Виктория Холт

Дочь Сатаны

Глава ПЕРВАЯ

Это был Троицын день.

Море сверкало, а озаренные жаркими солнечными лучами скалы казались испещренными аметистами, хризопразами, розовым кварцем и нефритом. Утесник еще никогда не казался таким золотистым, как в этот майский день, даже стайки подснежников, самых скромных цветов на уступах скал, были поразительно свежими и яркими. Воздух был напоен ароматом цветущего боярышника, смешанного с запахом моря и земли. В тот май несравненное очарование английской весны ощущалось особенно сильно.

В это воскресное утро Ричард Мерримен не в силах был оставаться в своем доме в Пенникомкуике, слишком сильное волнение витало вокруг. Как и многие другие, он непременно должен был послушать особо торжественную обедню. Он оставил свою лошадь на постоялом дворе, что на расстоянии брошенного камня от Хоу, и, прежде чем вернуться в город, пошел навстречу свежему ветру прогуляться на берег, поглядеть на Саунд.

С первого взгляда можно было сказать, что это человек с большими претензиями. Рукава его камзола были с разрезами от плеча до запястья, и в них виднелось богатое сукно его дублета. Бархатные штаны его были без подвязок, и оттого можно было подумать, что он желает выставлять напоказ свои икры, которыми весьма гордился. Он был бледный, надменный и весьма элегантный, являя собой нечто среднее между ученым и эпикурейцем. Его сосед и друг, сэр Хэмфри Кэвилл, не разделял его любви к науке. Сэра Хэмфри хорошо понимали как женщины, так и мужчины, это был пьяница и прожигатель жизни. Сэр Хэмфри плавал с Джоном Хокинсом и Фрэнсисом Дрейком по Испанскому морю, и ходили слухи, что у половины ребятишек между Стоуком и Пенникомкуиком были такие же, как у него, глубоко посаженные ярко-голубые глаза и характерный кэвиллский нос. Ричард Мерримен был более разборчив, чем его друг. Кстати, он был его другом лишь потому, что жил по соседству.

Какой вид представился ему в это майское утро! Настоящий цветистый парад славы: «Ковчег», «Мститель», «Бонавантюр Елизаветы» и «Мэри Роуз» нетерпеливо покачивались на якоре; казалось, Фрэнсис Дрейк с минуты на минуту собирается выйти навстречу испанцам. А чуть поодаль стояли «Победа» и «Нонпарель» с развевающимися английскими флагами — красный крест на белом поле. Там было еще много кораблей. Великолепный флот. Но Ричард знал, что этому флоту предстоит встретиться с еще более блистательной и могущественной армадой.

Испанская армада могла в любой момент появиться на горизонте. Когда стемнеет, на берегах Девона и Корнуолла могут внезапно вспыхнуть огни маяков.

Когда он покинул Хоу и направился в город, церковные колокола уже трезвонили вовсю. Он подошел к Барбикену и медленно зашагал вдоль рыбацкой пристани. В этот день ему было о чем задуматься. По этой булыжной мостовой еще недавно прогуливался Филипп Испанский. Злейший враг ныне правящей королевы был обожаемым мужем Марии Кровавой, ее предшественницы. Времена переменились и были чреваты большими событиями.

Он прошел по камням мостовой мимо стаек людей, которые кричали, шептались, смеялись или молчали с мрачным видом. Из застекленных окон выглядывали девушки, перекликаясь между собой через узкие улочки, где толпились подмастерья, торговцы, рыбаки и старые моряки.

Ричард Мерримен вышел на площадь, но в это воскресное утро протиснуться в церковь Святого Андрея было невозможно, и ему пришлось стоять снаружи.

Он никогда еще не видел такой толкотни, толпа была охвачена взволнованным ожиданием. Он подумал, что такие же чувства, очевидно, испытывали жители этого старого благородного города сто лет назад в тот солнечный Ламмас Дэй[1], когда французские пираты пытались захватить его. Приятное возбуждение было сильнее страха, ибо люди жаждали возбуждения, зрелищ. Этот город стал колыбелью авантюристов, вознамерившихся противостоять мощи Испании.

Среди тех, кто собрался на площади возле церкви, было много моряков, которые плавали с Дрейком и надеялись вновь поднять паруса, как только придет время действовать. Столкнувшись с испанцами и узнав их фанатическую жестокость, они возненавидели их. Они знали, что когда величественные галеоны покажутся на горизонте, у них на борту, помимо матросов и снарядов, будут тиски, плети, козлы и прочие инструменты пытки страшной инквизиции. Они привезут фанатизм и нетерпимость в страну, которая уже почувствовала вкус этих даров, когда ею правила жена короля Испании.

Никогда больше! — решили мужчины Девона и всей Англии. Это никогда не случится, сэр Фрэнсис и ему подобные не допустят этого.

Наконец служба закончилась, и молящиеся вышли на залитую солнцем площадь. Среди них были Мартин Фробишер и Джон Хокинс. Этих храбрых мужей люди приветствовали радостными возгласами. И вот… момент, которого все ждали, настал: из церкви вышли Ховард Эффингемский и сам сэр Фрэнсис Дрейк.

Это был идол Плимута, человек, которому все жаждали служить, все жаждали следовать за ним до самой смерти. Его борода касалась роскошных кружевных брыжей, пышные усы были изящно завиты, глаза с тяжелыми веками обшаривали толпу, одобряя ее восхищение.

— Сэр Фрэнсис! Благослови вас Господь!

— Да здравствует сэр Фрэнсис!

Он снял шляпу. Обаятельный авантюрист, актер, он поклонился и взял своего спутника под руку, словно желая представить его толпе. Тяжелые веки приподнялись, казалось, он хотел сказать: «Мы с вами, люди Девона, должны принять этого человека. Вежливости ради мы должны оказать ему почесть, ведь он — лорд-адмирал флота. Однако мы знаем, кто будет бить испанцев, не правда ли? Мы знаем, чья храбрость и находчивость принесет нам победу. И вы, люди Девона, вежливости ради, должны повиноваться ему, должны от всего сердца повиноваться мне».

По толпе пронесся ропот. Дрейк приказал — и ему, как всегда, нужно повиноваться. Скажет Дрейк: «Окажите почет милорду Ховарду Эффингему», и люди Плимута выкажут почет благородному лорду. А скажи он: «К чертям Ховарда! Не слушайте никого, кроме вашего лидера», — во флоте начался бы мятеж.

Красивые тонкие губы Ричарда искривила улыбка. Как приятно было созерцать, какую власть он имеет над толпой. Королева всего лишь женщина и временами делает глупости. Неужто она не понимала, что могла бы легко потерять трон, когда попросила его занять второе место после Ховарда? Одно лишь знатное происхождение не может разгромить испанскую армаду. А у Дрейка, сына приходского священника, выходца из фермеров, была, как ни у кого, власть над толпой. Традиция требовала, чтобы адмиралом флота был высокородный дворянин, и лорд Ховард Эффингемский занял место, принадлежащее по праву сэру Фрэнсису Дрейку.

Увидев в толпе двух молоденьких девушек, в которых он узнал своих служанок, Ричард пожал плечами и отвернулся. Они то хихикали, то громко смеялись, как и положено девицам на прогулке в праздный день. Одна из них была рослая, миловидная, кареглазая, с коротко, как у мальчика, подстриженными волосами. Если бы не коротко подстриженные волосы, она была бы типичной девонской девчонкой. Вторая представляла собой более интересный тип — черноглазая, темноволосая, так же коротко подстриженная, как ее подружка. Сэра Фрэнсиса забавляло, что ее черные глаза пристально, с обожанием следили за ним. Он знал, что редкая девушка в городе оставалась к нему равнодушной, но эта смотрела на него так, словно он был святой, а не красивый и обаятельный искатель приключений. Кто, как не простая служанка, могла видеть в сэре Фрэнсисе святого!

Эта девушка почти не заинтересовала его, хотя она была хороша собой и очень молода, не старше пятнадцати, жаль, что Элтон, его домоправительница, приказала подстричь девушек. Однако это ее дело содержать их в порядке, а Ричард не сомневается, что та знает свое дело. Элтон — женщина-кремень, в ней есть что-то порочное. Он уверен, что она бьет служанок, но те, верно, того заслуживают. И все же жаль, что она заставила девушек обрезать волосы, на них было бы приятнее смотреть. А Ричард любил созерцать все приятное. Но девушки мало занимали его, он не был сладострастным. Он женился на женщине, которую для него выбрал дед, и не слишком скорбел, когда она умерла. Но повторный брак не привлекал его, хотя отношение к женщинам у него было отнюдь не монашеским. У него была подружка в Пенни-Кроссе, которую он время от времени навещал. Она была старше него, очаровательная, серьезная, интересующаяся всеми его делами. Эту любовь вряд ли можно было назвать страстной. Но было не похоже на него, что он станет смотреть на служанок, как это делал сэр Хэмфри. Просто-напросто улыбка на лице этой маленькой смуглянки позабавила его. Он подумал, что если девушки за прогулку по городу без разрешения будут наказаны, желательно чтобы трость миссис Элтон не слишком усердно прошлась по этим хрупким плечам.

По дороге из города, сидя на лошади, он забыл о девушках; он смотрел на Тамар, петляющую серебряной змейкой между Девоном и Корнуоллом. На прибрежных лугах синели колокольчики, пестрели кукушкин цвет и зверобой. До Пенникомкуика от города была всего одна миля. Приятное зрелище являл собой этот дом с тростниковой крышей, высокими фронтонами и решетчатыми окнами. Дом был просторный, хотя и не такой большой и удобный для жилья, как особняк сэра Хэмфри в Стоуке. Он содрогнулся при мысли о том, что его дом могли бы разграбить и сжечь испанцы. Он проехал по дорожке мимо кустов тиса, которым Джозеф Джабин, его садовник, придал форму птиц, мимо еще цветущей лаванды, мимо полыни с ее резким, но весьма приятным ароматом.

Глем Свонн, грум, вышел из конюшни, чтобы принять его лошадь, а Ричард вошел в дом и поднялся по лестнице в свой кабинет. Это была уютная комната с большим окном и стенами с дубовыми шпалерами. Он во всем предпочитал красоту и изящество. На полках стояли книги в элегантных переплетах из телячьей кожи, стулья были обиты дорогими гобеленами, а на кресле с изысканной резьбой имел право сидеть лишь он сам.

Из-за жары и волнения, которое испытал утром, он чувствовал себя усталым. Он позвонил в колокольчик и, когда явился Джошуа Хок, его личный слуга, приказал подать ему вина.

— Сэр, — сказал Джошуа, наливая вино в кубок и подавая его своему хозяину, — вы прибыли из города. Могу ли я позволить себе смелость спросить, видели ли вы сэра Фрэнсиса?

— Видел. Народ радостно приветствовал его.

— Кажется, вся страна нынче трепещет, сэр.

— Но не от страха, Джошуа. От возбуждения.

— Говорят, будто у испанцев лучшие в мире корабли, сэр.

— Возможно, Джошуа. Но битву выигрывают не корабли, а люди. Их корабли подобны испанским грандам — весьма импозантны, полны достоинства. Быть может, наши корабли и не столь красивы, но иногда важнее двигаться быстро, а не величаво.

— Ваша правда, хозяин.

Ричард скрестил длинные белые руки и улыбнулся слуге.

— Им придется столкнуться с англичанами в наших водах. Неужто ты сомневаешься в исходе битвы? Им придется сразиться с El Draque — Драконом. Они знают и боятся его, Джошуа. Эти фанатики верят, что он колдун. «Никто иной не мог одержать победу над их святой церковью», — твердят они.

Ошеломленный Джошуа отпрянул, он никогда еще не видел своего господина в подобном ажиотаже. Внезапно через открытое окно в комнату донесся взрыв смеха.

— Кто там смеется? — спросил Ричард.

— Это две горничные, сэр, молодая Бетси Кейп и Люс Мартин, я сейчас их быстро угомоню.

К удивлению Джошуа, хозяин лениво поднялся и подошел к окну. Он увидел двух девушек, на которых обратил внимание в городе.

— Соблазнительные девчонки, — продолжал Джошуа. — Бетси озорная и подает плохой пример Люс. Я велю миссис Элтон отхлестать их за то, что они визжат у вас под окном.

— Почему они визжат? Верно, от удовольствия. Неужто они не понимают, какой важный сегодня день?

— Их занимают лишь ленты-бантики да улыбки мужчин.

Снова зазвенел смех Бетси. Ричард вздрогнул, словно это действовало ему на нервы.

— Прошу тебя, вели им успокоиться, — сказал он.

Джошуа подошел к ним, а Ричард стал наблюдать за ними из окна, сам удивляясь, почему это его заинтересовало. Он увидел, что каждая девушка получила по пощечине. Бетси показала вслед Джошуа язык, а Люс прикрыла рот рукой, чтобы сдержать смех.

Даже после того, как девушки вошли в дом, он продолжал думать о них. Что их ждет в будущем? Замужество с одним из парней Глема Свонна, жизнь в домишке неподалеку от господского дома, быть может, все та же работа на него. Станут растить детей — сыновей, что станут драться под командой героя, вроде Дрейка; дочерей, которые будут хихикать, радуясь лентам, и улыбаться морякам.

Потом Ричард забыл о них. Он взял с полки книгу и опустился в кресло. Однако трудно было читать, когда в любой момент на горизонте мог показаться испанский флот.

Люс Мартин было пятнадцать лет. Ее послали работать в дом Ричарда Мерримена, когда ей исполнилось тринадцать. Ее отец был бедным рыбаком, жившим в домишке в Уитсанд-Бэйе, на противоположной стороне Тамар. Поэтому Люс чувствовала себя чужой в Девоне. Зарабатывать на пропитание было тяжело. Иногда лодки возвращались пустыми, а когда рыбы было полно, не удавалось ее сохранить. Бывали времена, когда вся семья питалась лишь черствым ржаным хлебом с пахтой. У девочки было так много братьев и сестер, что иногда даже их мать сбивалась со счету, она рожала их каждый год. Люс была одной из средних дочерей, и когда миссис Элтон, сама родом из Уитсанд-Бэйя, предложила ей работать в Пенникомкуике под ее началом, родители Люс с радостью согласились.

Она ушла из дома с маленьким узелком, в котором уместились все ее пожитки. В первый раз ее перевезли через Тамар, и она отправилась пешком несколько оставшихся миль к своему новому дому.

Она боялась миссис Элтон с того самого момента, как услышала ее имя, и, увидев эту женщину, не обманулась в своих опасениях, та была в ее глазах и в самом деле страшная — высокая, тощая, с лицом, обезображенным оспой; почти не открывала рот, когда говорила, и, умолкнув, захлопывала его, как мышеловку. Миссис Элтон носила исключительно опрятное темное платье, и про нее говорили, будто она очень набожная, но от этого Люс боялась ее не меньше.

Как только девочка явилась в новый дом, ее тут же послали во двор снять грязную одежду и дали платье по выбору миссис Элтон. Такой привередливый джентльмен, как мистер Ричард Мерримен, не мог снизойти до общения со своими слугами и предоставлял решать все своей экономке. Платье Люс дали такое же, как и у второй служанки, Бетси Кейп, затем длинные локоны до пояса коротко остригли.

Подстригая ее, миссис Элтон заявила, что волосы лучше всего обрезать коротко, в особенности кудрявые и густые, ибо это, без сомнения, дар сатаны.

Дьявола миссис Элтон упоминала чаще, чем Господа. И Люс, тринадцатилетняя девчонка, оказалась в огромном доме, каких никогда не видела. Каждый день ее учили выполнять свой долг по отношению к Богу и своему хозяину, но прежде всего по отношению к миссис Элтон.

Миссис Элтон управлялась со всем хозяйством, готовила еду, занималась засолкой на зиму, разливала по бутылкам вино. Она командовала всем в доме и гордилась своей работой. Она никогда не ошибалась. Если что-то не получалось, виноватыми оказывались, разумеется, другие. Находить ошибки других и наказывать их было ее долгом. Люс и Бетси били палкой, которая висела на поясе у домоправительницы вместе с ключами от ее шкафов.

Она постоянно лупила служанок за малейшую провинность. Когда Билл Лэкуэлл приносил в кухню рыбу и миссис Элтон казалось, что девушки бросали на него призывные взгляды, им тут же за это попадало. Однажды она застала Бетси целующейся с Чарли Херли, который принес яйца с фермы своего отца. За это Бетси получила жестокую трепку.

Миссис Элтон считала своим долгом пресекать подобные вещи.

Когда Бетси наказывали, Люс было приказано при этом присутствовать, а Бетси должна была смотреть, как бьют Люс.

— Это будет для тебя уроком, моя девочка, — говорилось при этом.

Их заставляли раздеваться до пояса, ведь удары палкой по голой спине больнее. Грудь во время наказания им велено было прикрывать лифом, потому что обнажать ее считалось нескромным даже в присутствии особ женского пола.

Миссис Элтон заставляла их работать без отдыха, мол, дьявол только и ждет момента, чтобы соблазнить бездельников.

И в тринадцать лет Люс не видела ничего, кроме работы и порки. Она не удивлялась этому — дома отец поколачивал ее по любому поводу. Она считала счастьем, что у нее есть еда и одежда, но теперь, когда стала старше, чувствовала недовольство оттого, что ей коротко стригут волосы, и Бетси подогревала это недовольство.

Они спали вместе на чердаке. В некоторых домах все слуги спали в одной комнате, но миссис Элтон считала, что негоже молодым девушкам спать в одном помещении с парнями.

— Господи Боже мой! — восклицала она. — Что могло бы там твориться! Мне пришлось бы не смыкая глаз караулить их.

Каждую ночь девушек запирали на чердаке, а двери и окна закрывались на засовы.

— Если я услышу, что вы открываете окна, — грозила им миссис Элтон, — я вышвырну вас из дома. Распутство палкой не выбьешь, но я этого не потерплю!

Люс и Бетси лежали на соломенных тюфяках и болтали, пока не засыпали. Но после тяжелой работы сон приходил к ним быстро.

В эту воскресную ночь, когда они лежали на соломенных тюфяках, ожидая прихода миссис Элтон, Люс прошептала:

— Будет она нас сегодня бить?

— Не будет ни тебя, ни меня, — с уверенностью сказала Бетси.

Удивленная Люс приподнялась на локте и посмотрела на нее.

— Откуда ты знаешь?

— Чарли Херли сказал мне, — хихикнула Бетси. — Он заходил сегодня в дом, думаю, чтобы повидать меня. Он хотел вызвать меня…

Счастливая Бетси! Тяжелая работа и наказания не сломили ее веселый нрав. Она всегда мечтала о приключениях, ей ужасно хотелось, чтобы ее соблазнили.

