала Ким сонным голосом, когда я повесила трубку. – Ты знаешь, что если валета перевернуть вверх ногами, он выглядит так же? Правда, клево?

– Лео? – позвала я, пропуская ее слова мимо ушей. – Как скоро эта дрянь выветрится?

– Ты приняла только четверть, так?

– Так.

Чтобы я проглотила больше четверти сомнительной таблетки из кармана торчка с дурной репутацией! Все-таки здравый смысл меня не совсем покинул.

– Ну…

Лео на мгновение замер. Сам он проглотил целую таблетку, равно как и Лекс. Не удивительно, что их то и дело вырубало. Ким, которая вообще не хотела ничего принимать, разделила со мной половинку таблетки.

– Ну, – Лео собрался с силами, – ну, скажем, еще часок.

– Пойду прилягу.

Я добрела до спальни и завалилась на широченную кровать.

Но стоило смежить веки, как перед глазами закружились очень подробные и яркие видения. Я видела плывущую по реке Кейт, ее рыжие волосы колыхались в воде экзотическими водорослями. Рыжие пряди плавно переходили в багровые полосы, пересекавшие картины Барбары Билдер. Кейт тоже плыла в картине – что-то из прерафаэлитов. Офелия, запутавшаяся в огненных водорослях. Тело тронуто тленом, но волосы еще растут, проникая повсюду. Вокруг шеи тонкая красная полоска, она расширяется, становится все больше и больше, отделяя голову от тела…

Я резко открыла глаза, сердце учащенно колотилось. Какое-то время я смотрела в потолок сквозь тонкий муслин балдахина. Затем и на белой поверхности потолка проступили фигуры: призраки с развевающимися длинными шарфами, в белых шифоновых платьях. Всюду Кейт, сотни Кейт, и у каждой прядка длинных рыжих волос закрутилась вокруг шеи огненной полосой…

Я скатилась с кровати и поплелась обратно в гостиную. Лекс сидел в позе эмбриона, прислонившись к стене, и тихо постанывал в колени.

– Что с ним такое?

– Расстроился, когда я сказал, что он не похож на марабу, – пробормотал Лео.

Лекс всхлипнул.

– Лекс? – Ким обняла его за плечи. – Не унывай, ладно? Все не так плохо.

Лекс сквозь слезы посмотрел на нее.

– Может, ты похожа на марабу?

– Вылитая. Теперь доволен?

Он медленно кивнул. По его щекам медленно скатились две крупные слезы.

– Ой, глядите-ка, две маленькие русалочки! – воскликнула Ким. – С хвостиками! Какие хорошенькие!

– Телевизор никто не хочет посмотреть? – спросила я, теребя пульт.

Когда заплетается язык и хочется упасть на пол, всегда полезно видеть людей, ведущих себя еще нелепее. А в сериалах такое сплошь и рядом. Через полчаса телевизионной терапии я ожила настолько, что начала подумывать о прогулке. Лео в полной прострации валялся на диване и что-то бормотал себе под нос. Ким и Лекс сплелись в карикатурном подобии объятия. Я послала им нежную улыбку и побрела в спальню – переодеться для визита в галерею.

Полчаса спустя я выбралась из дома. На улице меня поджидал шок: я испытала приступ паранойи, вдруг возомнив, что за мной следят. Пришлось дать себе пинка – в фигуральном, конечно, смысле. Голова все еще кружилась – после неимоверных умственных усилий, которые потребовались, чтобы подобрать подходящий костюм и наложить косметику. Я придерживаюсь теории, что чем наряднее выгляжу, тем приличнее себя виду. Поэтому я влезла в кожаные джинсы шоколадного цвета, фиолетовый свитер на пуговицах, а шею обмотала пушистым темно-коричневым шарфом. В общем, оделась а-ля молоденькая французская актриска пятидесятых годов. Живости бы еще прибавить.

Швейцар вызвал мне такси. Проездка прошла относительно спокойно, если не считать очередной магнитофонной болтовни. Искусственный голос бубнил с такой проникновенностью, что я вскоре уверилась, будто нашла давно потерянного друга.

В галерее, несмотря на поздний час, еще горел свет. Лоренс распахнул дверь, как только я позвонила. Волосы его стояли дыбом, плечи все в паутине. Вид у него был измотанный.

– Никак вкалываешь? – удивилась я.

Бледное веснушчатое лицо расплылось в улыбке.

– Сэм! Тебя-то нам и не хватало! Как ты? Получше?

– По-моему, да, – неуверенно сказала я.

– Ну, входи! – Он распахнул дверь. – У нас тут дым коромыслом.

– Вы что, еще таскаете картины?

Лоренс помрачнел.

– Ага. Внезапно нагрянули любители искусства и возжелали повесить что-нибудь в алькове своего офиса. Хочешь посмотреть на этих болванов?

– Конечно.

Вся компания собралась на втором этаже галереи – в том числе сама художница. Рядом с Барбарой топтался верный Джон. Кроме того, здесь были Кэрол, Стэнли, Кевин, и незнакомая супружеская чета. С виду совсем молоденькие. Лишь приглядевшись, я поняла, что молодость – дело рук пластического хирурга. Готова поклясться, что они вкололи себе под кожу какой-то дряни, чтобы заморозить лицевые мускулы – не дай бог снова появятся морщины. В лицах этой парочки было не больше выразительности, чем у манекенов в витринах универмага «Блуминдейл». Такое сравнение им наверняка польстило бы.

– Сэм! – Казалось, Кэрол искренне рада меня видеть. Она двинулась ко мне, раскинув руки. – Это Тейлор, это Кортни… А это Сэм Джонс, наша новая звезда. Выставка откроется на следующей неделе – молодые британские художники.

– Да, да, я получил приглашение, – сказал мужской манекен, пожимая мне руку. – Приятно познакомиться, меня зовут Кортни Чаллис.

Женский манекен последовал его примеру. Они не улыбались – лишь слегка подергивали губами.

– Не хочу вас отвлекать, – твердо сказала я, почти слыша, как визжит от радости Барбара Билдер. Ее застывшая улыбка была немногим шире, чем у Тейлор с Кортни.

– Мы уже заканчиваем, – возразила Кэрол, – взглянув на часы. – На восемь пятнадцать у нас заказан столик в ресторане.

– Полагаю, нам это подходит, дорогуша, – сказала Тейлор.

А может, то был Кортни. Одеты они были совершенно одинаково – в темно-синие блейзеры, выглаженные джинсы и белые рубашки. Блестящие светлые волосы одинаково пострижены, оба благоухали одеколоном «Ральф Лоран».

– Я тоже так полагаю! – согласился второй манекен. – Чертовски трудно выбрать. Ох, простите за грубое слово.

Я прикусила язык, чтобы не сказать: «Ничего-ничего, вы же как-никак американцы», и быстро развернулась лицом к картинам. На общем грязно-темном фоне смутно проступали силуэты – фирменный стиль Барбары. Она ограничила свою палитру тускло-серыми и грязновато-коричневыми оттенками, которые лишь местами перебивались лихорадочными оранжевыми полосами или багровым пятном, подозрительно напоминающим потроха. Словно цикл картин, посвященный траншеям Первой мировой, увиденным сквозь искривленное стекло во время приступа головной боли.

– Ну, как? – с восторженным придыханием вопросил Джон Толбой.

– Впечатляет, – честно ответила я.

До чего ж удобная терминология. Барбара расслабилась и послала мне более натуральную улыбку. На ней была темно-красная длинная юбка и свитер со смутными этническими мотивами; волосы, уложенные кольцом, делали ее похожей на русскую матрешку.

Скучившись в сторонке, Кортни, Тейлор и Кэрол Бергманн пытались найти общий язык. Такое впечатление, что подобно регбистам они вот-вот подпрыгнут с победным кличем. Стэнли неприкаянно бродил неподалеку, словно ребенок, которого другие дети не взяли играть.

– Идет! – воскликнула наконец Тейлор. – Ох, как же это было тяжело, правда, дорогой?

– Да, милая, да! – воскликнул Кортни.

Они нежно улыбнулись друг друга. Не удивлюсь, если Кортни и Тейлор примутся истязать друг друга молотком и клещами, как только окажутся наедине.

– «Память весны»? – спросила Кэрол, глядя на помоечный пейзаж, тонущий в грязи и заросший поганками.

Манекены дружно кивнули.

– Ну вот! – пропел Кортни, едва шевеля губами. – Наконец-то все решено!

– Это одна из моих любимых, – одобрила выбор Барбара и царственно качнула головой.

– Отличная картина! – сказала Тейлор, по-девичьи всплескивая руками. – Ваше личное присутствие – большая честь для нас.

Барбара милостиво улыбнулась.

– Это и в самом деле честь, мисс Билдер, – серьезно проговорил Кортни.

– Что ж, – бодро вмешалась Кэрол, – нам пора собираться.

– Заказанный столик никого ждать не будет! – подхватил Стэнли, довольный, что может включиться в разговор.

– Нам пришлось по факсу сообщить в ресторан номер нашей кредитной карты и подписать бумагу с обязательством прийти или заплатить неустойку, и только после этого они приняли заказ! – объявила Тейлор. – Можете представить? Не знаю, куда катится Нью-Йорк.

Это стало сигналом к целому водопаду кошмарных историй о нью-йоркских ресторанах. За притворным ужасом скрывалась гордость за свои немалые доходы, которые позволяют шляться в места для отъявленных снобов. Лоренс с Кевином переглянулись и начали подтаскивать к лифту отвергнутые картины. После того как полотна запихнули в кабину, Лоренс остался в лифте, а мы с Кевином побрели по лестнице. Кевин выглядел не таким растрепанным, как Лоренс, но и его лицо блестело от пота, а прическа не казалась такой идеальной, как обычно.

– А вы, ребята, в ресторан разве не идете? – спросила я.

– Шутишь? – зло отозвался Кевин. – Мы и так тут второго сорта, а сегодня нас вообще разжаловали в грузчики. Пусть только этот раздолбай попадется мне на глаза! Из-за Дона у нас сегодня не день, а сплошное дерьмо.

Лоренс уже поджидал нас в подвале, вяло ворочая одну из картин. Они с Кевином принялись упаковывать полотна, а я прошла во владения Дона, к сломанным креслам и табачно-пивной вони. В тот вечер я учуяла еще и запах виски, а, может, то был аромат бурбона. Наверняка такой деревенистый парень, как Дон, предпочитает бурбон.

Пепельница на подлокотнике одного из кресел была до краев полна окурками, на полу стоял недопитый стакан с пивом, над ним с жужжанием вилась жирная муха. Казалось, Дон всего лишь вышел на минутку. В комнате было очень тихо, мощный прожектор отбрасывал на серые стены причудливые тени. Я почувствовала приступ клаустрофобии. Мне почему-то вспомнился сон, приснившийся в Лондоне накануне отъезда – на меня надвигались стены. Все еще гулявшая в крови кислота спровоцировала вспышку паранойи. В соседнем помещении Лоренс и Кевин, переругиваясь, тягали картины. Голоса их звучали приглушенно, словно доносились сквозь толщу воды.

К одной из стен была прислонена картина Дона, рядом на полу стояли баночки с клеем и краской. Я скользнула по картине безразличным взглядом: сейчас мне было не до искусства. Портрет обнаженной женщины, стрелочки из красной бумаги указывали на причинные места. Ничего другого я от Дона и не ожидала.

Прямо передо мной находились раздвижные стеклянные двери, которые вели в маленький бетонный дворик, тесный и неприятный, как тюремная площадка для прогулок. Во дворике было темно, и в стеклянных дверях отражалось убогое нутро комнаты.

Я вплотную подошла к дверям и прижалась лицом к липкому, грязному стеклу. Дворик был пуст. Только в углу свалены какие-то мешки, прикрытые черной пленкой, да к стене прислонен велосипед. Я пригляделась к мешкам – похоже на мусор. Странно, что Кэрол позволила сотрудникам превратить дворик в свалку. Кажется, что то-то прилег отдохнуть, накрывшись черным полиэтиленом.

У меня вырвался идиотский смешок. Дурацкая таблетка все еще давала о себе знать. Совладав в собой, я глубоко вздохнула, вернулась в хранилище и неуверенно проговорила:

– Послушайте… Не посмотрите, что там, а?

Удивительное дело, но Кевин словно угадал мои подозрения. Его правильные черты лица вдруг стали плоскими, будто кто-то смазал их.

– Что там такое, Сэм? – отозвался Лоренс. Голос его звучал устало, но вполне естественно. – Сейчас я не могу думать ни о чем, кроме пива.

– Всего лишь на минутку, – повторила я и двинулась обратно в комнату Дона.

В ржавую раковину назойливой дробью капала вода.

– Черт, какая тут помойка, – рассеянно заметил Лоренс.

– Мог бы вычистить свою долбаную пепельницу, – согласился Кевин. – У него тут всегда так?

– Посмотрите во двор.

Я показала на стеклянные двери.

Кевин сунул руки в карманы и застыл. Лоренс подошел к дверям.

– Ты про велосипед? Он мой. Только не говори, что хочешь его позаимствовать.

– Ты сегодня на нем приехал?

– Нет, я уже несколько дней на него не садился. Это что, анкета «Ведете ли вы здоровый образ жизни»?

Лоренс повернулся к нам. Кевин не шевельнулся.

– А в углу? – не унималась я.

Лоренс издал протяжный стон, означавший: ох уж эти женские капризы.

– Мусор. Отбросы. Не знаю. Согласен, этого дерьма здесь быть не должно, но я слишком устал, чтобы разгребать доновы конюшни.

– А почему мусора так много, а?

– Да мне плевать, много его там или нет…

Лоренс внезапно замолчал. Наши взгляды в зеркале темного стекла встретились. Воцарилась тягостная тишина. Нарушил ее Кевин, вдруг принявшийся скрести ногами цементный пол.

– Что ж, – прошептала я. – Полагаю, нам нужно выйти и взглянуть.

Ключ торчал в двери. Наши взгляды словно приклеились к нему.

– А как же отпечатки пальцев? – провидчески спросил Лоренс.

Я пожала плечами.

– А что мы можем сделать? Проверить-то надо.

Лоренс отыскал у раковины грязную тряпку и через нее повернул ключ. Раздвижная дверь отъехала в сторону. Ночной воздух был едва ли холоднее, чем в подвале. Я первая прошла во дворик, опустилась на колени рядом с грудой и осторожно оттянула черный пластик.

– Да это обычный мусор, – проблеял сзади Кевин. – Руки не дошли выкинуть, вот и бросили здесь.

Только один мешок был полным, остальной мусор поглубже запихнули под навес и прикрыли сверху пустыми мешками. Я решительно сгребла в сторону черную пленку.

– О, черт, – прошептал Лоренс. – О, черт!

Это восклицание было ничем не хуже любого другого. На нас смотрело синеватое лицо Дона. Кевин быстро отступил назад. Золотистый свет из окон второго этажа, отбрасывал на землю вытянутые скошенные прямоугольники, придавая сцене неуместную уютность. В первые секунды мне почудилось, что шею Дон обвивает кожаная лента. Я осторожно опустила голову Дона на бетон и поняла, что это не кожаная лента. Шею пересекал длинный и узкий кровоподтек, такой аккуратный, словно его провели фломастером. Нечто подобное привиделось мне несколько часов назад в наркотическом бреду. Но реальность внесла маленькую поправку: полоска была не красной, а черной от запекшейся крови.

– О, черт! – тихо повторил Лоренс.

За его спиной раздался судорожный всхлип. Я оглянулась. Кевина выворачивало у стены.

Глава шестнадцатая

– Вы обладаете редкой проницательностью, мисс Джонс.

Детектив Фрэнк откинулся на спинку стула и улыбнулся. Улыбка была вполне дружелюбной. Радушие особенно впечатляло на фоне зарешеченного окна и душераздирающих плакатов с портретами наркоманов и смертельно раненых. Отпив коричневую бурду, ржавый вкус которой наводил на мысли о кофеварке, сделанной из консервной банки, я смиренно сказала:

– Спасибо за комплимент.

– И голову не теряете, да? Сначала позвали свидетелей, а уж потом вышли во дворик проверить, что находится в мешке. И при этом даже не блеванули. Не то что некоторые.

– Настоящая мисс Марпл, – заметила Тербер.

Я с ужасом поняла, что ее безжизненный голос напоминает голос андроида-параноика, детально описанный в книге «Автостопом по Галактике»[27]. Не удивительно, что до этого на ум пришло сравнение с «Радиохэд». К горлу непристойным бульканьем подступил смех и, несмотря на все мои усилия, вырвался на свободу. Я торопливо глотнула ржавое пойло и сделала вид, что закашлялась.

– Может, все дело в том, что с вами такое случается не в первый раз, да? – продолжала Тербер.

– Обычно я действительно не теряю головы, – ответила я, глядя ей прямо в глаза. – А вандализм в галерее не имеет ко мне никакого отношения.

Уловка не сработала. Тербер опустила взгляд на стопку бумаг, лежащих на письменном столе.

– А это не вы сломали шею одному парню несколько лет назад? Я тебе об этом говорила, Рэй?

– Ага, упоминала, – подтвердил Фрэнк, увлеченно раскачиваясь на стуле. – Весьма впечатляет, не так ли?

– Вам виднее. Я так не считаю. Я действовала в целях самообороны. Дело даже до суда не дошло.

– Конечно, конечно. Ведь вы же его не задушили, – добродушно согласился Фрэнк. – Но мы не могли не заинтересоваться.

– Так что мы имеем по нашему делу? – спросила Тебрер, словно обращаясь ко мне.

Я прикусила язык. Самое сложное во время допроса в полиции – заставить себя заткнуться.

Тербер шуршала бумагами. Вперемешку с различными документами на столе лежало несколько черно-белых фотографий крупного формата. Я не могла их разглядеть, но предположила, что на снимках запечатлен мертвый Дон.

– Мы ведем расследование двух убийств, – продолжала мадам Тербер, – а вы нам не помогаете.

– Я нашла второе тело, – вежливо напомнила я. – Это не в счет?

Тербер метнула в мою сторону взгляд, давая понять, что наше общая любовь к «Манкиз» на время забыта.

– Где вы были вчера вечером?

Игра в вопросы-ответы обычно длится не очень долго. Они еще дважды зададут этот вопрос, прежде чем отпустят меня. А мне лучше отвечать одно и то же. Я глубоко вздохнула.

– Дома. У меня остановился друг.

– Какого пола?

– Мужского.

– Он остался?

Я недоуменно заморгала.

– Он остался на всю ночь, если вы это имеете в виду. Но он мне просто друг. – Я не хотела, чтобы поползли слухи. – Один из тех художников, что выставляются вместе со мной в «Бергман Ла Туш». Мы познакомились еще в Лондоне.

Тербер взяла ручку.

– Его полное имя, и как с ним можно связаться?

Я назвала имя Лекса.

– Где он сейчас, я не знаю.

Кто ведает, может теплая компания еще добавила и сейчас пребывает в полной отключке, и если туда нагрянет полиция, то допрос с пристрастием, который наверняка учинят Тербер и Фрэнк, окажется той последней каплей, что доведет их до безумия.

– Почему бы нам не позвонить в вашу квартиру? – предложила Тербер, мигом смекнувшая, что я чего-то не договариваю.

К моему большому облегчению сработал автоответчик. Тербер повесила трубку и посмотрела на меня.

– Где он может быть?

– Уверена, что Лекс со мной свяжется, – непринужденно ответила я. – Он человек вольный. До сегодняшнего дня Лекс кочевал по знакомым.

– А вы знаете кого-нибудь из его друзей?

Я подошла к опасной черте.

– Он просто позвонил мне вчера вечером и сказал, что ему нужно где-то переночевать.

– Как он узнал ваш телефон?

– Я еще в Лондоне дала ему номер.

– Он тогда не говорил, у кого собирается остановиться?

Тербер пристально смотрела на меня. Мне сделалось не по себе.

– Как вы думаете, сегодня вечером он вернется к вам?

– Лекс – человек непредсказуемый. Может, вернется, а, может, и нет. Как только я его увижу, попрошу его связаться с вами.

– Непременно. А где он спал этой ночью?

В ее вопросе не было и следа досужего любопытства.

– В гостиной на диване.

– Квартира большая?

– Не очень. Большая гостиная, совмещенная с кухней, спальня и ванная.

– Если бы вы ночью захотели выйти из квартиры, он заметил бы? – спросил Фрэнк.

– Ну, возможно, он услышал бы, как хлопнула входная дверь. Там очень шумные замки. Впрочем, диван находится в алькове, так что Лекс вполне мог ничего не заметить. Кстати, а речь идет именно о ночи? – задала я встречный вопрос. – Когда убили Дона?

Глаза Тербер превратились в щелочки.

– Вы весь вечер провели с этим человеком? – отрывисто спросила она.

– Мы встретились около семи и весь вечер не расставались.

– Тогда зачем вам знать?

Я развела руками.

– Просто любопытно. Все, что вы скажете.

Краем глаза я заметила, как Фрэнк быстро взглянул на Тербер. Ясно, что в их танго ведет она.

– Мы ищем того же самого преступника, если вас это интересует, – сухо ответила Тербер. – Второй человек задушен такой же удавкой, что и Кейт Джейкобсон. Насколько мы можем судить.

– Не так-то легко застать Дона врасплох, – заметила я. – При его-то габаритах. Он был пьян?

– А то вы не знаете, – почти дружески усмехнулась Тербер. – Ведь наверняка почуяли запах бурбона, когда открывали мешок.

– Верно.

Интересно, какую игру она ведет?

– Возможно, не только алкоголь, – продолжала Тербер. – Мы еще не получили результаты экспертизы. Но я почти уверена, что в бурбон что-то подмешали.

– Дон любил пиво, – сказала я, вспомнив пивную кружку рядом с креслом. – Наверное, ему предложили кое-что получше. Я знаю, что он задерживался в галерее допоздна. Творил свою живопись.

– Ага, и натворил он немало, говорят. – Тербер в упор взглянула на меня. – Нам нужно побеседовать с этим Лексом Томпсоном. Если все, что вы говорите, правда, то у вас есть алиби. Верно?

– Верно.

– Еще есть швейцар, – вставил Фрэнк.

– Только не это, – уныло пробормотала я. – Вы же не собираетесь снова расспрашивать его?

– Боюсь, придется, – подтвердил Фрэнк тоном кондуктора автобуса, который сообщает пассажирам, что машина сломалась.

Тербер расстегнула куртку и сунула руку во внутренний карман. Тускло блеснул пистолет.

– Вот, пожалуйста, – она протянула мне визитку с именем и многочисленными номерами телефонов. – Пусть ваш приятель позвонит как можно быстрее. Это в ваших интересах, равно как и в его.

– Понимаю… Передам, как только объявится.

– Непременно, – протянул Фрэнк, – непременно скажите.

По непроницаемому лицу Тербер мелькнуло подобие улыбки.

– Это «глок». С керамическими пулями. – Она похлопала по пистолету. Только теперь я сообразила, что последнюю минуту пялюсь на оружие. – Калибр девять миллиметров. Наверняка у ваших копов вы таких не видели, да?

– Они там вообще оружие при себе не носят, – встрял Фрэнк.

– Господи! – Узкие глаза Тербер округлились, словно я приехала из страны, где цивилизация только-только изобрела колесо. – Неужели правда? – Впервые в ее голосе слышалось настоящее чувство.

– Да, мэм, – вырвалось у меня.

По лицу Тербер снова скользнула мимолетная улыбка. Никто не пугал меня так, как эта женщина. И дело вовсе не в пистолете. Дело в этой странной улыбке.

Прежде, чем я убралась восвояси, пришлось еще несколько раз повторить свой рассказ. В Британии мне доводилось подвергаться допросу, но тамошняя процедура не имеет ничего общего с Тербер и Фрэнком. Возможно, все дело в том, что допрашивают здесь прямо в общем зале переполненного полицейского участка – вокруг снуют люди, гудят компьютеры, трещат допотопные принтеры. А потому наша беседа выглядела почти неофициальной. Когда один особенно шумный подозреваемый начал орать во все горло, мы обменялись взглядами, означавшими «достал», и, словно заговорщики, сели теснее – чтобы слышать друг друга. В Англии мы, скорее всего, сидели бы в маленькой комнатке для допросов, над головой светила бы одинокая яркая лампа, а на пластиковом столе лежал магнитофон, фиксируя косноязычное бормотание подозреваемых.

Но самое главное заключалось в том, что Тербер и Фрэнк превосходно знали свою работу. Мне никогда не приходилось так за собой следить. Может, я насмотрелась полицейских сериалов, но у меня возникло чувство, будто эта парочка действительно все знает наперед. Они выглядели больше уставшими от жизни, чем А. Э. Хаусман[28] в плохой день. Или, если брать современные аналогии, то они напоминали мизантропических «Портисхэд», вышедшим на подмену жизнерадостным панкам из «Джой Дивижн».

Полицейский участок буквально кишел людьми. Многие осторожно несли в руках пластмассовые стаканчики с ржавым кипятком. По части кофе у американцев очень странные вкусы. Они пьют либо разведенную в воде ржавчину, постоявшую по соседству с кофейным автоматом, либо отправляются в элитарные кофейни, где за бешеные деньги прихлебывают все ту же коричневую бурду. По-моему, для получения этой загадочной жидкости требуется приблизительно одно кофейное зерно, три литра соевого соуса и небольшой ядерный реактор.

Я протиснулась мимо группы полицейских – пистолеты теперь бросались в глаза, куда бы я ни посмотрела – и наконец добралась до выхода. Фрэнк, сопровождавший меня, открыл стеклянную дверь и жестом предложил мне проходить.

– Я с вами еще свяжусь, – сухо сказал он, и плотно закрыл дверь. На скамейке у стены сидели Барбара Билдер и Джон Толбой.

При моем появлении они вскочили.

– Сэм! – воскликнула Барбара, обнимая меня.

Мои сбитые с толку инстинкты требовали оттолкнуть лицемерку, но я сумела вырваться из объятий без скандала. От Барбары пахло духами, легкими и воздушными, как только что накрахмаленное белье. Этот запах не соответствовал ее наряду женщины из затерянного тибетского племени.

– С вами все в порядке? – повторяла Барбара. – Бедняжка, вы, наверное, пережили такое потрясение.

– Безусловно! А еще, наверное, умирает с голода, – добавил Джон.

Его слова показались мне загадочными и даже оскорбительными. До меня не сразу дошло, что Джон сам хочет есть.

– Почему бы вам не перекусить у нас? – предложила Барбара. – Мы вас ждали. Кэрол сказала, что вы остановились в Верхнем Вест-Сайде.

– Да, – беспомощно ответила я.

– Ну и отлично! – обрадовалась Барбара. – Мы живем неподалеку, так что после ужина вы быстро доберетесь до дома.

Похоже, они все спланировали заранее. Впрочем, ничего другого я от Барбары и не ждала. Супруги Билдер (формально их следовало называть супругами Толбой, но язык не поворачивался) жили в роскошном доме на тихой улице между Бродвеем и Амстердам-авеню. По одну сторону улицы росли деревья, а по другую выстроились дома с длинными каменными лестницами, ведущими к парадному входу. Несмотря на внешнюю элегантность дома, в вестибюле воняло тушеной капустой, ковровые дорожки на лестницах вытерлись, а некоторые почтовые ящики висели криво. Убранство напоминало запущенные меблирашки в Южном Кенсингтоне. Пока Барбара не открыла дверь квартиры, я никак не могла решить, призвана ли такая обветшавшая изысканность ввести в заблуждение грабителей, или дом действительно в запустении.

Оказалось, что первое. На отделку ушло, наверное, целое состояние. Мешковатые юбки Барбары и потертый вельветовый пиджак Джона наводили на мысль, что они живут в уютной квартирке, обставленной старомодной мебелью. Но в их жилище царил изящный и дорогой минимализм. Полированные деревянные полы; белые стены, картины; стеклянные журнальные столики; стулья из кожаных полосок на хромированном каркасе.

Барбара прошла прямо в крохотную кухоньку и начала шуровать в ящиках. Только тут я осознала, что действительно проголодалась. Ничего удивительного – после дармового супа я ничего не ела.

– Чего вам хочется, Сэм? – радушно спросила Барбара.

– Только не стоит затевать возню, – всполошилась я.

– Нет, правда, чего бы вам хотелось? Вы только скажите.

Барбара походила скорее на домохозяйку из комедийного сериала пятидесятых, чем на всемирно известную художницу. Меня так и подмывало заказать омара под сырным соусом, а впридачу картофель фри и тройной шоколадный мусс. А потом закатить скандал, когда мне скажут, что этого нет в меню.

– Ну… – начала я, трусливо отказавшись от омара.

– Китайская, итальянская, мексиканская, тайская, вьетнамская, эфиопская, японская…

Барбара вышла из кухни с пачкой ресторанных меню.

– Как насчет китайской? Китайскую ведь все любят?

– Спасибо, замечательно, – с облегчением ответила я.

– В Нью-Йорке никто сам не готовит, – пояснил Джон. – Здесь так хорошо налажена доставка на дом, что не стоит возиться с готовкой.

– В самый раз для меня городишко.

– Мы очень любим Нью-Йорк, не так ли, милая? – Джон ласково улыбнулся жене.

– Конечно, – нежно ответила она. – Джон, может, ты нальешь Сэм вина и покажешь ей квартиру, пока я заказываю еду?

Экскурсия по квартире на самом деле означала экскурсию по творчеству Барбары. Других картин на стенах не было. Я двигала челюстью, шевелила языком, извлекая глубокомысленные звуки, пока Джон разглагольствовал о том, как хорошо уходят творения его ненаглядной и какие преданные у нее поклонники. Я так и ждала, что он вот-вот похвастается, что имя Барбары Билдер зарегистрировано как товарный знак.

– У моей Барби получается все лучше и лучше, – довольно сказал он. – Упорная, как скала.

Эта влюбленная восторженность начала меня утомлять. Воспользовавшись тем, что мы перешли в кабинет, где Барбара не могла нас слышать, я решила остудить любовный пыл Джона ушатом холодной воды.

– Я уже встречалась с Ким. Спасибо за телефонный номер. Она чудесно выглядит.

Джон испуганно посмотрел на меня.

– Правда? Это хорошо. В смысле, я ее не видел… мы не виделись уже давно. Наверное, Ким очень занята.

Он скорчил гримасу, мотнул головой в сторону двери и прошептал:

– Ох, Сэм, мне так нелегко приходится! Тяжкое дело. Барбара, конечно, любит Ким. Но все же… Знаешь, женщины бывают такими… Трудными.

– А я не знала, что в нынешней Америке позволено так рассуждать о женщинах, Джон, – любезно ответила я. – Наверняка есть служба, куда можно пожаловаться на нераскаявшихся апологетов мужского шовинизма.

Джона обмяк в замешательстве. И взглянула Сэм на труды свои и увидела, что это хорошо.

– А что случилось, когда Ким прилетела в Штаты? – спросила я, нанося удар с тыла. – Вы помогли ей с художественной школой?

– Знаешь, туда не протолкнуться, – проблеял Джон. – Так много молодых художников пытаются пробиться…

Барбара просунула голову в дверь.

– Ужин в пути, – поведала она. – Что вы там говорили о молодых художниках?

– Что им очень трудно , – беспомощно сказал Джон, цепляясь за это слово, как за спасательный пояс. – Молодые художники… начинающие…

– О боже, ну конечно! Уж мне-то можешь не рассказывать… Почему бы нам не вернуться в гостиную? Сэм, вы должны рассказать нам, как вам здесь. Вы впервые в Нью-Йорке?

– Да, – ответила я, усаживаясь в кресло. – Хотя мне казалось, что уровень убийств упал. Вот и верь после этого газетам.

На мгновение повисла тишина. Затем Барбара кивнула Джону, и по этой молчаливой команде он сложил свое долговязое тело в другое кресло, словно схлопнул складную линейку. Барбара опустилась в шезлонг напротив, старательно расправив складки на юбке. И я снова ощутила загадочный магнетизм, исходивший от этой невзрачной женщины. Барбара очень удачно выбрала место – сразу стала главным действующим лицом в комнате, как опытная актриса становится центром мизансцены.

– Ох, я почти и забыла об этом ужасе… Это же безумие! Это же безумие, милый? – Джон мрачно кивнул. – Ужасно, что все это случилось как раз в ваш приезд. Впрочем, Нью-Йорк в последнее время действительно стал безопаснее.

– Но не для работников галереи «Бергман Ла Туш», – заметила я. – И художников, выставляющихся там.

Последовала еще одна неловкая пауза.

– Я так рада, что реставратор сумела отчистить картины, – нарушила я молчание. – Дон сказал, что они совсем как новенькие.

Ой… Похоже, я помянула Дона. Барбара вздрогнула. Джон храбро бросился на амбразуру:

– Увы, не совсем, но почти.

– Сэм, расскажите о своей работе, – улыбнулась Барбара. – Мы в вашем возрасте не становились знаменитыми в одночасье. Что ж, ныне рекламные кампании все ускорили. Но лучше следить за тем, чтобы карьера развивалась постепенно. Слишком легко оказаться калифом на час.

– Ну, я вряд ли стала знаменитой. Эта выставка – моя первая крупная удача.

– И тут происходит такое! Как некстати все эти убийства! – посетовала Барбара. – И так изуродовать мою выставку… Хотелось бы думать, что полиция поймает негодяя. Наверное, кто-то очень мне завидовал, вы не находите? Или преследовал корыстные цели? – Барбара послала мне долгий взгляд, значения которого я не поняла.

– Это ведь случилось в ту самую ночь, когда вы приехали? Какое ужасное совпадение!

Несколько минут она ужасалась на все лады. Я поймала себя на том, что не свожу с нее глаз. Чары разрушил звонок. Барбара кивнула Джону, он тут же вскочил и кинулся открывать дверь посыльному. От меня не укрылось, что Барбара проследила за тем, чтобы Джон не слишком расщедрился на чаевые. Наблюдение это я сделала мимоходом. Поскольку в голове моей крутилась совсем другая мысль, и чем больше я ее мусолила, тем правдоподобней она казалась. Неужели Барбара решила зазвать меня на ужин, потому что думает, будто это я изуродовала ее выставку? Уму непостижимо! Неужто она считает, будто я завидую ее успеху или мщу за Ким? И сейчас наблюдает, не дам ли я слабину?..

Но если она подозревает меня в этом варварском акте, то должна подозревать и в двойном убийстве… В таком случае надо обладать немалой смелостью, чтобы пригласить меня домой.

Джон выкладывал еду на тарелки.

– Угощайтесь, – улыбнулась Барбара. – Я заказала ужин на троих.

– Э-э… спасибо, – вежливо отозвалась я. – Выглядит соблазнительно.

На самом деле, по лондонским стандартам выглядело так себе. Приятно сознавать, что есть вещи, в которых Англия впереди Америки. Джон разрезал свой фаршированный блинчик на три крошечных кусочка и подхватил один вилкой. Я невольно рассмеялась:

– Вы всегда так делали! – Джон замер, не донеся вилку до рта. Лицо его обмякло. – Помните? – продолжала я. – Мы часто покупали еду в ресторанчике «Хун-Фу», что на углу нашего квартала. И вы всегда разрезали блинчик на три части. А мы страшно веселились, глядя на этот ваш ритуал. Э-э… семейная шутка, – пояснила я Барбаре и, осознав свою оплошность, испуганно добавила: – Джон даже паратху[29] вилкой ел. Ужас, как не любил прикасаться к жирной еде руками…

Барбара напоминала бетон, застывающий прямо на глазах. Ностальгическая улыбка Джона поблекла, словно ее промокнули влажной салфеткой.

– Мне прекрасно известна брезгливость Джона, – отчеканила Барбара. – Он не любит пачкать руки. Это одно из его качеств, которые вызывают у меня восхищение.

Карие глаза Барбары словно приклеились к моему лицу. Голос ее слегка дрожал. Впрочем, нервозность вполне объяснима. Я бы тоже нервничала, если б думала, что сижу напротив убийцы. Может, прочесть им лекцию на тему «Как изготовить удавку»? Глядишь, немного расслабятся. Небось ждут не дождутся моего компетентного мнения: что пригоднее для убийства – гитарная струна или фортепьянная?

Меня так и подмывало выкинуть какой-нибудь фортель. И с каждой минутой искушение становилось все нестерпимей. В конце концов, прежде я не бывала в гостях у неприятной особы, подозревающий меня в убийстве.

Глава семнадцатая

– Надеюсь, ты хоть не стала угрожающе поигрывать проволочкой или бечевкой?

– Где бы я, интересно, раздобыла проволоку, – с сожалением возразила я. – Только не воображай, будто я вела себя как пай-девочка. Забралась с ногами на диван и принялась разглагольствовать об убийствах, с которыми сталкивалась. Знаешь, очень оживляет разговор.

Хьюго фыркнул и саркастически заметил:

– Наверняка в красках расписала, как спасла мне жизнь. Сэм спешит на помощь, паля из всех орудий…

– Разумеется, нет! – раздраженно перебила я. – Глупости! Нет, я изобразила себя кровожадным маньяком, которому до сих пор удавалось списывать свои подлые зверства на ни в чем не повинных бедолаг. С какой стати все портить рассказом, что я кому-то там спасла жизнь?

– Ты права, любовь моя. Это все моя святая наивность. После твоего ухода они наверняка заперли окна и двери на все засовы и провели бессонную ночь, вцепившись друг в друга и прислушиваясь к малейшему шороху.

– Думаешь? – обрадовалась я. – Приятно, черт возьми!

– Ага, я бы на их месте не только закрыл все окна-двери, – заверил Хьюго, – нет, я бы бежал на необитаемый остров и окружил себя стаей дрессированных акул.

– Как там у тебя дела-делишки? – поинтересовалась я. Любезность Хьюго требовала ответной любезности.

– Ох, какая ты вежливая! – хохотнул Хьюго. – По правде говоря, я очень надеюсь, что эта гнусная пьеска потерпит полный провал и тем самым покончит с модой на безмозглых подонков из рабочего класса, склонных к гомосексуализму, наркомании и безудержному разврату.

– Это же вылитый ты!

– Я, – надменно ответил Хьюго, – не безмозглый. И могу тебя заверить, что необходимость дважды в день насиловать мальчишку-проститутку истребила остатки моих гомосексуальных наклонностей.

– А-а, лечение через отвращение, да? Прямо-таки «Морис»[30].

– Именно. Но в остальном все просто замечательно! – Голос Хьюго повеселел. – Мне предложили репетировать кое-что поистине увлекательное. Но что именно, я тебе не скажу. Чтобы не сглазить.

– Хьюго, неужели ты взрослеешь? – всполошилась я. Не перенесу, если Хьюго повзрослеет.

– Не беспокойся. Всего лишь мимолетный порыв. Лучше расскажи о своих убийствах. Дай пожить чужой жизнью.

Когда мертвецов стало уже двое, мне ничего не оставалось, как рассказать обо всем Хьюго. Одно из самых лучших его качеств заключалось в том, что он никогда не советовал мне быть осторожнее.

– Все это очень странно, – начала я. – Убийцей должен быть сотрудник галереи или человек, тесно связанный с ней. Но я никак не могу ухватить мотив. Поначалу решила, что Кейт убили ради ключей от галереи.

– Но тогда убийца должен быть со стороны, – возразил Хьюго.

– Вот именно. Возможно, галерею изуродовали только для отвода глаз, а целью преступника была именно Кейт.

– Нет, это тоже слишком сложно. Ведь всегда есть риск, что тебя застигнут на месте преступления. Тот, кто надругался над картинами, действительно хотел это сделать.

– Или нанести вред галерее.

– Недовольный сотрудник? – предположил Хьюго.

– Да, но кто? – Вопрос был риторическим. – Знаешь, единственной, кого я могу хотя бы как-то представить в этой роли, – Дон.

– Тот, чье тело ты обнаружила?

– Угу… Он вполне был способен на такую извращенную шутку. Дон был… себе на уме, словно тайком посмеивался над всеми. Но ведь именно ему пришлось все убирать, так что эта гипотеза не имеет смысла.

– А может, в этом и заключался двойной обман, – на ходу сочинял Хьюго. – Может, убийца догадался, кто изуродовал галерею и потому задушил Дона…

– Полная чепуха! Дон никого не подпустил бы к себе. У него было телосложение гориллы, но голова работала. Дон считал, что справится с кем угодно.

– Но ошибся.

– Да. Видимо, недооценил убийцу.

– А вдруг, убийца – человек, которого все недооценивают.

Почему-то мне на ум пришел Кевин. Вежливый и глуповатый красавчик Кевин, которого Лоренс охарактеризовал «прямой как стрела». Именно над такими людьми издевался Дон.

– Брр…

– Прошу прощения?

– Мороз по коже.

– Мороз? – удивился Хьюго. – А по-моему – удавка.

– К твоему сведению, это идиома.

– Идиома, – передразнил Хьюго. – Какое умное слово, дорогуша моя. Ты что, с интеллектуалами там общаешься?

– Отвали! – буркнула я как истинная интеллектуалка. – Слушай, у меня для тебя есть гнусные шуточки про блондинок. Мне Ким целую книжку подарила. Почему блондинкам нельзя делать перерывы в работе? – Я выдержала паузу. – Потому что потом их приходится учить заново.

– Завтра расскажу своему блондинчику, – довольно рассмеялся Хьюго. – Скорее всего, он ничего не поймет, зато поймут все остальные. Послушай, дорогуша моя, мне надо бежать. Тороплюсь в тренажерный зал. Ты там попытайся сегодня никого не убить, хорошо?

– Господи, – посетовала я, – какой ты привередливый, Хьюго!

Я вышла из метро с таким чувством, словно только что побывала в бане. День выдался теплый, и под землей от свежевымытых полов поднимался горячий пар, отдававший дезинфекцией. Вентиляторы гнали вдоль подземных туннелей жаркий влажный воздух, так что очень скоро одежда стала мокрой и неприятно липла к телу. Странно, что в нью-йоркской подземке так жарко. И это в октябре. Теперь я понимала, почему люди в этом городе жалуются на лето: в августе под землей, наверное, настоящий ад. «Ваши поры откроются через пять минут, или мы вернем деньги».

Квартира Лоренса находилась в одном квартале от станции метро.

– Не привыкла таскаться по лестницам, – высокомерно заявила я, оказавшись у нужной двери. – У меня в доме есть лифт.

– Ну и катайся на нем, дорогуша! – парировал Лоренс.

Сразу за дверью находилась крохотная кухонька. Собственно, сама кухня была размером с дверь. И если бы кому-нибудь вздумалось заявиться, когда хозяин занимается стряпней, без проблем не обошлось бы. Но Лоренс, наверное, разделял пристрастие супругов Билдер к ресторанной кухне, поскольку газовая плита была прикрыта куском картона, придавленным сверху стопкой художественных журналов. Я заглянула в комнату. Довольно светлая, с высокими потолками… Остальное не разглядеть за пирамидами из книг, доходившими до пояса – точь-в-точь инсталляции Карла Андрэ, которые вдруг начали самопроизвольно размножаться.

– Мило, правда? – гордо спросил Лоренс. – Довольно неплохо для этого района. Постой, я только возьму пиджак.

Пока он пробирался между сталагмитами книг, я прошла в ванную. В Англии такого ужаса не встретишь даже в самой захудалой государственной больнице: краска свисает клочьями, штукатурка осыпается, потолок весь в каких-то подозрительных пятнах, которые и грязью-то уже не назовешь. Я открыла кран. В раковину закапала бурая водица с ароматом хлорки. Впрочем, грех жаловаться – через полминуты вода стала желтой. Большой прогресс. Повсюду валялись кусочки черного пластика размером с раздавленную спичечную коробку. Лоренс объяснил, что это ловушки для тараканов.

– Они туда заползают и обратно не выползают. Пока не вытряхнешь. Раз в месяц приходит человек, чтобы все здесь опрыскать. Барабанит в дверь в восемь утра и орет: «Откройте! Экстерминатор!» У меня в первый раз чуть инфаркт не случился.

Нью-йоркцы рассказывают такие истории с гордостью: им нравится думать, будто они живут в условиях третьего мира, ежедневно сражаясь с насилием и грязью мегаполиса. И Дон, и Лоренс с искренним негодованием жаловались, что Джулиани стал наводить порядок.

– В прежнее времечко ты не мог среди ночи ошиваться по Ист-Виллидж, не озираясь ежесекундно по сторонам, – с сожалением говорил Дон. – Как только попадался кому-то на глаза, тебя тут же грабили или подымали стрельбу. Ты жил в Манхэттене, и все уважали тебя за то, что ты еще не откинул копыта в этих каменных джунглях. А теперь никто и ухом не ведет. Остались лишь байки для сраных туристов…

– Как ты думаешь, кто-нибудь хватился Дона? – спросила я у Лоренса по дороге к метро. Мы направлялись в Гринвич-Виллидж, где собирались позавтракать.

– Странный вопрос. Нет, не думаю.

Напротив ресторана, где нас ждал столик, находилась одна из тех баскетбольных площадок, которые так любят снимать в рекламных роликах: забетонированная и огороженная высоченной металлической сеткой. По площадке скакали юнцы, упакованные в несколько слоев маек и кроссовки со шнуровкой чуть ли не до колен. Мальчишки перебрасывали мяч и отчаянно материли друг друга. Их совершенно не смущало, что они играют, по сути дела, в огромном аквариуме. Точно так же Лоренс совершенно не стеснялся во всю глотку орать «Такси!», а супружеские пары – громогласно скандалить на улице по поводу самых интимных вопросов. Даже детки-коматозники, что тусуются на перекрестках, – и те постоянно поглядывают, какое впечатление производят на прохожих. Нью-Йорк – одна большая сцена, а все его жители – прирожденные актеры.

Встретиться мы решили в небольшом ресторанчике с деревянными стульями. Стулья эти были украшены самой отвратительной резьбой и расписаны в самые омерзительные цвета, какие мне только доводилось видеть. Зато здесь подавали лучшие в городе мексиканские блюда. Соусы чили источали неземные ароматы, а на вкус были просто божественны. Я заказала яйцо, сваренное без скорлупы в соусе томатильо, жареные кабачки, хлеб из кукурузной муки, апельсиновый сок и кофе, и вся эта роскошь стоила каких-то десять долларов, точнее, стоила бы, если б я не заказала «маргариту». В конце концов, уж полдень позади.

Я еще не покончила с яйцом, когда появилась Сюзанна. Лоренс объяснил, что это стандартный ритуал в выходные дни: занимаешь большой стол, а друзья подруливают, когда выползут из постели.

– Привет, – апатично обронила Сюзанна, плюхаясь рядом. Она отмахнулась от меню и заказала: – Яичницу и жареную картошку, пожалуйста. И еще апельсиновый сок и чай с ромашкой. Итак… – Сюзанна посмотрела на меня. – К делу. Мы все в глубоком дерьме, так?

– Разве? – недоуменно спросила я. Во рту у меня таяло яйцо.

Сюзанна вела себя так, словно мы – магнаты, собравшиеся обсудить за завтраком переворот в мировом масштабе. Но я-то пришла сюда вовсе не для этого. Пусть Лоренс объясняется.

Сюзанна пожала плечами. Сегодня она не поражала элегантностью: джинсы, мешковатый свитер, волосы зачесаны назад и почти никакой косметики, лишь чуть тронуты тушью ресницы. Сюзанна выглядела не такой неприступной, как в галерее, но ее уверенность никуда не делась.

– Мы все не ладили с Доном, – вздохнула она. – А это значит, все мы в полном дерьме. Полиция говорит, его убил тот же человек, что убил и Кейт.

Тут в ресторан вошли Ява и Кевин. Они помахали нам и задержались у стойки, чтобы сделать заказ.

– Боже, да этот красавчик прямо фотомодель! Биржевой маклер на отдыхе. Зачем она его притащила? – вполголоса спросил Лоренс.

Но Сюзанна пожала плечами:

– По старой привычке. Как бы то ни было, но все в сборе. И знаешь что, Лоренс? Мне глубоко плевать на все, кроме одного: кто убил Кейт? Я не шучу.

Лоренс отложил вилку и сурово посмотрел на нее.

– Очень рад, что это сделал не я, – сказал он наконец, снял очки и потер глаза. – От одной лишь мысли, что ты объявила на меня охоту, может случиться инфаркт. – Привет!

Ява с Кевином разместились за столиком. Подошла официантка с подносом. Сюзанна принялась ковырять яичницу.

– Витаминный напиток? – спросила официантка.

– Это мне!

Ява бодро схватила стакан с оранжево-болотной бурдой.

– Похоже на картину Барбары, – заметила я и прикусила язык. Но все заулыбались, даже Кевин.

– Вчера вечером они затащили меня к себе, – принялась я ковать железо, пока горячо. – Барбара с Джоном.

– Она его здорово выдрессировала, – с отвращением буркнул Лоренс. – Джон через горящие обручи после кофе не прыгал?

– А чему ты удивляешься? – отозвалась Сюзанна. – Книжные магазины ломятся от руководств по укрощению мужчин. Если Барбара опишет свой метод, то может озолотиться.

– У Барбары хватит ума этого не делать, – возразил Лоренс. – Один из основных ее навыков – делать вид, будто ты совершенно беспомощна. Зачем ей себя выдавать?

– Железная рука в бархатной перчатке, – прокомментировала я.

– Поначалу тебе даже льстит, – неожиданно вмешался Кевин. – Знаете, как это бывает… «Кевин, что вы об этом думаете? Кевин, у вас такой хороший глазомер, вы так хорошо разбираетесь в подобных вещах». Но под конец понимаешь, что она исподволь подводит тебя к своему решению.

– Барбара совсем другая, когда рядом нет мужчин, – вставила Ява. – Или когда ты ее не интересуешь. Сделай это, сделай то, подать сюда Кэрол, я очень тороплюсь. А потом спускается Кэрол, и Барбара сразу переходит на вкрадчивый тон и становится тише воды ниже травы. Ужасно раздражает.

– Черт! – воскликнул Лоренс. – Нужно почаще так делать – собираться в выходные и выпускать пар. Помогает сохранить здоровую атмосферу в коллективе.

– Но сегодня мы здесь вовсе не для этого, – сухо напомнила Сюзанна.

– Знаю! – прорычал Лоренс, выплескивая накопившуюся ярость. – Не думай, будто я забыл! Только потому, что я не корчу безутешную вдову…

– Что ты хочешь этим сказать? – резко спросила Сюзанна.

– Диетические цуккини и сладкая кукуруза? – Официантка подоспела как раз вовремя.

– Мне. – Ява подняла руку.

– Значит, яичница с картофелем и жареные кабачки – это, должно быть, вам, – официантка поставила вторую тарелку перед Кевином.

– Итак, – мрачно сказал Лоренс. – Жареная пища: Кевин говорит «да».

– Ничего страшного, – ответила Ява. – Время от времени можно себе позволить. Главное, не каждый день.

Ява выглядела так, словно сошла с рекламы здорового питания. Белки глаз сияли, словно жемчуг. Без косметики она выглядела не такой искусственной – и гораздо красивее.

Кевин благоговейно смотрел на нее.

– Думаешь, мне и салат можно взять?

Ява пожала плечами.

– Не повредит.

– Знаете, Ява работала манекенщицей в Японии, – сообщил Кевин. – Она произвела там настоящий фурор.

– Им нравится девушки смешанных кровей, – объяснила Ява. – У меня не такие узкие глаза и не такая смуглая кожа, как у чистокровных азиатов.

– А здесь ты работала манекенщицей? – спросила я.

Ява покачала головой:

– Слишком маленькая и слишком темная, – ответила она обыденным голосом. – Но плевать. Я всегда хотела работать в художественной галерее.

– А как ты нашла эту работу?

– Познакомилась на одной вечеринке со Стэнли. Он сказал, что, возможно, в галерее найдется место, поэтому я звонила до тех пор, пока меня не пригласили. У меня не было никакого опыта, поэтому я прочла все, что нашла, о художниках, выставлявшихся в «Бергман Ла Туш». А еще обошла все галереи в Сохо и Челси и потому могла рассказать, что в каждой из них происходит.

– На Кэрол это произвело большое впечатление, – заметила Сюзанна.

– Если я что-то делаю, – спокойно сказала Ява, – то предпочитаю делать это хорошо.

– Лет через десять ты станешь партнером, – посулил Лоренс.

– Твоими бы устами… – Ява одарила его сияющей улыбкой.

Я почувствовал на себе чей-то взгляд и обернулась. В дверях нерешительно топтались Ким и Лекс. Я помахала им. Вид у них был помятый. Они напомнили мне того парня в пижаме со Снупи, что я видела в баре «Ладлоу». Мятая одежда, к волосам со вчерашнего дня не прикасалась расческа, а шнурки завязаны так небрежно, что кроссовки едва держатся на ногах.

– Мы ведь втиснем сюда еще пару стульев?

Ким с Лексом медленно поковыляли к нам. Я старательно игнорировала их гневные взгляды. Договариваясь о встрече, я не сказала, что буду не одна. И, похоже, сюрприз вышел не из приятных. Я же преследовала совершенно конкретную цель: собрать всех вместе и обсудить убийства. Глядишь, вдруг что-нибудь да всплывет. Заранее ведь никогда не скажешь.

– Привет, – сказал Лекс таким голосом, словно пришел на поминки.

Ким что-то пробормотала и пододвинула стул.

– Я и не знала, что здесь будет такая толпа, – сердито прошипела она мне в ухо.

– А, наросли, как снежный ком, – как ни в чем не бывало прошептала я в ответ. И тут же пожалела о своих словах. С Ким моя игра в святую простоту не пройдет. Уж лучше бы прикинулась, что все забыла с похмелья.

– А я ведь вас знаю! – говорила Сюзанна Лексу. – Где же я вас видела? Причем, совсем недавно.

На лице у Лекса отразилась паника. Мне почему-то показалось, что Сюзанна с ним забавляется. Играет в кошки-мышки. Никаких причин для такого заключения у меня не было, одна лишь интуиция. Сюзанна поджала губы, увидев реакцию Лекса, и мои подозрения переросли в уверенность. Может, она знает, что Лекс останавливался у Кейт?

– Это Лекс, – представила я, поскольку сам Лекс изображал перепуганного насмерть Бемби. – Лекс Томпсон. А это Ким…

– Точно! Меня зовут Сюзанна, я работаю в «Бергман Ла Туш». Приятно познакомиться, Лекс. Наверное, я видела ваше фото в рекламной брошюре, которую мы рассылали. Вот почему мне знакомо ваше лицо.

Хотя Сюзанна и позволила Лексу выйти сухим из воды, взгляд ее продолжал настороженно сверлить моего приятеля, словно он был лабораторной крысой. Лекс обмяк, не уловив подтекста.

– Вы давно здесь, Лекс? – спросил Лоренс. – Мы думали, вы приедете к следующей среде. Кстати, меня зовут Лоренс. А это Кевин и Ява. Мы все работаем в галерее. Кроме Сэм, конечно. Она у нас только трупы находит.

– Каждому свое, – вздохнула я.

– Вы слышали, что случилось? – спросила Ява. – Ужас, правда? И страшно как!

– Ява, – предостерегающе сказала Сюзанна.

– Так ведь страшно же! – резонно возразила Ява. – Ведь Лекс рано или поздно обо всем узнает.

– Лекс и так все знает, – вмешалась я. – Он уже здесь несколько дней. Ночует то у меня, то у других знакомых.

Лекс выдавил жалкую улыбку:

– А это, случаем, не такое место, где набивают желудки, а?

Кевин молча протянул ему меню. Ким уже уткнулась в своё.