— Ты отрезала кусок пирога, — напомнила ей Люс, — она заметила крошки у тебя на лифе.

— Ну и что с того? Я отрезала один или два кусочка. Ведь она была слишком занята. Ш-ш-ш! Она идет!

На чердаке было еще достаточно светло, и они могли отчетливо разглядеть домоправительницу. Люс подумала, что Бетси права, что-то случилось. Миссис Элтон казалась чем-то взволнованной. Люс решила, что она ждет испанцев.

На миссис Элтон было ее лучшее платье, батистовые брыжи, юбка намного шире каждодневной. Но Люс удивилась не столько наряду домоправительницы, как выражению ее лица, она никогда еще не видела миссис Элтон такой довольной. Более того, она вовсе не упомянула о проступках девушек в воскресный день и не стала их наказывать.

Когда она ушла, Бетси, загадочно улыбаясь, сказала:

— Я знаю, куда она собралась.

— Куда? — удивилась Люс. Бетси продолжала улыбаться.

— Ты не думала о том, что среди нас живут ведьмы?

— Ведьмы? — прошептала Люс.

— Да, рядышком с нами. А знаешь, что они могут делать? Они могут все… ну, просто все, что угодно.

Люс не хотелось говорить о ведьмах. Ей хотелось продолжать думать о сэре Фрэнсисе. Она думала о нем целый день с тех пор, как увидела его на церковной площади. Вечные разговоры Бетси о мужчинах возбудили ее любопытство, ей захотелось испытать это самой. Она не желала говорить об этом с Бетси. Пусть лучше Бетси считает ее холодной гордячкой, не зная, почему она злится, когда Бетси поддразнивает ее Недом Свонном, от которого несет конюшней, или пропахшим рыбой Биллом Лэкуэллом. Ей не нравится Нед Свонн, а еще меньше Билл Лэкуэлл, у которого бабушка ведьма. Нет, ей нужен не такой любовник. Он должен быть богатым, знатным и красивым, с кружевными брыжами и изящной бородкой. Разумеется, не сэр Фрэнсис, но кто-нибудь похожий на него. Бетси продолжала рассказывать о ведьмах:

— Они могут поднять бурю, наслать на человека оспу или лихорадку. Могут делать то, что велит им дьявол. Я вижу, ты не слушаешь. Слушай, о тебе говорят, ты приглянулась Биллу Лэкуэллу, а уж он добьется, чего захочет. Уж это точно. Недаром его бабка — одна из них.

— Мне нет дела до Билла Лэкуэлла.

— Это ты сейчас говоришь. А что, если бабка заколдует тебя? Ведьмы все могут. Тогда дьявол может залезть ночью тебе в постель и ни дверные, ни оконные засовы не помогут. Они могут являться в любом обличье. В образе красивого мужчины или жабы, зайца, кошки или собаки, а то и в обличье самого сатаны.

Бетси так разошлась, что заговорила слишком громко. Она помолчала немного, переводя дыхание, и снова затараторила:

— Я тебе скажу кое-что, скажу, почему она не поколотила нас сегодня. Потому что она собралась отправиться к ним… У них сегодня сборище. Чарли сказал мне… Они возьмут старуху Лэкуэлл и будут искать дьявольскую отметину… соски, которыми она кормит своих… А потом свяжут ее и бросят в воду. Старой Гранин Лэкуэлл придет конец. Если она не утонет, значит, она ведьма, и они отведут ее к Виселице Ведьм и повесят. А если она утонет, значит, она не ведьма, но ей все равно придет конец.

Люс начал бить озноб.

— Не хотела бы я быть там! — продолжала Бетси. — Если у нас есть одна, могут быть и другие, и нам надо искать их. Немудрено, что у отца Чарли в прошлом месяце подохло сразу несколько свиней. Он говорит, будто это дело рук ведьмы и что мы должны найти их, если они есть среди нас.

Она замолчала.

Стемнело, и на небе высыпали звезды. Тоненький лунный серп струил в окно слабый свет. Они никак не могли заснуть, и Бетси завела разговор про испанцев.

— Они ворвутся в города, станут жечь дома и насиловать девушек. Нас-то за это ведь нельзя будет винить, не правда ли? Говорят, они хуже зверей. Они будут хлестать людей плетью, зажимать руки и ноги в тиски, подвешивать за запястья. Того, кто соглашается стать католиком, они душат, перед тем как отправить в костер, а того, кто не согласен, зажаривают живьем. Послушай-ка, ты слышишь их голоса? Это они, с бабкой Лэкуэлл. — Она вскочила и подошла к окну. — Мы не можем вылезти их окна, не правда ли? Но если бы дверь не была заперта, я выбралась бы отсюда. А ты, Люс? Стоило бы постараться и поглядеть, что там делают со старухой Лэкуэлл?

Люс кивнула, а Бетси захихикала и стала танцевать.

— Точно, — сказала она, — если бы дверь была не заперта, я вышла бы отсюда… и спустилась вниз по лестнице…

Она подошла к двери и повернула ручку. Дверь отворилась. Миссис Элтон забыла запереть ее.

В полумиле от большого дома и маленьких домишек Пенникомкуика пятнадцать мужчин и десять женщин собрались вокруг старой женщины. Свет нескольких факелов освещал прогалину в лесочке и пруд с затхлой водой. Лица людей, озаренные светом факелов, казались гротескными. В их глазах горел охотничий огонь, который вместе с ощущением собственной добродетели вызывал в них чувство наслаждения жестокостью. Английская церковь, так же как и римская, осуждала ведьм и приговаривала их к позорной смерти.

— Сегодня я видела, как из ее трубы шел дым, — шепнула одна женщина, — не просто дым — он извивался как змея. Она точно варила в котле колдовское зелье.

— Кот у нее — не обычный кот, — подхватила другая, — это ее дружок, и она кормит его грудью. Вот увидите, она не потонет!

— А если она не потонет, что тогда?

— То, что власти не сделают для нас, мы сделаем сами. Сволочем ее на виселицу.

Они начали связывать старуху на обычный манер: запястья привязывать к лодыжкам. Ее талию обвязали веревкой, чтобы можно было вытащить ее из воды и, если понадобится, не дать утонуть. Они жаждали доказать, что она ведьма, и повесить ее.

Несчастная старуха, онемев от страха, скорчилась на траве, нагая. При свете факелов ее увядшее тело было не похоже на человеческое. Они нашли у нее на спине большую бородавку и заявили, что это дьявольская метка и, стало быть, испытать ее у них есть полное право.

Старухин кот жалобно мяукал. Они привязали ему на шею камень, чтобы бросить его в воду вместе с хозяйкой. Он изо всех сил царапал своих мучителей, и люди посчитали его более злобным, чем обыкновенный кот.

— Сперва бросьте кота в воду! — крикнул кто-то. — Кто знает, может, у него есть сила помочь ведьме.

Толпа согласилась с ним, кота тут же швырнули в воду, и он сразу пошел ко дну.

— А теперь, — крикнула миссис Элтон, одна из главных зачинщиц, — нечего медлить! Том Херли, скажи сперва несколько слов, объясни, почему мы считаем своим долгом сделать это.

Словоохотливый Том Херли был готов произнести речь.

— Мы просим благословения Божия, — сказал он, — ибо всем нам известна Его воля изгонять дьявола и его приспешников. О Господи, не дай этой ведьме избежать кару Твою. Помоги нам испытать ее водой. Не дай врагу Твоему, сатане, прийти ей на помощь. Ежели она поплывет, тогда, о Боже, мы повесим ее с Твоей помощью на виселице ведьм. А коли утонет, признаем ее невиновной. Во имя твое, Господи, мы попытаемся с помощью Твоей очистить страну нашу от нечисти.

С победными криками люди столпились вокруг старой женщины, пытаясь поставить ее на ноги. Но, связанная, она стоять не могла, могла лишь ползать на четвереньках, как замученный зверь.

Внезапно в толпе появился Ричард Мерримен. Его появление было неожиданным. Мужчины замерли, сняв шапки или пригладив вихры, а женщины сделали книксен.

Ричард с отвращением перевел взгляд с обнаженной женщины на ее мучителей.

— А я думал, что это за дьявольский шум? Стало быть, это охота на ведьму.

— Видите ли, сэр, это Гранин Лэкуэлл, она — ведьма…

— Полно, Херли, никакая она не ведьма, просто несчастная женщина. Я в этом уверен.

— Нет, сэр, нет, она…

Тут все заговорили разом.

— Моя малютка Джейн стала припадочной после того, как эта старуха взглянула на нее.

— Все поросята дохнут…

На Ричарде были широкие штаны с разрезами, украшенные золотым кружевом, его дублет был скроен на итальянский манер. Он казался ослепительным в этом богатом наряде.

— Вы мешаете мне своим завыванием и криками. Эта женщина вовсе не ведьма. Говорю вам, она лишь беспомощная старуха. Осмелится ли кто-нибудь из вас противоречить мне? Вот что я скажу вам: не таким, как вы, брать закон в свои руки. Развяжи веревки, Том, а один из вас пусть снимет с себя кафтан и накинет ей на плечи. Миссис Элтон, я ожидал, что вы исполняете свой долг, а не занимаетесь подобными глупостями. Этим двум девушкам не следует выходить из дома столь поздно и наблюдать столь гнусные сцены. Жаль, что вы плохо присматриваете за ними. А вы все… довольно делать глупости. Отведите эту женщину домой. Ежели вам нечем заняться, ступайте и глазейте на море. Что, если бы испанцы нагрянули в то время, как вы мучили старую женщину?

Все повиновались ему, им и в голову не пришло ослушаться. Они всегда повиновались мистеру Мерримену, как их праотцы повиновались его предкам.

Ричард не сомневался, что его приказания выполнят. Он удалился.

«Бедная старуха! — думал он. — Ведьма?! Сегодня я спас ее жизнь, но кто поручится, что однажды они не убьют ее? Ее заклеймили, назвав ведьмой, эту женщину ждет печальная участь». Они не догадывались, что он видит всех их насквозь. Ему было любопытно их суеверие и жестокость, он подумал, что эти свойства часто идут рука об руку.

Вспомнив о двух девушках, он улыбнулся. Их жестоко накажут, и они заслужили наказание. Однако он решил, что именно Бетси задумала это маленькое приключение. Люс оно не доставило большого удовольствия, эта девушка иного сорта.

Проходили тревожные недели. Наступил июнь, который принес жестокие ветры, каких не бывало в это время года. Юго-западные штормы удерживали английский флот в гавани, а запасы, которые королева и ее Совет в Лондоне обещали прислать, все не прибывали.

Сэр Хэмфри ехал из Стоука со своим сыном Бартли навестить друга в Пенникомкуике.

У сэра Хэмфри был один законный сын — шестилетний Бартли, и целая куча бастардов, которые частенько крутились возле сэра Хэмфри, подергивая себя за вихры или почесывая ноги. Сэр Хэмфри вовсе не огорчался, что ему приписывали столь большое потомство. И если его супруга родила ему всего одного сына, вина в том была ее, а не его.

Он наслаждался жизнью. Он не боялся ничего, что было ему понятно, а войну, кровопролитие и насилие понимал отлично. Его волновало лишь сверхъестественное. Он готов был встретить любого врага со шпагой или мушкетоном, но ведьмы орудовали во тьме, насылая на человека чуму или оспу. По дороге он говорил с Бартли о ведьмах.

Хотя Бартли было всего шесть лет, отец мог им гордиться. Он был рослый для своего возраста, светловолосый, румяный и голубоглазый. Внешностью он походил на мать, характером — на отца. Казалось, он был предназначен для веселой жизни, полной приключений, вина и женщин.

Бартли обожал слушать рассказы отца про морские походы. Он гладил рукой золотые украшения, которые отец привез из Перу и Испании, заворачивался в богатые испанские ткани и прохаживался с важным видом. Он обещал вырасти настоящим мужчиной.

Сын сэра Хэмфри вряд ли обещал стать ученым, ведь его голубые глаза были уже теперь обращены к морю.

Они проехали домик Лэкуэллов, и сэр Хэмфри попросил сына не смотреть в ту сторону.

— Эта старуха может сглазить тебя. Она может превратить тебя из здорового парня в обезображенного оспой калеку… или даже в женоподобного книжника, как наш друг Мерримен.

— Я бы против этого не возражал, мой учитель был бы мной доволен. Я бы быстренько все выучил и не терял на это много времени.

— Не говори так, мой мальчик, не дразни дьявола. Будь таким, как есть, и не ломай голову над своими уроками. Научись писать, читать и держать себя, как подобает джентльмену. Это все, что нужно таким, как ты и я, мой мальчик.

— Погляди-ка! — воскликнул Бартли. — В канале корабли… Вон там…

Сэр Хэмфри придержал кобылу, напряженно вглядывался налитыми кровью глазами, проклиная себя за то, что он не так зорок, как сын.

— Вон там, батюшка, погляди! Один… второй… третий. О, сэр, это испанцы. Поехали в город. Я бы мог сделать что-нибудь… я бы мог…

— Помолчи, сын. Поехали.

Они помчались галопом, их сердца сильно бились, на лицах можно было прочесть облегчение, даже радость.

— Испанцы приплыли! — кричал сэр Хэмфри. — Выходите из домов, болваны! Ленивые собаки! Сейчас вы узнаете вкус битвы! Видит Бог, мой меч покраснеет от крови до заката солнца!

Мужчины, женщины и дети стали выбегать из домов. Сэр Хэмфри Кэвилл указал им на море и помчался вперед.

Ричард вышел им навстречу. Его лицо было спокойно, на губах его, как обычно, играла «эта чертова надменная улыбка», как говорил о ней сэр Хэмфри.

— Испанцы! — заорал сэр Хэмфри. — Клянусь кровью Христовой, они здесь наконец!

Ричард продолжал улыбаться.

— Ерунда, Кэвилл. Это суда, которые везут провиант из Тилбери.

— Клянусь Богом! — воскликнул сэр Хэмфри.

— Это правда, сэр! — крикнул Бартли. — Я вижу красный крест Англии.

Ричард положил руку мальчику на плечо.

— Я вижу, тебе уже не терпится увидеть кровопролитие? Зайдите в дом выпить стакан вина.

Они отвели лошадей во двор, где Глем Свонн и Нед приняли их, и вошли в дом. Ричард позвонил в колокольчик и, когда явилась Люс, велел принести печенье и вино.

Миссис Элтон и Люс принесли угощение. Рот миссис Элтон был еще сильнее сжат после вчерашнего приключения. В ее глазах можно было прочесть легкое неодобрение, и Ричард догадался, что она недовольна его потворством врагам Господа. Он насмешливо улыбнулся ей. Потом его внимание привлекла девушка, он подумал, успела ли у нее зажить спина после вчерашней трепки.

Сэр Хэмфри тут же уставился на женщин, он привык оценивать их так же, как лошадей. Женщин типа Элтон он знал прекрасно. Она наверняка ненавидит всех, кто занимается любовью, потому что ей самой это испытать не удалось. Суха, как палка. Ни на что не годна. Ну а девочка? Он не замечал ее прежде. Видно, она всегда убегала, когда он появлялся… Стройная, робкая, вряд ли уже готовая для любовных утех. Еще очень молода, хотя… Короткие волосы делают ее похожей на смазливого мальчишку. Сэр Хэмфри решил взять на заметку служанку Ричарда. Не то чтобы устраивать что-то специально, отступать от своих правил, но если подвернется случай… надо быть к этому готовым. А сэр Хэмфри был человеком, которому часто выпадал счастливый случай.

Служанки удалились, а Бартли замер, с восторгом слушая разговор взрослых.

— Клянусь небом, — сказал сэр Хэмфри, — Дрейку уже невмоготу ждать, я уверен! Не таков он, чтобы ждать в гавани, прячась от шторма, как прячется дитя за подол няньки! Нет, сэр. Ему не терпится сразиться с ним. И на кораблях, поди, людям надоело ждать. Я знаю, Дрейк говорит им: «Мы разгромим испанцев в их собственном море». А королева говорит: «Нет!» И Совет говорит: «Нет! Оставайтесь на месте и защищайте нас». Клянусь небом, сэр, это занятие не для Дрейка. Он привык атаковать первым. Вот каков наш адмирал. И он прав. Клянусь небом, он доказал это. Тысячу раз доказал.

Мальчик слушал, подпрыгивая на стуле.

— Мне представляется, что негоже теоретикам мешать практикам. Если бы ему не препятствовали, думаю, что опасность уже миновала бы. Сэру Фрэнсису мешают приказы из Лондона. Он знает, что следует делать. Fortes fortuna, adjuvat[2].

— Что это значит? — спросил сэр Хэмфри.

— Спросите у Бартли, он вам скажет.

Но Бартли не смог объяснить это отцу, а сэра Хэмфри это не очень-то огорчило.

— Увы, Бартли! Похоже, ты не горишь желанием учиться. Я спросил у твоего учителя о твоем прилежании, а он в ответ лишь печально покачал головой. Ты слишком много мечтаешь о приключениях, о море, о сокровищах, которые нужно привезти домой. Не правда ли?

— Тогда он мечтает о том, о чем должен мечтать настоящий мужчина, — сказал сэр Хэмфри.

— Ведь если эти корабли подойдут к нашему берегу, — вмешался Бартли, — наш флот атакует их. А если нашим придется сражаться с ними у берегов Испании или в бухте Кадиса, морской бой увидят испанцы, а не мы, — с огорчением добавил он.

Сэр Хэмфри громко захохотал.

— Они никогда не сделают из тебя школяра, мой мальчик. Он предпочитает видеть битвы, а не учить латинские изречения, не правда ли?

Сэр Хэмфри глотнул вина.

— Кое-что меня беспокоит, Ричард. Знаешь… тебе не следовало останавливать их прошлой ночью. Ведьмы есть ведьмы, и чем скорее мы отыщем тех, что прячутся среди нас, тем лучше, черт меня побери!

Ричард взглянул на Бартли:

— Ты можешь сорвать в саду пару персиков.

— Нет, — возразил сэр Хэмфри, — пусть мальчик останется здесь. Не хочу, чтобы он вырос жеманным хлюпиком, до ушей которого не доходит правда о жизни. Он знает, что на свете есть ведьмы, не правда ли, мой мальчик?

Бартли кивнул.

— Я хотел бы остаться. Почему вы остановили их, сэр? Эта старуха — ведьма.