– Вы ведь трахались? – едва слышно прошептала я.

Ким изумленно вытаращилась на меня.

– Откуда ты знаешь?

– Мои сексуально-настроенные антенны вибрируют, как заведенные. Помнишь про них?

Ким с Лексом выглядели настолько расслабленными, что я могла бы колотить об их лбы теннисными мячами – они бы все равно не заметили. Кроме того, над их головами прямо-таки светилась надпись «Мы вчера занимались сексом».

– Ладно, было дело. Довольна?

– Вы готовы сделать заказ?

Как нашкодившие школьницы, мы быстро посмотрели на официантку.

– Э-э… ну да, готовы. – Ким наугад ткнула в меню.

Лекс покосился на мою «маргариту» и скорбно голосом заказал коктейль.

– А еще мне вот такое, – он показал на тарелку Кевина. – И колбаску!

– То есть чоризо[31]? – вежливо уточнила официантка.

– Чо…?

– Хорошо, будет сделано, – невозмутимо ответила девушка.

– У вас в Лондоне нет чоризо? – обеспокоился Лоренс.

– Есть, конечно, – ответила я. – Мы просто не знаем, как это произносится. Просто глотаем, а на названии не заморачиваемся.

– А еще мы глотаем согласные, – гордо сказал Лекс.

– Как это? – заинтересовалась Сюзанна.

– Ну, например… чо ты хошь скаать? – продемонстрировал Лекс, глотая согласные как заправский кокни.

Американцы принялись наперебой «чокать». С минуту я забавлялась, но игра мне быстро прискучила, и я стала ковырять соломинкой зеленую кашицу, оставшуюся на дне стакана.

– Значит, вы подружка Лекса? – спросил Лоренс, поворачиваясь к Ким.

– На самом деле я старинная подружка Сэм. Мы познакомились еще в школе, в Англии.

– Так вы Ким Толбой! – воскликнул Лоренс. – Я так и знал, что где-то уже вас видел. По-моему, вы заглядывали в галерею на выставку Барбары, да?

– Ненадолго.

– Дочь Джона? – подала голос Ява. – Ах да, помню, Сэм говорила, что знакома с вами. Боже, как тогда разозлилась Барбара.

Лоренс с Сюзанной дружно уничтожили ее взглядами. Ява обиженно поджала губы.

– А что такое? Ведь это правда. И мы все знаем о том случае.

– Ким не знает, – поправила Сюзанна.

– Да уж наверняка знает о своих неладах с Барбарой, – возразила Ява.

– Разве тебя выбрали Джорджем Вашинтоном галереи «Бергман Ла Туш»? – съязвил Лоренс. – Ты разве не знаешь, как опасно в наши дни говорить правду? Будь осторожна!

– А что – иначе меня тоже убьют?

Воцарилась зловещая тишина. Лоренс нервно скреб голову, словно завшивевшая обезьяна. На серый свитер сыпались чешуйки перхоти.

– Прости, Ява, – наконец промямлил он. – Вырвалось, знаешь ли…

Казалось, только Ява за нашим столом осталась невозмутимой.

– Ничего. Не бери в голову.

– Не понимаю, – заговорил Кевин, покраснев. – Не понимаю, как можно делать такие намеки? После всего, что случилось?

– Я же извинился! – рявкнул Лоренс.

Денек у него сегодня из нервных. Доктор Сэм диагностировала у пациента Лоренса нехватку антидепрессантов.

– Да все в порядке, Кев! – бодро чирикнула Ява. – Со всяким может случиться.

– Нет, не со всяким!

Кевин рвался в бой. Он свирепо отправил в рот ломтик кабачка. Я была уверена, что он еще не уломал Яву изобразить с ним зверя с двумя спинами. Его раздражительность и вспыльчивость наводили на мысль о сексуальной неудовлетворенности. Он, конечно, нравится Яве, но я сомневалась, что это выльется во что-то более серьезное. Если только диетические советы не свидетельствуют о глубине ее интереса.

– Ты по-прежнему встречаешься с тем парнем? – спросила Сюзанна, резко меняя тему, точно подслушала мои мысли. – С адвокатом?

– О, нет, господи. Ты знаешь, у него были проблемы. – Ява с серьезным видом заглянула в стакан с витаминным напитком. – Так что мне надоело тащить на себе весь его груз. В жизни каждый должен тащить свой собственный.

Даже Лоренс согласно закивал. Очевидно, американцы не считают банальности пустой брехней. Я отчаянно пыталась запомнить каждое слово, чтобы пересказать потом Хьюго.

– А еще он был алкоголиком! – добавила Ява. – Я заметила, только когда мы с ним поехали кататься на лыжах.

– Он что, напился? – встревожился Кевин. – Он ничего с тобой не сделал?

– Выпил три бокала вина за вечер, – с грустью поведала Ява.

Лекс застыл, не донеся до рта стакан с «маргаритой».

– Боже мой! – простонала я. – Три бокала вина! Надеюсь, ты убедила его обратиться к «Анонимным алкоголикам»?

Ява была совсем неглупа – мигом смекнула, что в моих словах таится скрытый смысл. Но какой именно, она не распознала и взглянула на меня с подозрением.

– Да, я дала ему их брошюрку. Когда мы вернулись в город.

– А ты сказала, зачем? – Я не могла оставить этого так просто. – Дала понять, что у него серьезная проблема?

– Не помню… Но, знаешь, у него появилась почва для размышлений. В смысле, пусть выбирает, хочет он принять помощь или нет.

Лекс ни с того ни с сего вдруг начал давиться. Сидевший рядом Кевин крепко хлопнул его по спине, из Лекса вырвалось хрюканье, смахивавшее на смех.

– Я не желаю встречаться с человеком, у которого алкогольная зависимость! – продолжала Ява. – Не подумайте, будто я отношусь к алкоголикам предвзято, но это непростительная слабость. Глотая спиртное, они будто говорят: у меня есть потребность, которой я не могу противостоять.

Даже Ким, новообращенная трезвенница полагала, что Ява перегнула палку. Я бросила на подругу многозначительный взгляд. Понимаешь теперь, дорогая, что ступила на скользкий склон – вот что говорил мой взгляд. Лекс тем временем подозвал официантку и постучал по пустому стакану, требуя добавки.

Я воспользовалась моментом и втихую сунула официантке свой стакан – у Явы за спиной. Приятно, когда ты не один. Во всяком случае, в нашей компании появился еще один человек, обладающий силой воли и самообладанием Джона Белуши[32]. Принимая у официантки коктейль, я дала себе слово, что еще до моего отъезда Ким снова начнет пить. На пару с Лексом мы ее как-нибудь обработаем. Я, конечно, человек скромный, но и у меня есть чем гордиться – например, способностью оказывать на людей дурное влияние.

Глава восемнадцатая

Я была несправедлива к Лексу: судя по всему, только мне в компании требовалась выпивка, словно инвалиду костыли. Лекс же пил только потому, что несмотря на очки, набранные минувшей ночью, по-прежнему испытывал стресс. Он все еще считал, что за ним кто-то следит.

– Это не копы, – утешала я его. – Иначе тебя бы давно сцапали.

Тем не менее, складывалось ощущение, что это не пустые подозрения. Я вспомнила слова Лекса в Центральном парке. Не похоже, чтобы он выдумал с целью вызвать к себе интерес. И это не наркотическая паранойя. Мне самой показалось, что за мной следят, когда на днях выходила из дома, отправляясь в галерею. Но обо всем этом я решила подумать после. Стоило мне произнести слово «копы», как я вспомнила, что у Лекса есть неотложное дело.

Я достала из кармана визитку мадам Тербер.

– Кстати, тебе нужно поговорить с полицией. Позвони им сейчас и покончи с этим.

– Что?! – Лекс отскочил от карточки, словно я протянула ему криптонит, а он был Суперменом. – Да ты с ума сошла!

– Лекс, рано или поздно тебе все равно придется пойти в полицию, – резонно заметила Ким и с наслаждением потянулась. – Боже, как все затекло. Может, сыграть в кегли, а? Размять немного кости.

Она кивнула в сторону компании тощих решительных стариканов, азартно игравших на полянке неподалеку от нашей скамейки. По окрестным тропкам прогуливались собаки в сопровождении своих хозяев. Дедули зорко следили, чтобы собачники не ступали на их территорию. Я хорошо понимала, почему песок так манил собак: трава в парке была в лучшем случае грязной. Один из старичков поигрывая запасным шаром, мечтательно провожал взглядом каждую собаку.

– Эй! Ты! Вали отсюда со своей дворнягой! – заорал он толстяку, который метнулся прочь, волоча за собой ухоженный комочек шерсти.

– Это не дворняга! – театрально вскричал толстяк, семеня прочь. – Это лхасская апсо. Оскар, к ноге!

– Вот пидор, – разочарованно протянул дедуля.

– Деревенщина, – взвизгнул толстяк и опрометью кинулся по тропинке.

– Да уж, в парке на Вашингтон-сквер не соскучишься, – заметил Лоренс.

Помимо собачников по аллеям моталась целая толпа лоточников. И каждый пытался нам что-нибудь всучить. Точнее, Лексу. Некоторые люди буквально притягивают торгашей. Он уже успел свернуть косяк и теперь с наслаждением смолил.

– В Лондоне так нельзя, – с сожалением вздохнул Лекс, выпуская сладковатый дым. – Во всяком случае, когда мимо ходят люди.

– Это еще что! – подхватила Ким. – В ночных клубах сплошь и рядом балуются кокаином при всем честном народе.

Косяк с травкой не сильно успокоил Лекса. Он все еще смотрел на визитку Тербер с таким видом, будто этот клочок картона мог отобрать у него его суперменскую силу.

– Лекс, ты осел! – раздраженно прорычала я, швыряя визитку ему на колени. – Неужели не понимаешь, что теперь ты вне подозрений?

– С чего это?

К явному неудовольствию Лоренса, Лекс растянулся на скамейке во весь рост. Он прекрасно сознавал привлекательность своего крепкого тела, на зависть тощему и нервному Лоренсу, который, поджав ноги, сидел неестественно прямо.

– У тебя есть алиби на время убийства Дона. И это алиби – я. А еще швейцар. Мы оба подтвердим, что ты не выходил из дома.

– Сэмми приходит на выручку, – весело сказала Ким. – Почему бы тебе не позвонить прямо сейчас, Лекс? Зачем откладывать? Хочешь, я пойду с тобой. Моя смена начинается только в десять вечера.

– Правда? – просиял Лекс. – Знаю, что веду себя как последний трус. Но дело не только в полиции. Говорю вам, за мной кто-то следит.

– Кто бы это мог быть? – с сомнением вопросила я.

– А вдруг это душитель! – обиделся Лекс. – Черт, почему, ты думаешь, я такой нервный?

– Господи, зачем ты нужен душителю, Лекс? – возразила я. – Вряд ли он собирается тебя подставить, иначе не стал бы убивать Дона в тот момент, на который у тебя есть алиби. И тебя он пока не убил, хотя наверняка возможностей было хоть отбавляй.

– Ключевое слово «пока», – мрачно заметил Лекс. – Именно поэтому я хочу, чтобы со мной кто-нибудь все время был. Сразу двоих задушить непросто.

– Может, мне последить за тобой? – предложила я. – Вдруг наткнусь на душителя?

– Тебе бы все шутки шутить, – недовольно проговорил Лекс.

– А что – самое время развеяться, – подхватил Лоренс свою излюбленную тему. – Жаль, что Сюзанна ушла. Никогда ее такой не видел. Похоже, считает себя кем-то вроде ангела мщения.

– Она не сказала, куда торопится? – спросила я.

Сюзанна рассталась с нами, как только мы вышли из мексиканского ресторана, и отправилась по одной ей ведомым делам. Ява с Кевином тоже отвалили, но в их поведении не было ничего таинственного – отправились праздно шататься по воскресному городу.

Лоренс пожал плечами.

– Сюзанна ни о чем, кроме убийства Кейт думать не может. Наверняка хочет проверить какую-то свою версию.

– По-твоему, этого вашего Дона убил другой человек? – спросила Ким.

– Да нет… Просто… в общем, Сюзанна вовсе не из-за Дона объявила этот личный крестовый поход.

Мы замолчали, словно в знак уважения к покойным. Прямо перед нами, в глубине парка, находился небольшой амфитеатр – арена с каменными ступенями. В самом центре арены сидел негр с гуттаперчевым лицом. В руке он сжимал микрофон. Зрители, затаив дыхание, внимали то рэпу, то блюзу, то просто декламации. Корча невероятные рожи, негр любой текст и любую мелодию превращал в небольшой шедевр. Компания белых юнцов хлопала в такт словам и заходилась от восторга в особо удачных местах.

Большинство зрителей были одеты в армейский камуфляж – наемные солдаты городских джунглей, поверившие в миф «Бегства из Нью-Йорка». Оглядывая людей, собравшихся в амфитеатре, я заметила девушку, которая сидела ко мне спиной. Помимо общепринятой в Нью-Йорке шинели на ней была вязаная шапочка, которая показалась мне до странности знакомой. Не ее ли я примеряла в магазине несколько дней назад? Шапочка была не в моем вкусе, но все же… Я уже начинала портиться под влиянием нью-йоркского уличного стиля.

– Ладно! – беззаботно выкрикнул Лекс, вскакивая на ноги. – Пошел сдаваться. Ты еще не передумала? – Он нерешительно посмотрел на Ким.

– Нет, конечно. Но в десять мне нужно быть на работе.

– Отлично. Может, и вы со мной, а?

– Ну да, конечно, – ехидно отозвался Лоренс. – Всю жизнь мечтал. В свой законный выходной.

Лекс надулся.

– Прости, дружище, – пробормотал он, употребив от расстройства британское словечко. – Ведь это с меня шкуру будут сдирать, .

Лоренс сконфузился. Покопавшись в кармане, он достал жевательную резинку и протянул ее Лексу, словно искупительную жертву.

– Ты с ним поосторожней! – сказала я, чтобы развеять мрачную атмосферу. – Лоренс наверняка подмешал в жвачку какого-нибудь наркотика. Потом он затащит тебя в кусты и совратит.

– Жвачка с наркотиком? – тупо сказал Лекс. – Никогда не слышал.

– Ага, – подхватил Лоренс. – Я только что одну сам сжевал. Всегда жую ее, когда выхожу из дома, – на тот случай, если кто-то решит мной попользоваться. Надо же облегчить бедняге работу. – Он удрученно посмотрел на свои костлявые колени. – Я как бы говорю: приди и возьми меня, сопротивляться не буду.

Мы с Ким послушно захихикали. Я сунула одну пластинку жвачки в рот и восхитилась:

– Какое небо голубое!

– Ой, Сэм уже потащило. – Лоренс сделал вид, будто роется в карманах. – Не беспокойся, у меня где-то есть обычная…

Теперь мы уже все хохотали. Как хохочут люди в момент наивысшего напряжения, с благодарностью ухватившись за возможность хоть немного отвлечься.

– Вы только посмотрите вон на тех воробьев! – сказал Лекс.

Таких ручных воробьев я и впрямь никогда не видела; комочками перьев на пружинках они перескакивали с одного пятачка травы на другой, нисколько не опасаясь многочисленных собак. Будучи городскими созданиями на поводках, те понятия не имели, что можно кого-то преследовать. Собаки лишь ошеломленно поглядывали, как воробьи с презрительным видом прыгают вокруг них.

– Ой! – вскрикнула Ким.

Один воробей бросился через дорожку прямо наперерез девушке на роликах, стремительно мчавшейся в нашу сторону. После мгновенного замешательства девушка подпрыгнула, перелетела через ничего не подозревающего воробья и аккуратно приземлилась, эффектно хлопнув колесиками. Мы зааплодировали. Не замедляя хода, она в благодарность щелкнула пальцами.

– Удачи, Лекс, – пожелала я.

Он тяжело сглотнул, дернув кадыком.

– Ладно.

– Сэм! – Ким резко обернулась. – Мы тебе потом позвоним, ладно? А, может, заглянешь ко мне в бар?

– Ладно. Как получится.

– Ну… – протянул Лоренс, когда они ушли. После ухода Лекса он со вздохом вытянул тощие ноги. – Остаток дня расстилается перед нами, точно ковер, богато расшитый возможностями.

– Тебе не очень-то понравился Лекс, да? – прямо спросила я.

Лоренс смутился.

– Обаяния ему не занимать, но ты не находишь, что он слишком ребячлив?

– Если посмотреть с другой стороны, то поймешь, что в этом и есть его обаяние. Лекс – тот самый беспутный мальчишка, которого женщинам хочется взять под крылышко.

– Но не тебе, да?

– Не-а. У меня не больше материнских инстинктов, чем у няньки с доверенностью от барона Мюнхгаузена.

– Тогда ответь – ты не находишь поведение Лекса немного странным, если не сказать, подозрительным?

Все-таки Лоренс чертовски проницателен. Я мгновенно насторожилась:

– А что такое?

– У меня сложилось ощущение, что он чего-то недоговаривает.

– Думаю, Лекс смутился оттого, что его отловили в городе до того, как он успел заглянуть в галерею и со всеми поздороваться, – предположила я. – Давай пройдемся, а то у меня все затекло.

Мы встали и зашагали через парк. Впрочем, Лоренса мой маневр не отвлек.

– Лекс не показался мне сторонником светских условностей.

Этот парень действительно напоминал мне Хьюго – сплошной интеллект и никакой сексапильности.

– Думаю, за его поведением что-то кроется, – продолжал Лоренс.

– Когда должны приехать Мел и Роб? – спросила я в надежде уйти от щекотливой темы. – В среду?

– Угу. Какие они?

– Ну… Мел – тихая, замкнутая девушка, но с огнем внутри. У нее репутация человека, склонного иногда зацикливаться, но лично я ничего такого за ней не замечала. Впрочем, мы плохо знакомы. Как и с Робом. Вполне приятный, легкий в общении парень. Скучноватый. Из всей компании только мы с Лексом любим потрепаться.

– Они много пьют? Мне кажется, галерея не справится с четырьмя британцами, у которых проблемы с алкоголем. Вы с Лексом испытываете потребность, которой не можете противостоять, – тонким голоском процитировал Лоренс. – Мне так и хотелось попросить у Явы рекламки «Анонимных алкоголиков».

– Отвали! – рассмеялась я.

Мы миновали вереницу столиков. На каждом стояла шахматная доска, рядом сидел скучающий тип.

– Заработок, – рассеянно пояснил Лоренс, – играют на деньги.

Играли только за одним столиком, на котором красовалась написанная от руки табличка: «Меня зовут СТИВ. Я обучаю игре в шахматы. Могу обучить вас. ИГРА НА ДЕНЬГИ ИСКЛЮЧЕНА» .

– Новые пуритане, – вздохнул Лекс. – На деньги не играют, алкоголя не пьют, жирного не едят. Словом, очистились от грехов плоти. Сейчас таких изрядно развелось.

– Кстати, своими разговорами о грехах плоти ты мне кое о чем напомнил, – задумчиво сказала я.

После завтрака я уговорила Лекса дать мне телефон Лео. Вечером я намыливалась потанцевать, так что неплохо смазать энергетические каналы каким-нибудь волшебным порошком. За такую метафору Том сожрал бы меня с потрохами, но его здесь не было, да я и не произнесла ее вслух.

– Давай найдем работающий телефон, – предложила я. – А затем сходим в «Городскую одежду», хорошо? Я там приглядела ошизительную шапчонку.

Сортиры в киноцентре «Анжелика» оказались гнусности редкой. Прямо скажу – я такого не видала, хотя по модным киношкам помоталась изрядно. Очередь тянулась аж до самого конца лестницы, а когда я наконец добралась до заветного местечка, то мигом поняла, откуда такая толпа. Две кабинки были наглухо заколочены, а на двери третьей отсутствовал замок; она то и дело открывалась в самый ответственный момент – когда обитательница делала свои дела. В общем, из туалета я вырвалась едва живая и страшно обрадовалась, отыскав глазами Лоренса.

– До сих пор не верю, что мы пошли смотреть такое фуфло, – пожаловался он, когда мы пробирались через фойе мимо эстетов-киноманов, затянутых во все черное.

– Следовало сходить хотя бы из любопытства, – возразила я. – И мы ведь смеялись, правда?

– Это точно.

– А то место, когда ее находят в джунглях…

– Ага, тушь едва не капает с ресниц, а трусики сплетены из стебельков и цветочков, и такие аккуратные, будто она не лазала целый день по этим дурацким джунглям…

– А потом она возвращается в лоно цивилизации и обнаруживают, что она не только Деми Мур, что само по себе несчастье, но к тому же еще глухонемая Деми Мур.

– Помнишь тот момент, когда она впервые надевает колготки и начинает с девическим изумлением поглаживать себе ляжки…

– А когда она накидывает на себя мантилью и смотрится в зеркало…

– …а за ее спиной грустит Брэд Питт, потому что ненаглядная Деми Мур подалась в монашки…

– Господи, я чуть не обмочилась от смеха!

– Слава богу, что мы взяли билеты на галерку. А не то нас бы вышвырнули из зала.

– Да там все смеялись.

– Но другие смеялись не так.

– А то место… – я неудержимо захохотала, – …в самом конце, когда Деми Мур видит джунгли из окна кельи и жестами спрашивает у своего отражения в зеркале, возвращаться ли ей или нет…

– Бедная, что же она наденет вместо трусиков. Ведь те, из цветочков, наверное, выкинули, когда она поступила в монахини.

– Может, она каждое утро плела себе новые? – предположила я. – Гигиенично и сразу с дезодорантом… Новинка! Хлорофилловый аромат джунглей, ощущение интимной свежести круглый день!

– Слово «интимный» не годится, слишком затасканное.

– Мне пора, – вздохнула я. – Пообещала Лео встретиться в восемь.

– С богом, – уныло сказал Лоренс.

Я не говорила ему, что рассчитываю нюхнуть кокаина, но он и так понял, зачем мне понадобился Лео. И совсем не обрадовался. И я сомневалась, что Лоренс смягчится, если узнает, что основная моя цель – порасспросить Лео о Кейт.

– Так ты не пойдешь со мной?

– Я буду тебе только мешать. Ты не нуждаешься в защите такого доходяги, как я.

– Лоренс! Меланхолия сейчас не в моде. В отличие от худобы. Ты только вспомни, какие узенькие рубашонки висели в «Городской одежде».

– Из набивного нейлона? Ну спасибо. Я и так потею.

– Жаль, что шапочку не нашли, – посетовала я. – Могу поклясться, что видела ее именно там.

– Мы облазили весь магазин вдоль и поперек. Пропустить не могли…

На этом мы расстались. Я радовалась возможности побыть немного наедине с собой. Что-то меня тревожило, и я никак не могла понять, что именно, но надеялась разобраться, если побуду часок одна. Я двинулась по Хьюстон-стрит к Ист-Виллидж. Встреча с Лео должна состояться в кофейне на Второй авеню.

Заказав капуччино и булочку с экологически чистой клубникой, я погрузилась в размышления. Уютная кофейня была отделана эклектично – пятидесятые годы непринужденно мешались с девяностыми. Светло-голубые столики в алых пластиковых кабинках для тех, кто желает уединиться, а для остальных – модернистские ретро-столики.

У бара примостилась журнальная стойка, предлагавшая «Харперс», «Ньюсуик» и набор левых газет, о которых я никогда не слышала. Над стойкой висел плакат: «Хотите испортить свою карму? Заберите журнал с собой и лишите других возможности им насладиться».

Вокруг стойки плавно и быстро скользила девушка. Я растерянно моргнула и поняла, что она на роликах. После появления наколенников эти конькобежцы, наверное, ничему так не радовались, как пандусам для инвалидов. Я вновь испытала ощущение, которое часто охватывало меня в Нью-Йорке – что я нахожусь на съемочной площадке.

Парень по соседству слушал плейер, натянув шерстяную шапочку прямо на наушники. Свое безразмерное пальто он и не подумал снять. К такому я уже привыкла. Все в этом городе жили в беспрерывной спешке, все рвались в пункт Б еще до того, как успели присесть на минутку в пункте А. Нью-Йорк – город, где каждый стремится показать, что он самый занятой человек на свете.

Я снова покосилась на парня с плейером, и голове моей вдруг лопнул маленький пузырек. Шерстяная шапочка… большое пальто… плейер… Какая я все же умная! Вот только поделиться не с кем своей сообразительностью.

Ау, Лоренс, где ты?

– Привет, – сказал Лео, плюхаясь на соседний стул. – Ох, поспать бы сейчас. Совсем вымотался.

Вид у него был еще более жеваный, чем накануне. От одежды воняло, а козлиная поросль на лице совершенно не походила на модную сейчас небритость. В Англии Лео непременно завел бы себе богатую блондиночку по имени Камилла или Мелисса, которая жила бы в фешенебельном районе и считала себя жуткой маргиналкой, потому что таскается по дешевым кабакам в обществе грязного наркодилера. Впрочем, подобные бабы обычно предпочитают чернокожих – если уж шокировать, так наповал. Правда, потом все эти Камиллы и Мелиссы выходят замуж за какого-нибудь Тоби или Пирса и всю оставшуюся жизнь вспоминают, как бунтовали в молодости.

Все это я выложила Лео. Мне казалось, что мои слова его позабавят. Так и вышло.

– Черт, не в той стране я живу! Здесь все только о деньгах и думают. Богатенькую телку так просто не подцепишь. У них все заранее расписано: первый брак, развод, второй брак. Нет у них времени валандаться с такими босяками, как я.

– Мой друг из Лос-Анжелеса рассказывал, что едва заводишь разговор с девушкой, как она первым делом спрашивает, какая у тебя машина.

– Ну да! Здесь то же самое. За рулем здесь сидят редко, но все решает твой социальный статус. Впрочем, в Нью-Йорке лучше, чем в Лос-Анжелесе. Здесь люди более настоящие. Ты им либо нравишься, либо они тебе говорят: «вали отсюда». В Лос-Анжелесе сплошная фальшь. Тебе улыбаются, ты поворачиваешься к человеку спиной и получаешь нож под лопатку. Так-то. И при этом все такие расслабленные. В Нью-Йорке же, наоборот, все ходят как бы под стрессом. – Лео ухмыльнулся.

– Ну, ты не выглядишь особо напряженным.

– Что есть то есть. Но я занимаюсь кундалини-йогой. Дыхание огня. Слыхала?

Я уже знала, что если человек начинает нести околесицу, лучше промолчать.

– Эй, приятель, сигаретки не найдется? – фальцетом спросил парень с плейером, склоняясь к нам с дружеской фамильярностью.

– Конечно, приятель.

Лео полез в карман и вытряхнул из потрепанной пачки сигарету. Парень кивнул в знак благодарности и вновь уткнулся в газету.

– Неужели здесь можно курить? – спросила я.

– Это же Ист-Виллидж. Весь район – одна большая зона для курящих. – Лео запихнул пачку обратно в карман. – Пошли?

В Лондоне на Восточную Вторую улицу не пожалели бы места. А здесь после Второй Авеню она казалось такой же узкой, как какой-нибудь переулок в Сохо. Улицу освещали лишь ядовито-желтые и огненно-красные отблески витрин непрезентабельных угловых лавчонок, оптимистично именующих себя магазинами деликатесов. Видимо, во всем мире для угловых магазинов существуют одни стандарты чистоты, вплоть до фруктов и овощей, выставленных на тротуаре и пропитанных выхлопными газами.

– Идти далековато, – предупредил Лео.

Цепочка, болтавшаяся у него на поясе, с каждым шагом била по ноге, звякая о металлическую пуговицу. Звук этот был практически единственным. Люди попадались редко, а Лео – из тех, кто открывает рот только в том случае, когда есть что сказать. Время от времени с ним здоровался редкий прохожий, однажды Лео задержался на перекрестке, чтобы обменяться бандитским рукопожатием с парнишкой, подпиравшим пожарный гидрант.

Мы свернули на авеню Б, ведущую в Нижний Ист-Сайд. Из-под огромной решетки прямо посреди дороги вырывался пар, похожий на дым. Словно под тонкой коркой асфальта обитало гигантское живое существо и этими клубами дыма напоминало людям о своем существовании. Нью-Йорк с его небоскребами – город, построенный для великанов. Так почему бы им не жить под землей, не смалить там сигареты, выпуская дым на волю?

– Сюда, – лаконично сказал Лео, ныряя в проулок, идущий вдоль большого обветшавшего здания.

Вопреки обыкновению, пожарная лестница находилась сзади: я уже привыкла к виду домов, чей фасад обезображен густым переплетением металлических конструкций; хотя иногда пожарные лестницы обладают своеобразной красотой, напоминая массивное кружево. Нетрудно было догадаться, почему именно этот дом оккупировали незаконные поселенцы. Расположение пожарной лестницы позволяло тайком добраться до любого этажа.

Лестница не доходила до земли. Лео подпрыгнул, ухватился за нижнюю перекладину и подтянулся. Я последовала за ним, в который уже раз вознеся молчаливую молитву человеку, который изобрел мини-юбку с лайкрой. Помимо того, что такая юбка не мешает выполнять гимнастические упражнения, она еще и универсальна. Ну в какой другой одежде можно перемещаться от завтрака в ресторане и прогулки по магазинам к путешествиям по пожарным лестницам в угрюмых трущобах?

– Я думал, придется тебе помогать, – сказал Лео, окидывая меня оценивающим взглядом. – Мало кто из девушек способен на такое. Тренируешься?

– Чуть-чуть.

– Грудная клетка у тебя хорошо развита, – похвалил он.

Ну и страна. Все помешаны на физическом совершенстве, даже наркоманы.

Преодолев четыре пролета расшатанных железных ступеней, мы прошли по узкому балкончику и остановились у массивной железной двери, запертой на три висячих замка. На такой высоте дул ветерок – смрадный, загазованный, но все равно приятный. Ветерок ласково обвил мне шею, на мгновение нырнул за пазуху и ринулся вниз, погремел крышками мусорных баков и понесся дальше, охваченный беспокойством и любопытством – искать ночное развлечение получше.

От звяканья замков у меня по спине невольно пробежал холодок. Этот распадающийся на части дом, где каждая дверь запирается на замки и засовы, словно тюремная камера, эти призрачные силуэты, мелькающие в темноте… Воплощение фантазий Эдгара Аллана По, адаптированных для девяностых годов двадцатого века. Легко представить, что в одной из этих комнат замуровали человека и оставили умирать.

Лео открыл дверь, и я заставила себя встряхнуться. Подобная извращенная романтика может привидеться только в Нью-Йорке, где вдалеке воют сирены, а на горизонте маячат силуэты небоскребов. Вряд ли подобная фантазия посетила бы меня рядом с какой-нибудь развалиной в Хакни.

– Добро пожаловать в джунгли. – Лео знаком пригласил меня войти. – Посмотрим, есть ли сегодня свет. Есть.

Он щелкнул выключателем, и комнату залил мягкий свет.

Всюду висели и стояли, прислоненные к стене, живописные полотна – в разной степени завершенности. Стены были испещрены какими-то незнакомыми символами. В первый миг у меня волосы встали дыбом, я всерьез испугалась, что одна из этих кошмарных каракулей увеличится в размерах и засосет меня в свое чрево. Но ничего не произошло. От настенной росписи добром, конечно, не веяло, но и к черной магии она не относилась.

Я осмотрела комнату. Большой топчан в углу всколыхнул волну ностальгии по лежбищу в моей лондонской квартирке. Матрас Нэнси в сравнении с ним выглядел периной, и каждое утро приходилось выбираться из ямы, продавленной телом. В дальнем углу комнаты стоял большой полуразбитый музыкальный центр – весь заляпанный краской, словно радиоприемник маляра. За ширмой находилась раковина с подставленным под нее ведром, и унитаз, такой выщербленный и ветхий, что его, наверное, нашли на помойке. Длинный трехногий стол у правой стены был завален кистями и тюбиками. В комнате висел знакомый запах скипидара и масляной краски, к ним добавлялся слабый запах застоявшейся грязной воды, отдававшей кошачьей мочой.

– Наверное, ты целыми днями занимаешься живописью, – сказала я, присаживаясь на подлокотник древнего дивана перед таким же раздолбанным телевизором.

По всему периметру потолка тянулись слабые лампы-трубки, заливавшие комнату мягким светом. Я чувствовала себя здесь как дома; эта комната напоминала не только мою собственную студию, но и все те жилища, в которых обитали мои друзья.

Лео смущенно пожал плечами, потом закрыл дверь и принялся запирать замки.

– Ага. Насколько могу себе это позволить. Краски мне достаются бесплатно из соседнего магазинчика – они там часто неправильно смешивают цвета, или заказчики вдруг передумывают. А рамы можно подобрать на улице. Поразительно, чего только люди ни выбрасывают на помойку в этом городе. Но хранить все это… В основном, счищаю старые работы, или пишу поверх, или просто отдаю…

Голос Лео дрогнул. О, мне было хорошо знакома эта дикая смесь настороженности, болезненной уязвимости и всепоглощающей веры в себя – ею заражены почти все начинающие художники, если им приходится вариться в собственном соку.

– Мне нравится, – сказала я, вглядываясь в прислоненную к столу картину.

Несмотря на грубую технику, работа смотрелась утонченно – поверхность холста покрывали кристаллики стеклянных осколков, разбивая крупные масляные мазки на отдельные фрагменты. Картина производила такое же впечатление, что и нью-йоркские пожарные лестницы – хрупкая и одновременно массивная красота. Внезапно Лео шагнул к столу и развернул картину.

– Эй, я еще не все рассмотрела! – возмутилась я.

– Ну и что? Ты же сюда пришла не картинки разглядывать.

Лео достал из-за телевизора зеркало и пакет.

– Давай перейдем к делу, – продолжал он все тем же неприязненным тоном. – Я продаю тебе товар, ты его покупаешь. Все. А эту хрень, которой пичкают меня в надежде подружиться, оставь при себе. «Какие милые картины» и прочее дерьмо.

– Боже, какие мы ершистые, – сердито сказала я. – Хочу и смотрю твои чертовы картины, ясно?

Лео вытряхнул на электронные весы горстку кокаина и поднял на меня взгляд. Лицо его перекосилось. Он явно хотел запугать меня, но я нисколько не испугалась. Выдержав его взгляд, я сказала:

– Будем дрянь взвешивать или в гляделки играть?

Фраза сняла напряжение, хотя настроения не улучшила. Лео что-то буркнул и занялся весами.

– Вот, – сказал он, натренированным движением вычерчивая на зеркале две белые полоски.

Я наклонилась и аккуратно втянула порошок.

– Значит, ты старая подружка Ким? – спросил Лео и выложил порцию для себя.

– Да, помню, какой она была десять лет назад.

– Все английские девчонки такие тренированные? Ким тоже смогла подтянуться на моей пожарной лестнице.

– Это уже в Америке она увлеклась спортом, – ответила я. Бодрящий холодок проник в кровь.

– Ага… Видела бы ты ее пару недель назад. Раскачивалась на перекладине, как гимнастка на олимпийских играх.

– А я думала, вы давно не встречались.

Лео ссыпал остаток кокаина в пакетик бросил на меня быстрый взгляд. Лукавый, многозначительный, и даже сексуальный – для тех, кому нравятся несносные пацаны.

– Это она тебе сказала? Не… Ким заглядывает сюда иногда, после работы. В четыре утра, а то и позже. Я все равно ночью не сплю.

Я еще раз оглядела комнату и только сейчас заметила, что дверь в комнате только одна. Та, через которую мы вошли. А я-то думала, что обитатели дома живут сообща, и пожарной лестницей пользуются потому, что двери и окна первого этажа постоянно забаррикадированы на случай визита полиции.

Лео поймал мой взгляд и цинично улыбнулся.

– На кой черт мне это коммунальное дерьмо. У меня свой угол, у них свой, и все. Заведует тут всем парень, что живет на верхнем этаже, – собирает деньги за аренду и услуги. Все равно что твоя роскошная квартирка, только нет швейцара и лифта.

Моя нынешняя лондонская студия была первым постоянным жильем – до этого я жила на чемоданах, и, признаться, такая жизнь мне даже нравилась. Чувство неприкаянности, когда просыпаясь, не сразу понимаешь, где находишься, когда не знаешь, где проведешь следующую ночь, накатило на меня ностальгическим облаком. Лео с любопытством смотрел на меня.

– В чем дело?

– Мне нравится твоя комната.

– А хрен, – сказал он уже не так агрессивно, – мне тоже нравится.

– Но для работы ведь нужен дневной свет.

– Рисую в основном на крыше. Когда хорошая погода. Кайф.

– Еще бы.

– Ты ведь скульптор? – спросил он уже почти дружески.

Я кивнула.

– Мастерю большие мобили из металла. Приходи на выставку. Лекс там тоже выставляется.

Лео скорчил рожу.

– Не сочти за пренебрежение, но я уже побывал на той, что сейчас. Картинки гадкой мачехи. А мне это не по нутру.

– Гадкой мачехи?

– Это Ким ее так называет. Как же она ее кроет! Послушать Ким, так эта баба – Ева Браун и Круэлла де Виль[33] в одном лице. – Он бросил пакетик мне. – Два грамма. Как просила. Хочешь еще прямо сейчас? – Не дожидаясь ответа, он снова положил на колени зеркало. – Говорю тебе, если бы пришили эту самую бабу Билдер, я бы первым заподозрил Ким. Даже если в момент убийства она сидела бы передо мной. – Лео высыпал на зеркало немного кокаина. – Итак… Ты старая подруга Ким, да? И знаешь ее как самое себя… – И снова этот хитрый, насмешливый, слегка сексуальный взгляд. – Если кто-то и должен знать, так это ты, Сэм. Это ее рук дело, а?

Глава девятнадцатая

Лео играл по-крупному. Это все равно, что сказать, О Джей Симпсон[34] виновен, а Монике Левински требуется срочная химчистка – одна из тех простых бесспорных истин, которые столь ценны в нашей жизни, полной сомнений и неопределенностей.

Лео ждал, проглочу ли я наживку. Я не проглотила. Он осклабился:

– А я вот все спрашиваю себя об этом. Уж не Ким ли изуродовала выставку? Может, кто-то подбил ее на это, а? Конечно, она вряд ли предполагала, что Кейт убьют… – Голос его посерьезнел. – Ты ведь знаешь, что мы с Кейт какое-то время встречались? Довольно долго… Для меня это необычно.

Лезвием бритвы он отделил две кучки порошка и аккуратно разровнял.

– Я ведь не отличаюсь постоянством. Ночами сюда девчонки то и дело заглядывают. – Он мельком глянул на меня, желая убедиться, поняла ли я, что он намекает на Ким. Злобности этому типу не занимать.

– Но Кейт не была на них похожа, – продолжал Лео, склоняясь над зеркалом. – Черт, ненавижу свое отражение в этой стекляшке, – недовольно пробурчал он, выпрямляясь. – Видно, что делается у меня в ноздрях, вся эта волосня и прыщи.

– Один мой друг пользуется черной зеркальной плиткой. В ней отражение твоей морды выглядит гораздо более лестным.

– Отличная мысль. Надо бы раздобыть такую. Так вот… Кейт. Он была особенной. Ты была с ней знакома?

– Совсем чуть-чуть. Но она мне очень понравилась.

– Эта девушка разбила мое долбаное сердце, – Лео протянул мне зеркало. – Я запал на нее, потому что она была охренительно целеустремленной. Энергия так и перла. Знаешь, я ею по-настоящему восхищался. Профессионал! И очень честолюбивая. Потому-то, конечно, меня и бросила. Я ведь мудак и раздолбай, живу в дыре и малюю картинки.

Я вернула ему опустевшее зеркало. Помнится, Дон и Сюзанна поминали в связи с Лео героин, но инстинкт, не говоря уж о хороших манерах, подсказал, что не стоит поднимать сейчас эту тему. Вместо этого я сочувственно прищелкнула языком.

– За какую работу я только ни берусь, – продолжал Лео. – В смысле, я не только этим занимаюсь. – Он махнул рукой в сторону зеркала и весов. – Один раз подрядился пробовать кокаин для наркологического центра, можешь себе представить? Тебя подключают к штуковине, которая мозги сканирует, и дают порцию, а ты должен рассказывать, какой кайф ловишь.

Он поймал мой недоверчивый взгляд.

– Не, правда! Правда, потом тебя начинает ломать, туда-сюда, ну и говоришь этим парням, что хочешь добавить. А они все это время сканируют тебе мозги. Классная работа, да? И еще платят за это. В последний раз я получил в супермаркете кредит на двести пятьдесят баксов. Одно плохо – потом достают лекциями о вреде наркотиков. Но это они только для вида, работа такая. Ведь если б не было наркотиков, они бы остались без работы. – Лео вытер зеркало пальцем. – А еще я продаю свои ноги как модель.

– В смысле, для журналов мод? – недоуменно спросила я.

Почему-то не верилось, что Лео снимается в белых шелковых носках и лаковых модельных туфлях.

– Да нет! – отмахнулся он. – Для фетишистов, которые от ног тащатся.

Я опустила взгляд на его разбитые башмаки.

– Не прими за упрек, но мне кажется, лапы у тебя вполне среднего размера. Я всегда считала, что фетишисты обожают огромные ножищи.

– Их в первую очередь интересует разлапистые ноги, – со знанием дела возразил Лео. – Этот парень, оператор, просто без ума от широченных ступней. В длину-то они у меня средние, а вот полнота самая большая. И еще ноги у меня костлявые, а этим фетишистам чокнутым как раз такие и подавай. Мол, вены лучше проступают.

– Чего только не узнаешь!

– Дико, да? – согласился Лео. – Ты не поверишь, что эти уроды с ногами вытворяют. У меня даже кассета есть, если хочешь.

Он встал и отыскал в стопке кассету. На обложке красовались две кокетливо-костлявые ноги. Но больше всего меня поразило название.

– «Грязные и непотребные – непристойное порноножие», – прочла я.

– Так легко я пять сотен еще не зарабатывал, – заверил меня Лео.

– Так ты что – просто сидел, а он снимал твои ноги? – недоверчиво спросила я.

– Ага, журнал читал. Правда, в какой-то момент увлекся их выкрутасами. Знаешь, они такое вытворяли с моими ногами, охереть можно. Нет, ничего ужасного, просто щекотно. Если забыть, кто этим с тобой занимается, можно и самому пристраститься. Понимаешь, о чем я? Чертовски странное состояние.

Я с минуту пыталась вообразить эту картину.

– Я заметил, ты обратила внимание на мои колдовские знаки, – наконец сказал Лео. – Похоже, тебя они не смутили. Большую часть я перерисовал из книг, а потом кое-что добавил сам.

– А для чего они?

– Защита, – просто ответил Лео.

Я сосредоточенно смотрела на знаки. В какой-то миг мне почудилось, что их властные контуры отделились от стены и поплыли на меня. Краем глаза я видела, что Лео за мной наблюдает. Лео, крутой парень, обитатель бандитского Ист-Виллиджа, ограждал себя от зла колдовскими знаками, как пенсильванский переселенец в стародавние времена. Странно, но я почувствовала к нему симпатию. Чем-то Лео напоминал меня – точнее ту, кем я могла быть: неприкаянную, нервную неудачницу, кичащуюся своими пороками и мимолетными связями. Именно такую жизнь я отвергла, когда бесцельно слонялась по Лондону – инстинкт самосохранения не позволил мне пойти по этой дорожке. Я была сильнее Лео. Мне не требовались колдовские знаки на стенах. Но я ведь была и удачливее. У меня есть своя квартира, собственная территория. Мне не надо ее метить.

– Знаешь, тебе надо заняться этими знаками серьезно. – Если Лео сосредоточится на колдовских символах, он наверняка добьется успеха. Я готова была в этом поклясться.

– Я предложил Кейт разрисовать ее квартиру, – сказал он. – Подобрать что-нибудь под ее вкус. Но Кейт отказалась. – Лео смотрел на знаки, но я знала, что он видит за ними лицо Кейт. – Жаль, что она мне не позволила, – тихо сказал он.

– Она умерла не дома, Лео.

Он пожал плечами и глубоко вздохнул.

– Все равно могли защитить. Никогда ведь не знаешь наперед.

Мы помолчали.

Я представляла неподвижное тело Кейт на скамейке в Центральном парке, на рыжих волосах осела предрассветная тяжелая роса. Что видел Лео, я сказать не могла. Возможно, квартиру Кейт, расписанную магическими знаками.

– Защита, – прошептал Лео. – Она нам всем нужна… Охеренно нужна.

Комната Лео оказалась «машиной времени»: переступаешь порог, за спиной запираются замки, и мир перестает существовать. Выбравшись в ночную тьму, я долго крутила головой – что-то вдруг стряслось с моим чувством ориентации. Наверное, всему виной кокаин, а не «капсула времени». Лео предложил меня проводить, но я отказалась и загрохотала вниз по железной лестнице. Сверху эхом доносился скрежет дверных засовов, на которые запирался Лео – добровольный узник наших дней. Или городской монах из футуристического фильма. Современный вариант монастыря в Нижнем Ист-Сайде.

Из первой попавшейся забегаловки я позвонила Ким. Пытаясь перекрыть грохот музыки, она прокричала, что ждет меня. Ким добавила, что Лекс тоже в баре – собственно, на это я и рассчитывала. Бар «Клюшки» находился недалеко, а кокаин словно приделал мне реактивный двигатель. Я достала из сумки свою новую шапочку, нахлобучила по самые брови в стиле неприкаянной бродяжки. Выглядела, наверное, чучело чучелом, но кто разглядит в этой нью-йоркской темени. К тому же, сейчас для меня важнее маскировка.

Все оказалось проще, чем я предполагала. Напротив входа в «Клюшки» спрятаться было негде – лишь двери магазинов, которые были закрыты такими крепкими ставнями и решетками, словно их уже несколько раз пытались пробить тараном. Если подобное здесь вообще практикуется. А если нет, то предлагаю внести этот прием в список культурных влияний Шизовой Британии, наряду с «Спайс Гёрлз» и дохлыми акулами.

Однако сбоку от магазинов имелась маленькая ниша с дверцей. Дверца тоже была закрыта толстой решеткой, зато в нише, скрючившись, лежала человеческая фигура. Но человек вовсе не походил на бродягу, решившего здесь переночевать. Он нескладно кутался в шинельку, лежа прямо на асфальте – ни куска картона, ни даже газеты бродяжка под себя не подложил.

Я осторожно подошла ближе. Человек приподнял голову, и желтый свет фонарей на секунду отразился в его глазах. В следующий миг голова нырнула в ворот шинели, и человек подтянул колени, скрючившись еще больше. Если мне требовалось доказательство, что передо мной не бродяга, то я его получила.

Я остановилась рядом со свернувшимся калачиком телом. От человека буквально исходило напряжение. Он походил на заводную игрушку, готовую в любое мгновение прийти в движение. Я присела на корточки, подалась вперед и тихо сказала:

– Мел?.. Мел, это я, Сэм.

Молчание. Я попыталась еще раз:

– Мел, не хочешь пойти выпить?

Нет ответа. Вот незадача, да предложи мне выпить… Мел скрючилась еще больше. Может, она действовала на страусиный манер? Если она не видит меня, то и я ее не вижу…

– Мел, я не уйду. Я знаю, что это ты. Послушай, – хитро добавила я, – могу тебе рассказать, что все эти дни делал Лекс…

Сезам, откройся! Или восстань.

Должно быть, Мел уже давно лежала в этой нише. Подняться сразу она не смогла – так у нее затекли конечности. Наконец, цепляясь за прутья решетки, она сумела распрямиться. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, затем я повернулась и зашагала к соседнему с «Клюшками» бару. Сзади раздалось послушное шарканье Мел.

Заведение оказалось отвратным. Отделано в псевдоирландском стиле, разукрашено разноцветными лампочки. Сквозь маленькие грязные оконца я разглядела пластиковые кабинки и фальшивый камин. Входить в этот вертеп мы не стали, но не из соображений эстетики. Как только мне удалось сдвинуть Мел с места, она принялась выписывать бесконечные круги, центром которых были «Клюшки» (и Лекс). Каждый раз, когда казалось, что мы отошли слишком далеко, она разворачивалась и шлепала по своим следам обратно, точно ее тянуло магнитом.

– Как ты узнала, что это я?

– А я не узнала, – честно ответила я. – Догадалась.

Я не собиралась говорить, что поначалу подозревала в слежке Сюзанну – та ведь с самого начала отнеслась к Лексу враждебно, часто уматывала по каким-то загадочным делам и во всеуслышание объявила, что хочет выследить убийцу Кейт… Но я понимала, что Мел лишь придет в замешательства, если я признаюсь, что не всеведуща – Лекс последние дни твердит, что его кто-то преследует. Сначала я ему не верила, но потом отнеслась к его словам всерьез, так что…

– Он знает! – раздался ликующий голос Мел. – Он чувствует! Между нами есть связь, понимаешь? Настоящая связь!

Я вздохнула. Ночь была темной, и несмотря на желтоватые лужицы света от редких фонарей Мел терялась в полумраке. Но меня все равно поразила перемена, происшедшая в ней. Глаза и щеки ввалились, плоть иссохла… Ее у Мел и прежде-то было немного. И глаза горят слишком ярко, словно у нее лихорадка. Я подумала о нервической суетливости туберкулезных больных, о румянце на бледных щеках, о пылающих глазах. Героиня Эдгара По – вот на кого походила Мел. Два напоминания о По за один вечер. Нью-Йорк явно решил показать мне свою темную сторону.

– Что между вами произошло? – спросила я. – И когда?

Стоило Мел заговорить, и остановиться она уже не могла. Они с Лексом случайно столкнулись на одной вечеринке спустя неделю после нашей памятной встречи в пабе. В результате напились и провели ночь в одной постели. Эта случайность разрослась в представлении Мел до невообразимых размеров. Она обсасывала каждую банальную подробность, как это принято у несчастных влюбленных, цеплялась за мелочи, искала доказательства ответного чувства.

– …а потом он сказал, что позвонит, но три дня от него не было никаких известий… а я подумала, что он, наверное, не хочет звонить мне домой, потому что там Фил – это мой парень… – пояснила Мел как бы между прочим, – …поэтому я сама ему позвонила и нарвалась на автоответчик… и тогда я оставила сообщение, сказала, что Фила на следующий день не будет, и Лекс сможет мне позвонить, но он все не звонил и не звонил, точнее, кто-то однажды позвонил и повесил трубку, и я попыталась выяснить, откуда звонили, но оказалось, что звонили из автомата, так что я подумала: может, это Лекс, и у него кончились деньги…

Я слушала вполуха и то лишь в надежде, что в словесном потоке вдруг всплывет что-то важное. Невыносимо слышать о столь знакомой мне разрушительной силе, когда случайный поступок одного человека вдруг открывает шлюзы в другом, и наружу вырывается мощный поток пугающий чувств.

– …и я стала ему звонить и вешать трубку, обычно у Лекса включен автоответчик, и если ты успеваешь повесить трубку до того, как раздастся щелчок, то автоответчик не фиксирует звонок, но иногда мне хотелось слышать его голос… потом я узнала, что он отправляется в Нью-Йорк, и решила поехать следом. – Ее голос звучал убийственно серьезно. – Я должна была знать, что он делает, что ему нужно. Вдруг я могу помочь… Как только я узнаю, что ему нужно, все будет в порядке, я же знаю, он меня любит, нужно только выяснить, чего ему хочется…

Может, словесный поток очищал от гноя открытую сердечную рану, кто знает. Я еще потому старалась не слишком прислушиваться, чтобы печальная история Мел не проникла в меня, не обволокла мои кости и не начала их разъедать, словно концентрированная кислота.

Мел внезапно замолчала. Казалось, она ждет ответа. Я лихорадочно соображала, что же она сказала.

– Как я узнала, что это была ты? – наугад спросила я.

Мел кивнула.

– Ну, ты пару раз попалась мне на глаза. Ведь это ты прошла мимо «Клюшек» несколько дней назад? В вязаной шапочке-шлеме? А сегодня в парке у Вашингтон-сквер я видела тебя на ступенях, ты была в своей шинельке, да и шапочка показалась мне знакомой. Я видела ее в магазине, она еще мне приглянулась, но когда я вернулась, шапочка уже исчезла… А еще сегодня в кофейне рядом со мной сидел парень в похожей вязаной шапочке, надвинутой на наушники. И я почему-то вспомнила, что когда мы познакомились, у тебя тоже был плейер. И все встало на свои места…

– Ты сказала Лексу?

– Нет. Хотела сначала убедиться, что ты – это ты.

– Ты собиралась рассказать мне, что он делал все это время.

Мел остановилась. Мы стояли в темном узком проулке, с двух сторон нависали здания, словно стремясь закрыть клочок черного неба. Нью-Йорк обладает странным свойством – этот город словно втискивает тебя в одно краткое мгновение. Возможно, именно поэтому меня здесь не покидало чувство, будто я живу между кавычек.

Мел маячила в темноте плохо различимым силуэтом, я никак не могла разглядеть ее лица. Но пристальный взгляд словно опалял меня – таким он был жгучим. Опасно говорить ей слишком много. Например, о том, что Лекс встречается с Ким.

– Ну… Лекс тусуется там-сям… Одну ночь провел у меня. Ты же караулила у дома, когда мы вернулись, так? Мы еще завалились всей толпой: Лекс, моя подруга Ким, Лео и я… Когда я потом вышла из дома, мне почудилось, что за мной следят, но я решила, что у меня приступ паранойи.

– Он ночует у нее? – с подозрением спросила Мел. – И сейчас он в баре. С ней.

Я беззаботно отмахнулась:

– А несколько дней назад Лекс был в баре со мной. И даже у меня ночевал.

– Знаю, – сказал Мел, и что-то в ее голосе мне не понравилось.

– Лекс кочует по знакомым, – проговорила я все тем же непринужденным тоном. – Ему негде остановиться.

– Теперь негде, после того как убили ту девушку, – тут же сказала Мел. – В Лондоне он мне о ней ничего не говорил. Он даже не сказал, что знаком с ней.

Интересно, с какой стати Мел решила, будто Лекс должен сообщать ей о своих планах?

– Сейчас все напуганы, – переменила я тему. – Тебе известно, что в галерее произошло еще одно убийство?

– Сегодня днем Лекс ходил в полицейский участок, – ответила Мел, не в силах сойти с наезженной колеи. – И твоя подруга тоже там была. Они провели в полиции несколько часов.

– Лекс рассказывал копам, что в момент убийства Кейт находился у нее в квартире.

– Это не он, – быстро возразила Мел.

Я выдержала паузу, а потом спросила, тщательно подбирая слова:

– Ты об этом знаешь, потому что не упускала его из виду?

Из деликатности я опустила слово «следила». Мел, чего доброго, еще решит, что я ее осуждаю.

– Лекс пошел в кино. Один. И… – голос ее смягчился, – …я тоже там была. Но он не знал…

– А потом что Лекс сделал?

– Купил у торговца гашиш. Затем пропустил пару стаканчиков. Поболтал с официанткой. А потом пошел домой.

Все сходилось. Рассказ Мел в точности совпал с рассказом Лекса. Вплоть до деталей, даже подозрительно.

– А ты что делала, когда он вернулся домой? Болталась по городу?

– Ждала у подъезда, – неохотно призналась Мел.

Она отступила в глубокую тень, прижалась к решетке витрины. Сквозь темные занавески проникал едва заметный серый свет. Каждый прут решетки был толщиной с мою руку. Как они тут живут? Все равно что за металлической перегородкой винного магазина где-нибудь в Южном Лондоне, где протягиваешь деньги через решетку, рядом с кассой лежит обрез, а в задней комнате клацает зубами и от скуки бросается на фанерную дверь свирепый доберман.