— Это просто отвратительно, — сказал Ричард. — Видит Бог, мы должны блюсти закон в наших краях. Нельзя позволять этой деревенщине брать в свои руки суд и расправу. Она всего лишь глупая старуха, которая собирает травы и дает приворотное зелье влюбленным девкам. Я услышал крики и вышел из дома. Это было отвратительное зрелище!

Сэр Хэмфри взглянул на своего друга. «Черта с два я стал бы знаться с ним, кабы он не был моим соседом! — подумал он. — Разве это мужчина! Навещать эту высохшую вдову, когда в его собственном доме есть юная, созревшая девственница! Только и знает, что скрипит пером по бумаге! Видите ли, ему претит смотреть, как мучают ведьму. Разве это мужчина?»

— Если у нас в округе есть ведьмы, их необходимо найти и уничтожить. Нам не нужны здесь пособницы дьявола.

Ричард слегка пожал плечами и подарил сэру Хэмфри надменную улыбку и перевел разговор на испанцев. Они потолковали, а после сэр Хэмфри собрался уходить.

Когда Ричард провожал гостей до ворот, та девушка была в саду. Она, держа в руках корзину с персиками, покраснев, сделала книксен.

— Эй! — сказал сэр Хэмфри. — Что там у тебя?

Ричард заметил, что сэр Хэмфри делал вид, будто смотрит в корзину, а на самом деле пялил глаза на ее вырез в корсаже.

— Персики, сэр.

Сэр Хэмфри взял персик и вонзил в него зубы.

— О! Ваши персики вкуснее наших. Пошлите мне корзину с этой девушкой, Ричард.

Он дал доесть персик Бартли, а когда девушка повернулась, чтобы уйти, хлопнул ее по ягодицам.

— Принеси их мне, девушка, и не давай никому, кроме меня, поняла?

Люс перевела взгляд с сэра Хэмфри на своего хозяина. Ричард кивнул, а девушка ушла в дом.

Проводив сэра Хэмфри и Бартли, Ричард, проходя по саду, заметил Люс, которая вышла, чтобы нарвать персиков для сэра Хэмфри. Ричард прошел с ней до стены, у которой росли персиковые деревья. Люс смутилась и покраснела.

— Не отбирай для него самые лучшие, сбережем их для нашего стола.

Когда же корзина наполнилась, Ричард взял ее из рук девушки.

— Ступай в конюшню и скажи Неду Свонну, что я велю ему отнести корзину сэру Хэмфри.

Она сделала книксен и пошла во двор, а он посмотрел ей вслед.

В гавани факелы освещали матросов, грузивших на корабли ящики и бочки. Испанские галеоны не появились, но англичане решили выйти в море навстречу им. Дрейк настоял на своем. Вначале с его планом согласился Ховард, затем королева и Совет. Моряки, погрузив груз, пели и свистели. Напряженное ожидание прошло.

Миссис Элтон захворала. Она лежала в постели и бормотала молитвы, веря, что только молитвы защищают людей от дурного глаза. В ту злополучную ночь старуха Лэкуэлл уставилась на нее воспаленными глазами, от того-то миссис Элтон и занемогла. Она точно сглазила ее.

Для Люс и Бетси жизнь стала куда легче, миссис Элтон не шпионила за ними и не колотила их палкой почем зря.

Солнце светило, сад был наполнен ароматом только что распустившихся роз и лаванды. Бетси и Люс сновали из кухни в кладовку, и Бетси пела:

Солнышко нынче нещадно палит,

Зреют плоды на горе и в долине.

Филон, пастушок, у фонтана сидит.

Где ты, любовь? Ее нет и в помине.

Она научила Люс словам, и они запели вместе:

Филон, пастушок, у фонтана сидит,

В прохладной тени под зеленой ивой.

Песня рожка так печально звучит:

«Любовь обманула,

Любовь подвела.

Не быть мне счастливым».

Девушки принялись танцевать по кухне, кланяясь, приседая, хлопая в ладоши.

Чарли Херли поглядел на них в кухонное окно, потом тоже захлопал в ладоши. Люс покраснела, а Бетси подошла к нему, подбоченилась и поглядела на него с вызовом. Но он лишь засмеялся и поманил ее, кивая на сарай, мол, ему надо что-то сказать ей. Она насмешливо ответила, что никуда не пойдет, но Люс невольно обратила внимание на то, что она чуть погодя выдумала предлог и ушла не менее чем на четверть часа.

Время от времени они должны были показываться в комнату миссис Элтон и выслушивать ее указания. Она лежала на постели, лицо ее приобрело зеленовато-желтоватый оттенок, сухие губы шептали молитвы, спасающие от порчи.

Во дворе Чарли Херли толковал с Недом Свонном о том, что творится в гавани. Они с серьезным видом кивали головами, желая показать себя знатоками морского дела. Будь миссис Элтон поблизости, Чарли не осмелился бы болтать возле дома, а Бетси не посмела бы попросту тараторить.

В эту ночь миссис Элтон, разумеется, не могла запереть девушек на чердаке.

Ожидание затянулось. Не успели корабли выйти в море, как шторм загнал их назад в гавань. Каждый мужчина и каждая женщина в Плимуте разделяли нетерпение адмирала и бранили королеву за то, что она не присылает долгожданных припасов. Провианта на суднах не хватало, и хотя Дрейк и Ховард были уверены, что мучающие их штормовые ветры были бедой и для испанцев и что, как только будет возможно отчалить от берегов Девона, они атакуют их. Осторожность королевы и в особенности ее скупость не давали надежды на скорую победу. Хорошо говорить речи в Тилбери, но какая глупость из-за своей жадности подвергать опасности свой трон и страну!

Но первого июля терпению Ховарда и Дрейка пришел конец. Невзирая на болезнь матросов и недостаток продовольствия, они вышли в море, чтобы атаковать врага. Но вскоре вернулись, угнетенные и разочарованные. Потрепанные штормами испанцы отчалили от Корунны, где они были бы отданы на милость англичанам; ветер чудом переменился, перестал дуть с севера, и англичане оказались на виду у испанцев; им предстояло вернуться назад или ждать благоприятного ветра — запас воды и продовольствия, из-за королевской скупости, был у них на исходе.

Поправившаяся миссис Элтон знала, что все это были проделки колдовской силы. Она, как никто другой, была уверена, что ведьмы могут накликать шторм и усмирять его. Весь день она ходила, бормоча молитвы, и почти не лупила палкой служанок, но не оттого, что подобрела, а оттого, что силы у нее в руках поубавилось. Она еще никогда не встречала таких пустоголовых девок, как эти две служанки. Эта Бетси могла пойти за водой, забыв прихватить ведро. А Люс — та будто и вовсе не слышит, что ей говорят. Видно, эти девчонки что-то задумали. Миссис Элтон было трудно провести, она чуяла грех за милю.

Она подумала было, не приказать ли Глему Свонну поколотить их, но она не доверяла ему. Он будет пожирать глазами их белые плечи, а то и заставит приоткрыть грудь. Из соображений целомудрия она не поручила Глему Свонну наказать их. А заставить его лупцевать их по заду в юбке было бы для них все равно что забава. Досадно, однако, что они так и останутся без наказания.

Глядя на бурное море, сэр Хэмфри думал то же, что и миссис Элтон. Наверняка это дело ведьм. Как можно иначе это объяснить? Ему хотелось схватить старую Гранин Лэкуэлл, заставить ее говорить, назвать своих пособников. Он спорил по этому поводу с Ричардом. Подумать только, как эти книжные черви могут заговорить, запутать человека! Он ломал голову над тем, не стоит ли поступить по-своему, невзирая на неодобрение своего друга. И однажды, погожим днем, в пятницу, отправился в Пенникомкуик, чтобы сказать это Ричарду.

Однако он не успел доехать до дома Ричарда, а, проехав несколько миль, встретил мчавшегося галопом всадника. Это был один из его людей, которого он утром послал по делу в Плимут.

— Сэр Хэмфри! — крикнул он. — Они приближаются! Капитан Флеминг только что прибыл в гавань. Адмиралы играли в Хоу. Испанцев видели возле Лизарда.

Тут сэр Хэмфри забыл про ведьм. Не теряя времени, он вскочил на лошадь и поскакал в гавань.

В эти дни великая армада потерпела невиданное поражение. С берегов Девона и Корнуолла люди наблюдали морские бои, покуда испанцы не поспешили убраться в сторону острова Уайт, преследуемые английскими кораблями, на которых моряки считали каждый снаряд и почти голодали. Новости на берег доходили не сразу, и прошло некоторое время, прежде чем в Плимуте узнали, как брандеры довершили славную работу английских моряков. Все гордились этой победой, но те, кто сошел на берег и умирал от ран и голода, не выражали особой радости. И все же Англия была спасена от испанской угрозы и от инквизиции, хотя рыжеволосая королева покачивала головой, сетуя, что эта операция ей дорого обошлась и что разбитые корабли сильным ветром раскидало по морю вместе с сокровищами, и они не достались ей, а морское дно было усеяно драгоценностями, которые английские моряки отвоевали для своей королевы.

В Плимуте воцарился покой. Никто больше не говорил об испанцах, кроме оставшихся без денег моряков, которые, сделав свое дело, награды не получили. Опасность вторжения испанцев миновала, опасность голода занимала людей меньше…

В начале сентября миссис Элтон привела плачущую Люс к хозяину и велела ей рассказать ему про свой позор.

Ричард увидел, что Люс изменилась. Под глазами легли темные тени, а на лице появилось выражение страха.

Она молчала, и миссис Элтон стала объяснять сама, в чем дело.

— Я должна сообщить вам ужасную новость.

Ее ехидная ухмылка не могла скрыть, что она испытывает жестокое удовольствие. Ричард поднял брови.

— В самом деле? Глядя на вас, я подумал, что у вас хорошие новости.

— Тогда мой вид не выражает мои чувства. Эта девушка осрамила себя и меня. Меня — оттого, что я за нее в ответе. Но я захворала, и она в это время убежала и нагрешила. Себя потому, что Господь решил, что она должна ответить за свой грех. Я побила ее, у нее до сих пор кровь сочится. Теперь остается лишь согнать ее со двора.

— И что же за грех она совершила? — спросил Ричард, нежно поглаживая свои кружевные брыжи, словно они интересовали его больше, чем беда служанки.

— Она беременна, сэр. Бесстыжая распутница! Она бегала ночью на свидание с любовником, а теперь он, видно, ее бросил. А я должна отвечать за нее.

— Кто твой любовник? — спросил Ричард. Люс молчала, опустив голову. Миссис Элтон стукнула кулаком по спине девушки.

— Отвечай, малолетняя потаскушка, когда хозяин тебя спрашивает!

Темные глаза Люс взглянули на Ричарда.

— Я… я не могу сказать, господин.

— Он приказал тебе молчать?

— Я… я не знаю…

— Не может сказать! — презрительно хмыкнула миссис Элтон. — Видно, он приходил к ней ночью. Она уверяет, что это не ее вина. Такие речи я слышала и раньше. Они строят глазки мужчинам, идут туда, куда их заманивают, потом начинают разбухать и делают вид, что не виноваты. Мол, я не знаю, он меня заставил…

— Оставьте меня наедине с этой девушкой.

Женщина заколебалась, ее губы что-то шептали, глаза сверкали.

— Сэр… — начала она, но он нетерпеливо поднял руку.

— Прошу вас, оставьте нас.

Когда он говорил таким тоном — мягко и в то же время твердо, с легким оттенком угрозы, никто не осмеливался ослушаться его. И миссис Элтон удалилась.

— А теперь, Люс, — сказал Ричард, когда домоправительница ушла, — подойди сюда. Садись и скажи мне точно, что случилось.

— Я… я не могу сказать вам, сэр, я сама точно не знаю.

— Прошу тебя, не говори глупости. Боюсь, ты рассердишь меня, если будешь упорствовать и говорить ерунду. Кто этот человек. Сейчас же назови его имя.

— Я… я не знаю.

— Не смеешь сказать мне? Так это был Нед Свонн?

Она покачала головой.

— Люс, послушай, скажи мне правду, и, быть может, я помогу тебе. Ты думаешь, он согласится жениться на тебе?

— О нет… нет!

— Быть может, он немного выше тебя по положению? Тогда ты должна рассказать ему все, и я не сомневаюсь, что он найдет для тебя мужа. Осуши слезы, девочка, ты не первая, с кем это случилось. Я уверен, найдется человек, который захочет жениться на тебе.

Она взглянула на него, покачала головой и внезапно начала сбивчиво рассказывать.

Вот как это случилось.

В первую ночь, когда миссис Элгон заболела, она и Бетси спустились с чердака и вышли из дома. Чарли Херли сказал Бетси, что он собирается в полночь посмотреть на что-то удивительное, и пригласил ее пойти с ним. Мол, неподалеку соберутся ведьмы, чтобы выказать почтение сатане, узнать его секреты, получить у него великую силу в обмен на их души.

Бетси обещала пойти с ним. Она знала, что сможет уйти из дома этой ночью, и решила не упускать такой возможности. Но когда наступила полночь, она испугалась и попросила Люс пойти с ней. Сначала Люс не согласилась, но потом подруга ее уговорила.

Далее эта история стала вовсе непонятной. Ричарду было ясно, что Чарли заманил Бетси, чтобы соблазнить ее. Понятно, он был недоволен, что она пришла на свидание со своей подружкой.

Люс стала уверять Ричарда, что в ту ночь она видела странные вещи, настоящую чертовщину, однако самым страшным было то, что случилось с ней.

Чарли повел их к прогалине в лесу, они спрятались и стали смотреть. Люс видела, как какие-то странные фигуры бешено плясали вокруг костра. Она уверяла, что это не были обыкновенные люди, у некоторых из них были головы животных. Они танцевали по парам, делая такие жесты, словно…

Она запнулась, но он помог ей.

— Как будто соблазняли друг друга, чтобы начать блудить?

Девушка опустила голову.

— Прошу вас, сэр, я больше не могу ничего сказать… Выгоните меня… Пусть я стану нищенкой… Только не спрашивайте меня больше… я не могу сказать вам.

— И все же ты скажешь мне. Я настаиваю.

— Мне не надо было уходить из дома. Я знаю, что поступила плохо. Мне не надо было смотреть, — она начала плакать, — тогда это не случилось бы со мной.

— Продолжай, рассказывай, что было дальше.

И она рассказала, что внезапно обнаружила: Чарли и Бетси куда-то пропали и она осталась одна в лесу. Но не успела она разглядеть отчетливо это странное и таинственное действо, как почувствовала, что рядом кто-то есть… Совсем близко она различила чью-то фигуру, одетую в черное с головы до ног. Она не могла разглядеть его лицо, не поняла, обычное ли у него лицо, как у всех мужчин. Она лишь видела глаза, которые смотрели на нее, видела рога… Да, она видела рога.

— И тогда, сэр, я задрожала, потому что знала…

— Что ты знала, Люс?

— Я знала, сэр, что это сам сатана. Он подошел ко мне… Я пыталась бежать… а ноги меня не слушались, они были словно закованы, сэр… А он подходил все ближе и ближе… и я не могла ни сдвинуться с места… ни крикнуть.

Он саркастически ухмыльнулся.

— А что было потом, Люс?

— Он схватил меня и швырнул на плечо.

— Стало быть, у него было плечо?

— Да, сэр, мне показалось, что он швырнул меня на плечо. Я думала, сэр, что он несет меня в преисподнюю, о которой нам часто говорит миссис Элтон.

— А когда ты очнулась?

— Я лежала на траве, сэр… на лесной опушке, где густой кустарник… И я знала, сэр, знала, что со мной случилось.

Он положил руки ей на плечи и заглянул в глаза.

— Люс, неужто ты в самом деле пытаешься меня уверить, что это был сатана? Полно, дитя мое. Ты знаешь, что это был человек, вырядившийся сатаной. Ты знаешь его. Признайся. Мне кажется, ты знаешь, кто этот человек.

— Нет, сэр. Клянусь вам, я не знаю.

— Клянешься? Ты готова поклясться на святой Библии?

— Да, сэр, готова.

— Люс, ты испытываешь мое терпение. С тобой сыграли шутку.

— Не думаю, сэр. Ведь он приходил ко мне еще раз.

— Еще раз?

— Темной ночью, когда я спала.

— Что? Приходил в дом? Почему ты не разбудила Бетси?

— Миссис Элтон была больна. Ей было так плохо, что она просила одну из нас оставаться с ней. И… Бетси осталась с ней. Я спала одна. И вдруг проснулась. Было темно… но я знала, что он здесь…

— И ты снова впала в беспамятство?

— Нет, сэр, на этот раз не впала. Я… я все помню, что было…

— И ты снова будешь уверять меня, что это был сатана?

— Да, сэр, я знаю, это был сатана.

— А теперь послушай меня, Люс, я понимаю, в ту ночь в лесу ты могла подумать, будто это сатана. Но чтобы он пришел к тебе в комнату! Быть такого не может! Подумай о парнях, которые похотливо поглядывали на тебя. Ведь ты их знаешь.

Она покачала головой и молча заплакала, слезы катились по ее щекам и падали на лиф. Он с отвращением посмотрел на ее распухшее лицо и подошел к окну.

— Я хочу упредить тебя, — сказал он. — Никому не рассказывай эти басни. Боюсь, с тобой приключится беда, если ты сделаешь это. Гораздо худшая беда, чем то, что ты носишь ребенка, отца которого не знаешь.

Он повернулся к ней, она стояла такая жалкая и несчастная.

— Мне советуют отослать тебя назад к родителям. Ты хочешь этого?

Она начала громко всхлипывать.

— Успокойся, дитя, — почти ласково сказал он. — Я не отошлю тебя домой, если ты того не желаешь. Я постараюсь найти человека, который захочет стать отцом твоему ребенку. Ты поступила скверно, что ослушалась миссис Элтон и ушла из дома, сама видишь. Пойми, такое случалось не с одной тобой. А теперь ступай. Я обещаю помочь тебе.

Она, спотыкаясь, заковыляла из комнаты, а он, глядя ей вслед, подумал, как не похожа она теперь на ту грациозную девочку, которую он видел возле церкви в то летнее утро.

Такова история рождения Тамар. Ричард сдержал слово. Он выбрал ей в мужья Неда Свонна, но Нед не захотел взять ее за себя. Он слышал намеки, что отец младенца не простой человек и потому требовалось найти ей мужа.

Лэкуэллы были не столь разборчивы. Билл Лэкуэлл частенько бросал на девушку плотоядные взгляды, и когда Ричард предложил ему кое-какие деньги, парень решил, что это неплохая партия.

Итак, Билл женился на Люс, и почти через год после того дня, когда сэр Фрэнсис Дрейк вышел из церкви с лордом Ховардом Эффингемским, она родила дочь.

Тамар была темноглазая и обещала быть красоткой еще в младенчестве. Она была славной малюткой, и многие считали ее дочерью Билла Лэкуэлла, но были и те, кто верили, что она — дочь сатаны.

Глава ВТОРАЯ

Тамар росла на редкость смышленым ребенком, она быстро поняла, что отличается от других детей. К тому времени как Тамар исполнилось пять лет, Люс успела наплодить еще троих, и все они помещались в одной комнате домика Лэкуэллов. Она мрачно наблюдала за событиями, разворачивающимися перед ее глазами. Тамар видела, как умер один из ее братьев и как родился второй. Она торжественно сидела в углу и наблюдала за происходящим, так как ее никто не выгонял. И именно тогда она поняла, какой трепет и даже страх могла внушать окружающим.

Она устроила для себя маленький уголок возле очага, самый уютный и теплый, подальше от окна, из которого дуло сквозь заменявшую стекло потрескавшуюся промасленную бумагу. Она набрала цветных камешков и оградила ими свой уголок.

— Никому не позволю переступать через эти камни! — с вызовом заявила она, ожидая, что Билл Лэкуэлл отшвырнет эти камни ногами так, что они скользнут по земляному полу в другой конец комнаты, схватит ее за рваное платье и, прежде чем выбросить из комнаты, отшлепает заскорузлыми шершавыми руками. Но он не сделал ничего подобного, а лишь отвел глаза, а мать посмотрела на дочку с ужасом.

Тамар ликовала. Никто не посмел дотронуться до ее камешков. Когда другие ребятишки тянулись к ним, мать уводила их из комнаты, даже отец прикрикивал на них. И Тамар отвоевала себе самый уютный уголок этой убогой комнаты.

Тамар интересовало все, что происходило в их домике и за его пределами. Других детей волновало лишь то: дадут им поесть и не станет ли отец лупить их, а остальное заботило мало. Правда, о порке Тамар не надо было задумываться, потому что Билл Лэкуэлл никогда ее и пальцем не трогал, но остаться голодной ей не хотелось.

Старая Гранин Лэкуэлл сидела на скамеечке. Она почти не могла ходить: в ту ночь, когда ее тащили к пруду, ей сломали ногу, и теперь она могла лишь с трудом волочить ее. Она сидела, погрузившись в раздумье, прикрыв подслеповатые глаза, почти не замечая обитателей лачуги, словно они находились не в этой горнице, а за мили отсюда.

Тамар интересовала старая женщина, она смутно чувствовала в ней особенные качества, которыми наделена сама. Старуха ничем не зарабатывала себе на пропитание, разве что иногда продавала травы, которые росли возле дома на клочке земли. Она объясняла приходившим к ней, какие травы нужно рвать, и велела приносить их и показывать ей. Затем она учила их, что делать с ними и что при этом говорить. Денег ей почти не давали, но спустя несколько дней клали у порога дома подарки — кто ржаной хлеб, кто яйца. Билл Лэкуэлл или Люс брали гостинец и делили на всех, не сказав старухе спасибо. Но все знали, что угощение принесли именно ей.

Тамар считала, что угощение старухе приносили слишком редко, чтобы позволить ей за это сидеть в тесной комнате, где и без нее полно людей. И все же ей никогда не грубили, не заставляли подвинуться или выйти. Они боялись ее так же, как начали бояться Тамар.

Однажды девочка робко подошла к старухе и сказала:

— Гранин, расскажи мне про травы, которые растут у нас на огороде.

Высохшая рука старухи погладила густые черные кудри Тамар.

— Красотка, — тихо пробормотала старуха, и Тамар придвинулась поближе, чтобы расслышать, что она скажет, — узнаешь все, когда придет время.

И Тамар, сидя в своем огороженном камешками уголке, знала, что она очень важная персона, а однажды станет еще важнее.

Она жила своей обособленной тайной жизнью. В теплую погоду она спала во дворе. Ей это нравилось, и она сожалела, когда холода загоняли ее под соломенную крышу Лэкуэллов.

Люс была уже не прежней тоненькой девушкой, а уставшей от постоянных родов женщиной. Ее тело отяжелело и в то же время было тощим от постоянного недоедания. Волосы, которые миссис Элгон считала подарком дьявола, отросли, но потеряли свой блеск и падали непослушной гривой ниже пояса. Ужас, который она испытала в первые месяцы, став женой Билла Лэкуэлла, превратился в мрачную покорность судьбе.

Она следила за своей старшей дочерью с опаской. Имя Тамар ей дали по названию реки, возле которой мать зачала ее. Люс решила, что младенцу нельзя было дать имя, какое носят и другие дети. Она со страхом ждала, что у красивых ножек ее дочки вырастут копыта. Но ничего подобного не случилось. Она тщетно щупала ее аккуратную головку, ища шишки, из которых могли вырасти рога. Тамар походила на всех остальных детей, не считая, что с самого младенчества ее отличали от других ясные глаза, красивый овал лица, прекрасное сложение и удивительная живость ума. Красота была у нее от Люс тех дней, когда та служила под началом миссис Элтон, но прочие качества она унаследовала не от матери.

Люс хотелось любить дочь, но она не могла преодолеть по отношению к ней чувство опасения, и Тамар понимала это.

Девочка была здоровенькая с самого рождения, ее не пеленали, потому что в доме Билла Лэкуэлла пеленок не было, она лежала на свежем воздухе и свободно дрыгала маленькими грязными ножками, никто не мучил ее купанием и умыванием, что выпадают на долю ухоженных детей.

Так она росла, умненькая, жаждущая воспользоваться своим ясным умом, не пропуская ничего, что творилось вокруг. Она видела, как жестоко обращается грубый Лэкуэлл с ее сводными братьями и сестрами, как страдает от его дикого нрава ее мать, видела, как они мирятся, и знала, что частенько происходило под рваным одеялом на соломенной постели отца с матерью. Она видела, как ее мать из сухонькой, костистой постепенно превращается в грузную, пузатую, и понимала, что это означает.

Ей было шесть лет, когда она отчетливо поняла, что отличается от остальных детей.

Иногда к ним заходила Бетси Херли. Она устроила свою жизнь неплохо, заставила Чарли Херли жениться на ней и стала хозяйкой его фермы. Шумная, неугомонная фермерская жена все еще жаждала приключений вроде тех, какие волновали ее до замужества.

Однажды она пришла к ним, когда в доме были лишь Люс, старая женщина и Тамар, сидевшая в своем углу, огражденном камешками.

Бетси принесла с собой ощущение благополучия, и, взглянув на нее, Тамар сразу же поняла, как бедны они сами. Платье Бетси из грубой камвольной ткани, разумеется, не походило на платья дворянок, но в сравнении с лохмотьями обитателей дома Лэкуэллов оно казалось роскошным.

Тамар, полируя свои камешки, внимательно следила за всем. Во дворе Бетси ждала ее старшая дочь Аннис, на несколько месяцев младше Тамар. Тамар поглядела на девочку в раскрытую дверь, и та показала ей язык. Но Тамар больше интересовали взрослые, чем девочка.

— Полно, Люс. Ты тоже могла бы, если бы захотела. Ты знаешь, как это делается. К чему притворяться? Уж мне-то это известно. Не забывай, ты мне сама рассказывала. Я у тебя многого не прошу и хорошо заплачу за это.

Люс слушала ее, опустив глаза.

— Что ты хочешь от меня, Бетси?

— Это касается Джима Хейнса, — торжественно прошептала она. — Ты видела его, Люс? Что за мужчина! Почти шести футов. Однако он, чтоб я пропала, ни на кого и глядеть не хочет, кроме этой молоденькой доярки. Я хочу приворожить его.

— Что ты, Бетси! Такое нельзя желать.

— Не болтай чепуху, Люс Лэкуэлл! Что же мне — жить, как ты? Билл лупит тебя до полусмерти и делает тебе одного ребенка за другим, а ты их даже прокормить не можешь.

— Ш-ш-ш! — Люс приложила палец к губам. Но Бетси не желала молчать.

— Правда, однажды тебе довелось побывать на небесах, не правда ли? Спорю, это было получше, чем с Биллом!

Глаза Бетси скользнули по Тамар, которая делала вид, будто занята камешками.

— Что скажешь, Люс? Тогда было по-другому?

— Да, по-другому.

— Еще бы! Силы небесные! Думаю, это было здорово, лучшего и желать нельзя.

Люс кивнула.

— Однако это привело тебя вот к такой жизни. Спорю, ты охотно поменяла бы Билла Лэкуэлла на любого, кто захотел бы взглянуть на тебя.

— Грех такое говорить, это все равно что напрашиваться на Божью кару.

— Твоя правда. Только не притворяйся, будто ты ничего не понимаешь в таких делах. Дай мне приворотное зелье, чтобы Джим Хейнс полюбил меня.

— Нет, Бетси, нехорошо это.

— Нехорошо? Да ведь у Чарли есть милашки.

— Выйди в огород, — сказала Люс, — знаю, мне не следовало бы делать это. Да я и не умею.

Однако она слыхала, как старуха на днях рассказывала кому-то про эти травки.

Бетси бросила взгляд на старую женщину, которая во время этого разговора сидела молча, безучастно.

— Она не слышит, — объяснила Люс, — почти глухая, ей надо орать в ухо.

Они вышли в огород. Тамар уставилась на них, а Аннис заглянула в дом. Она снова показала язык Тамар, которая ответила ей серьезным взглядом.

— Иди сюда, — сказала Тамар.

— Не пойду.

— Тогда уходи, мне наплевать на тебя.

— А вот и не уйду.

— Ты боишься.

У Аннис были светлые волосы и серые глаза, она была весьма хорошенькая, но рядом с Тамар казалась бледной и незаметной.

— Если бы ты не боялась, — сказала Тамар, — то вошла бы в дом.

Аннис с показной храбростью вошла в дом и остановилась перед пестрыми камешками.

— Это что?

— Камни.

— А для чего?

— Никто не должен их переступать.

Аннис опустилась на колени и стала разглядывать камни. Потом взглянула на Тамар, а та вдруг улыбнулась и протянула ей один камешек.

Когда обе женщины вернулись в дом, Бетси взглянула на дочь и побледнела.

— Аннис! — крикнула она. — Что ты здесь делаешь? Идем сейчас же домой, я с тебя шкуру спущу!

Аннис вскочила с пола и выбежала из дома. Тамар тоже побежала за ней, потом закричала:

— Она унесла мой камень! Отдай мне его! Отдай!

Бетси побежала за дочерью, схватила ее за плечо и стала трясти, покуда лицо девочки не покраснело.

— Брось его! Брось, тебе говорят! — крикнула она. Аннис бросила камень, и Тамар с победным видом схватила его.

— Вот тебе! — воскликнула Бетси и дала дочке пощечину. — А теперь идем домой. — Она потянула ее за руку. — До свидания, Люс!

— Прощай, Бетси.

Тамар поглядела на мать, но та отвела глаза.

«Я не такая, — подумала Тамар, — никто не бьет меня по лицу, никто не грозит спустить с меня шкуру. Я не такая, как все. Я — Тамар. Они боятся меня».

На берегу Саттон-Пула, стоя на камнях, люди наблюдали за отплытием сэра Уолтера Рейли со своими пятью кораблями, чтобы исследовать Ориноко в надежде привезти золото для королевы.

В этом представлении было меньше ажиотажа, чем несколько лет назад. Плимут не мог забыть, что отважные моряки, герои, разбившие испанскую армаду, нищенствуют, побираются на улицах, некоторые из них тяжело ранены, их заслуги забыты, и, что обиднее всего, им не заплатили неблагодарная королева и ее Совет.

Эти люди давно умерли бы, если бы не Дрейк, Хокинс и Фробишер, которые из собственных карманов выложили деньги и основали фонд для раненых моряков и построили для них больницу. Сэр Фрэнсис переехал из своего дома на Луэ-стрит и поселился в Бакландском аббатстве и осуществлял план по снабжению города водой. И вот уже вода стала поступать к ним из западного рукава реки Плим. Неудивительно, что люди боготворили этого человека. Они говорили, что он сумел заставить реку галопом мчаться в Плимут. Они считали своего благодетеля не только отважным человеком, но и волшебником.

И теперь, при отплытии сэра Уолтера, люди не проявляли такого восторга, как при отплытии сэра Фрэнсиса. У людей, которые привыкли долго жить на борту корабля, жажда приключений была в крови, но они ненавидели несправедливость, а печальная картина на улицах Плимута постоянно напоминала им о вероломстве королевы.

Тамар тоже стояла на берегу. Вид гордых кораблей, скользящих по воде, восхищал девушку, и ей хотелось самой отправиться в этот поход. Она даже вообразила, что могла бы спрятаться на одном из кораблей. Но тут она вспомнила, что старая Гранни осталась в доме одна, и ей в голову пришла идея, которую она сразу же решила осуществить. Она пробралась сквозь толпу и помчалась домой.

Старуха сидела на своем обычном месте. Тамар подошла поближе и крикнула ей в ухо:

— Гранни, это Тамар.

Старуха кивнула.

— Гранни, я хочу тебя кое о чем спросить.

Старуха кивнула снова.

— Почему они боятся нас с тобой?

Гранни засмеялась, обнажив обломки черных зубов, которые восхищали и пугали девочку.

— Почему зубы у тебя черные? — добавила она, но тут же поняла, что с этим вопросом могла бы и подождать, важнее было раскрыть тайну.

— Скажи, как я родилась? — быстро спросила девочка.

Старая Гранни всполошилась, руки у нее затряслись. Тамар с беспокойством оглянулась по сторонам, она знала, что может узнать правду, лишь когда они останутся вдвоем.

— Какой-то человек делал с матерью то же самое, что делает Билл Лэкуэлл, когда они лежат под одеялом? Или это было на траве?

Из горла Гранни вырвались звуки, похожие на смех.

— Скажи мне, Гранни, скажи! Я рассержусь, если ты будешь смеяться. Я хочу знать.

Гранни сидела неподвижно. Потом она повернулась к девочке и сказала:

— На траве.

— Почему?

Гранни покачала головой.

— Я думаю, им нравилось это делать, — сказала Тамар с серьезным видом, она поняла, что должна продолжать расспрашивать старуху, если хочет узнать правду.

— Это потому, что им нравилось, — продолжала она. — А потом живот моей матери стал толстый, и я вылезла оттуда. Но… почему они боятся меня?

Гранни покачала головой, но Тамар легонько пошлепала ее по руке.

— Гранни, мне надобно знать. Ты боишься меня. Моя мать боится меня. Даже Лэкуэлл меня боится. Он большой и сильный. У него есть ремень и здоровенные ручищи, а я маленькая. Погляди, какая я маленькая, Гранни! А он меня боится. Они тебя тоже боятся, Гранни! Верно, оттого, что ты что-то передала мне.

Гранни покачала головой.

— Я тебе ничего не передавала. Это не я.

— Тогда кто мне это передал? Скажи мне, Гранни, скажи! Я ударю тебя, если не скажешь.

В глазах Гранни вспыхнул испуг.

— Успокойся… успокойся, маленькая красотка. Не надо так говорить.

— Гранни, это тот человек… на траве. Он дал мне что-то… Что это такое?

— Он дал тебе красоту.

— Мои волосы и глаза тут ни при чем. Лэкуэлл их не замечает. И потом, тебя они тоже боятся, Гранни, а ты некрасивая. Страшенная.

Гранни кивнула, потом она вздохнула, и сидевший у ее ног черный кот прыгнул ей на колени. Она погладила его по спине.

— Погладь его тоже, детка.

Она взяла маленькую ручку Тамар, и они вместе погладили кота.

— Ты — ведьма, Гранни, — сказала девочка. Гранни кивнула.

— А ты видела сатану?

Старуха покачала головой.

— Расскажи мне, что значит быть ведьмой. Что это такое?

— Это значит иметь силу, какой нет у других. Эта сила дана тебе и мне. Мы принадлежим сатане, он — наш хозяин.

— Рассказывай, Гранин, рассказывай.

— Мы — дети сатаны. Мы можем исцелять… и можем убивать. Мы можем створаживать молоко еще в вымени коровы и козы, можем делать большие дела. У нас бывает шабаш, когда мы собираемся вместе. Тогда мы поклоняемся рогатому козлу — посланцу сатаны. Говорят, он может оборачиваться одной из нас, принимает обличье человека. Но он может являться и в образе козла… и тогда мы танцуем вокруг него. Ах! Я уже стара для танцев! Мое время прошло. Я уже ни на что не годна, разве что могу учить других, как варить зелья. Это случилось в ту ночь, когда они тащили меня к пруду. Они утопили бы меня тогда… если бы тот джентльмен не остановил их. С тех пор я стала немощной калекой. И все же я — ведьма, дитя мое, и никто не может помешать мне быть ею.

— Гранин, а я тоже ведьма?

— Пока еще нет.

— А я буду ею?

— Судя по тому, как ты появилась на свет…

— А как я появилась на свет? На траве? А мой отец — ведьмак?

Лицо Гранин приняло торжественное выражение.

— Говорят, дитя мое, что он самый великий… после Господа!

— Ангел?

— Нет, положи руку Тоби на спинку. Подойди поближе ко мне, еще ближе…

У Тамар перехватило дыхание.

— Скажи мне, Гранин, скажи мне…

— Твой отец, дитя, не кто иной, как сам сатана.

Наступил жаркий душный июль, и Тамар редко сидела дома, она забегала сюда, только чтобы стянуть краюху ржаного хлеба и кусок соленой рыбы. Но если старуха сидела одна, девочка садилась рядом с ней, чтобы потолковать, ей хотелось узнать все темные секреты дьявольских слов.

Понимать Гранин было нелегко. Иногда ее бормотание было столь неразборчиво, что даже стоя рядом с ней и испытывая тошноту от ее зловонного дыхания, различить все слова было трудно. Тамар выудила у нее лишь немногое. Зато теперь она знала главный секрет: люди боятся ее потому, что она — дочь сатаны.

Она бегала по лужайке, наслаждаясь, оттого что прохладная трава ласкала ее босые ноги, она шептала деревьям: «Я — дочь сатаны. Никто не может меня обидеть, потому что он оберегает меня».