– Я провела там несколько часов, – снова заговорила Мел. – Потом пошла в гостиницу. Но по крайней мере до четырех утра я дежурила у дома. Хотела узнать, когда вернется Кейт, но в конце концов так устала, что не выдержала и ушла.

Мел произнесла эти слова почти с вызовом. Я вглядывалась в темноту, жалея, что не могу видеть ее лица. Кейт убили около полуночи. И Мел сейчас обеспечивала алиби Лексу… и себе. В темноте тускло поблескивали белки глаз. Жутковатое зрелище.

– Где ты остановилась, Мел? Может, пойдем ко мне? Мы могли бы выпить и поговорить о Лексе.

Она энергично замотала головой.

– Нет. Я не хочу больше говорить о нем с тобой. Я жалею, что вообще о нем заговорила.

– Время от времени полезно выговориться.

Вечно одна и та же история: хочу проявить понимание и сочувствие, а получаю щелчок по носу.

– Не надо разговаривать со мной, как тетушка по «телефону доверия», – презрительно ответила Мел. – Не хочу я больше говорить. Мне нужен Лекс, а не ты. Да и что ты знаешь? Может, он и провел с тобой одну ночь, как и со мной. А потом переключился на твою подружку.

Она начала переминаться с ноги на ногу – так ей не терпелось избавиться от меня.

– Что ты намерена делать? – осторожно спросила я. – Вернешься к «Клюшкам»?

– Любопытно, да? Пытаешься разнюхать, потому что тебе не терпится заняться тем же, да?

Ответить я не успела. Последние слова Мел буквально выплюнула мне в лицо, развернулась и побежала прочь. Конечно, я могла бы ее догнать, но какой смысл? Если Мел не захотела сказать, где она остановилась, то вряд ли мне удастся выяснить это, сев ей на хвост. Мел сразу почует слежку.

Да и не хотелось мне следить за ней. Я проводила ее взглядом и почувствовала, как с плеч упал тяжкий груз. Мел одержима. Я почти физически ощущала, как от нее исходит эта инфекция. Лучшего сравнения, чем сцена из фильма ужасов, не подберешь – аура маньяков ядовитым туманом окутывает тебя и пожирает беззащитную душу.

Глава двадцатая

Я не хотела никому рассказывать про Мел. Никакой логики в этом не было, чистое суеверие. Только самые хладнокровные из нас способны наблюдать опустошительные буйства природы. Точно так же мы сторонимся и разрушений, вызванных любовью: мы суем страдальцам транквилизаторы, сыпем банальностями – время лечит и всякое такое – и опрометью улепетываем. На большинство из нас любовь наводит смертельный ужас, и я не исключение. Но при этом я восхищаюсь теми, кто способен полностью отдаться ей.

Поэтому мне хотелось защитить Мел. Возможно, она переступила черту, но если помалкивать, то у нее, быть может, появится шанс вырваться из этой ловушки. Поэтому я буду молчать, если, конечно, Мел попутно кого-нибудь не придушила. Это была моя единственная оговорка.

Но пора заняться делом.

– Замечательно! Просто замечательно!

Я нежилась в похвалах Кэрол. Она была не из тех людей, кто распинается ради красного словца; если Кэрол восторгалась, то искренне.

– Отличная работа, – понимающе поддакнул Лоренс. – Кажется, что скульптуру специально создавали под это место, но на самом деле это не так.

Мы находились в зале на втором этаже. Между двумя колоннами висел мой мобиль – ровно там, где нашел для него место Дон. Только приглядевшись, можно было догадаться, что на самом деле мобиль деле вовсе не вонзился во вторую колонну, а опирается на нее – угол, под которым я укрепила цепи, создавал полную оптическую иллюзию столкновения. Должна признаться, меня охватило безотчетное самодовольство. Вряд ли какая-нибудь из висевших здесь картин могла привлечь к себе больше внимания. Чудилось, будто тяжелая серебристая конструкция врезалась в колонну всего несколько мгновений назад.

– Заслуга целиком принадлежит Дону, – сказала я.

Господи, ну почему я не умею лгать? На самом деле, моя искренность была вызвана не столько патологической честностью, сколько желанием увидеть, какое впечатление произведет на всех неожиданное упоминание имени Дона.

Кэрол, никогда не теряющая самообладания, лишь коротко кивнула.

– Нам очень не хватает Дона, – сказала она, словно произнесла эпитафию.

Лоренсу, казалось, стало неловко, а Кевина, похоже, затошнило. Иными словами, с тех пор как я нашла тело, ничего не изменилось. Сюзанна, сидевшая за компьютером, и глазом не моргнула. А Стэнли вздрогнул – он болтался за спиной Кэрол словно спутник, которому грозит разгерметизация, если слишком удалится от ракеты-носителя. Я пригляделась к нему повнимательнее. Стэнли все больше и больше меня интересовал. Несмотря на ухоженный вид, после убийств он утратил свой фирменный лоск. Его глянцевая физиономия ассоциировалась теперь не с ногтями богача, начищенными до зеркального блеска, а с обычным нервным потом.

Самое время поговорить со Стэнли.

– Сэм, вы просто героиня, что сумели все это организовать, – продолжала Кэрол. – Хочу выразить вам нашу общую благодарность. Обычно мы не рассчитываем на то, что художник будет сам монтировать свои собственные работы… во всяком случае, не с такой страстью.

Она намекала на то, что бо льшую часть утра я провела на стремянке с дрелью в руках. Спасибо за заботу, но поскольку именно так я представляю абсолютное счастье, Кэрол могла и не переживать.

– Ничего страшного, – заверила я. – В каком-то смысле я предпочитаю все делать сама. Да и Кевин очень мне помог. Ну и Лоренс тоже, пока у него не случился приступ аллергии на пыль.

Лицо Лоренса помрачнело. Для него с Кевином все только началось – еще предстояло смонтировать инсталляции Лекса и Роба и развесить картины Мел. А поскольку Мел помешалась на монументальных изображениях гениталий, размеры ее шедевров могли вогнать в гроб кого угодно.

– Давайте полюбуемся и на ту скульптуру, что внизу, – предложила Кэрол, направляясь к лестнице. – Заранее знаю, что зрелище впечатляющее.

Второй мобиль не обладал внутренней энергией первого – массивной громадиной он свисал с потолка. Но при всей моей скромности должна сказать, что свисал он классно. С чисто эстетической точки зрения этот мобиль выглядел даже лучше, чем его верхний собрат – «Организм 2». Боже, как я ненавидела названия, которые пришлось им дать. Обычно за меня это делают другие. Если бы все зависело только от меня, то мобиль назывался бы просто «Вещь 14. Возвращение». Я понимала, что «Организм 2» звучит чуточку интеллектуальней, но мне все равно не нравилось.

«Организм 1» представлял собой большой серебристый стручок, из которого торчали причудливые серебристые листики и усики, словно у склизкого монстра из фантастического боевика. Кэрол, вне всякого сомнения, предпочтет, чтобы я оставила эту метафору при себе. В каталоге выставки приводились куда более возвышенные сравнения. Иными словами, каталог предлагал обычный набор претенциозных благоглупостей. С другой стороны, если эта дребедень сказывается на продажах…

– Ух ты! – воскликнула Сюзанна, спустившаяся вместе с нами. – Потрясающе!

Именно такого рода отзывы мне особенно по душе. Я улыбнулась ей.

– Правда, здорово? – восторженно подхватила Ява.

Она наблюдала за тем, как мы устанавливали скульптуру, и большинство ее замечаний были по делу. Чего не скажешь о замечаниях Кевина. От его критических высказываний проку было чуть, зато мускулы пригодились на полную катушку.

– Ява нам очень помогла, – сказала я, отвечая любезностью на любезность. – У нее превосходный глазомер.

Кэрол бодро улыбнулась Яве, выражая признательность.

– Отлично. Рада слышать.

В активе Явы появилась еще одна галочка. Наберешь пяток и получишь золотую звезду; десять – продвижение по службе.

Я вспомнила Дагги, хозяина моей лондонской галереи. У Дагги круглое брюшко, выпирающее из вечно засаленных жилеток, а главное занятие в жизни – пререкаться со своим партнером по галерее и одновременно бывшим любовником. У Дагги целый гарем дружков – молодых мускулистых американцев или австралийцев. Он обожает вскормленных мясом парней с неестественно белыми зубами, такие пачками летают по волнам на досках в дневных сериалах. А его партнер Вилли предпочитает изнеженных эстетов, которых и принимает на работу. Сами понимаете, что творится в галерее. Вряд ли бы Кэрол выдержала такой бедлам больше десяти минут. Мигом вышвырнула бы тех, кто ее не устраивает, и заставила трудиться остальных.

– Хорошо, – говорила Кэрол, – начало отличное! Действительно отличное. Думаю, выставка наделает шуму. Давайте принесем остальные работы и попробуем разные варианты. Я представляю, как и где экспонаты нужно установить, но открыта для любых предложений. Лоренс, Кевин, может, начнем с картин?

Парни удалились. Кевин хоть и с кислым видом, но послушно поплелся выполнять приказание. Лоренс же еще немного потоптался в зале, сверля Кэрол возмущенным взглядом. Я почти ждала, что он вот-вот зашипит, как отрицательный герой в викторианской мелодраме.

– Сэм, хочу еще раз вас поблагодарить. – Кэрол сжала мне руку. – Вы проделали такую работу. Не могу выразить, как мы вам признательны. Правда, Стэнли?

Стэнли так и подскочил. Может, он считал, что если стоять неподвижно, его примут за инсталляцию и благополучно не заметят?

– О да-да, конечно, несомненно, – забормотал он, жалкая тень того живчика, что совсем недавно источал фальшивое обаяние. – Очаровательная девушка, замечательная…

Взгляд Кэрол пощечиной хлестнул по лицу Стэнли, приказывая ему немедленно взять себя в руки.

– А когда приезжают остальные? – спросила я.

– Лекс уже здесь. Впрочем, вы и так знаете.

Кэрол слегка поджала губы. Профессионализм не позволял ей вслух возмущаться поведением Лекса и особенно покойной Кейт: после того, как Лекс побывал в полиции, не было никакого смысла скрывать, что он останавливался у Кейт. Слух быстро распространился. Кэрол, естественно, пришла в ярость предательским, по ее мнению, поступком Кейт. Я подозревала, что большая часть гнева, предназначавшегося Кейт, она обрушила на Лекса.

Стенли нервно кашлянул. Мы выжидательно посмотрели на него, но он лишь всплеснул руками, всем своим видом показывая, что не хотел нас отвлекать. Кэрол перевела на меня страдальческий взгляд. Влияние Стэнли в галерее было не таким уж маленьким, но он не использовал его и наполовину.

– Мел с Робом должны прибыть сегодня днем, – сказала Кэрол. – Они летят одним рейсом.

Наверняка она закажет машину для Роба и Мел и не узнает, что Роб прибыл один. Если, конечно, никто ей не скажет. Интересно, Роб знает, что Мел уже в Нью-Йорке? Скорее всего, да. В Лондоне, как и в Нью-Йорке, все про всех знают.

Так решилась одна из моих проблем. Уже сегодня я смогу не тревожиться о местопребывании Мел.

– Сэм, спасибо еще раз. Я этого никогда не забуду!

Тут как нельзя кстати подоспели ребята с картиной Мел. Огромное полотно даже не поместилось в лифт, так что пришлось тащить его по лестнице.

– Осторожнее! – крикнула Кэрол.

Я отчетливо расслышала рычание Лоренса. Думаю, Кэрол тоже его расслышала. Но она лишь подняла брови, когда Кевин с Лоренсом, пыхтя, оттащили картину к дальней стене. Кэрол включила софиты, и белую стену залил золотистый свет – солнечное сияние в эгейской деревушке. Теперь стена стала идеальным фоном для моего серебристого мобиля. Но сомневалась, что благодарность Кэрол простиралась настолько, чтобы оставить стену пустой.

– Хорошо, а теперь приподнимите ее, – распорядилась она. – Я хочу понять, как падает свет.

Огромное полотно медленно поползло вверх по стене под тяжелое дыхание взбешенных помощников, походивших на жалких, обессилевших галерных рабов из фильма «Бен Гур». Картина была выполнена в цвете, который производители трикотажа и косметики упорно называют телесным, на самом деле имея в виду бежево-розовый. В центре располагалось сморщенное коричневое пятно, в котором я без труда узнала то, что моя тетушка Луиза именует дыркой в тылу.

– Как это называется? – Кэрол листала свои записи.

– Вот здесь, Кэрол, – сказала Ява, выбираясь из-за стола с пластиковой папкой в руках. – «Анальный рот».

Я едва удержалась от хохота, представив себе эту подпись под журнальной фотографией. «На снимке из галереи "Бергман Ла Туш": "Организм 1" Сэм Джонс перед "Анальным ртом" Мел Сафир». Я отвернулась, чтобы скрыть искаженную смехом физиономию и наткнулась взглядом на Стэнли. Он дернул головой, потом еще раз. Поначалу я приняла это движение за нервный тик и лишь через полминуты сообразила, что Стэнли зовет меня в соседний зал.

– Что такое, Стэнли? – спросила я, послушно следуя за ним.

Он молчал, пока мы не зашли за угол и не скрылись из виду. И только тогда прошептал, испуганно водя глазами по сторонам:

– Сэм, мне надо с вами поговорить! Мы не могли бы встретиться через пару часов?

– А чем плохо сейчас?

Глупый вопрос. Голова Стэнли задергалась, и на сей раз это действительно был нервный тик.

– Никто не должен знать! – лихорадочно зашипел он. – Мы не можем здесь говорить!

– Конечно, – сказала я, уже сгорая от желания узнать, в чем дело. – Где и когда?

– В три часа. У переправы на Стэйтен-айленд. В Бэттери-парк. Никому ни слова!

Стэнли прекратил дергать головой. Но в следующую секунду ему снова потребовался прозак.

– Быстрее! Мы должны вернуться, не то они что-нибудь заподозрят! – И он потащил меня в главный зал.

Нашего минутного отсутствия, казалось, никто не заметил, но Стэнли невнятно пролепетал, что показывал мне оборудование в соседней комнате. Поскольку там не было никакого оборудования, кроме электрических розеток, ложь выдавала нас с головой. Более неумелого заговорщика, чем Стэнли, я в жизни не встречала.

Еще одно доказательство этому я получила, когда сошла с автобуса и огляделась, прикрывая глаза от солнца. Дойдя до причала, я поняла, что назначать здесь встречу – все равно что звать на свидание в универмаг «Блуминдейл»: удобных мест вагон и маленькая тележка. У входа в метро Стэнли не было. Я поднялась по длинному бетонному пандусу и заглянула в кассовый зал пристани. Внутри было почти пусто, но даже если бы там царила дикая толчея, я бы сразу узнала Стэнли. По нервному тику.

Ничего не оставалось, как ходить кругами в надежде наткнуться на супершпиона. Но перед этим я зашла в женский туалет. Ох… Сортир насквозь пропитался вонью, но при этом пол сиял чистотой и отдавал дезинфекцией, якобы свежий аромат которой лишь оттенял благоухание фекалий – словно запах духов на разлагающемся трупе. Я вовсе не отличаюсь повышенной брезгливостью, да и сантехника выглядела довольно чистой, но этот туалет оказался из тех, где я предпочла обезопаситься шестью слоями туалетной бумаги. Я испытала внезапный прилив сочувствия к Тому. Может, я недостаточно серьезно восприняла его рассказы о дизентерии? Вернувшись домой, непременно поговорю с ним на эту тему.

Солнце, льющееся сквозь стеклянную стену вокзала, сверкало на полу, безжалостно высвечивая грязь, нанесенную миллионами пассажирских ног. Я пересекла зал, вышла на террасу и, прислонившись к бетонной стене, наблюдала за рябью на воде. В этом Лондону с Нью-Йорком не сравниться. Я вспомнила безжизненные бурые воды Темзы и скривилась. Справа высилась Статуя Свободы. Особых эмоций она у меня не вызвала – столько копий намозолило глаза, что реальность разочаровывала.

– Сэм? Сэм!

Я посмотрела вниз и увидела Стэнли, беспокойно машущего мне рукой.

– Сядем вон на той скамейке? – предложила я, спустившись по пандусу, и махнула рукой в сторону кустов, которыми начинался Бэттери-парк..

Мимо неторопливо волоклись туристские группы, но у самой реки царило такое же относительное спокойствие, как в центре Лондона посреди рабочего дня. Мы без труда нашли свободную скамейку. По соседству две девицы шумно флиртовали с юнцом, который шаркал кроссовками о землю в застенчиво-горделивой манере брачного ритуала. Если не считать золотых украшений, вся троица с ног до головы была в черном, начиная от кожаных курток до свитеров с капюшоном и туфель на высоких каблуках у девушек. Даже их лица имели цвет дорогого темного шоколада. В парне и девчонках чувствовались энергия и радость жизни – качества, которые Стэнли безнадежно растерял со времени нашей первой встречи.

– Ладно, Стэнли, что там у вас стряслось?

Он слишком нервничал, чтобы ходить вокруг да около.

– Вы… вы знаете, где сейчас Лекс Томпсон?

Вопрос сбил меня с толку, но не настолько, чтобы выпалить, что с этого вечера Лекс наверняка будет проживать в отеле «Грамерси-парк». Стэнли мог запросто сорваться с места и на всех парах рвануть к отелю. А я осталась бы ни с чем.

– А зачем он вам понадобился? – бестактно спросила я.

Стэнли испуганно посмотрел на меня, осознав, что ничего не скажу, пока он не соизволит объясниться. Нервным жестом престарелого сердцееда он пригладил волосы.

– Давайте, Стэнли, выкладывайте.

Инстинкт подсказывал, что лучшая тактика – грубость и напор. Прием сработал. Путаясь в словах, Стэнли заговорил. Голова его снова задергалась. Ладно, если на него не смотреть, меня, быть может, и не укачает.

Судя по всему, Стэнли хотел связаться с Лексом, чтобы выяснить, не сказала ли ему Кейт кое-что. Я выразила недовольство столь туманной формулировкой:

– Кое-что? И что же именно Кейт могла рассказать Лексу?

Потребовалось десять минут настойчивых наводящих вопросов и неприкрытых угроз, чтобы вытянуть из него информацию. Но усилия того стоили. В конце концов Стэнли признался, что Кейт хотела открыть собственную галерею.

– Что? – изумилась я.

– И она искала у меня поддержки, – нервно добавил Стэнли. – Перспектива… Новая галерея, с нуля… мое имя в названии… – Ага, вот где собака зарыта. – Я просил Кэрол добавить мое имя в название «Бергман Ла Туш», но она сказала, что это очень сложно. – Он фыркнул. – В конце концов я же полноправный партнер! Где же справедливость?

Я молчала. Колесики внутри колесиков внутри колесиков… Теперь понятно, почему Кейт приютила Лекса, рискуя неудовольствием Кэрол и, возможно, хорошей работой. Она ведь едва знала его, да и спать с ним, как уверял Лекс, не собиралась. Должно быть, Кейт хотела переманить Лекса в новую галерею и через него познакомиться с другими МБХудаками.

– Она нашла помещение в Западном Челси. Старый гараж, который легко переоборудовать, – говорил Стэнли. – В Сохо аренда просто умопомрачительная, мы не могли позволить себе этот район. Да и вечные проблемы с парковкой грузовиков, которые доставляют экспонаты.

Судя по всему, Стэнли дословно цитировал Кейт. Трудно представить, чтобы он сам стал вникать в проблемы с доставкой грузов.

– Сейчас Западный Челси – самое подходящий район для современного искусства, – продолжал он. – Выставки в Сохо становятся все более традиционными. Место там могут позволить себе только торговцы. Вы знаете, что цены за квадратный фут только за последние два года выросли на тридцать процентов?

– Поразительно, Стэнли, – подбодрила его я, подавляя зевок. – А вы нашли деньги для новой галереи? Даже для Западного Челси понадобилась бы кругленькая сумма.

Он покачал головой.

– У Кейт имелся еще один спонсор… Мы должны были встретиться на этой неделе… – Солнце светило прямо нам в лицо, и Стэнли уже взмок от пота. – До того… до того, как…

Мимо прошла компания, дружными охами и ахами выражая свой восторг перед статуей Свободы. В бейсбольных шапочках и бесформенных одеждах туристы ничем не отличались от нищих, которые украдкой шарили в урне прямо за их спинами. Я попыталась вернуть Стэнли на прежний курс:

– Кэрол что-нибудь подозревает?

Лицо Стэнли перекосила страдальческая гримаса:

– Не думаю. Нет, не думаю! Она мне ничего не говорила.

– Стэнли, – медленно сказала я, – а не могла ли Кейт изуродовать выставку Барбары Билдер с целью испортить репутацию галереи? Если Кейт хотела переманить клиентов и художников, то самый беспроигрышный способ – пустить слушок, будто в «Бергман Ла Туш» пренебрегают безопасностью. А в доказательство устроить погром.

Очевидно, эта мысль не посещала куриные мозги Стэнли. Я вспомнила одну старую шутку: «Зачем мужчинам мозг размером больше, чем у собаки? Чтобы они не обжимали женские ноги на фуршетах». С точки зрения развития интеллекта Стенли определенно застрял на полпути между человеком и собакой. Вид у него был напуганный.

– Вы думаете, это Кейт? – проскулил он с таким потрясенным видом, словно я предположила, что Кейт занималась сексом с ослами и увековечивала этот процесс на видео – для потомства.

– Откуда мне знать. Я вас спрашиваю.

– Я… ну, совершенно исключено, – сбивчиво лопотал Стэнли. – Кейт была честным человеком. Она никогда бы не опустилась до такой подлости.

– Наверняка она собиралась позаимствовать список клиентов «Бергман Ла Туш» и уговорить как можно больше художников перейти в ее новую галерею, – возразила я. – Это разве честно?

Вот я и переступила черту. Стэнли принялся бормотать, что я ничего не смыслю в делах, и поглядывать на часы.

– Насколько я понимаю, после смерти Кейт идея новой галереи захирела?

Стэнли кивнул.

– Вы хотите продолжить сотрудничество с «Бергман Ла Туш» и делать вид, будто ничего не было?

Стэнли уже не кивал, а тряс головой.

– Вы считаете, что Кейт убили потому, что без нее затея с новой галерей провалилась бы?

Мучительная гримаса на лице Стэнли ясно свидетельствовала, что я угодила точно в цель, и после убийства Кейт он старательно гнал от себя эту мысль.

– Я не знаю! – чуть не взвыл он.

Троица на соседней скамейке прекратила флиртовать и уставилась на нас.

– Вы обещали сказать мне, где находится Лекс Томпсон, – умоляюще прошептал Стэнли. – Я на всякий случай скрестила руки на груди – чтобы он не мог обхватить мою ладонь своими пухлыми потными ручонками. – Вы обещали!

Вообще-то я ничего не обещала, но сейчас не время упирать на формальности. Я вырвала листок из блокнота и написала телефонный номер Ким. Стэнли выхватил его с такой жадностью, словно это указ о помиловании.

– Но на вашем месте я бы ему не звонила.

Стэнли недоуменно замер.

– Почему?

– Думаю, Кейт ничего ему не говорила. Прежде чем затевать подобный разговор, следовало хотя бы определиться с помещением. Кейт была далеко не глупа, а у Лекса сдержанности не больше, чем у ведущего ток-шоу. Я бы не стала сообщать ему больше, чем он уже знает. Лекс выболтает всем и каждому, и вот тогда-то вам точно крышка.

– Неужели я вам выложил все просто так? – растерянно спросил Стэнли, ухватывая суть гораздо глубже, чем я думала.

Я пожала плечами:

– Почему же просто так? Вы удовлетворили мое любопытство.

И послала ему радушную улыбку. Могла бы не стараться. Стэнли беспомощно всплеснул руками, тяжело встал и поплелся в направлении Уайтхолл-стрит. Я расслабленно откинулась на спинку скамьи и подставила лицо осеннему солнцу.

Глава двадцать первая

Вдали от берега дул ветер. Я на секунду прикрыла глаза, расслабила шею и почувствовала, как болтается на ветру голова. Рядом стояли три еврея-хасида, отец с сыновьями. Шляпы у мальчишек сползли на затылок. Они нервно теребили пейсы, словно час назад накрутили кудряшки с помощью раскаленной кочерги и теперь боялись, что ветер их распрямит. Мы цеплялись за тросы и зачарованно смотрели на силуэты Манхэттена: небоскребы отливали золотом на солнце, в окнах отражался небесный ультрамарин. Наш паром направлялся туда, где Гудзон соединяется с Ист-Ривер. Туда же дул и ветер. Чудилось, что все потоки соединяются в этой точке, и мне остается лишь ухватить их и сплести в единую прядь.

Решение прокатиться на пароме было внезапным. Когда я вышла из скверика, меня подхватил поток людей и понес к причалу. Сопротивляться я не стала и дала себя увлечь на паром. В этой посудине не было ничего романтичного: старенькие пластиковые кресла все в трещинах; изо всех углов тянет дезинфекцией и «Макдоналдсом» – маринованные огурчики, майонез и бодрая, напористая искусственность приправ.

Впереди и сзади на пароме имелись открытые площадки. Наверное, следовало сказать – на носу и корме, но морские термины звучат слишком пафосно для этого, по сути, рейсового автобуса.

По пути к острову Стэйтен я рассматривала берег Нью-Джерси и высокий изящный мост Веррадзано-Нэрроуз, который, казалось, парил в воздушных потоках. Когда же мы добрались до места, я перешла назад (ставший теперь передом) и заняла самое лучшее место в партере – полюбоваться Манхэттеном.

Вдруг рядом возникла какая-то суматоха. Я опустила глаза. Неподалеку устроили возню два других мальчика в больших шляпах. Из под шляп трогательно торчали кончики вязаных ленточек, скрепленных огромной уродливой булавкой. За спинами мальчиков толкались две девочки в неотличимых цветастых платьицах. Хасидский вариант семьи фон Трапп[35]. Рядом с детьми стояла женщина. На ней тоже было пестрое платье с многочисленными оборками, голова обернута в тюрбан из той же цветастой ткани, предназначавшейся, скорее всего, для занавесок. Бедняжка выглядела изможденной бесконечными родами. А необходимость обрить голову сразу после замужества никак не могло придать ей уверенности в себе.

Дети умудрялись быть повсюду – паром кишел ими, как мухами. Возможно, в мамочкином животе находился еще один, готовый добавить несколько новых растяжек в интересную коллекцию на теле родительницы. Я содрогнулась и потеряла интерес к нью-йоркским пейзажам. На детей (в любом количестве) у меня стойкая аллергия. Когда мы причалили, я первой соскочила с трапа и стремглав кинулась к телефонным автоматам. Кое-кто из ребятни все-таки умудрился коснуться меня своими липкими ручонками – милые малыши возжелали перелезть через ограждение, наверное, чтобы их раздавило между паромом и причалом. Удивительно, но у детей – свой инстинктивный естественный отбор, точно они знают, что их в мире и так слишком много.

Ким, слава Богу, оказалась дома. Она взяла трубку после второго звонка.

– Сэм! Где ты? Я уже целую вечность тебя разыскиваю.

– У паромной переправы на остров Стэйтен.

– Каталась на пароме? Здорово! Может, приедешь? Столько хочу тебе сказать…

– Уже еду.

Я повесила трубку и огляделась в поисках такси. К черту подземку, мне срочно надо попасть в цивилизованное взрослое общество. Ладно, согласна, это преувеличение. Цивилизованное взрослое общество старательно обходит меня за версту. Мне требовалась Ким.

Только я плюхнулась в такси, как вальяжный голос Пласидо Доминго велел пристегнуть ремень, сославшись на то, что «вы очень важный человек». Ну и ну! Куда только подевалась европейская ирония старины Пласидо?..