Она любила уединение зеленого леса, с удовольствием собирала странные растения, показывала их старухе и спрашивала про их магические свойства. Но самое большое удовольствие доставлял ей город. Она останавливалась на улицах, разглядывала людей, прислушивалась к их разговорам. Ярмарки приводили ее в восторг, к тому же там можно было стащить кое-что из съестного. А иной раз незнакомцы, пораженные ее грациозностью и красотой, бросали ей монету. Она любила смотреть, как загружают и разгружают корабли. Она могла часами лежать на берегу, глядя на море, пытаясь представить себе, что там за полоской, где море встречается с небом.

Старый моряк из Хоу рассказывал ей про свои приключения в Испанском море. Она слушала его с интересом и задавала много вопросов. Они частенько сидели и толковали, ей казалось, будто у него в голове целый новый мир, а ключ к этому миру — его голос. Но однажды, когда она встретила моряка на улице, он прошел мимо, сделав вид, что не заметил ее. Она побежала за ним и ухватилась за его рукав. Он не прикрикнул на нее, не выругался, хотя преуспел в искусстве ругаться, а просто отвернулся от нее, осторожно высвободил свою руку и поспешил, опираясь на костыль, так быстро, как позволяла ему единственная нога. Она поняла, что случилось: он узнал, кто ее отец, и испугался.

Она бросилась на траву и зарыдала горько и злобно. Но в следующий раз, встретив старого моряка, она взглянула ему в лицо горящими глазами и выругала его. Он побледнел и заковылял прочь. Она чувствовала себя победительницей, теперь она знала, что он боялся маленькой темноглазой девочки сильнее, чем испанской инквизиции.

Однажды прошел слух, что испанцы высадились на Корнуолле, что Маусхоул в огне, а Пензанс осажден.

Тамар видела, как из Саунда вышли корабли на помощь корнуольцам. Для девочки, которая знала, что ее боятся больше, чем испанцев, это были волнующие дни.

Август был жаркий, и весь месяц Дрейк и Хокинс готовились к отплытию, а Тамар следила за ними.

Она на всю жизнь запомнила день, когда город узнал, что Дрейк и Хокинс погибли. Она увидела, что город облачился в траур, поняла, как народ любил своих героев. И Тамар поняла, что лучше, когда тебя любят, чем боятся. Потому что тот, кого боятся, одинок.

Она слушала, как люди говорят о Дрейке, а о ней не говорил никто. Она росла и становилась все более одинокой.

Однажды, когда в доме кроме нее были лишь ее мать и старуха, Люс заговорила о Дрейке.

— Я видела его много раз, — сказала она, восторженно вспоминая любимого всеми героя. — Помню однажды… это было в самое опасное время. Все мы ждали… ждали испанцев…

— И что же? — нетерпеливо спросила Тамар.

— Все были словно в лихорадке. Говорили, что у испанцев большие корабли, а у нас маленькие. Но что с того! У нас был он!

— И он был лучше всех! — воскликнула Тамар.

— Они шли в церковь… он и знатный лорд. Я пошла поглядеть на них… с Бетси. Я тогда была другая… — Ее глаза наполнились слезами, и она смахнула их шершавой рукой на свое залатанное платье. — Да, тогда я была не такая, как нынче. Волосы у меня были коротко подстрижены, как у мальчишки. Миссис говорила, что такие волосы — дар сатаны.

— Дар сатаны? — воскликнула Тамар, проводя рукой по своим пышным кудрям.

— И она остригла мне их. И Бетси тоже, хотя у Бетси волосы были не такие, как мои.

— Рассказывай дальше, — попросила Тамар.

— Мы пошли в церковь, и он был там. Я видела его. Он вышел со знатным лордом, женщины плакали, а мужчины бросали в воздух шляпы и кричали: «Попутного ветра вам, сэр Фрэнсис!» Вот уж не думала, что он умрет, а я еще буду жить.

— Расскажи еще, — сказала Тамар, — расскажи… расскажи… Расскажи мне про то время и про миссис Элтон.

По лицу Люс текли слезы.

— Я так часто думала о нем. Ни к чему мне было думать. Это было все равно, что искушать дьявола. Да, так оно и было. Я не просила многого… Просила лишь малого…

— Ну и глупо, — заявила Тамар, — надо было просить многого. Я непременно попрошу многого.

Люс повернулась к дочери.

— Ты не должна выходить ночью из дому, ночью надо сидеть взаперти. Не хочу, чтобы с тобой случилось то, что стряслось со мной. Будь осторожна. Я не хочу, чтобы ты попалась слишком молодой.

— Со мной ничего не случится! — вспыхнув, воскликнула Тамар.

— Ты сама не знаешь, что говоришь, дочка. Этого никто не может знать заранее. А потом, глядишь, уже поздно.

— А я знала бы.

— Поостерегись. Это может случиться внезапно, а потом будешь мучиться всю жизнь. — Она взглянула на свое платье. — Всю жизнь ходить в лохмотьях. А случиться это может, когда вовсе того не ждешь.

— Только не со мной! — отрезала Тамар. — Не найдется такой умник, кто сумеет поймать меня.

Большие корабли снова вошли в порт. Дрейка больше не было, Хокинса тоже, но другие люди заняли их место. Одним из них был сэр Уолтер Рейли, люди называли его наследником Дрейка. Весной, когда весь Плимут скорбел о Дрейке, в Саунде снаряжали флот. Назревали важные события, сюда прибыл лорд Ховард. Но всем было ясно, что времена переменились. Мужчины больше не собирались толпами возле кораблей, и Рейли привез в Плимут чужих моряков, которые не картавили мягко на девонский манер, мрачных чужеземцев, которых заставили служить на флоте.

Люди роптали. Во времена Дрейка все было иначе, моряки почитали за честь плавать с ним. Печальные настали времена: тех, кто дезертировал с кораблей, вешали в Хоу на устрашение остальным.

Это было июньским днем. Флот был готов к отплытию, и Тамар пришла в Хоу посмотреть, как корабли будут отчаливать. Почти рядом с ней оказался паренек, который был на несколько лет старше ее, и казался ей взрослым. Она знала, что это Бартли Кэвилл, сын сэра Хэмфри. Тринадцатилетний Бартли был рослый, с голубыми, как море, глазами и копной золотистых волос. Заметив, что он смотрит на корабли так же завороженно, как она сама, Тамар придвинулась поближе к нему.

Она заметила, что его штаны отделаны темно-красным шелком; ей понравился этот цвет и нежный блеск шелка. Чтобы понять, так ли нежен этот шелк, как выглядит, она протянула руку и пощупала его. Да, на самом деле он был еще мягче, чем выглядел. На его штанах была отделка и других цветов. Интересно, зеленый шелк такой же мягкий, как красный? Она должна была непременно потрогать его.

Но он, почувствовав прикосновение ее руки, быстро повернулся и схватил ее за руку.

— Воровка! — крикнул он. — Ага! Я поймал тебя, воровка!

Она подняла на него большие темные глаза и робко ответила:

— Я только пощупала шелк.

Голубые глаза засверкали ярче, чем море.

— Ты делаешь мне больно, — сказала она.

— Так тебе и надо, — огрызнулся он, — узнаешь, как будет больно, когда тебя повесят за воровство.

— Я ничего не украла.

— Я велю обыскать тебя. Отойди! Не смей подходить ко мне, грязная нищенка! Какая дерзость!

— Я не нищенка и не воровка. Это тебе надо бояться меня.

— Я велю сорвать с тебя эти лохмотья и обыскать тебя. Погляжу, как тебя будут пороть перед тем, как повесят. Попрошу сделать это специально для меня.

Внезапно она высвободила руку, но он схватил ее за волосы.

— Видишь вон того повешенного? — спросил он. — Он убежал со своего корабля. Так поступают и с грязными нищенками, которые воруют у знатных людей.

— Выше меня нет никого, — с достоинством ответила она, хотя ее лицо исказилось от боли, потому что он чуть ли не вырвал у нее прядь волос.

Его глаза метали молнии.

— Какая дерзость! Ты пожалеешь об этом!

— Это ты пожалеешь. Ты не знаешь, кто я.

Он взглянул ей в лицо и расхохотался.

— Так это ты! Дочка самого сатаны!

Увидев, что он не испугался, она была потрясена.

— Ну, а ты знаешь, кто я? — спросил паренек.

— Знаю.

— Тогда ты должна знать, что я слов на ветер не бросаю. Велю тебя выпороть за дерзость.

— Ты не посмеешь. Никто не посмеет. Я… я… — Она бросила на него свирепый взгляд. — Тебе же будет хуже, если обидишь меня!

Он отпустил ее, и она побежала. Обернувшись, она увидела, что он стоит на месте и смотрит ей вслед. Тогда она пошла медленно и важно, но как только почувствовала, что он уже не может видеть ее, снова пустилась бежать. Она дрожала от страха и ненависти, потому что не знала, испугался он ее или нет.

Вскоре она услышала, что Бартли Кэвилл убежал из дома и пустился в плавание. И ей стало легче. Жизнь пошла своей чередой. Тамар подрастала, ей уже минуло десять.

На этот раз в городе не было особого ожидания и приятного возбуждения. Вот уже год, как король Филипп умер, и большой опасности высадки испанцев на берег не было. Незадолго до смерти король узнал, что его амбиции тщетны и его планам не суждено осуществиться. Плимут даже не видел его Адельантадо, которая явилась, чтобы завоевывать, покорять, но благоприятный для Англии шторм отшвырнул ее в Бискайский залив. Подобная катастрофа для огромных и неповоротливых кораблей Великой армады означала конец попыткам Испании покорить Англию. Но в открытом море их соперничество продолжалось.

Иногда Тамар думала о том, что Бартли Кэвилл тоже где-то там, в море. Может, он сейчас сошел с корабля и штурмует какой-нибудь город. А может, он прорубает дорогу в джунглях. А быть может, его пытают в темнице. Все это могло случиться с ним. Она думала о нем с ненавистью, не столько за его слова, сколько за презрение, которое прочла в его сияющих голубых глазах.

Она по-прежнему была одинока. Дети с ней не играли, да и ей не хотелось играть в их игры. Она многому научилась у Гранин Лэкуэлл, и когда люди приходили к ним в дом за травами, Гранин говорила: «Девочка нарвет их для вас. Она знает».

И Тамар всякий раз испытывала удовольствие от силы, которой обладала.

Но однажды она поняла, что люди ненавидят ее, потому что боятся. Но самому страшному в ее жизни еще предстояло случиться.

Летним вечером она отправилась на прогулку в свое любимое место — тенистый берег пруда, над которым склонялись ивы. Она часто приходила сюда, ей нравилось сидеть у пруда и разглядывать птиц и насекомых. Она научилась подражать птичьим голосам, и птицы отвечали ей. Ей нравилось смотреть на ползущего по травинке муравья и на плетущего паутину паука. Иногда она болтала ногами в воде. Это было приятное местечко для отдыха в летнюю жару. Остановившись под деревом, она внезапно услышала дикие возгласы, и с деревьев разом спрыгнула целая куча ребятишек из окрестных домов. И все они, некоторые даже младше Тамар, навалились на нее и повалили на землю.

Она отчаянно сопротивлялась, но их было слишком много. Они завязали ей тряпкой глаза, боясь, что она разглядит и запомнит их. Она поняла, что они боятся, и это ее немножко утешило.

— Пустите меня! — кричала она. — Я прокляну вас! Вы еще пожалеете! Я знаю, кто вы, даже не глядя на вас!

Они молчали. Один пнул ее по ноге, другой ударил по спине. Ей было дурно, она едва не впала в беспамятство. Хотя она не раз видела драки, но до нее никогда никто и пальцем не дотрагивался.

Тамар брыкалась, визжала и кричала:

— Вы еще пожалеете! Я вас знаю! Я всех вас знаю!

Ее мучители продолжали молчать. Когда они заставили ее сесть на траву и стали привязывать запястья к лодыжкам, она поняла, что они собираются сделать.

Они царапали ее и щипали. Она ждала, что ей поможет какая-то сила, но… никто ей не помог, куче ребятишек противостояла лишь сила десятилетней девочки.

С громкими криками они швырнули ее в пруд, раздался всплеск мутной воды, и она шлепнулась на илистое дно. Дети не смогли бросить ее подальше от берега, и она оказалась сидящей по пояс в воде.

Стоящие на берегу дети забыли, что она не должна слышать их голоса, и завопили:

— Она тонет!

— Нет, она не тонет!

— Она плавает! Она — дочка дьявола! Он ей помогает!

Один мальчишка ткнул ее длинной веткой, пытаясь оттолкнуть ее дальше, и оцарапал ей ногу. Она думала, что вот-вот умрет, и не чувствовала боли. Помочь себе она не могла. Повязка у нее на глазах пропиталась вонючей водой, и она ничего не видела.

Дети продолжали орать:

— Она точно ведьма!

Кто-то бросил в нее камень. Он промазал, и камень плюхнулся в воду. Камни полетели снова, и один из них попал в нее. Она чувствовала, что погружается в тину. Она почти потеряла сознание, и лишь злость и вера в свои силы спасли ее. Потерять сознание означало утонуть, если бы испугавшиеся ребятишки не вытащили бы ее. Но они не испугались бы, потому что им не было жаль ее. Старая Гранин, верно, пожалела бы ее, но она глухая и еле ходит. Ее мать? Быть может, она пожалела бы ее немного, но, скорее всего, вздохнула бы с облегчением, ей тогда не пришлось бы все время следить за дочерью, ожидая со страхом, что в ней вот-вот проявятся дьявольские черты. Все остальные были бы только рады. Стало быть, никто не стал бы о ней плакать.

Она задыхалась, плевалась и вдруг услышала, что крики смолкли. Дети перестали кричать.

Потом послышался чей-то голос:

— Ты… ты… и ты, идите и вытащите девочку из воды.

Тамар схватили и вытащили из воды. Она лежала, тяжело дыша.

— Снимите тряпку с ее глаз и развяжите руки.

Перед глазами у нее заплясали черные круги. Тамар казалось, что темное небо над ней закачалось. Голос джентльмена сказал:

— Это дочка Лэкуэллов.

Тамар было не по себе и, громко стоная, она попыталась встать. Она увидела, что дети разбежались, а джентльмен остался. Это был Ричард Мерримен, который жил в большом доме.

— Ты можешь идти? — спросил он. — Эти дьяволята чуть не утопили тебя. Впредь постарайся избегать их.

Она пробормотала:

— Они боятся меня. Им пришлось завязать мне глаза.

Тамар поплелась ему навстречу и чуть не упала, он едва успел подхватить ее. Она поняла, что ему было противно прикасаться к ней, от ее грязных мокрых лохмотьев воняло, а на нем был, как всегда, богатый наряд. Она с чувством собственного достоинства шагнула в сторону.

— Спасибо, что вытащили меня из пруда, — сказала она и поплелась прочь.

— Послушай, девочка! — позвал он ее. Но она не оглянулась.

— Ты что, не слышишь? — крикнул он.

По лицу ее текли слезы. Ее глубоко оскорбили, сначала дети, потом он. Она не желала, чтобы кто-нибудь видел ее слезы. Она добралась до дома, и Гранин постаралась, как могла, утешить ее. Она с трудом поднялась со стула, чтобы приготовить ей отвар.

— Полно, полно, — бормотала старуха, — ты — молодчина, это было твое первое ныряние, и ты его выдержала.

Когда Тамар примостилась в своем уголке, огражденном камешками, она уже не ощущала боли в руках и ногах, не чувствовала, как ныли ее раны. Она вспоминала только о нарядном джентльмене, которому было противно дотронуться до нее.

После этого она много думала о Ричарде Мерримене. Если бы не он, она могла умереть, мальчишки забили бы ее камнями до смерти или утопили бы, как топят бродячих собак или кошек. Для них она была всего лишь зверюшкой, от которой хотят избавиться. И все же они боялись ее и за это ненавидели. Может, не так уж хорошо, когда тебя ненавидят? Гораздо лучше, когда тебя любят!

Все же ей не следует злиться на Ричарда Мерримена, ведь он спас ее и не виноват, что она была ему противна. Тамар вспомнила, какое отвращение она вызвала у Бартли Кэвилла, и в ее глазах сверкнула ненависть. «Пусть его схватят испанцы! — подумала она. — Пусть жгут его каленым железом и спалят на костре из-за веры».

Она огляделась в ожидании, что земля разверзнется и появится дьявол, думая, что появится какое-нибудь животное, заговорит человеческим голосом и потребует ее бессмертную душу в обмен на то, что она попросит. Но ничего не случилось.

— Нет, — прошептала она, — я не хочу, чтобы испанцы схватили его, он ни за что не отречется от своей веры, и за это Бартли сожгут живьем, а я никогда больше не увижу его.

И ей захотелось снова увидеть его, чтобы показать ему, как она его ненавидит.

Что же до другого человека, Ричарда Мерримена, она должна высказать ему свою благодарность за спасение. Дочь сатаны должна платить свои долги.

Говорили, что на скалах есть место, где чайки кладут яйца, но туда лазать было опасно, на гладких и скользких камнях удержаться трудно.

Она захотела непременно их достать. Мол, принесет ему яйца и скажет с важностью: «Вам не понравилось, как от меня пахнет, но, может, эти яйца вам придутся по вкусу. Это вам за то, что вы спасли меня».

Когда Тамар отправилась из дома, солнце стояло высоко. Всю дорогу до своего заветного укромного места она старалась держаться в сторонке от деревьев и то и дело оглядывалась, из боязни, что ее преследуют. Скалы были высокие и крутые, и, когда Тамар начала карабкаться, ноги ее скользили. Над головой кружили и резко кричали чайки и бакланы, возмущенные вторжением человека. Но девочка не боялась птиц.

Тамар продолжала карабкаться, цепляясь за кустики жесткого вереска, царапая ступни об острые края скалы, царапая голени о буковицу. Раза два она чуть не сорвалась вниз, но не отказалась от своей затеи.

Взглянув вниз, она поняла, что если упадет, то разобьется насмерть. Но ведь он спас ее жизнь, и она желала подвергнуть себя снова смертельной опасности, чтобы отблагодарить его. Ветер трепал ее густые волосы. Тамар почувствовала, что они пахли так же скверно, как ее лохмотья. Ей хотелось носить платья с пышными рукавами и юбки с разрезами, в которых выглядывало бы роскошное исподнее. Ее немного утешило лишь то, что, когда она упала в пруд и намочила платье вонючей водой, вшей, похоже, стало поменьше. Может, если прополоскать платье в чистой воде и помыть голову, этих паршивых кусачих насекомых у нее и вовсе не будет? И ее одежда не будет так сильно вонять.

Тамара знала, где есть ручей с прозрачной водой. Он течет как раз в поместье Ричарда Мерримена. Прежде чем нести ему птичьи яйца, она вначале вымоет в ручье голову и постирает платье.

При мысли об этом она громко засмеялась. Он увидит, как она переменилась. Тамар на секунду вообразила, будто ручей на только избавит ее от грязи и насекомых, но и превратит ее лохмотья в шелк и бархат. Она с удвоенной силой полезла вверх, горя желанием поскорее сделать то, что задумала, и заняться более легким делом — вымыться в ручье и прополоскать свое платье. Она ухватилась за кустик вереска, но он выскользнул из ее руки, и она едва успела спастись, но поранила руку.

Однако девочка не обратила на это внимания, потому что нашла гнездо с яйцами чайки.

Спускаться вниз пришлось дольше, чем подниматься, ведь теперь надо было сберечь яйца, не разбить их. Она ловко завернула каждое яичко в свои лохмотья, ведь руки у нее должны были оставаться свободными. Она ловко спустилась на землю, пряди ее мягких волос взмокли от пота. Грязная и растрепанная, она наконец добралась до поместья Ричарда Мерримена.

Ручей в этом месте был около шести футов шириной, и кто-то давным-давно проложил через него камни для перехода. Берег затеняли деревья и кусты. Трава здесь росла высокая, с сорняками и полевыми цветами, оттого что Джозеф Джабин по приказанию своего хозяина оставил этот кусок земли диким.

Тамар пришла в восторг, увидев, что треснуло только одно яйцо. Она разложила яйца на траве и сняла с себя лохмотья. Когда девочка окунула свою одежду в ручей, вода стала темно-коричневой, и она радостно засмеялась.

Прополоскав хорошенько одежду, она разложила ее сушиться на солнышке, потом осторожно, на цыпочках, вошла в ручей и окунула волосы в воду. Вода была холодная, и у нее перехватило дыхание. Она села в воду и стала тереть тело, чтобы смыть с него грязь. Для этого ей потребовалось больше смелости, чем для того, чтобы вскарабкаться на скалы.

Потом Тамар вытянулась на траве, ожидая, когда высохнет платье, и подумала, что лежать голышом очень приятно, потому что голая она не отличается от других. Ни миссис Элгон, ни жена сэра Хэмфри Кэвилла, красивая леди, мать Бартли, не выглядели бы лучше, сними они свою нарядную одежду!

Мокрые волосы были ей по пояс, она рассыпала их по траве, чтобы поскорее высушить. Она думала, как хорошо, что ей удалось раздобыть яйца, ведь они будут лакомством даже для него. Ее взгляд упал на нежно-малиновый цветок, и она с радостью потянулась, чтобы сорвать его. Надо будет дать ему этот цветок, ведь он отгоняет от дома злые силы. Ни волосы, ни платье еще не просохли окончательно, но ей не терпелось передать ему свой подарок. Она быстрым шагом направилась к дому, любуясь его остроконечными застекленными окнами. Это был самый красивый дом из всех, какие ей доводилось видеть. Он был даже красивее, чем дом сэра Хэмфри в Стоуке, правда, тот дом она никогда не видела вблизи и не могла хорошенько его рассмотреть. Возле дома сэра Кэвилла была привязана большая собака, она рычала, дергая цепь, звенья цепи звенели, и если бы Тамар подошла ближе, слуги непременно спустили бы на нее этого пса.

Она положила яйца возле двери, а сверху прикрыла их малиновым цветком, потом подняла тяжелый дверной молоток и опустила его. Она прислушалась к гулкому звуку, который раздался в холле, и подождала. Невзирая на врожденную храбрость, сердце Тамар бешено колотилось.

Дверь отворилась, но открыл ее не он, а молодая девушка с коротко подстриженными волосами. Ее одежда показалась Тамар очень нарядной.

Девушка уставилась на нее с недовольным видом. Бросив взгляд на лежащие возле дверей птичьи яйца, она побледнела, словно Тамар была посланницей самого дьявола.

— Чего тебе надо? — испуганно спросила она.

— Твоего хозяина, — храбро ответила Тамар.

— Ты… ты хочешь видеть… хозяина?

— Попроси его выйти сюда, — с важностью заявила она.

Но тут из дверей вышла миссис Элтон.

— В чем дело? В чем дело?

Тамар заметила, что на поясе у нее болтаются ключи и трость, но она не отводила глаз от лица домоправительницы.

— Мне нужен ваш хозяин.

— Что… что тебе нужно?

— Я хочу видеть вашего хозяина, я кое-что принесла ему.

Миссис Элтон поджала губы.

— Не слышала ничего подобного! Какая дерзость. Это черноглазая дочка черноглазой ведьмы. Убирайся отсюда и забирай с собой эту грязь. — Она протянула руку к палке.

— Я пришла к вашему хозяину. Вы пожалеете, если ударите меня.

— Ты можешь наслать на меня смерть, — сказала миссис Элтон, — но я не позволю тебе перешагнуть порог этого дома. Как ты смеешь шуметь у моего порога?

— Я вовсе не шумела, а принесла вашему хозяину вот это.

— Ты принесла… что ты принесла?

— Яйца чаек и цветок, который приносит счастье. Поглядите! Я достала их сама. Я вскарабкалась на скалы.

— Убирай все это отсюда!

— Не уберу. Это для него.

Миссис Элтон покраснела от ярости, и не успела Тамар догадаться, что она собирается сделать, домоправительница шагнула вперед и наступила на яйца.

Тамар в ужасе издала вопль и бросилась на злую женщину, ухватила обеими руками за юбку, стараясь ударить ту ногой.

— Помогите! Помогите! — закричала миссис Элтон. — На меня напали! А ты, Молли, что стоишь разинув рот? Позови кого-нибудь, быстро! Боже мой! Неужто ты не видишь, что делает эта ведьма?

В этот момент в холл вышел удивленный Ричард Мерримен. Тамар отпустила домоправительницу и уставилась на него сквозь спутанные локоны.

— Что это значит? — холодно спросил он, подняв брови.

— Эта ведьма явилась, чтобы причинить вам зло… всем нам! — воскликнула домоправительница.

— И какая маленькая ведьма! — сказал он.

— Она положила яйца к дверям. Это колдовство, я знаю про их злые козни.

Он подошел поближе и взглянул на яйца.

— Это были яйца чаек! — резко закричала Тамар. — Я достала их для вас высоко на скалах. Потому что вы спасли меня. А цветок этот приносит удачу. Он будет отгонять зло от вашего дома.

— Вот оно что, — ответил он, — так ты — дочь Люс. Как тебя зовут?

— Тамар.

— Красивое имя, — улыбнулся он. — Ты поступила хорошо, что принесла мне яйца. Спасибо тебе.

— Но они разбились. Она растоптала их.

— Все равно спасибо тебе.

Тамар подняла цветок.

— Это тоже для вас. Он будет прогонять зло.

Он взял цветок.

— Стало быть, ты платишь мне долг?

Ричард Мерримен не отрываясь смотрел на нее. Потом, словно очнувшись, снова надменный и важный, сказал:

— Отведите ее в дом, дайте ей поесть и что-нибудь из одежды.

— Я не могу впустить ее в дом в этих лохмотьях, — заявила миссис Элтон. — Пусть снимет эти лохмотья и наденет то, что я дам ей.

Он пожал плечами.

— Пусть ей дадут поесть все, что она захочет.

Тамар подняла на него глаза. Она была окончательно очарована его нарядом, его голосом и манерами. Он снова взглянул на нее.

— Весьма любезно с твоей стороны принести мне эти яйца. Приходи ко мне в дом, когда проголодаешься. Миссис Элтон всегда накормит тебя.

Он продолжал смотреть на нее, и на губах у него играла легкая улыбка. Потом он повернулся и ушел.

— Не смей входить в этот дом! — прошипела миссис Элтон. — Не хватало еще, чтобы ты вшей сюда нанесла. Подойди к черному ходу, я выброшу что-нибудь для тебя. И лохмотья свои забери, когда пойдешь домой.

И Тамар, как и ее мать, когда та впервые пришла сюда, разделась и надела то, что ей дали. Теперь это была уже новая Тамар. Одежда была ей велика, но что за беда, ведь это была добротная, красивая одежда.

Потом ей позволили сесть на скамеечку возле задней двери и дали миску супа.

Никогда еще с ней не случались столь удивительные приключения, и она, уплетая суп, то и дело потихоньку поглаживала грубую ткань своего платья и думала о Ричарде Мерримене, о его красивом голосе и богатом наряде. Ей казалось, будто он как-то странно смотрел на нее, словно, как и другие, понял, будто в ней есть что-то необычное.

Тамар минуло четырнадцать, когда в Плимут приехал Симон Картер, охотник на ведьм.

Старая королева вот уже год как умерла, и новый король прибыл из Шотландии, чтобы править англичанами и шотландцами. Тамар знала это, потому что любила слушать уличные сплетни. Она то прогуливалась возле столпившихся у таверны группы мужчин, то проводила время на берегу в Хоу, где собирались моряки, и слушала их разговоры, прикрывая лицо или отворачиваясь, чтобы они не узнали в ней дочь сатаны.

Оказалось, всем было на пользу, что на трон сел Яков, ибо он стал править обеими странами и между ними не будет раздоров. Новый король — человек ученый, люди называют его английским Соломоном. Он верит в злую силу ведьм и твердо решил сделать все, чтобы изгнать их из своих королевств.

В Шотландии много ведьм и в Северной Англии тоже; здесь, на Юге, их еще больше, а на континенте в Европе их больше, чем в Англии и Шотландии вместе. Ведьмам живется в Англии привольно в сравнении с их сестрами в других странах. Пособницы дьявола, они не признают святую римскую церковь. Они еретички, злейшие преступницы во всем свете. В католических странах наказание еретикам — пытки и сожжение.

Тамар слышала ужасные рассказы про то, что случалось с ведьмами в других странах, и радовалась, что ее страну отделяет от них блестящая полоска Пролива.

Судя по всему, у короля были точные доказательства того, что наглые ведьмы осмеливаются вредить ему и его королеве. Эти ведьмы утопили королеву Анну, когда она плыла из Дании, чтобы обвенчаться с шотландским королем. Королева дважды пыталась совершить это путешествие, и когда она уже была в нескольких милях от шотландского берега, внезапно поднялся шторм, который отбросил ее корабли к норвежскому берегу. Когда эта беда повторилась, один из капитанов признался, что он взял на борт корабля человека, у которого жена — ведьма. Когда же и третья попытка не удалась, многие решили, что виной всему были козни ведьм.

Ведьму, жену моряка, сожгли живьем вместе с другими ведьмами. И когда король Шотландии сам отправился за море, чтобы привести свою невесту в ее новый дом, его корабль потерпел крушение у берегов Норвегии.

Убежденный в том, что злоключения во время его путешествий, когда он и его королева чуть было не погибли, дело рук ведьм, король после свадьбы на шотландской земле приказал начать расследование. Многих известных ведьм схватили, и они под пытками признались в том, что творили.

Они крестили кота, издевались над священным обрядом церкви. Они привязывали украденную частичку тела мертвеца к коту и бросали его в море с конца пирса.

Кот оказался хорошим пловцом и добрался до берега. Ведьмы заявили, будто это означает, что новая королева благополучно прибудет в порт. Ведьмы рассказали, что граф Босуэл в свое время был с ними в сговоре. Ходили слухи, будто он являлся на их шабаш одетый дьяволом, обретая таким путем злую силу.

Шотландских ведьм задушили и сожгли, чтобы от них не осталось ничего, кроме золы.

Это случилось десять лет назад, а теперь король со своей новой женой отправился в Лондон.

Помимо ведьм были и другие враги государства. В народе постоянно толковали про пуритан и протестантов. Тамар слышала ужасные истории о том, какие беды им приходилось терпеть.

Гонения на них не прекращались по всей стране, не столь ужасные, кровавые расправы, из-за которых имя королевы Марии произносилось с содроганием и презрением, но все же расправы. В Плимуте мужчин отрывали от семей и бросали в тюрьмы лишь за то, что они не посещали церковь, а желали молиться Богу по-своему. В тюрьмах Лондона и других городов было полным-полно таких людей; они умирали от голода в ямах и темницах, их забивали до смерти, вешали.

В четырнадцать лет Тамар расцвела и стала удивительной красавицей, она нигде не училась, не знала грамоты, но была на редкость умна и сообразительна. Ее интересовали вопросы религии, но, к ее величайшему огорчению, люди, считая, что она в сговоре с ведьмами, избегали ее.

Она знала кое-что о колдовской силе от старой Гранин Лэкуэлл, неизменно сидевшей на скамеечке в своем доме. Гранин стала совсем старой, иногда она часами сидела в оцепенении или бессвязно бормотала что-то о полетах в воздухе на метле, о беседах с Тоби, ее дружком, и о человеке в черном, который приходит к ней. Тамар никогда не видела его и думала, что у Гранин Лэкуэлл не все дома.

Бартли вернулся из морского похода. Двадцатилетний юноша, высокий и сильный, он весьма гордился шрамом на щеке. Золотистый загар подчеркивал сверкающую голубизну его глаз. Тамар слышала, что он такой же ловелас, как его отец, что все девушки города и окрестных деревень готовы бежать к нему по первому зову. Говорили также, что через год-два во всей округе появится много детишек с голубыми глазами Кэвилла.

Однажды Тамар встретила его в Хоу. Узнав ее, он скривил губы в улыбку, а она пробежала мимо.

А теперь… в Плимут прибыл Симон Картер, охотник на ведьм, в темном платье, как и подобало его торжественной миссии, с Библией в руках, в окружении людей, которым надлежало помогать ему.

Стоя на площади, он говорил людям о том, какое важное дело выполняет во имя Бога и короля. Англия страдает от ведьм. А он может распознать ведьму с одного взгляда. Но он верит в правосудие и никого не осуждает на смерть, не подвергнув истязанию.

— Если вы знаете какую-нибудь ведьму, не скрывайте этого. Если вам известно, что кто-то из ваших соседей якшается с дьяволом, назовите его.

Тамар стояла поодаль, готовая убежать, если кто-нибудь из толпы обратит на нее внимание.

Симон Картер умел говорить с простым народом. Господь всемогущ, объяснял он, но одного ангела он изгнал из рая, после Господа он обладает самой большой силой. Добро должно побеждать, потому что Господь всемогущ, но зло, выпущенное на свободу, может натворить много бед. Но Бог не должен один спасать людей от ведьм, люди совершают зло, если отказываются обличать эти порочные создания. Ибо предаваться дьяволу значит восставать против Господа. Ведь все люди — рабы Божии. Так пусть они докажут это, обличая ведьм.

— Люди добрые, если у вас по непонятной причине погиб урожай, вы задумываетесь, почему это случилось? Если ваша скотина подыхает ни с того ни с сего, если на вас внезапно нападают приступы странных болезней, а это наверняка с вами случается, тогда, друзья мои, я ручаюсь, что вы стали жертвами ведьм. Подумайте о том, люди… подумайте о тех, кто окружает вас. Не делает ли кто-либо из них странных вещей? Не видели ли вы, как в их дома украдкой вбегают животные? Не видели ли вы, как они собирают странные травы и варят из них диковинные снадобья? Не выходит ли кто из них из дома в новолуние? Приходите ко мне. Если вы верные слуги своего короля, если вы цените свое здоровье, если дорожите своими детьми, придите ко мне и поведайте мне правду о нечистых, что живут рядом с вами.

Тамар поторопилась ускользнуть подальше от толпы. Улицы были пустынны. Казалось, все вышли на площадь. Она знала, что ей грозит опасность! Знала, что Гранин тоже грозит беда. Если эти люди станут ее мучить, та будет бормотать странные, бессвязные слова, какие говорила ей. Но Тамар ничего не сможет поделать, не может же она спрятать старуху!

Тамар не пошла домой, а растянулась на траве и уставилась на море, пытаясь придумать, как спасти старую женщину. Но ее желание узнать, что творится в городе, было так велико, что она вернулась туда.

Симон Картер уже заседал в ратуше, куда привели шесть женщин.

Он разглагольствовал без умолку:

— Колдовской силой чаще обладают женщины; злые духи, инкубус, суккубус и прочие черти из царства сатаны предпочитают женщин. Ибо женщины существа более слабые, их легче склонить на худые дела, нежели мужчин. У них нет ясного ума, которым Господь наделил мужчин. Снимите с женщин одежду, и мы будем искать на них метку дьявола. Он ставит на них вечное клеймо. Чаще всего он ставит свои отметины на самых потаенных частях тела, и потому искать их нужно весьма тщательно.

Одна юная миловидная женщина воспротивилась, но человек Картера связал ее, а другие сорвали с нее одежду.

— И что, — продолжал Симон Картер, заставляя стоящую рядом женщину опуститься на колени, отворачивая ей ноздри и заглядываю в них, — что вы, мои невинные друзья, думаете, что они еще делают, помимо того, что играют с вами злые шутки? Они купаются в грязи, друзья мои. Развлекаются в постели со странными существами. Суккубус является к мужчинам и извлекает из них семена жизни, потом передает их инкубусу, который приходит к женщинам и оплодотворяет их семенем, оскверненным дьяволом. Он опрокидывает женщину и говорит ей: «Ну, давай, женщина, не робей. Пусть злой дух заставит тебя поверить, будто я — жаба, и ты приглашаешь меня к себе в постель… Сам дьявол пришел, чтобы доставить тебе удовольствие».

Он издал торжествующий крик. Наконец-то он нашел то, что называл меткой дьявола. Это была бородавка в ямочке под коленкой. Он захихикал от радости. За каждую повешенную ведьму он получал пятнадцать шиллингов.

— А теперь, дражайшие сограждане, вы увидите, как я узнаю ведьму. Если я уколю ведьму, кровь у нее не пойдет, потому что на ней метка дьявола. Откуда я знаю? Потому что я наделен божественным даром. Я узнаю ведьму. Но колю ее во имя праведного суда. Однако я и без того узнаю ее. О мои братья и сестры, вы будете с радостью вспоминать день, когда Симон Картер пришел в ваш прекрасный город.

Он воткнул в бородавку булавку.

— Кровь не показалась! Это дело дьявола! Если я уколю любого честного гражданина, что будет? Брызнет кровь. Но уколите ведьму, и дьявол уже не сумеет помочь ей. У нее кровь не покажется, потому что она пособница дьявола и ее плоть и кровь не повинуются законам, данным Господом. Мы повесим эту ведьму на зеленой лужайке у моря, вы будете видеть, как гниет ее тело, и поймете, что справедливость должна восторжествовать, и будете приводить каждую ведьму ко мне.

Тамар была не в силах долее выносить это. Она слышала непристойные ругательства, но была крайне удивлена, что чаще всего здесь упоминалось имя Божие.