В квартире Ким я оказалась впервые. Пять пролетов шатких ступеней вели к квартирке размером со школьный пенал – крошечная газовая плита в одном углу, душевая в другом, под ногами скрипит расколотый кафель.

– Ну разве не здорово? – просияла Ким при виде меня. – И выгодно! Всего семьсот баксов в месяц.

Я вспомнила, как Лоренс с похожим восторгом показывал мне свою конуру. Удивительно: люди не только живут в клоповниках, водруженных друг на друга, но и счастливы, что удалось заполучить такое убогое жилье.

– Чаю хочешь? Я как раз чайник поставила.

– То что надо, – обрадовалась я, оживившись при мысли, что смогу восстановить силы настоящим английским чаем.

– Отлично, – Ким открыла шкафчик. – У меня есть лакричный, апельсиновый, с шипами малины, лимонный, ромашковый, фенхель с крапивой…

– Стоп, стоп. – Я поняла руку. – А можно мне чашку самого простого и обычного чая?

Ким смутилась.

– Ты имеешь в виду чай из чая? Я его больше не пью. Танин очень вреден.

– Даже жалкого пакетика в шкафу не завалялось? – взмолилась я.

Ким покачала головой.

– Да и какая разница? Все равно нет ни молока, ни сахара. Я бы не смогла приготовить правильный чай.

– Нет молока?

– Только соевое. Но у него не тот вкус.

Я уронила голову на руки и простонала:

– Ким, что с тобой стало? Этот город высосал все твои мозги, ты превратилась вфизкультурницу и фанатичку обезжиренной жратвы.

– Нет, Сэм, не будь такой! Такой быть нельзя! – оборвала меня Ким.

Эту дурацкую фразу мы давным-давно позаимствовали из одного позабытого телесериала семидесятых годов и нагло присвоили. От знакомых до боли интонаций голова моя поднялась, словно ее дернули за ниточку.

– Я – по-прежнему я! – воскликнула Ким и расплылась в обворожительной улыбке.

– Да, но тебя все меньше и меньше, – скорбно заметила я.

День выдался жаркий. Ким была в коротком топе – помесь лифчика от купальника и обрезанной футболки; отполированный, совершенно плоский живот был выставлен на всеобщее обозрение. Тренировочные штаны плотно облегали бедра Ким; когда она повернулась, чтобы снять с плиты чайник, мне стало ясно: ягодицы у мой подруги нынче сделаны из стали. Ее кожа блестела, а короткие волосы сияли здоровьем и дорогим ополаскивателем.

– Во всяком случае, тело свое ты изменила полностью, – сказала я, плюхаясь в надувное кресло из розового пластика.

– Долгие годы упорного труда, – отозвалась Ким. – Так ты будешь чай?

– Давай тот, что с шипами. Кстати, мне нравится, как ты тут все обставила.

Солнечный свет ласкал выкрашенный белой краской пол. Топчан, покрытый искусственной овчиной, по ночам, превращался, должно быть, в кровать. Над ним висело полотно – ярко-розовый кочан цветной капусты на белом фоне. На серебристых полочках Ким любовно разместила коллекцию кукол Барби и Синди, а рядом с кроватью высилась стопка книг по культуризму. Классические контрасты современной женщины.

– А ты помнишь кукол Маргариток? – предалась я воспоминаниям. – Ты все время пыталась найти кукол в нарядах от Мэри Куонт[36]?

– Черт, да сейчас они превратились в настоящие коллекционные раритеты. Помнишь, для них продавался целый чемодан с одеждой, в углу еще наклеена красно-бело-желтая маргаритка. Но в Штатах Маргариток не найти.

Ким протянула мне кружку.

– Только не ставь на кресло, а то пластик расплавится, и кресло лопнет.

– Никак не могу взять в толк, – я отодвинула руку с кружкой подальше от розового пластика, – почему вы здесь живете в крошечных однокомнатных квартирках. Можно ведь объединиться с кем-нибудь и снять большую. За те же самые деньги – гораздо больше места.

Ким села на пол, прислонилась к топчану, и подула на чай.

– Все слишком заняты, чтобы еще и приспосабливаться друг к другу. Каждому хочется отдельную конуру, куда можно приползти в конце рабочего дня. Кроме того, в Нью-Йорке суровые нравы. Друзей здесь сжирают, как жареную картошку. Каждый хочет чувствовать себя свободным, чтобы без сожаления избавляться от того, кто тебе больше не нужен.

– Ты это серьезно?

– Разумеется. В Нью-Йорке люди – твое оружие, их используешь, чтобы пробиться. К тому же, здесь достаточно выйти за дверь, чтобы встретить знакомого. В Ист-Виллидж я могу наткнуться на одного и того же человека четыре раза на дню. Да и баров много. Словом, если тебе нужна светская жизнь, то с этим проблем не возникает.

– Именно так ты познакомилась с Кейт и Явой?

– Угу. Точнее, Кейт встречалась с Лео. Через него я с ней и познакомилась.

В голосе Ким послышался легкий холодок. Я насторожилась.

– Кейт тебе не нравилась?

– От тебя ничего не скроешь, – вздохнула Ким. – Нет, не нравилась. Мне казалось, что она плохо обращается с Лео. Из-за нее он стал недолюбливать женщин. Лео по-настоящему запал на Кейт. Мне всегда казалось, причина отчасти в том, что она работала в галерее, но… Ладно, наверное, я себя обманываю, – печально улыбнулась Ким, поймав мой взгляд. – В общем, когда Кейт бросила Лео, он стал мрачным и нелюдимым. И как-то раз я объявила, что больше не хочу его видеть, потому что он сливает на меня весь свой мизантропический яд. Потому-то я и разозлилась, когда мы встретили его в парке.

– Помню.

– Но, похоже, Лео оттаял, – признала она. – Правда, в парке меня больше волновало, как бы побыстрее забраться в штаны Лекса, чем как ведет себя Лео.

– Хорошо оттянулась?

– Еще бы! – Ким рассмеялась. – Впрочем, сегодня я прогнала его в гостиницу. Захотелось побыть одной.

– Зрелое решение.

– А то сама не знаю.

– Так что за новость тебя так взволновала?

– Вот черт, совсем забыла! – Ким выпрямилась и поставила на пол кружку с чаем. – Ты ведь знаешь, что мы вчера ходили в полицию? Точнее, Лекс ходил. Они продержали его целую вечность, от скуки я чуть с ума не сошла. Но ты ни за что не догадаешься, что там Лексу сказали.

Ким выдержала паузу. Я послушно покачала головой.

– Убитого парня звали Дон? Похоже, он знал убийцу Кейт или человека, устроившего погром в галерее, а может даже обоих, и решил подзаработать шантажом.

– Откуда им это известно?

– Дон снимал квартиру вместе с приятелем и задолжал тому за аренду. Но несколько дней назад он по пьяной лавочке похвастался, что скоро у него появится целая куча денег.

– Раз копы поделились такой информацией с Лексом, значит, они закидывает удочки по всем направлениям, – сказала я. – Полиция зашла в тупик и пробует разные версии – только и всего. Зная Дона, должна сказать, что предположение не лишено смысла. – Я вспомнила презрительную улыбку Дона, вспомнила, как он раздражал Сюзанну, да и меня тоже. Дон был из тех людей, что любят выведывать чужие секреты. – Да, он вполне сгодится на роль шантажиста. Наверное, в тот вечер Дон задержался в галерее допоздна и слышал, как вошел любитель граффити.

– Черт, в этом городе каждый мнит себя художником, – вздохнула Кейт. – Режиссером, модельером, художником. Все мы тут стремимся к успеху. А еще есть Писатели-Актрисы-Скульпторы-и-Тому подобные. Я их называю ПАСТЬ.

– Неплохо, – оценила я.

– Ну что, подруга, могу я еще ввернуть словечко, а?

Мы улыбнулись.

– Но жить тут тяжело. Столько людей на таком крошечном островке, и каждый вкалывает изо всех сил, чтобы чего-то добиться… Господи, иногда я спрашиваю себе, зачем мне все это нужно.

– Ну, если твоя мачеха сумела пробиться со своими индустриально-помойными картинами, то и ты сможешь.

– Моя мачеха лезла наверх, трахаясь и обманывая направо и налево, – с горечью возразила Ким. – А когда она забралась туда, куда стремилась, то выкрала у нас папу и отравила его разум. Не верится, что один человек может так управлять другим. Большую часть времени папа сам не свой. Настоящий зомби. Боже, как я ненавижу эту стерву! – Ким с силой выдохнула. – Ф-ф-фу, пора сменить тему! А то и самой свихнуться недолго! Почему вчера не пришла в бар? Я тебя ждала.

– Черт!

О вчерашнем вечере я и забыла. Надо все рассказать Ким. Если Мел пустится во все тяжкие – или уже пустилась? – нельзя держать Ким в неведении. Она первая может пострадать. Если не считать самой Мел.

Я вкратце пересказала события вчерашнего вечера. Ким отнеслась к рассказу спокойнее, чем я ожидала.

– Знаешь, в этой жизни всякая фигня случается. Бывает, что люди сводят друг друга с ума. В этом городе на такое и внимания не обращают.

– Все равно, будь осторожна. У Мел сейчас не все дома.

– Ладно. Бедная. Лекс ни словом о ней не обмолвился.

– С какой стати? – резонно спросила я. – Не станет же он исповедоваться тебе во всех своих перепихонах за последние два месяца.

– Да я не о том. Лекс не сказал, что Мел будет на выставке. Мог бы предупредить. Он, конечно, не знал, что она за ним следит, но после затяжной телефонной осады мог бы о чем-то догадаться.

– Ты ведь знаешь мужчин, Ким. Зароют голову в песок, а потом жалуются, что в глазах свербит.

– Это верно, черт побери.

– Так что у тебя с Лексом? – спросила я, сгорая от любопытства. – Это серьезно?

– Не знаю… Пока я просто оттягиваюсь. Наверное, пока не готова встречаться с кем-нибудь всерьез. Мне не так давно досталось – до сих пор не отошла.

Уж не Лео ли она имеет в виду?

– Конечно, – Ким лукаво улыбнулась, – Лекс хорош в постели, но не настолько, чтобы его преследовать.

Мы расхохотались. Вот это была настоящая прежняя Ким.

– Надо быть истинным кладом, чтобы тебя преследовали после одной-единственной ночи любви. Надо быть таким… таким…

– …классным, что пальчики оближешь! – подхватила я. Еще одна любимая фраза из нашей юности.

Ким вставила в магнитофон кассету. Раздались первые аккорды «Медлительности», нашей любимой песенки «Сестер Пойнтер». И вскоре наши завывания неслись по всему Ист-Виллиджу.

– Если я хочу ВСЮ НОЧЬ… – орала Ким.

– Он говорит: «НЕ ПРОЧЬ»! – выла я в ответ.

– Не экстаз НА МИГ, а счастье НАВСЕГДА.

– На уме у МЕНЯ-А-А-А…, – проорали мы хором голосами, отвратными, как у девок из «Бананарамы».

Мы с Ким не стыдились друг друга. Не боялись показаться смешными или нелепыми. В свое время мы такое вытворяли на пару, что теперь нас ничем не проймешь.

Увы, с выводами я спешила. Но некоторые события невозможно предвидеть. Даже помесь мисс Марпл с гербицидом порой бессильна…

Глава двадцать вторая

Предполагалась, что открытие выставки в Нью-Йорке станет одним из лучших моментов в моей жизни. Но открытие, как и Статуя Свободы, не оправдало ожиданий. Ладно, поставьте галочку и скажите, а нет ли тут поблизости бара? Лучшие вечера в жизни подкрадываются незаметно, когда их меньше всего ждешь, и застают врасплох, когда надела самое старое и обтрепанное нижнее белье.

Я могла бы заранее предвидеть. Я и предвидела. Открытие выставки – прежде всего тяжкое испытание. Оказываешься в центре внимания, приходится вести до тошноты утомительные разговоры с людьми, которых ты никогда больше не увидишь, и к твоему лицу должна намертво приклеиться несмываемая лучезарная улыбка. Поначалу, как правило, я стараюсь вовсю, но очень быстро забываю о хороших манерах, напиваюсь и мало-помалу становлюсь разнузданной. По иронии судьбы именно разнузданность и предпочитают покупатели: дурное поведение МБХудака придает пикантности купленному шедевру. Если, конечно, он будет куплен.

Групповая выставка тем хороша, что ноша делится на всех. И всегда можно незаметно смыться и поболтать с коллегой-художником – все лучше, чем просиживать задницу у бара, дожидаясь потенциального покупателя или журналиста. К сожалению, дух товарищества в нашей МБХудацкой компании сильно повыветрился со времени первой встречи на Олд-стрит. Пока в галерею прибыли только Лекс и Роб. Мел предупредила, что немного опоздает. Кэрол, хотя и несколько раздосадованная, как сердится учительница на опоздание ученика, решила, что Мел нервничает и никак не может определиться с вечерним туалетом.

– Мужчинам проще, – сказала она мне и Сюзанне. – Я двадцать лет решала, что мне подходит и что можно надеть на работу, прежде чем соединила то и другое.

– Всем известно о черных костюмах Кэрол, – пояснила Сюзанна. – Она никогда не носит ничего другого.

Сама Сюзанна походила на старинную скульптуру – в белом вязаном платье, вызывающе немодном, но прекрасно гармонировавшем с ее монументальной красотой. Шею Сюзанны украшало неизменное жемчужное ожерелье, а на голове она соорудила пирамидальный начес, отчего стала казаться гораздо выше.

– В них чувствуешь себя так свободно! – подхватила Кэрол. – Конечно, стоят такие костюмы целое состояние, но оправдывают свою цену до последнего цента. Впрочем, надеюсь, Мел скоро явится, – резко сказала она. Меня поразила эта мгновенная смена интонации. Настроение у Кэрол менялось быстрее, чем радист отбивает морзянкой СОС. – Может, позвонить в отель и поторопить ее?

– Кэрол не забывает о деле даже во время светской болтовни, – заметила Сюзанна, когда Кэрол, постукивая каблуками, отошла. – У нее полушария мозга работают независимо друг от друга.

– Как во время сеанса одновременной игры в шахматы, – подсказала я сравнение. – Нет, как во время шахматной партии и обсуждения цвета губной помады.

– Поразительная женщина. Я многому у нее научилась.

– А почему ты занимаешься запасниками, а не ее ассистент? – спросила я. – Ничего, что я спрашиваю?

– Причин две, – усмехнулась Сюзанна. – Во-первых, мне и так прилично платят. В помощники к владельцу галереи идут скорее из любви к искусству, чем ради денег. Что касается меня… – она улыбнулась, – …любовь – это хорошо, но я предпочитаю наличные. Кроме того, у меня не самый лучший нюх на шедевры. Я не умею чувствовать тенденции и конъюнктуру арт-рынка. Это настоящий дар, и у меня его нет. Вот у Кейт он был.

Последние слова Сюзанна почти прошептала. Она огляделась.

– Ладно… Никто не подслушивает.

– А ты умеешь говорить обиняками, – восхитилась я.

– Я королева светской беседы. Итак… – Она серьезно посмотрела на меня. – Когда сможем побеседовать?

– Не сейчас. Подождем, когда вечер раскочегарится. Надо же мне заняться рекламой своих работ. В конце концов, это открытие моей первой выставки.

С этим Сюзанна спорить не могла.

Последние несколько дней во мне все крепче зрела уверенность, что я знаю убийцу Кейт и Дона. Впрочем, то была одна лишь интуиция: доказательствами я не располагала. Чтобы их добыть, требовался сообщник. И по многим причинам Сюзанна казалась наиболее подходящей кандидатурой.

Она ухватилась за мое предложение, едва только я объяснила весь замысел.

– Я знала! С самого начала знала! – ликующе вскричала Сюзанна. – Просто не верила, что ты думаешь на нее. Боже, как я мучилась из-за того, что не могла ни с кем поделиться.

– А мне казалось, ты подозреваешь Лекса, – призналась я. – Тогда, за завтраком, ты так враждебно смотрела на него.

Сюзанна покраснела.

– Да нет… Мне было обидно, что Кейт ничего не сказала про Лекса. Могла бы довериться и шепнуть, что он остановился у нее. Но я никогда не считала его убийцей. Сама знаешь, под кого я копала. – Она торжествующе посмотрела на меня. – А знаешь… ведь она это уже не в первый раз.

– Удавкой? – засомневалась я. – Наверняка кто-нибудь пронюхал бы…

От моей тупости Сюзанну аж перекосило.

– Да при чем тут убийства! Речь об изуродованных картинах. Я подняла архивы и нашла упоминание о похожем случае. После чего поболтала кое с какими общими знакомыми о тех давних историях, так вот – все уверены, что это дело рук… сама знаешь кого. Втайне уверены, к сожалению. Ни одного надежного доказательства.

– Значит, нужно раздобыть их.

– Ты лишь скажи, что делать! – голос Сюзанны стал жестким. – Все сделаю. Я не шучу.

Я в деталях разъяснила свой замысел. Сюзанна с легким разочарованием посмотрела на меня, но возражать не стала.

– Скажем, где-нибудь в восемь тридцать, – предложила я. – Как тебе?

– Хорошо. Как только я все сделаю, подам тебе знак.

Она заморгала. Кто-то подходил ко мне сзади.

– Привет, малышка!

Две сильные руки обвили меня сзади, следом накрыло облако озона и аромата свежескошенной травы – именно такие духи теперь использовала Ким. А десять лет назад в ее арсенале были «Пуазон» – изысканный парфюм с душным и сладким запахом гниющих цветов. На ее шестнадцатый день рождения я украла в парфюмерной лавке почти полный пробник. Ким чуть не умерла от счастья.

Мы сплели руки.

– Сюзанна, это Ким, моя старинная подруга. Помнишь ее?

– Привет, – на высоком белом лбу Сюзанны образовалась складка. – Вы были в мексиканском ресторане, верно? Дочь Джона?

– Верно. Кстати, а они придут? Мы с отцом сейчас редко видимся.

– Думаю, придут. Во всяком случае, их приглашали.

– То-то повеселимся.

– Пойду расставлять напитки, – сказала Сюзанна. – Дело прежде всего.

Она многозначительно посмотрела на меня и удалилась, покачивая крупными бедрами, затянутыми белой шерстью.

– А знаешь, здорово, – негромко сказала Ким, когда мы остались одни.

Она отклонилась назад и посмотрела на мобиль. Мы находились в главном выставочном зале на первом этаже. «Организм 1» величественно висел в самом центре зала, без каких-либо усилий захватив господство над остальными экспонатами. Того и гляди, из «Анального рта» Мел от зависти дерьмо полезет.

– Тебе не кажется, что он похож на штуковину из научно-фантастического фильма пятидесятых годов? – спросила я. – Стручок номер 9 из открытого космоса?

– Да! Великолепно. Правда. Я тобой горжусь, Сэм. – Ким снова обняла меня. – Не могу поверить, что ты в Нью-Йорке, да еще выставляешься в той же галерее, что и Барбара. Словно ты за нас обеих отомстила. Кстати, хорошее платьице, – добавила она уже более обыденным голосом. – Мне нравится этот вельвет в обтяжку.

– Бетси Джонсон, – призналась я. – Решила кутнуть.

– Да брось! Ты заслужила, – успокоила меня Ким.

– «Потому что я этого достойна!» – проворковала я, пародируя недавнюю рекламу шампуня.

– Эй! А мне можно пообниматься?

Лекс сбежал по ступенькам и теперь шел к нам через зал.

– К черту сэмовых чудовищ, я хочу показать тебе свой шедевр, – сказал он, беря Ким за руку.

– Хм, а я думала, она с ним уже познакомилась, – невинно заметила я.

Оба мрачно покосились на меня.

– Погодите, юные влюбленные, – усмехнулась я. – У меня для вас кое-что есть.

Я накрыла рукой свободную ладонь Ким. Она сжала пакетик.

– Это то, что я думаю?

– Чистейший от Лео. Божественное ощущение. Кстати, это твоя доля. Моя уже во мне.

– А где твой приятель? – спросила Ким, в порыве сестринских чувств позабыв даже про кокаин. Именно это я называю дружбой. – Ты ведь говорила, что он должен сегодня приехать.

– Остался в Англии, – недовольно ответила я. – Какое-то важное дело, о котором он не пожелал говорить. Так что тебе придется трахаться за двоих. Хьюго обещал мне устроить потрясающий отдых, если дело выгорит.

– А если не выгорит?

– Тогда он несколько месяцев будет ныть, и в конечном счете меня это так достанет, что я его брошу.

Лекс потащил Ким в соседний зал с нетерпением трехлетки, изнывающего от желания похвастаться своими новыми куличиками. Моей шеи коснулось чье-то горячее дыхание. Я повернулась и смиренно сказала:

– Привет, Стэнли.

– Все, что я вам сказал, должно остаться между нами! – прорычал он невесть откуда взявшимся повелительным тоном.

– Разумеется, разумеется.

Я честно пыталась говорить со Стэнли ободряюще. Но, как обычно, ничего не вышло. Впрочем, сегодня он выглядел немного лучше.

– Есть хорошие новости? – спросила я.

Я не считала необходимым умасливать Стэнли, давно сбросив его со счетов в качестве человека, способного хоть как-то повлиять на мою карьеру в галерее «Бергман Ла Туш».

– Вообще-то есть, – ухмыльнулся толстяк. – У меня есть алиби на момент убийства Дона. Я ужинал с одной знакомой, и она осталась у меня на ночь.

Теперь он ухмылялся как Чеширский кот.

– Ведь это вы нашли тело? – Стэнли попытался сплести пухлые пальцы и устремил на них зловещий взгляд. Впрочем, у кого-нибудь другого, может, взгляд и получился бы зловещим, но только не у Стэнли: казалось, он мучается от неспособности сплести их из-за жировых отложений на суставах. – Кое-кто мог бы сказать, что это довольно странно.

О боже – все равно что подвергнуться нападению горстки обессилевших морских слизней.

– Ну, те, кто хорошо меня знает, так никогда не скажут, – ответила я с улыбкой. – Уж такая у меня манера – натыкаться на трупы.

– Кто ты? – раздался голос Лоренса. – Панкующая внучка мисс Марпл?

Они с Джоном Толбоей только что спустились в нижний зал.

Я укоризненно покачала головой:

– Лоренс! Думай, прежде чем говорить!

– Гнусная клевета на эту скромную и невинную деву! Признаю свою ошибку.

Он изобразил мушкетерский поклон.

– Лоренс! Твой костюм… Неужели ты сменил его?

– У меня их два, – небрежно сказал Лоренс. Он взял мою руку и поцеловал ее, шевеля бровями, как Граучо Маркс[37]. – Один для работы, один для торжественных случаев.

Парадный костюм Лоренса был элегантнее и гораздо чище. Не так засален, не так потерт, да и слой перхоти потоньше. И, кроме того, он был черного цвета, а не того мышиного оттенка, который предпочитают торговцы кухонной мебелью в рассрочку.

– Сэм! Рад тебя видеть. – Джон Толбой по-отечески обнял меня. – У тебя поразительные скульптуры. Они и впрямь возвращают меня к тем дням… Помнишь, как вы с Кимми наряжались в ее маленькой комнатке и пускались в загул… или в разгул, в зависимости от того, что на вас было надето.

Неужели до самой смерти мне будут напоминать о грехах юности? И все же слова Джона согрели мне душу. Я тепло улыбнулась в ответ.

– Ты многого достигла, – ласково говорил он. – Я горжусь тобой, Сэм.

– Спасибо, Джон. – Я была искренне тронута. – Ким надо вновь взяться за живопись. У нее так хорошо получалось.

Лицо Джона тотчас скукожилось.

– Э-э… да…

– Ким здесь. Мы с Лексом ее пригласили.

– Замечательно! – воскликнул Джон, всем своим видом опровергая сказанное. Он нервно переступил с ноги на ногу, живо напомнив мне смущенного аиста и, запинаясь, продолжал: – Итак… Ты внучка мисс Марпл или что-то в этом роде?

Похоже, он не мог говорить о Ким более тридцати секунд подряд. Моя нежность улетучилась, сменившись глубоким презрением.

– Это не первый обнаруженный мною труп, – холодно ответила я.

– Может, ты их еще и ловишь? – спросил Лоренс. – Преступников, я имею в виду.

– Случается.

Все, конечно же, подумали, что я шучу. Что ж, мне только на руку – лишнее я ляпнула исключительно в раздражении на Джона. Помнится, Дон назвал его тупым жополизом – так оно и есть.

Две ладони закрыли Джону глаза.

– Угадай кто? – зловеще прошептала Ким.

За ее спиной маячил Лекс, сияя счастливой кокаиновой улыбкой. От замешательства Джон изогнулся всем своим долговязым телом.

– Ким, – жалобно протянул он.

– Да, дорогой папуля! – Ким распирало от жажды мщения. Глаза ее сверкали, она рвалась в драку. – Это твоя дорогая дочурка! – Она огляделась. – А где моя обожаемая мачеха? Умираю от желания расцеловать ее.

В ярко-оранжевом миниплатье с вырезами по бокам Ким выглядела сногсшибательно. Таким красавицам разрешено плевать на приличия, что Ким и делала. Стэнли, понятное дело, пялился на нее во все глаза. Он проворно для такого толстяка подскочил к моей подруге, без лишних маневров обнял ее за талию и ласково пропел:

– Джон! Вы никогда мне не говорили, что у вас такая восхитительная дочь! Вам есть чем гордиться.

И Стэнли расплылся в улыбке. Толстые пальцы уже добрались до обнаженной кожи в вырезе платья. Зрелище завораживало – в то смысле, что мурашки бежали по телу. Взгляд Лекса тоже был прикован к пухлым пальцам Стэнли, которые медленно пробирались все дальше и дальше.

– Джон? – раздался голос Барбары. Ее благоверный развернулся так, словно ему на шею накинули аркан.

– Иду, дорогая! – Джон испуганно отскочил от нашей маленькой компании.

Слишком поздно. Барбара уже направлялась к нам в сопровождении Кэрол.

– Миссис Канеда покупает обе картины, над которыми она раздумывала! Кэрол мне только что сказала. Разве не замечательно?

– Я так рад, дорогая! – Джон обнял ее.

Лицо Ким сморщилась, словно выжимаемый лимон. Казалось, она не замечает, что пальцы Стэнли подбираются к ее обнаженному бедру.

– Ведь это именно их изуродовал вандал? – лепетал Джон.

– Да, – ответила Кэрол. – Я очень волновалась – честно говоря, картины не удалось отчистить на сто процентов, но миссис Канеду состояние вполне устраивает. Полагаю, ее даже привлекло скандальное происшествие.

– Ну разве это не триумф? – обрадовался Джон. – Не позволяй этим скотам себя унижать, дорогая!

– Я только что поздравил вашего мужа, Барбара. Скрывать от нас такое прелестное дитя! – вставил Стэнли, этот мастер такта и деликатности. – Я хотел бы взглянуть на ваши работы, – продолжал он елейным тоном, обращаясь к Ким. – Не сомневаюсь, они очаровательны.

Ким безучастно посмотрела на него и ответила невпопад:

– О, да.

– Отличные работы! – подал голос Лекс, пробираясь к незанятому боку Ким.

Круглое лицо Барбары выглядело не выразительней лепешки, которое оно напоминало. Глаза смотрели жестко и цепко. Она скользнула по едва прикрытому телу Ким острым, как нож, взглядом и резко повернулась к Джону.

– Дорогой, меня замучила жажда, – проворковала она нежным голоском, который сочетался с ее обликом не больше, чем мороженое с плавленым сыром. – Не выпить ли нам чего-нибудь?

– Конечно, милая, конечно, – Джон мгновенно подставил локоть.

– Пока, Ким, была рада повидать тебя.

У Барбары хватило наглости бросить это через плечо, прежде чем повернуться и уйти.