Никто не заметил Тамар, все глаза были устремлены на нагих женщин. Люди с восторгом пожирали глазами подручных Картера, которые безжалостно выставляли несчастные жертвы напоказ зевакам, бормотавшим о справедливости.

Тамар помчалась прочь и не останавливалась, покуда не прибежала домой. Дома были ее мать и сводные братья и сестры, но она, не обращая на них внимания, подошла к старой женщине.

— Гранин! Гранин! — крикнула она. — Охотник за ведьмами у нас в городе! Ты должна поскорее наколдовать, чтобы он не пришел к нам. Ты не должна позволить ему прийти сюда… А не то он заберет тебя… заберет меня!

Старуху стала бить дрожь, ее челюсть опустилась, глаза закрылись, она вся сникла.

Остальные этого не заметили.

Несколько дней спустя охотник на ведьм пришел с двумя подручными к домику Лэкуэллов. Их сопровождала толпа городских жителей.

Тамар услышала их и бросилась к дверям, но было уже поздно. Она не могла убежать незаметно и знала, что только привлечет их внимание, если побежит.

В доме были Люс, Билл Лэкуэлл и трое детей.

Симон Картер распахнул дверь и встал на пороге.

— Вот оно что! — сказал он, глядя на Гранин. — Вон сидит ведьма. Не стоит искать на ней меты. Никогда еще я не видел ведьму столь отчетливо.

Тамар, стоя в углу, огражденном камешками, которые, она знала, не могли защитить ее, уставилась на Гранин.

В последние дни старая женщина немного пришла в себя. Она могла открывать глаза, но говорить была не в состоянии. Правая сторона ее лица осела вниз, правой рукой и ногой она не могла двигать. Бедная Гранин! Неудивительно, что Симон Картер узнал в ней ведьму.

Двое мужчин стащили ее со скамейки. Она упала вперед им на руки мертвым грузом.

— Она мертва, — сказал один из них. Тело Гранин швырнули на пол.

— Это уловка! — крикнул Симон. — Она позвала на помощь нечистого! Сверните шею ее коту. В этом доме пахнет чертовщиной, я это чую! Добрые люди, здесь обитает сатана… где-то рядом с нами. Молитесь Господу! Молитва прогонит его. Ну-ка, проверьте, в самом ли деле она умерла или это ее, ведьмы, проделки.

Они разодрали у нее на груди лохмотья и послушали сердце. Бедная Гранин…

Тамар не могла отвести глаз от Симона Картера. Его сжатый рот казался прямой линией, глаза под кустистыми бровями горели, как две огненные точки. Он был сильно зол. Ему пришлось прогуляться зря, за мертвую ведьму ему денег не дадут.

— Люди добрые, — сказал он, — сатана взял эту женщину. Ему доставило удовольствие, что мы не смогли вершить над ней суд.

Он повернулся к Люс, прижавшейся к стене, и уставился на нее.

Кто-то из столпившихся людей зашептал:

— А ведь это Люс Лэкуэлл… вы помните? Говорят…

Чуткие уши Симона Картера уловили эти слова, он резко повернулся к говорившему:

— Что ты сказал, друг мой? Эта женщина…

Кто-то вытолкнул одну женщину вперед.

— Ну, говорили… поклясться, что это правда, не могу… говорили, будто…

— Говори, говори, милая, — попросил Симон, — вспомни про твой долг перед Господом и твоей страной.

— Эта женщина — Люс Лэкуэлл, — она показала на Люс, — про нее говорили, будто она спала с сатаной…

Симон повернулся к Люс, его губы искривила довольная улыбка.

— Эта женщина? — Он отбросил волосы от ее лба и заглянул ей в глаза. — Ты от меня не спрячешься. Я вижу вину в твоих глазах. Так это ты, женщина, ты — ведьма, которая колдовством отправила старую ведьму к ее хозяину? Мои люди, поищите на ней мету. Я уверен, вы найдете ее в укромном местечке, она умеет хранить секреты.

Люди Картера разорвали на Люс одежду, и та закричала. За несколько секунд она оказалась голой перед целой толпой.

Тамар не могла больше это выносить. Она должна была бежать, не столько для того, чтобы спастись, сколько, чтобы не видеть, как срамят ее мать.

Она проскользнула к двери и, пока эти злодеи смотрели лишь на Люс, пробралась сквозь толпу.

И тут кто-то сказал:

— Эта девчонка… родилась от греха своей матери с нечистым. Не дайте ей уйти. Ее надобно испытать.

Тамар пустилась бежать изо всех сил. Топот ног позади нее приводил ее в ужас, но она была легче и быстрее их, к тому же им не хотелось пропустить зрелище в доме Лэкуэллов.

Наконец Тамар удалось оторваться от них. Солнце сильно палило, она тяжело дышала, ей было дурно. Она не знала, куда идти, как вдруг вспомнила про ручей в поместье Ричарда Мерримена. В эту тяжелую минуту она подумала о нем. Не то чтобы он обратил на нее особое внимание, но в его взгляде было что-то… Так он не смотрел на других детей. Его губы слегка изогнулись в улыбку. Она была у него в доме, ее накормили и дали одежду. Верно, миссис Элтон не дала бы ей ничего, если бы не боялась ослушаться своего хозяина. Ей казалось, что этот джентльмен был как бы ее другом, и она решила спрятаться покуда в его усадьбе. А после она что-нибудь придумает.

Она присела у ручья и стала мыть разгоряченное лицо, прислушиваясь к малейшим звукам. Но все было тихо. Начало смеркаться. Она спряталась в кустах и уснула.

Она проснулась на рассвете от невыносимого чувства голода. Ей пришла в голову дикая мысль вернуться домой, но тут же она вспомнила мужчин, опозоривших ее мать, их похотливые жадные взгляды.

Стало быть, вернуться домой она не могла. Тогда в голове ее мелькнула смелая мысль…

Она знала, что летом Ричард Мерримен часто гуляет в саду, обычно после полудня. Однажды она забралась на высокий дуб и смотрела, как он прогуливается. После того она не раз видела, как он гуляет именно в это время.

Что, если прийти к нему сегодня и попросить о помощи? Он спас ее, когда мальчишки хотели ее утопить, быть может, он захочет помочь ей спастись от охотника на ведьм? Конечно, он может отдать ее в руки этих людей… Нет, навряд ли. Он ненавидит все гадкое, а эти люди гадкие и гадко то, что они делали с женщинами. Она была в отчаянии, к тому же и голод давал о себе знать, и у кого еще ей просить помощи — не знала.

И вот наконец она придумала, что делать, и ей сразу полегчало. Но сначала она вымоется в ручье и выполощет платье, ведь он терпеть не может скверного запаха.

Она поглядела на небо и решила, что ее платье успеет высохнуть как раз, когда настанет время идти к нему. Она сняла платье — под платьем на ней ничего не было — и стала его тереть и полоскать в воде. Затем она расстелила платье на траве и стала мыться.

Тамар лежала на солнышке, рассыпав мокрые волосы на траве, и думала о том, что скажет ему. Может, ей спрятаться у него в саду, а когда он подойдет ближе, сказать шепотом: «Я в опасности, за мной гонится охотник на ведьм. Вы спасли меня однажды. Не можете ли спасти меня снова?»

Она была уверена, что он сможет спрятать ее, если захочет, ведь он — самый могущественный из всех, кого она знала. И она верила, что он поможет ей, ведь она видела, как его губы изгибались в улыбке, когда он смотрел на нее.

Она сидела, погруженная в раздумья, и не услышала приближающихся шагов, а потом было уже поздно. Повернувшись, она, с ужасом увидела, что между ней и ее платьем, расстеленным на траве, стоит Бартли Кэвилл.

Она почувствовала, как сердце ее сначала остановилось, а потом бешено помчалось. В его взгляде было нечто, что испугало ее так же сильно, как в тот момент, когда те мужчины схватили ее мать. Мужчины бросали на ее голую мать похотливые взгляды. Такую же похоть она видела сейчас в его голубых глазах.

— Приятная встреча! — сказал Бартли с насмешкой и поклонился.

Она не сдвинулась с места, пытаясь прикрыться длинными волосами.

Он сделал шаг ей навстречу, похотливое выражение его глаз стало еще явственнее.

— Я только что навещал соседа, скучный господин. Не знал, что меня ожидает столь очаровательное зрелище.

— Уходи! — воскликнула она.

— Не уйду. Ты — Тамар, не правда ли? Дочь ведьмы. До чего же ты хороша без одежды!

— Стой на месте, а не то… я тебя заколдую.

— Если у тебя есть такая власть, почему же ты так испугалась?

Он схватил ее за руку, она попыталась вскочить, но он опрокинул ее на траву. Он смеялся и тяжело дышал.

— Ты ждала меня! — воскликнул он. — Признайся, потаскушка! Надо же! Какая наглость! Ты забралась в имение Мерримена. Знаешь ли, что тебя могут повесить за это?

Он попытался поцеловать ее, но она стала бешено вырываться.

— Будь я проклят, если не повешу тебя за то, что ты влезла в чужой сад! Однако нет, ты ждала меня! Хорошенькое дельце! И одежду сняла. Ни к чему, Тамар, прятать свое тело под красивыми волосами… До чего же ты нахальная девчонка…

Внезапно он громко взвизгнул, потому что она вонзила зубы в его руку.

— Так ты еще и кусаешься! Тебе же будет хуже…

Она выплюнула кровь.

— Ненавижу тебя… ненавижу…

— Лежи тихо, ты, маленькое дьявольское отродье. Лежи спокойно.

Она пнула его изо всех сил, но он уклонился. Она царапала ему лицо, схватила за нос и стала крутить, словно хотела оторвать его.

Бартли выругался, но на момент ослабил хватку, и Тамар, воспользовавшись этим, вскочила. Он схватил ее за щиколотку, но она вывернулась. Пользуясь передышкой, Тамар схватила платье и помчалась в сторону ухоженного сада, успев оторваться от него на порядочное расстояние, и с облегчением увидела Ричарда Мерримена, разглядывающего розовые кусты.

Задыхаясь, она бросилась к нему.

— Спасите меня! — закричала она. — Спасите меня!

Бартли подбежал к ним и остановился, тяжело дыша, с видом разъяренного быка, а Тамар уткнулась лицом в камзол Ричарда.

— Что здесь происходит, черт возьми? — начал Ричард.

Но объяснения были излишними. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что он хотел. Девочка была не кто иная, как дочь Люс Лэкуэлл, которую искал охотник на ведьм.

— Не позволяйте ему… трогать меня… — задыхаясь, взмолилась Тамар. — Не позволяйте… Спрячьте меня…

— Почему ты вернулся, Бартли? — спросил Ричард, пытаясь выиграть время, обдумывая, как ему поступить с девочкой.

— Я увидел ее в вашем саду… Она забралась к вам, дьявольское отродье, и лежала нагая на траве. Она видела, как я пришел к вам, и знала, что я пойду назад. Она ждала меня.

— Любопытно, для чего же она взяла на себя труд ждать тебя, чтобы потом убегать?

— Он все врет! — крикнула Тамар.

— Оденься, девочка, — велел он и легонько оттолкнул ее.

Она вспыхнула и, стоя позади него, натянула на себя мокрое платье.

— Прошу вас, сэр, — пытаясь принять самодовольный вид, сказал Бартли, — к чему весь этот шум. Уверен, что я был бы у нее не первый.

— Ты врешь! — задыхаясь, крикнула Тамар.

— Девочка питает к тебе отвращение, это очевидно. Мне не хотелось бы, чтобы ты врывался в мой сад со своими пиратскими замашками.

— Мне просто захотелось поразвлечься, — мрачно ответил Бартли.

— Полагаю, ты намеревался поразвлечься с ней, а после отдать ее охотнику на ведьм?

— Видит Бог, не собирался! Ясное дело, я спрятал бы ее.

— Если бы она захотела стать твоей послушной рабыней! Таков был твой благородный план, я не сомневаюсь.

— О, ей было бы у меня неплохо. Если она и девственница, как утверждает, то скоро бы перестала быть ею. А почему бы мне не быть первым?

Ричард взглянул на Тамар.

— Не дрожи так, — сказал он.

— Отдайте ее мне, сэр. Клянусь, я спрячу ее. Я сумею прятать ее до тех пор, покуда Симон Картер не уедет.

— Не-е-е-т! — крикнула Тамар.

— По-видимому, она боится тебя не меньше, чем Симона Картера. Ты вел себя с ней скверно, как не подобает джентльмену.

— Чтоб я пропал, сэр! Девчонке будет хорошо со мной. Сперва все брыкаются, я знаю. А после их палкой не прогонишь.

— Повторяю, ты вел себя неприлично. Не хочешь ли исправить положение? Ты знаешь, как отвратительно мне насилие таких простолюдинов, как этот Симон Картер. К тому же она еще ребенок. Думаю, ее не следует отдавать охотнику на ведьм.

— Я вовсе не желаю отдавать ее ему. — Он взглянул на Тамар и усмехнулся. — Для этой маленькой красотки я придумаю кое-что получше.

— Не бойся, — сказал Ричард, глядя на раскрасневшееся лицо Тамар, — он поднимает петушиный гребень, потому что недавно узнал, что стал мужчиной, и желает доказать это при каждом удобном случае. Давай простим его, потому что нам нужна его помощь. Бартли, иди к парадной двери и поговори с Элтон, займи ее, покуда я отведу девочку к задней двери.

— Благодарю вас, сэр.

— И через пять минут войди в мой кабинет.

Бартли с важным видом удалился, но перед тем как уйти, он бросил многозначительный взгляд на Тамар, говоривший: «Еще увидимся!»

— А теперь, — сказал Ричард, глядя на девочку, — не разговаривай, иди, прячась за моей спиной. Будем надеяться, что никто в доме не наблюдал эту прелестную сцену из окон.

Она шагала за ним до задней двери. Заглянув внутрь, он кивнул ей, потом быстро прошел через темный коридор к черной лестнице, они поднялись по ней и прошли в его кабинет.

Ричард посмотрел на нее, и девочка прочла доброту в его глазах.

— Ты измучилась, дитя мое, — сказал он. — Когда ты ела в последний раз?

— До того, как охотник на ведьм пришел к нам.

— Не бойся, я позвоню своему личному слуге. Джошуа Хок, человек добрый и обязательный. Тебе не надо бояться его.

Он потянул веревочку колокольчика, а Тамар удивленно смотрела на него. Он казался ей богоподобным, всемогущим, добрым, хотя очень важным и совсем непонятным.

Явился Джошуа, он не подал вида, что удивился, увидев Тамар в кабинете хозяина.

— Сейчас же принеси вино и еду, — приказал Ричард, — если кто-нибудь спросит, для кого, скажи — для меня. Да поторопись.

Дверь закрылась, и Ричард повернулся к Тамар.

— Тебе грозит страшная опасность, дитя мое. Я не стану преуменьшать ее, ты, верно, сама знаешь, что будет, если охотник на ведьм поймает тебя. Но я собираюсь спрятать тебя.

— Вы — добрый человек, — сказала Тамар. Он засмеялся.

— Нет, не в этом дело. Во мне говорит не доброта. Однако это не важно. Я вижу, ты все еще дрожишь. Это потому, что ты все еще думаешь об этом молодом болване. Он всего лишь похотливый юноша, тебя он не выдаст. Я не оставлю тебя наедине с ним. Я верю, он человек чести во всем, что не касается женщин. Если он дает обещание, то держит его.

Джошуа пришел с подносом, а когда он ушел, Ричард велел Тамар сесть за стол. Она еще никогда не сидела за таким столом и стала задумчиво тереть пальцем его гладкую поверхность. Она обшарила глазами комнату и взглянула на ковер. Мать рассказывала ей про ковры, но Тамар никак не могла их представить себе.

Все вокруг было странным, словно сон наяву. Но пока Ричард был рядом, она ничего не боялась.

В дверь постучали, и Ричард впусти Бартли.

Бартли взглянул на нее, но она опустила глаза и стала жадно есть. Она чувствовала, что, начав есть, не сможет остановиться, если даже сюда войдет охотник на ведьм.

— Хорошенькие манеры! — ухмыльнулся Бартли, кивнув на Тамар.

— Почти такие же изысканные, как у тебя, — парировал Ричард, — ей не у кого было учиться, а тебе было.

— О, повесьте меня, сэр, четвертуйте! Дочь ведьмы! Бродяжка! Девочка, которая спит в кустах! Она же явно сама напрашивается. Пусть сочтет за честь, что я потратил на нее время.

— Видимо, она не слишком польщена оказанной ей честью. И даже когда ты набросился на нее, она это не оценила. Однако, Бартли, будем серьезными. Ты знаешь, что вся эта болтовня о колдовской силе ведьм раздражает меня. Разумеется, ты не разделяешь мои взгляды. Ты такой же суеверный, как остальные. Ну, хорошо, будем надеяться, что с возрастом у тебя это пройдет. Во всяком случае, ты поможешь мне с этой девочкой в своих же интересах. У нас обоих есть на то причины. А теперь обещай мне не говорить никому, даже своему отцу, о том, что девочка здесь. Дай мне слово джентльмена.

— Даю слово. Ну, а теперь я могу удалиться?

Ричард кивнул.

— Прощайте, сэр, прощай, Тамар, — продолжал Бартли. Он послал ей воздушный поцелуй. — До следующего свидания. Пусть оно будет таким же веселым, как это! — Он протянул руку. — Погляди! Ты оставила мне на память следы своих зубов. До чего же у тебя безобразное платье! Просто отвратительное! Ты мне гораздо больше нравишься без него.

Дверь за ним захлопнулась, и они услышали, как он напевает, спускаясь по лестнице.

Ричард взглянул на Тамар. «Что мне делать с ней? — подумал он. — Как мне ее спрятать?» Он пожал плечами. Несмотря на внешнее спокойствие, он был взволнован. После смерти его дорогого друга, вдовы, которая жила на Пенни-Кроссе, жизнь его была монотонной.

Тамар громко чавкала. Она встретилась с ним взглядом и улыбнулась.

Она полностью доверяла ему, и он, понимая это, почувствовал радость, чему сам удивился.

Тамар оставалась в кабинете Ричарда два дня, прежде чем ее обнаружили, в чем виновата была она сама.