Ким, казалось, окаменела. Даже Стэнли, мистер Бесчувственность, и тот заметил, что происходит неладное и убрал руку с ее талии.

– Ким? – Лекс обнял ее за плечи. – Да пошли они все на хер. Пойдем выпьем.

Я взяла Ким за руку, и мы повели ее через зал, а затем наверх, подальше от Барбары. В баре задержались ненадолго – только взять бутылку и три бокала. На собственной выставке одна бутылка автору полагается по закону. Остальное приходится клянчить.

– Стэнли, можно мне с тобой поговорить? – услышала я взбешенный голос Кэрол, когда мы выходили. Сейчас бедного Стэнли изорвут в клочья. Жаль, что не смогу присутствовать при аннигиляции.

На лестнице мы столкнулись с Кевином. Он топал по стальным ступеням с бокалом в каждой руке и с надеждой в глазах. Я заключила с собой пари, которое тут же и выиграла – Кевин прямиком направился к Яве. Та с видом заправской официантки кружила по залу с бутылкой в руке, наполняя опустевшие стаканы гостей. Насколько глупо предлагать выпивку тому, кто сам разливает, дошло до Кевина только когда он протянул Яве наполненный бокал: он покраснел и нервно рассмеялся. По правде сказать, замешательство Кевину шло – оно слегка смягчало его блондинистое самодовольство. Ява ответила взглядом «я сейчас занята», из которого никак не следовало, что в будущем ситуация может измениться.

– Он просто скотина, Ким, – говорил Лекс. – Все папаши – законченные скоты. С этим ничего не поделать. Вот – выпей лучше шипучки.

Он вложил в руку Ким бокал с шампанским, она машинально поднесла его к губам.

– Я его ненавижу… Скотина.

– Так ему!

– А она просто стерва. Стерва, стерва, стерва. Пропади эта сука пропадом вместе со своим драными мешками, которые она называет платьями.

– Вот молодчина! – подбодрил Лекс.

Ким допила шампанское и оглянулась в поисках добавки. Я уже открывала новую бутылку.

– Чудесный, Сэм, – сказала она, опустошив второй стакан. – Твой мобиль. Просто чудесный. И у Лекса тоже чудесные работы. Вы все тут замечательные.

Я сочла, что сейчас не время упоминать о ее собственных картинах.

– Славная юбочка, – заплетающимся языком сказала Ким. Она смотрела на девушку, только что вошедшую в зал.

– Слишком тощая, – отозвался Лекс, по своему обыкновению обращая внимание на содержимое, а не на упаковку. – Кожа да кости.

– Я тоже худая, – пожаловалась Ким.

– Кроме кожи и костей у тебя есть целая гора аппетитных мышц, – прошептал Лекс. – Есть за что ухватиться.

Девушка в шелковой юбке подставила бокал Яве. Я не сводила с нее глаз. Так и есть – у Мел такой вид, будто что-то сжирает ее изнутри. На показах моды, если одежда немного не впору, модельер незаметно прихватывает ее прищепками. Кожа у Мел так сильно обтягивала кости, словно ее тоже собрали и закрепили прищепками. На ней была кофточка-безрукавка, открывавшая болезненно костлявые ключицы. Глаза потускнели, словно подернулись пленкой: в них не было той пугающей пронзительности, которую я заметила несколько дней назад. Быть может, в непосредственной близости от Лекса она сбрасывала высоковольтное напряжение, опасаясь взорваться.

– Это Мел! – сообщил Лекс в блаженном неведении о душевном смятении девушки. – Эй, Мел! – Он помахал ей рукой. – Иди сюда!

Мел обернулась. Ее глаза остались такими же тусклыми. Сегодня она была накрашена просто и умело: тушь на длинных темных ресницах и помада того же огненно-красного оттенка, что и шелковая юбка. Несколько цветных штрихов придали рельефности ее бледному, слегка припудренному лицу, на фоне белой кожи чернели глаза и полыхал малиновый, как у гейши, рот. Лицо Мел поражало той мрачноватой красотой, что свойственна раскрашенным посмертным маскам.

– Что это с тобой стряслось? – удивленно спросил Лекс. – Ты совсем отощала. На диете сидишь?

Он дружески ткнул ее в живот. Мужчины, подобные Лексу, относятся к телам других людей с непринужденной фамильярностью, а уж если они с этим телом занимались сексом, фамильярность переходит все границы. Жест Лекса был почти братским. Но бедняжка Мел этого не знала. Краска залила ее щеки. Мне опять вспомнился Эдгар По: его жена Вирджиния умерла от туберкулеза. Если она выглядела так же, как Мелани, то понятно, почему эта хворь окружена романтическим ореолом.

– С недавних пор аппетит куда-то подевался, – ответила Мел, глядя прямо в глаза Лексу, словно ни Ким, ни меня не для нее не существовало.

– Тебе лучше чего-нибудь пожевать. Отсутствие аппетита сейчас не в моде, как сказала бы Ким.

И Лекс нежно обнял Ким. Мел напряглась. Казалось, толкни ее сейчас и она повалится наземь, как бревно.

– Кстати, это Ким, – представил Лекс. – Старинная подруга Сэм. А Мел занимается деталями человеческого тела. Тебе понравится, Ким. В соседнем зале висит еще одна картина.

Лекс вел себя как душа компании: знакомил, шутил, делился сведениями. Наверное, все дело в коксе.

– Может, посмотрим? – предложила Ким немного смущенно.

– Смотрите, – сурово велела Мел. – Мы с Сэм подождем здесь.

– Ладно, – бодро сказал Лекс.

Обняв Ким за плечи, он потащил ее в соседний зал. Мел смотрела им вслед. Тело ее не шелохнулось, вращались лишь глаза – словно у пластиковой куклы. Ощущение не из приятных.

– Ведь ты ему не сказала?

– Нет, не сказала.

– Почему?

Впервые за вечер Мел посмотрела мне в глаза, но лучше бы она этого не делала. Казалось, она пытается просверлить мне череп и выяснить, о чем я думаю.

Я неловко пожала плечами. Так всегда бывает, когда делаешь кому-нибудь добро.

– Не знаю…

Смотреть в глаза Мел было все равно, что заглядывать в стволы направленной на тебя двустволки.

– Можешь называть это женской солидарностью… Все мы когда-то делали глупости от любви.

– Ты не делала, – убежденно сказала она.

Я чувствовала себя так, словно меня поджаривают.

– Ладно, не такие глупости, как… ну… Как ты. – И я всплеснула руками, внезапно уподобившись старине Стэнли.

– Так ты не с ним, – проговорила Мел.

– Я ни с кем! Послушай, Мел, мы с Лексом никогда не спали вместе. Понятно?

Требовалось вдолбить этот факт в ее свихнувшиеся мозги. Я опасалась вовсе не Мел, а Хьюго. Кто знает, в какой интерпретации дойдет до него эта история. Но взгляд Мел не дрогнул. Я с мольбой обвела глазами зал и заметила Роба, болтавшего у дальней стены с Сюзанной и ее бельгийскими друзьями. Последних было невозможно не заметить: мускулистые гиганты под два метра роста. Должно быть, мидии, которые так любят бельгийцы, содержат гормон роста. И с какой стати Гитлер решил, что высшая раса населяет именно Германию? Даже Сюзанна казалась миниатюрной и хрупкой рядом со своими соотечественниками. Что уж говорить об остальных.

Бельгийцы выглядели так, словно только что заключили выгодный контракт, попутно прикарманив изрядные комиссионные. У всех на запястьях либо «Ролекс», либо «Патек Филипп», тела упакованы в костюмы от Армани или Хьюго Босса. Самый невзрачный из них запросто обеспечил бы Сюзанне ту жизнь, о которой она втайне мечтает. Весь вопрос в том, сколько пройдет времени, прежде чем она умрет от скуки. Но, судя по всему, для Сюзанны проблема эта не так уж важна.

Зато для меня главной проблемой было сейчас вырваться из лап Мел и избежать допроса с пристрастием. Я замахала руками, призывая Роба с таким рвением, словно подавала сигнал СОС с тонущего судна. Роб, слегка смущенный страстностью моего приветствия (ничего удивительного – мы едва знакомы), тем не менее с готовностью присоединился к нам. Трудно сохранять уверенность в себе, когда твой взгляд утыкается в животы бельгийских мужчин.

– Привет. Сюзанна показывала мне галерею. У нее в кабинете висят картины Родригеса. Видели? Потрясающе.

– Это где рюмки для яиц?

– Коробки, – поправил он. – Ага. Мощная штука.

Я поморщилась от столь убогой похвалы. Если эти вещи называть мощными, то как тогда описать картину Ротко[38]? Но пенять Робу за скудость словарного запаса не стала – это никогда не поздно, а сейчас он как-никак спас меня от задушевного разговора с Мел.

– Твои работы выглядят превосходно, – похвалил Роб. – Особенно мне нравится, как ты вот эту повесила. – Он показал на «Организм 2». – Мощная штука.

– Спасибо. И твое видео тоже мощное, – елейно соврала я в ответ.

Роб специализировался на видеоактах. Имя себе он сделал на фильме про то, как три девки истуканами сидят целых двадцать минут. А его последняя работа заключалась в том, что он поставил видеокамеру посреди стола, за которым пьянствовал с компанией приятелей (все мужского пола), и каждые десять минут направлял камеру на очередного участника попойки. Пьянчужек было шесть, поэтому фильм длился час, ровно на пятьдесят девять минут больше, чем выдержала я. Под огромным экраном, где непрерывно крутился этот видеоакт, были приколоты снимки пьяниц с автографами. Захватывающее зрелище. Поразительно, с какой нудятиной можно добиться успеха, если у тебя хватило ума назваться художником. Кинорежиссер, снявший то же самое, удерживал бы внимание зрителей немногим дольше, чем фильм Роба удерживал мое.

– Ага, неплохо, – скромно сказал он. – Энди четко вышел. Это предпоследний парень. Где он говорит все эту чепуху про Тарантино.

О боже. Я приклеила к лицу улыбку. Даже Тарантино не может больше снимать фильмы Тарантино без подражаний самому себе. Я пробормотала несколько вежливых слов, искренне надеясь, что мне никогда не придется смотреть этот чертов видеоакт от начала до конца.

От выпивки и похвал Роб раскраснелся. Его и без того розовая кожа выглядела так, будто по ней основательно прошлись теркой. Он снова был в своем джинсовом прикиде, вот только отвороты на штанинах стали еще шире. Уж не называется ли этот стиль: «Я только что из тюряги после встречи с корешами»?

– Господи, как же здесь кайфово! – воскликнул Роб, поднимая бокал. – Нью-Йорк и все такое! Великолепно, да? – Только тут он осознал, что я слушаю его вполуха, а Мел и вовсе в трансе. – Эй, народ, да что с вами? Нам же полагается быть на седьмом небе!

Мел удостоила его свирепого взгляда. Роб мигом сдулся.

– Мел! Сэм! Роб! Нельзя же болтать только друг с другом! Вам положено разгуливать по залу! – крикнула Кэрол, устремляясь к нам.

Она ухватила Мел под локоток и потащила к какому-то типу, заинтересовавшемуся расчлененными гениталиями. Я искренне пожалела беднягу – нелегко ему будет добиться дружеских слов от Девушки, Впавшей в Ступор.

Кэрол обернулась:

– Никуда не уходите! Я сейчас кого-нибудь приведу, и вы расскажете о своих работах.

Я повернулась к Робу, скорчив недовольную гримасу. Только светской болтовни мне сейчас не хватает. Взгляд мой уперся в цепочку, болтавшуюся у него на поясе – точная копия той, что таскает Лео.

– Роб, скажи, – противиться любопытству я больше не могла. – Наверное, трудно не обмочить эту штуку, когда ходишь в туалет?

Я показала на цепочку. Роб опешил. Рука его автоматически ощупала цепочку. В глазах его мелькнуло странное выражение. Он переступил с ноги на ногу и тайком вытер пальцы о джинсы.

– Да нет, никаких проблем, – ответил он простодушно.

Я взяла себе на заметку, что от прикосновений к Робу лучше воздержаться. Приятно для разнообразия принять решение, которое не требует больших усилий.

Глава двадцать третья

Спустя примерно час с вежливыми разговорами наконец-то было покончено. За вполне приличную сумму купили одну из картин Мел, остальные участники выставки честно пытались порадоваться успеху коллеги. Благо, этому способствовало изрядное количество алкоголя, перекочевавшего в нашу кровь.

Когда Кэрол выпустила меня из своих тисков, я поднялась наверх. Дверь в административные помещения оставили открытой, чтобы посетители выставки могли пользоваться туалетом. Какая предусмотрительность. По залу бродили несколько человек. У дальней стены маячила Сюзанна, стараясь держаться поближе к объекту слежки. Почувствовав на себе мой взгляд, она незаметно шевельнула пальцами. Итак, времени у меня мало.

Выйдя из туалета, слегка протрезвевшая и вновь готовая смотреть в глаза миру, я наткнулась на Лоренса.

– Чего это ты топчешься у туалета? – с подозрением спросила я.

– Обожаю подглядывать! – парировал Лоренс.

Должно быть, шампанское ударило ему в голову – Лоренс держался свободней обычного.

– Ну и как, подсмотрел что-нибудь стоящее?

Он горестно покачал головой.

– Проклятые двери! Ни черта не видно.

– Бедненький. А выглядишь элегантно, – похвалила я и добавила в приступе интуитивно-алкогольного озарения: – Послушай, случаем не Кейт посоветовала купить тебе этот костюм?

Лоренс вытаращил глаза:

– Как ты узнала?

– А я и не узнала. Так, догадка. Похоже, костюм выбирала для тебя женщина.

Черный элегантный костюм действительно сотворил чудо: Лоренс в нем выглядел не болезненно тощим, а изысканно худым.

– Да, Кейт выбирала, – сказал он, ощупывая лацкан. – Неужели ты с ходу догадалась? Когда мне понадобился новый костюм, я чуть ли не силком потащил Кейт с собой. Надеялся, что она оденет меня так, как ей хочется… Превратит меня в свою фантазию. – Лоренс скорчил гримасу вселенской покорности, я невольно рассмеялась. – Но у меня не было никаких шансов стать фантазией Кейт. Я был от нее без ума… Сэм, мы, наверное, никогда не поймаем убийцу. И Кейт останется лишь еще одной единичкой в ежегодной статистике убийств. Черт, пойду напьюсь.

Да и мне хватит болтать. Сюзанна наверняка уже волнуется.

Я вышла в зал и обвела помещение глазами. Сюзанна разговаривала с Кэрол, но по напряженному взгляду я догадалась, что она высматривает меня. Она незаметно ткнула пальцем вниз. Понятно. В соответствии с планом я неторопливо двинулась на первый этаж. Пока все шло хорошо. Но на первом этаже произошла неожиданная заминка. Навстречу попался Роб.

– Сэм! А я тебя везде ищу! Групповая фотография! Пойдем!

Роб протянул руку. Я сумела увернуться, понадеявшись, что Роб не обидится. Женщина-фотограф командовала художниками в дальнем зале. Спустя пять минут после серии ярких вспышек все закончилось. Но и этого было много. Грохоча по железным ступеням, я кинулась в подвал.

Без Дона, развалившегося в продавленном кресле с пепельницей на груди, подвал выглядел осиротевшим. Я включила свет и зажмурилась, хотя минуту назад глаза мне жалили вспышки. Голая лампа, свисавшая с потолка, наверняка была прихотью Дона – трудно поверить, что Кэрол не предлагала ему нормальный плафон. Лампа ослепительно сияла посреди комнаты, зато углы терялись в сумраке. В комнате царили пустота и неуют – видимо, к этому ощущению и стремился Дон.

Стеклянные двери во внутренний дворик находились прямо передо мной. Одна из створок была открыта. В темном стекле полыхали отблески лампа. Я несколько раз моргнула и вгляделась в отражение комнаты. Мозг, подстегнутый кокаином и шампанским, работал без пробуксовок.

После смерти Дона полиция тщательно осмотрела эту комнату, как и все остальные помещения галереи. Но только здесь потом не сделали уборку. Вдоль стен выстроились картины Дона. Копы развернули их лицом к комнате, и на меня со всех сторон смотрели аляповатые полотна. Большие, по нынешней моде, холсты, были оклеены бумажными коллажами, в основном с изображением частей тела, поверх которых намалевали соответствующие команды. «СОСИ МЕНЯ», «СЪЕШЬ МЕНЯ», «ПРОГЛОТИ МЕНЯ». Помесь Алисы в Стране чудес и Хью Хефнера[39]. На одном холсте красная стрелка с надписью «ПРОЧТИ МЕНЯ» указывала на ту часть тела, которую недавно обессмертила Мел. Бог его знает, что, по мнению Дона полагалось прочесть в заднице натурщицы. Дон как художник вряд ли был невосполнимой потерей для человечества.

Сзади раздался шорох. Я стремительно развернулась – вечно моим инстинктам приходится работать сверхурочно. Ничего, пустой коридор. Я медленно выдохнула и снова уставилась в темное стекло, где отражалась комната. Мне показалось, или за стеклом действительно что-то мелькнуло?

Не показалось. Я снова уловила движение – но не во дворике, а в самом темном углу комнаты, за распахнутой створкой стеклянной двери. В густом сумраке угадывался человеческий силуэт. Высокая худая фигура качнулась к черному стеклу, скользнула в сторону, и вот она уже совсем рядом. В вытянутых руках человек держал провод, словно предлагая его мне. Я же превратилась в неподвижного истукана. Подобно зомби из фильма ужасов, человек парализовал мою волю. Он беспрепятственно вышел в центр комнаты и явил мне свое лицо. Но даже после этого я продолжала стоять столбом.

Сердце превратилось в студень. Некстати вспомнились детективы Агаты Кристи, которые я обожала в детстве… Героиня, в младенчестве ставшая свидетелем убийства, видит, как врач, лучший друг семьи, медленно натягивает хирургические перчатки, и внезапно сознает, что жест этот ей знаком, что именно доктор задушил ее собственную сестру… И вот дурочка начинает кричать, а злодей все приближается и приближается, шаг за шагом, ступенька за ступенькой, руки в резиновых перчатках тянутся к беззащитной девичьей шейке…

Я знала этого человека. Когда-то он был мне почти отцом. Не в силах повернуть голову, я смотрела в стеклянные двери, наблюдая, как отражение Джона Толбоя подкрадывается ко мне сбоку, скривив лицо в гримасе сосредоточенности.

Он ничего не говорил. Наверное, это безумие, но я почему-то ждала слов. Мне казалось невозможным, что он убьет меня, не извинившись или не оправдавшись. Совсем одурела, – размышляла я вяло, – тебя сейчас задушат, а ты ждешь извинений. Неужели он действительно все проделает в полном молчании? Джон занес провод над моей головой, и тут инстинкт самосохранения наконец-то очнулся. Еще мгновение – и было бы поздно.

Во мне полыхнула ярость, и, оттолкнувшись от картотечных шкафов, я отшатнулась назад. Мой маневр оказался для Джона полной неожиданностью. Он испуганно вскрикнул, и мы повалились на пол. Падая, я исхитрилась с силой двинуть Джона локтем, после чего всем телом приземлилась на него. Одна из рукояток удавки врезалась мне под лопатку. Я чувствовала, как отчаянно барахтается Джон, стараясь освободить свое оружие. Правой рукой я попыталась оторвать его пальцы от удавки, отчаянно дернула средний и указательный. Раздался отвратительный хруст, Джон снова вскрикнул. Удавка теперь была ему без надобности; чтобы успешно орудовать ею, требуются обе руки. Но соображал Джон быстро. Я хотела откатиться в сторону и вскочить на ноги, но стоило мне ослабить давление на его здоровую руку, как сильные пальцы вцепилась мне в шею, перекрывая доступ воздуху.

В глазах потемнело, холсты у стены завертелись цветной каруселью, багровые шедевры Дона отплясывали в кровавом буйстве. Хрипя и задыхаясь, я шарила сзади правым локтем, пытаясь добраться до живота Джона и заехать в солнечное сплетение. Джон извивался, все сильнее сжимая мне горло. Я уже почти теряла сознание. Обморочный туман молнией пробила нелепая мысль: если бы мазохисты, что практикуют самоудушения, оказались на моем месте, у них навсегда пропала бы охота к подобным трюкам.

Но идиотская мысль оказалась спасительной. От злости на себя я получила дополнительный заряд энергии. Перспектива окончить свои дни во цвете лет, как Майкл Хатченс[40], мне не понравилась. Левая рука была по-прежнему зажата между нашими телами, зато правая оставалась свободна. Я пошарила у себя над головой; пальцы нащупали нос Джона, и в следующую секунду я со всей мочи вдавила ладонь в его лицо. Потом – еще и еще. Он замотал головой из стороны в сторону, словно лошадь, пытающаяся согнать слепня. Джон так стремился избавиться от моей ладони, что бился головой о бетонный пол, совершенно не обращая на это внимания. Одной рукой он по-прежнему стискивал мне шею, вторая давила на грудь. Из легких долгим спазмом вырвался воздух. Если бы меня не душили, спазм запросто можно было бы принять за деликатный кашель. Еще немного – и я потеряю сознание. В полном отчаянии я зашарила рукой по его лицу. Пальцы скользнули по скулам, плавно нырнули в глазные впадины. Большой и средний палец острыми вилами устремились к глазным яблокам. Джон зажмурился и правой рукой принялся молотить по моей кисти. Но я уже вошла во вкус, вдавливала веки в глазные яблоки все дальше и дальше, пока пальцы не ощутили податливое желе и, соскользнув, не уперлись в кость.

Джон заорал, голова его дернулась назад, и хватка наконец ослабла. Я глотнула воздуха, в голове снова зашумело. Вывернувшись, я обеими руками с силой дернула за пальцы, сжимавшие мне трахею. Несмотря грохочущий в ушах пульс, я услышала какой-то лязг, словно металл бил по металлу, и странный звук, отдаленно напоминавший смех. Неужели кислородное голодание так быстро вызывает галлюцинации? Я снова дернула руку Джона прочь от своего горла. И тут раздались голоса.

– Тсс!

– Вот черт, свет горит! Есть здесь кто-нибудь?

– Сюда иди, тупица…

– Боже, какая ты шекшуальная…

– Лекс… а-а-а… да-да…

– Какая ты штраштная…

Снова грохот, шарканье ног, смех Ким, шебуршение одежды. Они находились совсем близко и, наверное, были пьяны в стельку, иначе давно бы нас заметили.

Джон узнал голоса одновременно со мной. Рука его сама отдернулась от моей шеи. Я зашлась в судорожном кашле, ловя ртом воздух, затряслась всем телом – в стремлении отдышаться и отпихнуть от себя Джона. Кое-как перевалилась на бок и сумела встать на колени, но тут же согнулась в новом приступе спазмов. Когда наконец удалось поднять голову, глаза мои опять уперлись в проклятое темное стекло, невозмутимо отражавшее комнату. Лекс и Ким застыли, прижавшись к дверному косяку. Именно такую страстную и чувственную позу я держала в уме, мастеря свой «Организм 2». Рубашка у Лекса была разорвана, ладони его скрывались под ярко-оранжевым платьем Ким. Они выглядели бы дьявольски сексуально – совсем как парочка, рекламирующая трусы от Калвина Кляйна, – если б не перекошенные от изумления и страха физиономии.

На полу рядом со мной неподвижно лежал Джон Толбой. Одной рукой он прикрывал глаза. Прошла, казалось, вечность, прежде чем другая рука болезненно зашарила по груди, два пальца торчали под немыслимым углом. Что-то с глухим стуком упало на пол. Деревянная ручка удавки откатилась в сторону, следом соскользнул провод, точно отвязавшаяся от марионетки нить.

У Ким перехватило дыхание, когда она поняла, что это такое. Они с Лексом не сдвинулись с места – лишь сильнее вжались в дверной косяк. Я тоже словно окаменела. Казалось, что если не подняться прямо сейчас, то я навсегда останусь в этом скрюченном состоянии. Каким-то чудом, ухватившись за картотечный ящик, я умудрилась встать на ноги. Изо рта вырывалось судорожное дыхание. Каждый вдох отдавался нестерпимой болью. Наверное, на горле останутся жуткие синяки.

– Ни хрена себе… – медленно сказал Лекс. – Так не бывает…

Мне не впервые пришлось бороться с человеком, который пытался меня убить. Но прежде гнев подавлял все сдерживающие импульсы, и я дралась остервенело, не думая, какую боль причиняю противнику. Но в этот раз все было иначе. Никогда не испытывала такой непонятной, невероятной опустошенности. Я чувствовала себя так, словно с меня живьем содрали кожу.

Не обращая внимание на боль, я подняла голову и посмотрела на Ким. Они с Лексом отделились друг от друга, медленно, плавно, будто во сне. Словно в трансе Ким одернула юбку, глаза ее были устремлены на отца. Рука Джона, из которой выпала удавка, неподвижно лежала у него на груди, сломанные, уже чуть припухшие, пальцы топорщились в неясном жесте.

– Папа, – проговорила Ким бесцветно.

Джон не ответил. Я видела, как поднимается и опадает его грудь. Но в остальном он был неподвижен – точно сломалась машина, приводившая его в действие.

Ким перевела взгляд на меня. Я собралась с духом, готовясь принять ее выбор. Я напоминала себе перевернутое ведро – так же пусто внутри: ни чувств, ни мыслей, ничего. Пальцы вцепились в картотечный шкаф. К шкафчику была прислонена одна из картин Дона, так самая, что кружилась перед моими глазами, когда рука Джона перекрыла доступ воздуха. Я медленно наклонилась и внимательно посмотрела на большую красную стрелку, указывающую на женский зад. Сквозь ярко-алую краску проступали линейки обычного листа из школьной тетради. Поверх алой краски черным маркером было написано «ПРОЧТИ МЕНЯ». Я подцепила бумажку ногтем. Листок поддался легко, под ним было что-то написано. Я выпрямилась, и тут снова раздался голос Ким.

– Твоя шея, – сказала она сдавленно. – Твоя бедная шея… о, Сэм…

В мгновение ока она оказалась рядом, обхватив меня руками. Я привалилась к ней с благодарностью, какой и не ведала в себе. Ким с готовностью приняла на себя тяжесть моего тела, из которого улетучились последние силы. Рука ее ласково легла мне на затылок. Мои глаза закрылись, и я поняла, что рыдаю, припав к плечу Ким. Каждый всхлип отдавался в голове маленьким ядерным взрывом. Но остановиться я не могла: плакала и плакала, пока комната не заполнилась людьми. Пока Джон Толбой не зашевелился, словно оживший труп. По щекам его струилась кровь. Он упрямо отгораживался от мира, отказываясь отвечать на вопросы.

Глава двадцать четвертая

– Белый человек украл наше наследие! Верно говорю вам, люди! Позвольте рассказать вам, как Исав за кусок мяса…

– Голубые – свиньи! Голубые – свиньи!

Первый парень осекся и гневно взглянул на второго. Предполагалось, что они действуют заодно, но, похоже, не сумели договориться. Казалось, малый, сдвинувшийся на почве голубых, запрещал коллеге поминать всуе Библию. А, может, он просто завидовал прикиду соседа: френч военного покроя из красного шелка, перехваченный на поясе широким поясом с бахромой из золотистой парчи; из-под алого френча выглядывают голубые шелковые бриджи. На голове у Мясного Парня красовалась маленькая красная шляпка без полей, сдвинутая под соблазнительным углом. Я могла бы подумать, что «антиголубой» решил попенять «мясному» за столь женственное одеяние, но он и сам был одет вполне под стать – в костюм манхэттенского байкера-гомика: с ног до головы затянут в черную кожу, щедро усыпанную золотыми заклепками, во лбу сияет подобие диадемы. Словом, они друг друга стоили.

«Мясной» парень поправил шляпку и вновь завел свое:

– Исав за кусок мяса…

– Лесбиянки – свиньи! – заорал второй голосом, надтреснутым от переизбытка веры. – Лесбиянки – свиньи!

– Правда, парни Фаррахана[41] – прелесть? – спросила вполголоса Ким.

– Они всегда столь непоследовательны? – спросила я. – И почему он говорит «голубые», но не говорит «розовые»? Было бы логично.

Стоявший рядом парень неодобрительно зашикал. Посреди Таймс-сквер собралась лишь горстка зрителей, и большинство относилось к беззастенчивым любителям китча, как, впрочем, и мы сами. Просто повезло, что мы оказались рядом с типом, который всерьез воспринимал происходящее.

– Братья и сестры! – кричал «мясной» человек, перебивая «антиголубого», голос которого все больше походил на запиленную пластинку. – Слушайте меня! ИСАВ ЗА КУСОК МЯСА…

Как раз в это мгновение мимо пронеслась полицейская машина с включенной сиреной, на время заглушив обоих. Похоже, нам не суждено было услышать правду об Исаве, но насколько я помнила, влип он из-за чечевичной похлебки. Но заключать пари с «мясным» парнем я не собиралась – у бедняги и без того выдался нервный день.

Я перевела взгляд на гигантские видеоэкраны, установленные на торце здания в дальнем конце Таймс-сквер. Там мелькала нескончаемая череда рекламных роликов кристально чистого качества. На самому верху здания балансировала огромная кофейная чашка, над которой витало неизменное облачко пара. Манхэттен – превосходная декорация для «Бегущего по лезвию бритвы», начиная от двух психов в нелепых одеждах и заканчивая чашкой в небе. По соседству с чашкой, на верхушке другого здания сновали оранжевые человечки, складываясь в рекламный слоган. В Нью-Йорке все двигалось слишком стремительно и так властно подхватывало тебя, что не оставалось времени опустить глаза и увидеть, сколь грязны здесь тротуары, в какие лохмотья одеты люди, какое, по сути, это презренное и убогое место – Манхэттен, несмотря на все его блестки, неоновые огни и знаменитые на весь мир мюзиклы.

Мы с Ким молча двинулись по Бродвею. На улицах было полно народу, всюду стоял шум и гам, а то, о чем нам хотелось поговорить, было слишком личным, чтобы переходить на крик. Даже идти рядом, не наталкиваясь на прохожих, непросто. У Коламбус-сёркл Бродвей расширялся. Обоняние подсказало, что мы подошли к Центральному парку: в воздухе висел густой запах лошадиного пота и навоза. На другой стороне площади стояли три конных экипажа со смирными лошадками. Животные застенчиво тянули голову к охапкам сена, словно перекусывали лишь от нечего делать. Один экипаж точно явился из сказки про Золушку. Белого цвета с небесно-голубой окантовкой. Даже два пластмассовых ведра с запасом лошадиного корма были того же небесно-голубого цвета. Хлопая крыльями, на края ведерок опустилась пара голубей.

– Можем, дойдем до музея Метрополитен? – предложила Ким, когда мы вошли в парк и зашагали по тенистой аллее. – Ты там еще не была?

– Нет.

– Хорошо.

Разговор стих. Никто не хотел первым упоминать о том, что случилось два дня назад.

Джон Толбой, признавшийся в убийстве Кейт и Дона, находился под арестом. Минувшие два дня я провела, регулярно закидываясь обезболивающим и прикладывая лед к синякам на горле. Кровоподтеки впечатляли, так что на улицу я выползла в водолазке. Что ж, во всяком случае появился предлог прошвырнуться по магазинам. Куплю себе что-нибудь в нью-йоркском стиле – черный свитер с высоким горлом, который подойдет к моим кожаным штанам. Главное – чтобы никто не увидел мою шею в примерочной, а не то такой крик подымется.

Я непроизвольно коснулась шеи и поморщилась. Синяки саднили. Ким заметила мой жест.

– Болит?

– Терпимо. Просто придется походить с эффектными синяками. Пожалуй, даже забавно – можно всем говорить, что я надумала сменить пол, и синяки – следствие операции по пересадке адамова яблока.

Ким невесело улыбнулась.

– Все еще в голове не укладывается. Я тогда замешкалась… Даже когда поняла, что происходит. Никак не могла поверить. – Она взглянула на меня. – Он наверняка скажет, что Барбара ничего не знала об убийствах. Возьмет всю вину на себя.

– Шутишь? Я ввязалась в эту историю только для того, чтобы заманить Барбару в ловушку! Чем же он объяснит свои поступки?

– Кстати, а ты сама не хочешь мне рассказать все?

До сих пор у нас с Ким не было возможности поговорить.

– Ну да… Я не сомневалась, что убийца – Барбара. Чем больше размышляла, тем более вероятным казался мотив. Финансовая выгода от скандала просчитывалась легко. Правда, и Кэрол тоже значилась в списке подозреваемых – Кейт ведь собиралась уйти из галереи, сманив за собой немалую часть клиентов. Вся проблема была в тех граффити. Как они связаны со смертью Кейт? Я не верила, что Кэрол способна изуродовать собственную галерею. Так что версия о виновности Барбары представлялась куда обоснованней. Именно она потребовала вызвать полицию – чтобы история с испорченными картинами получила огласку. А уж после того, как варварский акт связали со смертью сотрудницы галереи, происшедшее стало новостью номер один. До сих пор картины Барбары продавались ни шатко ни валко, а сейчас начался настоящий бум. Окончательно же меня убедил разговор с Сюзанной. Она выяснила, что двадцать лет назад, когда Барбара только-только начинала свою карьеру, кто-то проник в ее студию и изрезал картины. Историю замяли, потому что подозрение пало на жену галерейщика, которого Барбара увела из семьи. Тем не менее картины отреставрировали и продали все до единой, да еще подняв цену. Это был ловкий ход.

– Боже, как хитро. Особенно то, что история не получила широкой огласки.

– А что мужику оставалось делать? Он же думал, что это дело рук его жены.

– И вы с Сюзанной решили, что и в этот раз постаралась Барбара.

– В общем, да. Но доказательств у нас не было. Поэтому мы составили план, как заманить ее в ловушку. Сюзанна шепнула Барбаре, что слышала от меня о задумке Кейт основать вместе со Стэнли новую галерею. Дескать, Кейт сама мне об этом рассказала и даже назвала имя третьего учредителя; кроме того, она якобы уговаривала меня перейти к ней. И теперь я размышляю, не обратиться ли мне в полицию. Я лишь догадывалась, что Барбара и есть тот загадочный учредитель, но попытаться стоило. Мы ведь ничего не теряли. По реакции Барбары Сюзанна поняла, что мы попали в точку. Поэтому она перешла к следующему пункту нашего плана: сказала, что мои слова могут оказаться пьяной болтовней. Я, мол, так напилась, что отправилась передохнуть в комнате Дона.

– Вполне в твоем духе.

– Ну, чем больше ложь походит на правду, тем лучше. Да и Сюзанна прекрасно справилась со своей ролью. Барбара ей поверила. Мы рассчитывали, что Барбара отправится за мной в подвал и попытается меня задушить. Сюзанна незаметно присматривала за ней, чтобы пойти следом, когда та двинется вниз, и таким образом стать свидетелем. Барбара поговорила с Джоном, но Сюзанна не придала этому значения. Мы настолько убедили себя, что это Барбара… А тут еще эта суета с фотографированием. Словом, когда я спустилась в подвал, Джон меня уже ждал… – Я посмотрела на Ким. – Даже увидев его, я никак не могла поверить. Мы все недооценили Джона.

– Это она все придумала, – с горечью сказала Ким. – Мне удалось вытянуть из него правду. Мы тогда вышли во дворик и поговорили. Кэрол отправила в подвал Кевина, приглядывать за ним до приезда полиции, но они с Лексом остались в комнате… – Она бросила на меня страдальческий взгляд. – Я подумала, что один бог ведает, когда мы сможем поговорить наедине… Он сказал, что в последние годы спрос на картины Барбары резко пошел на убыль. И ей в голову пришла идея изуродовать свою выставку в рекламных целях. Но для этого требовались ключи от галереи и сигнализации. Барбара знала, что Кейт хочет уйти из «Бергман Ла Туш», поэтому начала исподволь расспрашивать ее. И Кейт рассказала о своих планах основать новую галерею и предложила Барбаре перейти к ней.

– Она всем предлагала, – сухо заметила я. – Если картины Барбары не продавались, то новой галерее от нее большого проку не было.

– У Барбары обширные связи, – возразила Ким. – Она могла оказаться очень полезной.

Я кивнула. Мы шли мимо озера, отражения в воде расплывались, словно в старом зеркале, помутневшем от времени. Над водой тускло-зеленого оттенка окислившейся меди колыхалась пестрая листва.

– Значит, они водили Кейт за нос.

– Барбара сказала, что согласна стать учредителем.

– Но у нее не было таких денег.

– Барбара уверила Кейт, что ей удалось удачно вложить деньги. Отец сказал, что ситуация довольно быстро вышла из-под контроля. Вот они с Барбарой обсуждают, как устроить в галерее погром, а в следующее мгновение на сцене появляется Кейт, и Барбара самозабвенно врет о своих капиталах. Деньги в обмен на ключи.

Я кивнула:

– А потом все еще больше запуталось, потому что Дон торчал в галерее допоздна и видел, как Барбара уродовала собственные картины.

– Отец сказал, что у него не хватило духу уродовать картины. Бедный. – Ким криво улыбнулась. – А Барбара наверняка получила извращенное удовольствие.

– Ты прочла записку Дона?

Ким кивнула. Красная стрелка, которую я отодрала от картины Дона, оказалась его страховкой. Дожидаясь Джона Толбоя с деньгами за молчание, Дон состряпал записку, замазал оборотную сторону листка алой краской и прилепил к своей последней работе. В этом весь Дон – выбрать самый окольный путь, словно насмехаясь над собственными мерами предосторожности. Полиция записку не нашла, хотя тщательно обыскала подвал. Копам даже в голову не пришло отрывать что-нибудь от картин. Записка оставалась бы там неизвестно сколько времени, если бы я не вспомнила, что именно эту картину видела перед тем, как обнаружить тело – лишь она одна была повернута лицом к комнате…

К сожалению, записка не уличала Барбару в причастности к убийствам. Дон написал, что видел, как Барбара уродовала свои картины, а затем слышал, как она разговаривала с Джоном по мобильному телефону. «Я не только испортила картины, – радостно сказала она. – Я еще позаботилась о том, чтобы эта кровопийца никому не рассказала о нашем деле». Услышав эти слова, Дон настоял, чтобы с деньгами пришел Джон.

– Моя глупость, – признала я. – Знала ведь, что Дона мог убить только тот, кого он не воспринимал всерьез. И Кэрол, и Лоренс, и Сюзанна, и даже Ява его недолюбливали, но Дон считал их людьми неглупыми, а потому держался настороже. По той же причине следовало исключить и Барбару. Одного взгляда на нее достаточно, чтобы понять – эта женщина не остановится перед убийством. Но Джон… С бутылкой бурбона в дрожащей от страха руке он спустился в подвал и преложил Дону выпить… Дон наверняка подумал, что Джон всего лишь посыльный, от которого не стоит ждать подвоха. Я сама слышала, как он назвал Джона слабаком и жополизом. Наверное, Дон одним махом ополовинил бурбон, чтобы показать Джону, как пьют настоящие мужчины. В этом весь Дон.

– Слава богу, что нашлась записка, – печально сказала Ким. – Папа ведь хотел взять на себя и убийство Кейт. Будем надеяться, что ему не удастся повесить на себя вину за оба убийства. Думаю, Барбара с самого начала решила убить Кейт, чтобы заткнуть ей рот. Рано или поздно Кейт поняла бы, что разговоры про капиталы для новой галереи – сплошной блеф, и выложила бы правду о Барбаре.

– Трудное дело. Кейт пришлось бы признаться в своем не вполне благовидном поведении.

– Если бы ей удалось открыть новую галерею, значения это не имело бы. Да и слухи можно распускать тайком. Всем бы понравился рассказ о том, на какие крайности готова Барбара ради того, чтобы ее картины продавались.

Ким сделала глубокий вдох.

– Мы так рационально рассуждаем… но даже если отец не убивал Кейт, все равно остается Дон. И тебя он тоже пытался убить. Тебя… Ведь ты мне как сестра. В голове не укладывается. Знаешь что? – Голос ее ожесточился. – Весь этот шум по поводу татуировки Кейт… Барбара о ней знала. Папа мне проболтался. Кейт показала татуировку Барбаре, как только ее сделала. Потому-то Барбара и выбрала Земляничную поляну. Чтобы еще больше раздуть сенсацию.

На лице Ким читалась мука. А я ничем не могла ей помочь. Меньше всего она сейчас нуждалась в нежности, которая заставила бы ее расплакаться.

– Сука! – зло прошептала Ким. – Папа сядет в тюрьму, а эта стерва выйдет сухой из воды. Наверняка согласится свидетельствовать против него. Или будет все отрицать – скажет, что Дон все выдумал. Надежных улик нет. Какая реклама для ее картин! Эта дрянь все обернет себе на пользу.

Наверное, я чересчур мелочная, но меня терзала та же мысль. Я что-то не заметила, чтобы «Нью-Йорк Таймс» названивала мне и умоляла дать интервью. Кому интересен малоизвестный британский художник, чья выставка только что открылась? Все репортеры Манхэттена, наверное, толпятся сейчас у дома Барбары. А она делает вид, будто ей отвратительно такое внимание к ее персоне, сама же втихомолку строит планы, как использовать шумиху с наибольшей для себя выгодой.

– Знаешь, Тербер и Фрэнк далеко не глупы, – попробовала я успокоить Ким.

– Кто?

– Детективы из отдела убийств. Они соображают, что к чему. И не поверят, что Джон действовал один. Барбару прищучат, вот увидишь.

– Правда? – просияла Ким.

– Джону придется объяснить, почему Барбара прямиком пошла к нему и передала слова Сюзанны о том, что мне известна личность третьего соучредителя новой галереи. Если Барбара не была замешана в преступлениях, то почему поспешила поделиться новостью с Джоном?

Ким немного повеселела. На самом же деле я бросила ей жалкую кость. Если Джон решил взять оба убийства на себя, даже самые добросовестные полицейские этим удовлетворятся. Никто не захочет усложнять себе жизнь, когда есть чистосердечное признание.

Я вспомнила, как выглядел Джон Толбой, когда его уводили полицейские. Сломленный человек, во всех смыслах.

– Сломали два пальца и чуть не выдавили один глаз, – констатировала тогда мадам Тербер с едва заметным одобрением в голосе. – Отличная работа.

– Пожалуй, британцы покрепче, чем я думал, – вторил ей Фрэнк.

– Она пытается что-то сказать, – заметила Тербер. Примерно таким же тоном она, наверное, говорила бы о какой-нибудь зверушке в зоопарке.

Я кашлянула и сделала ей знак подойти ближе.

– Сэм спрашивает, обязательно ли ей давать показания, – сказал Лоренс, прикладывая к моей шее очередной пакет со льдом.

Тербер махнула рукой.

– Этот человек выложил все начистоту. Из тех чудиков, кто сразу во всем признается. Он католик?

– Не заставляйте ее говорить! – рассердился Лоренс. – Разве вы не видите, что Сэм страдает?

– Надо очень постараться, чтобы она страдала. Правда? – Тербер дернула губами, словно признавая во мне крепкую бабенку под стать ей самой. У любого другого человека такое подергивание вряд ли называлось бы улыбкой. – Ну ладно, если он не найдет себе пройдошистого адвоката, который заставит его замолчать, то у нас есть добровольное признание. А значит вы все теперь вне подозрений.

– Нам надо идти, – вмешался Фрэнк. – Нужно еще заполнять бумаги. Желаю приятно провести оставшееся время в Нью-Йорке, мисс Джонс.

Мадам Тербер фыркнула.

– Не смеши меня. Ты в своем уме? Желаю приятно провести оставшееся время в Нью-Йорке?…

– Вежливость – мой девиз, – спокойно ответил Фрэнк.

– Ну да, конечно. А я тогда Дорис Дей[42].

Вот мы и пришли. Громадина музея Метрополитен просвечивала сквозь деревья. Мы свернули на Пятую авеню. Навстречу неслась девушка на роликовых коньках, рядом с ней летела немецкая овчарка. В последнюю секунду, когда уже казалось, что поводок врежется мне под колени, и я растянусь на земле, девушка выпустила поводок, и они с собакой ловко обогнули меня с разных сторон.

– Наверняка она так специально – чтобы позлить людей, – пробормотала я.

Не помогло. Последние десять минут Ким не проронила ни слова. Ее накрыла такая густая пелена меланхолии, что я почти видела тень от нее. Погруженные в мрачное молчание, мы взбирались по нескончаемым ступенькам ко входу в музей. Ким провела меня через большой вестибюль, мы обогнули огромный кафетерий, место которому было скорее в универмаге «Блуминдейл» – темно-серые стены и приятное розоватое освещение, лестное для обедающих дам, – и свернули в роскошные галереи.

Но Ким не стала задерживаться и потащила меня к лифту, на котором мы добрались до крыши. За стеклянной стеной я увидела террасу, увитую зеленью. Листва взбиралась по каменной стене, сияя на солнце. Легкий ветерок нежно играл с листьями. Солнце сверкало на бронзовых боках огромной статуи. И по всему периметру – густая живая изгородь из самшита, окаймленная серебристыми перилами.

– Сад скульптур, – кратко пояснила Ким, когда мы открыли стеклянную дверь и вышли на крышу. – Я прихожу сюда, когда мне плохо.

В самом центре сада стояла скульптура Родена: трое мускулистых обнаженных мужчин нагнулись, сцепив руки на уровне колен. Предполагалось, что парни грустят, поскольку по замыслу Родена – это три тени из Дантова «Ада», но призраки не бывают такими мускулистыми. Массивные гениталии уютно прикорнули в изгибах паха, словно отдыхая после праведных трудов. Головы склонены, глаза устремлены в одну точку, руки чуть сцеплены. Эти трое без лишнего пафоса сообщали миру – вам с нами не справиться.

Ким обогнала меня и скрылась в боковой пристройке с дощатым полом. Доски сходились палубным треугольником, словно нос корабля, плывущего к Верхнему Ист-Сайду. В самом углу, привстав на цыпочки, тянулась вверх бронзовая девушка. Одна рука касается лица, бронза рельефно поблескивает на фоне небоскребов. Я обогнула статую, прислонилась к стеклянной стене и вгляделась в очертания Нью-Йорка. Громоздящиеся друг на друга кварталы и башни убегали вдаль, в слепящем солнечном свете их серые и коричневые силуэты казались почти белыми. Тут и там играли солнечные зайчики. Я чуть сощурила глаза, и самшитовая ограда слилась с верхушками деревьев Центрального парка – зеленое одеяло, плотное, без единого просвета, уходило вдаль, будто вознесшийся над городом моховой сад.

Хьюго бы здесь понравилось. Он на все готов ради того, чтобы оказаться на вершине мира. Не задумываясь продаст душу дьяволу, если тот вдруг предложит ему парить в высших сферах. И, судя по последним известиям, начало этому уже положено.

– Новый сериал на Би-Би-Си! Лучшее время! – радостно кричал он вчера в трубку. – А я, дорогуша моя, играю главную роль! О, скоро стану звездой! Знаешь, как хочется появиться на обложке «Радио Таймс». Наверное, придется сесть на диету. Мне кажется, я слишком толстый для телеэкрана.

– Хьюго, какая еще, к черту, диета? – сказала я едко, преодолевая боль в саднящем горле.

– Вот увидишь, я не помещусь в телевизор.

– Плевать мне на телевизор! Я не собираюсь заниматься сексом с насекомым.

– Да, технически это, наверное, нелегко, – согласился Хьюго. – Но ты такая изобретательная, дорогуша моя. Уверен, ты справишься, если захочешь.

– Кстати, у меня есть для тебя еще несколько шуток про блондинок.

– Только одну. Потом мне пора бежать. Да и голос у тебя – как у простудившейся Марлен Дитрих. Я и так замучил тебя разговорами.

– Ладно. Что делать, если блондинка швырнула в тебя колечком? Бежать со всех ног – граната осталась у нее в зубах!

Я невольно рассмеялась, но тут же осеклась от боли и жалобно захрипела. Хьюго наорал на меня, велел пить сырые яйца и повесил трубку – дабы я не терзала больное горло болтовней. Какой заботливый. Черт, соскучилась я по нему.

– А задницы хороши.

Я обернулась:

– Где?

Ким снова была рядом. Привалившись к живой изгороди, она смотрела на скульптуру Родена. Я встала рядом, плечом к плечу.

– Ну… Похожи на американских футболистов перед схваткой.

– Единственное, что могло бы заставить меня смотреть американский футбол, – согласилась Ким. – Если бы в него играли голыми.

– Хм… хочешь выпить? – предложила я. – По-моему, вон там есть бар.

– Черт, Сэм, если тебя оставить посреди пустыни Гоби, ты и там за пять минут разнюхаешь, где ближайший бар.

– У каждого свои таланты, – скромно потупилась я.

Бар укрыли от ветра в углу главного здания. Но парень за стойкой все равно кутался в вязаный шарф и кожаную куртку. Я попросила два бокала красного вина, и мы с Ким устроились в небольшой беседке. Громоздкая стальная скульптура слева от нас сверкала на солнце, словно дешевая голографическая открытка. И кому пришло в голову поставить это уродство рядом с Роденом. Наверное, у здешнего музейщика извращенное чувство юмора.

– За нас!

Я протянула Ким пластиковый стаканчик с вином, и мы чокнулись.

– За нас! – повторила она.

И сделала изрядный глоток, ни словом не обмолвившись о том, что стала трезвенницей. Вкусом вино напоминало красные чернила, и языки у нас, наверное, побагровели. Мне было больно глотать, но я заставила себя выпить до дна. Молчание перестало быть напряженным. Горечь таяла по мере того, как вино проникало в Ким.

– Вчера вечером объявился дружок Мел, – сказала Ким. – Как снег на голову. Похоже, малый заподозрил неладное и примчался из Лондона, чтобы сделать Мел сюрприз.

– Теперь вам с Лексом станет полегче.

– Роб присматривает за ней, хочет сводить к психоаналитику.

– И в клинику, где восстанавливают аппетит, – посоветовала я. – А Мел что говорит?

– Не хочет видеть своего парня.

– Какая неожиданность.

– Зато она может позволить себе любую клинику. Ты слышала, что она уже продала три картины?

– Три? Я слышала только об одной! Вот гадина!

– Слушай, а что, если тебе начать мастерить скульптуры, изображающие части твоего тела?

– Ну, если такое продается…

– А тебе что светит в смысле продажи?

– Ничего. Думаю, Кэрол уже сбросила меня со счетов.

Ким сжала мне руку и предложила в качестве утешительного приза:

– Давай выпьем еще.

Ким стала прежней. Даже по части выпивки. Вот только повод для совместного пьянства – желание забыть, что твой отец убийца, – оказался не из радостных. Но жизни без компромиссов не бывает.

Ким отправилась за вином, а я снова уставилась на мужчин Родена.

– Не для нас, – сказала она, возвращаясь.

– Слишком красивы для нормальной ориентации, – согласилась я. – Ты только взгляни, как они держатся за руки. Ух ты. Целая бутылка! Молодец.

– Почему бы нам не наклюкаться прямо здесь?

– А когда музей закроется?

– Часа через два.

– Отлично, – сказала я, откидываясь на спинку скамейки. – Тогда можно не торопиться.

Ким наполнила стаканы.

– За нас!

– Против всех!

Пластик стукнул о пластик. Бармен в вязаной шапочке подмигнул нам через стеклянную стену.

– По-моему, ты ему нравишься.

– Нет, он на тебя смотрит.

– Давай спросим, на кого из нас он запал.

– Нет, лучше на пару его заграбастаем.

– Шутишь? Он и десяти минут не протянет.

Мы прыснули со смеха. Бармен, который, слава богу, не мог нас слышать, снова подмигнул. Мы зашлись от хохота. Потом Ким заплакала, я ее обняла. А потом мы наполнили стаканы, и Ким вытерла слезы.

– У меня есть отличная мысль! – сказала Ким, выпив. – Почему бы нам не сделать себе татуировку?

– Татуировку?

– В память о Кейт. Разве не отличная идея? – Язык у нее слегка заплетался, но она держалась на редкость хорошо для человека, который не пил бог знает с какого времени. Теперь это была моя, родная, Ким. – Я знаю хозяев одного тату-салона в Ист-Виллидж… Давно собиралась сделать себе татушку, давай на пару…

– А знаешь, для Хьюго это будет самый замечательный подарок из Нью-Йорка, – задумчиво сказала я, уже смакуя открывающиеся перспективы.

Так мы и поступили. Бывают такие дни…

Примечания

1

Неформальная группа американских литераторов, которые в 20-е и 30-е годы ежедневно собирались на обед в нью-йоркской гостинице «Алгонкин». (Здесь и далее примеч. переводчика)

2

Знаменитая топ-модель 1960-х годов

3

Диско-группа начала 1980-х годов

4

Герой-аристократ из юмористических повестей П. Г. Вудхауза

5

Американская певица, танцовщица и актриса. Играла женщину-кошку в «Бэтмене» конца 1960-х годов

6

Английский рок-музыкант, лидер группы «Палп», славится своей болезненной худобой

7

Девочка из комиксов, которая вечно попадает в передряги, когда рядом нет ее папаши

8

Современная чилийская писательница

9

Английская писательница, автор детективов

10

Голливудская актриса русского происхождения Наталья Гурдина, прославилась исполнением главной роли в фильме «Вестсайдская история»

11

Названия песен и пластинки «Битлз»

12

Популярная английская рок-группа, поначалу игравшая в стиле брит-поп

13

Английский драматург, чьи произведения близки стилю театра абсурда

14

Персонаж фильма «Звездный путь»

15

Мэр Нью-Йорка

16

Современный английский писатель

17

Знаменитая песня Джона Леннона «Imagine»

18

Сыщик из детективов Микки Спиллейна, по которым снят популярный сериал

19

До свидания (фр.)

20

Добрый день, ну да и еще вина (фр.)

21

Бедный район в западной части Лондона, населен в основном иммигрантами

22

Частный детектив из произведений Дэшила Хэммета

23

Популярный молодежный телесериал

24

Напиток из рома, коньяка и т. д. с лимонным соком, водой и сахаром

25

Актриса комедийного жанра и писательница. Прославилась малопристойными остротами

26

Diarrhea – понос (англ.)

27

Фантастический роман английского писателя Дугласа Адамса

28

Альфред Эдвард Хаусман (1859-1936) – английский ученый, поэт и мизантроп, чья лирика проникнута романтическим пессимизмом

29

Индийские лепешки с маслом

30

Роман английского писателя Э. М. Форстера (1879-1970)

31

Испанская сырокопченая колбаса

32

Популярный американский актер, скончавшийся от злоупотребления наркотиками и алкоголем

33

Злодейка из мультфильма «101 далматинец», пожелавшая иметь шубу из шкурок щенков-далматинцев

34

Популярный американский футболист и актер, обвиненный в убийстве своей жены и ее любовника

35

Семейный хор выходцев из Австрии, эмигрировавших в 1938 году в США, история которого легла в основу голливудского фильма «Звуки музыки»

36

Английский модельер, ввела в моду мини-юбку

37

Один из известных братьев-комиков 1930-х годов

38

Марк Ротко (1903-1970) – художник-абстракционист. Излюбленный мотив – квадраты и прямоугольники

39

Основатель журнала «Плейбой»

40

Вокалист австралийской рок-группы INXS

41

Луис Фаррахан – лидер радикальной негритянской организации «Нация ислама»

42

Дорис Дей – певица и актриса. Созданный ею образ ассоциируется с нравственной чистотой, здоровьем и домашним уютом

Content

Лорен Хендерсон
Земляничная тату

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Примечания