Она еще не привыкла к великолепию этой комнаты. Ходила по ней, трогала украшения, стол, книжную полку и дубовый сундук, с удивлением глазела на шпалеры, садилась на скамеечки и кресла. А еще здесь было стеклянное зеркало в богатой раме, и Тамар впервые отчетливо увидела свое лицо. Как замечательно было увидеть себя такой, какой тебя видят другие. Она была так зачарована этой комнатой, что забыла про страх. Любопытство выдало ее. Рядом с кабинетом находилась спальня Ричарда, и ей захотелось посмотреть на эту комнату. Она была уверена, что спальня у него тоже замечательная. Она никогда не видела спальни — комнаты, в которой только спят. Постели в ее представлении были соломенными тюфяками, лежащими на полу. Она открыла дверь кабинета и посмотрела в коридор. Там никого не было, но у подножия лестницы слышались голоса. Она догадалась, что голоса раздаются из кухни.

Она вышла на цыпочках в коридор, дошла до следующей двери, отодвинула щеколду и вошла внутрь. Это и была его спальня.

Она собиралась только заглянуть туда, но не могла устоять, чтобы не разглядеть ее получше. Здесь стояла кровать с роскошным балдахином, ее ножки и спинка были украшены искусной резьбой. Она с восторгом потрогала покрывало и представила себе, как должно быть прекрасно спать на такой кровати, опустить полог и лежать будто в своей маленькой комнатке. На полу лежал красивый ковер с восточным рисунком. Тамар, разумеется, не понимала этого, она видела лишь, что он прекрасен. Висевшие на стенах шпалеры она тоже приняла за ковры. Там было зеркало из полированного металла в раме, которую она приняла за золотую. Она подбежала к сундуку, опустилась на колени, чтобы разглядеть вырезанные на нем фигуры. Ей хотелось открыть крышку и заглянуть внутрь.

И вдруг холодок ужаса побежал у нее по спине, она инстинктивно почувствовала, что кто-то стоит в дверях и смотрит на нее. Она быстро повернулась, но было уже слишком поздно, она услышала лишь шуршание платья и стук легких, быстрых шагов. Тамар в страхе бросилась к двери, но в коридоре уже никого не было.

Тамар услышала вдалеке крики, они все приближались, теперь они уже слышались возле самого дома.

Ричард вбежал в кабинет, она никогда еще не видела, чтобы он так спешил.

— Дитя мое, они идут за тобой, они уже здесь! — сказал он.

Она в ужасе бросилась к нему и уцепилась за его дублет. Он нахмурился и отстранил ее.

— Ты должна оставаться здесь. Не двигайся, понятно? Если они увидят тебя, ты пропала.

Она кивнула. Он ушел, а Тамар прислонилась к двери, ей стало дурно. Она представила себе, как ее хватают, срывают с нее одежду, вонзают в нее страшные иглы, тащат ее в Хоу, и вот уже ее тело болтается на виселице… Тамар… умерла… и вороны клюют ее.

И тут она услышала громкий голос Ричарда и ей стало легче. Он необыкновенный человек, он — бог, он столь же сильно отличался от остальных людей, как она сама.

Он перегнулся через балюстраду галереи и посмотрел вниз на собравшуюся в холле толпу.

— Что вы делаете в моем доме? — строго спросил Ричард. — Как вы смеете врываться сюда? Я прикажу выпороть вас всех.

— Успокойтесь, дорогой друг, — громко, но вкрадчиво ответил Симон Картер, — мы пришли с миром. Вы знаете меня, я — Симон Картер. Я здесь для того, чтобы очистить нашу страну от тех, кто творит зло. Два дня назад мы повесили ведьму, но перед тем как умереть, она призналась нам в своих грехах. Она спала с дьяволом, и от сего нечистого союза родился ребенок. Этот ребенок — дочь сатаны, и ее следует немедленно умертвить. Покуда она жива, городу грозит опасность. Нет, не только городу, всей стране. У меня есть причины верить, что она находится здесь, и я должен просить вас, дорогой сэр, просить настойчиво, любезный джентльмен, не мешать нам взять ее.

— Кто сказал вам, что она здесь?

— Те, кто не желает, чтобы их имена были названы. И я уважаю их желание. Я уважаю всех, кто проявляет старания во имя Господа. Но тех, кто вступает в союз с дьяволом, я наказываю смертью. Мы знаем, что девчонка в вашем доме, и я вынужден именем Господа и закона просить вас выдать ее мне.

— А ежели я откажусь? Ежели скажу, что ее нет в моем доме?

— Тогда, дорогой сэр, мы будем вынуждены обыскать дом. Тем, кто препятствует королевскому правосудию, грозит беда.

— Так вы явились сюда, чтобы схватить ребенка и истязать его?

— Это не ребенок, а дьявольское отродье. Мы все рождены в грехе, сэр, и должны отмыться добела в жизни земной. Но это создание родилось в грязи и в голове его гнездятся адские мысли. Тело ее матери висит и гниет на солнце. Я узнал все о ее злых делах. Мы заставили ее признаться в своих грехах. О, я увезу много улик, покидая вашу прекрасную страну. Старая ведьма показала свою колдовскую силу у нас на глазах. Она умерла, но мы все равно вздернули ее, и она болтается теперь вместе с той, другой. Ну, а что до девчонки, сэр… Я даю вам пару секунд, чтобы вы привели ее… А после станем обыскивать дом.

На мгновение наступила тишина. Тамар, схоронившись за дверью, слышала каждое слово.

Они поднимаются по лестнице. Они схватят ее, даже он не сможет ее спасти. Он один, а их много.

И тут она услышала его голос:

— Вы делаете большую ошибку, являясь сюда за девочкой. Для чего дьяволу было хватать бедную служанку и делать ей ребенка? Какой в этом смысл? Неужто дьявол столь глуп? Для чего? Согласитесь, что это бессмысленно?

— Этот человек морочит нам голову, — закричал Картер. — Не будем терять времени. Идем, друзья мои, обыщем этот дом!

— Берегитесь! — громовым голосом изрек Ричард. — Вы что же, друзья мои, явились за тем, чтобы опозорить девочку и убить ее? Берегитесь! Я велю бросить вас всех в тюрьму за вторжение в мой дом!

— Господин! — крикнул кто-то из толпы. — Мы хотим только забрать молодую ведьму. Отдайте ее нам, это все, что мы хотим!

— Глупцы! — воскликнул Ричард. — Неужто вы вовсе ничего не понимаете? Неужто не замечали, что я все эти годы помогал ей? Спросите у моих кухарок. Девочка часто приходила сюда, чтобы ее покормили. И одежду ей давали. Спросите у моих горничных, спросите домоправительницу, говорил ли я им, чтобы они не смели ее прогонять. Вы невежественные глупцы! Неужто вам и теперь еще не понятно? Вы считаете ее отца дьяволом и не видите, что творится у вас под носом. С какой стати вы придумали грязную историю про это дитя? В чем она виновата? В том, что ее мать спала с сатаной? Не так ли?

Ответом ему было молчание.

— Не так ли? — крикнул он.

Толпа продолжала молчать, и он громким, звонким голосом продолжал:

— Я требую от вас ответа. В чем вы еще можете обвинить ее, кроме странного появления на свет? Отвечайте! Ты, Херли, что стоишь, разинув рот? В чем ты обвиняешь девочку?

— Ни в чем, сэр, — пробормотал Херли, — ни в чем, кроме того, что она — дочь сатаны.

Ричард громко расхохотался.

— Ни в чем, кроме этого! Да, девочка у меня. И здесь она останется. Вы забыли, что Люс была моей горничной? Она была весьма недурна! И вы думаете, что я, потеряв жену, дал обет безбрачия? Подумайте хорошенько, друзья мои. Постарайтесь призвать на помощь свой разум. Дочь Люс — и моя дочь. Девочка имеет право находиться в этом доме, потому что она моя дочь.

— Но мне эта женщина призналась! — взвизгнул Картер. — Она была с ведьмами на шабаше, и дьявол преследовал ее!

— Ей привиделось это. Я приходил к ней ночью. Когда она забеременела, я выдал ее за Лэкуэлла. Неужто эта история столь необычна, что ей нельзя поверить? А теперь, Симон Картер, убирайся из моего дома, ежели ты помедлишь еще полминуты, я упеку тебя в тюрьму. У меня есть друзья в ратуше. И я приложу все усилия, чтобы они не пощадили тебя. И это касается всех вас. Ступайте прочь! А может, кто-нибудь из вас усомнился в моих словах?

Он замолчал. Ответа не было.

— Тогда убирайтесь вон! — крикнул он. — Нет, погодите, если кто-нибудь из вас посмеет обидеть мою дочь, он ответит мне за это!

Он стоял и смотрел, как они покорно, точно стадо овец, двинулись к дверям. Ричард не сдвинулся с места, покуда последний из них не исчез. Потом он постоял еще несколько мгновений, с отвращением глядя на то, как они насвинячили на мозаичном полу в его холле.

Затем он прошел в свой кабинет. Он взглянул на Тамар, она поглядела на него. В ее широко раскрытых глазах можно было прочесть легкое сомнение и недоверие, в его — намек на удовлетворение и радость.

«Можно подумать, будто я никогда не видела его… А он меня», — подумала она.

Глава ТРЕТЬЯ

Когда Ричард отвел Тамар в кухню, там были две горничные, Молл Свонн и Аннис Херли, и миссис Элтон.

— Миссис Элтон, я надеюсь, вы слышали шум, который подняли здесь все эти люди.

Домоправительница медленно кивнула, она была в замешательстве и не могла вымолвить ни слова. Она живо представляла себе картины: ее хозяин и Люс Мартин! Хитрая распутница, прикидывалась робкой, а сама… с хозяином… И от этих шашней родилась черноглазая девчонка! Как можно в это поверить? Правда, ей было известно, что ее господин навещал леди в Пенни-Кроссе, которая недавно умерла. Но эта леди была дворянка. Подобные грешки можно осуждать, но объяснить их тоже можно. Но Люс Мартин! Эта неряха! А она-то считала своего хозяина таким разборчивым и утонченным! Вот поди разбери этих мужчин!

Что же до двух девушек, то они могли только таращить глаза. Они ждали, что Тамар найдут, исколют иголками и повесят. А вместо того ее привели сюда.

— Если вы слышали шум, стало быть, слышали и мои слова, — продолжал Ричард, — и знаете о родстве между мной и этой девочкой. Я хочу, чтобы она помогала по дому, как и ее мать. Оставлю ее с вами. Научите ее быть такой же старательной домоправительницей, как вы сами. — Он помедлил возле двери. — И прошу вас, миссис Элтон, не обрезать ей волосы.

Позднее, когда миссис Элтон рассказывала о случившемся Бетси Херли, она сообщила, что, услышав, как ее хозяин разговаривал с толпой, она была до того обескуражена, что просто онемела. Мол, ей надобно было сказать ему, что после того не останется у него в доме и не станет наставлять его бастардов.

На самом деле она лишь кивнула ему в ответ, и он вышел, оставив Тамар на ее попечение.

Тамар подошла к столу. В кухне воцарилось молчание. Если прислуга была в замешательстве, то Тамар была еще больше растеряна. Девочка только что услышала ошеломляющую новость и знала, что если бы ей предложили выбрать отца, она выбрала бы его. И все же Тамар не была вполне уверена, что Ричард сказал правду. Скорее всего, он сказал это потому, что это был единственный способ спасти ее. Сама Тамар была уверена, что ее отец — не обычный земной смертный. И хотя быть в родстве с дворянином было лестно, ей не хотелось отказываться от мысли, что у нее есть тайная сила, дать которую может только сатана.

И в эту минуту, вспомнив о своей силе, отличающей ее от других, она смогла выдержать враждебные взгляды женщины, которая была ее врагом. Тамар поняла это в тот самый момент, когда та растоптала яйца чайки.

Губы миссис Элтон шевелились, она шептала молитвы. И Тамар поняла, что не только она сама сомневается в ее родстве с дьяволом.

Служанки ждали, что скажет миссис Элтон, а домоправительница знала, что не должна уронить перед ними свое достоинство. У нее на поясе все еще болталась палка, но она прибегала к ее помощи уже не так часто, как в ту пору, когда у нее в подчинении были Люс и Бетси, мать Аннис. Теперь она страдала одышкой, и эти девицы, к ее великому возмущению, осмеливались хихикать, когда она их лупила. И все же они боялись, если не ее палки, то ее языка.

— Итак, ты пришла работать у меня в кухне? — спросила она, пытаясь оттянуть время.

— Не у вас, — вспыхнула Тамар, — а у него.

— Ладно, посмотрим. А что вы, девицы, уставились? Молл, возьми ключи и ступай в амбар. Принеси муку и поставь в кухню. Я скоро буду печь… Да смотри не просыпь мимо. Аннис, прихвати девушку, нацедите эля. Я тоже выпью капельку, как освобожусь.

Аннис с доброжелательным видом подошла к Тамар.

— Ступайте, ступайте, — крикнула домоправительница, тяжело опускаясь на скамейку и вытирая лоб передником.

Позднее она жаловалась Бетси Херли:

— Я просто вся дрожала от гнева. Теперь я должна терпеть в своей кухне бастарда, а не то еще хуже, ведьму.

Аннис повела Тамар в кладовую, где Тамар принялась все разглядывать, а Аннис стала разглядывать ее.

— Так это кладовая? — спросила Тамар, опуская грязный палец в масло и облизывая его. Аннис хихикнула.

— Это она остригла твои волосы? — спросила Тамар.

Аннис кивнула.

Тамар тряхнула прекрасной гривой своих кудрей.

— Она подстригала и мою мать. Мама говорила мне.

— Хозяин не велел ей стричь твои.

— Ей же хуже было бы, если бы она попробовала.

Аннис вздрогнула. И тут она заметила, что глаза Тамар полны слез. Девочка сердито смахнула их.

— Я думаю о своей матушке… У нас в доме они обошлись с ней ужасно…

Аннис была жалостливой, она промокнула свои глаза уголком передника.

— А почему ты-то плачешь?

— Ведь она хоть и ведьма, а все же была твоей матерью.

Тамар усмехнулась про себя. Стало быть, в мире есть не только враги.

— Не плачь, — сказала она, — я не сделаю тебе ничего плохого. Бояться меня нужно только тем, кого я ненавижу.

Они пробыли в кладовой долго, но миссис Элтон ничего им не сказала. По ее словам, она все еще не могла прийти в себя, оттого что в ее кухню привели дикарку.

Тамар поселили вместе с Аннис и Молл. Молл, дочери Глема Свонна, было всего десять лет, она заснула сразу, как только ее голова опустилась на солому. Но Аннис не спала. Не спала и Тамар.

— Тамар, — прошептала Аннис, — неужто ты в самом деле ведьма?

Тамар не ответила.

— Я думаю, ты можешь сделать многое. Умеешь сделать так, чтобы молоко свернулось? Или чтобы корова не давала молока?

Тамар продолжала молчать.

— А я помню тебя, — продолжала Аннис. — Несколько лет назад моя мать приходила к твоей и просила у нее приворотного зелья. Я взяла у тебя камешек поглядеть, а ты думала, я украла его. Ты тогда разозлилась и была похожа на ведьму. Моя мать сказала, что видела дьявола у тебя в глазах. Обыкновенные глаза, как у всех, не могут быть такими большими и сверкающими, сказала она. Матушка велела отцу выпороть меня ремнем за то, что я взяла этот камень. Я этого не забыла.

Тамар отнеслась покровительственно к новой подруге. Не считая Ричарда Мерримена, девочка была первой, кто проявил к ней дружеские чувства, а ей нравилось проявление доброты, тем более смешанной со страхом и почтением.

— Я вовсе не хотела, чтобы тебя пороли, — сказала она, — но ты должна была отдать мне камень, когда я тебя попросила.

— Это был волшебный камень?

Тамар не ответила.

Аннис подвинулась поближе к ней.

— Как ты думаешь, Молл не спит? Я буду на всякий случай говорить шепотом. Ты не могла бы мне дать приворотного зелья, чтобы приворожить человека?

Тамар вздрогнула, словно Аннис напомнила ей встречу с Бартли. Она лежала молча, думая об этой встрече, отчетливо представляя себе его лицо, как он улыбается, слегка приоткрыв рот, как сияют его голубые глаза…

Она вспомнила, как он схватил ее, повалил на траву, прижал к земле, и она почувствовала запах нагретой солнцем травы и его дыхание.

— А для чего тебе нужно приворотное зелье? — строго спросила она.

— Для чего? Чтобы приворожить человека.

— А зачем… это тебе?

Аннис повернулась на спину и уставилась в темноту.

— Да так… Я думала, ты знаешь. Это Джон Тайлер, он работает на ферме с отцом. До чего же он красивый! Сама увидишь. Такому парню ни одна девушка не откажет…

Тамар испугало волнение в голосе Аннис. Аннис… младше ее и с ней уже случилось то, что чуть было не случилось с самой Тамар. И, видно, по доброй воле.

— Так ты делала… это? — спросила Тамар, потрясенная своей ролью мудрой женщины.

— Только один раз. Я пошла помочь матери и отцу на маслодельне… а Джон шел сзади… А после… Ну, он такой красивый, ему ни одна девушка не скажет «нет». Но эта Бесс Холликс в маслодельне… Она тоже за ним бегает. Она ходила к старой матушке Харток на улице Луи в центре города, и та дала ей амулет, который поможет ей отнять его у меня. Старую матушку Харток уже давно сцапали. Ее-то охотник на ведьм одну из первых схватил, но от этого мне не легче, потому что амулет, верно, все еще помогает Бесс! И теперь он будет водить в амбар ее, а не меня…

— Он тебя силой заставил? — с дрожью в голосе спросила Тамар.

Аннис захихикала в темноте.

— Ну, я сделала вид, будто испугалась… Но мне он всегда нравился.

Наступило короткое молчание, потом Аннис сказала:

— Так ты дашь мне амулет, Тамар? Сваришь приворотное зелье? Если ты мне его не сваришь, у меня никогда не будет парня… Ведь я знаю, мне никто не нужен, кроме Джона…

— Ладно, — согласилась Тамар, — я сварю тебе зелье. Только, Аннис, ты не знаешь, что случается с девушками? Вспомни мою мать. Она родила ребенка, а потом вышла за Билла Лэкуэлла.

— Ну, то было другое дело. То был сатана… Ой, я нечаянно это сказала… Это был хозяин, а не сатана. Только я не знаю, мог ли бы хозяин поглядеть на такую, как я. А если у меня будет ребенок от Джона, ему придется жениться на мне.

— А что, если не женится?

— Ему придется… Он работает у моего отца. К тому же Джон хороший человек. Он сказал мне это… Сказал в амбаре… Сказал: «Это нехорошо, это грешно, Аннис, и я не хочу так обойтись с тобой, только могу поклясться, что никак не совладаю с собой». Я покаялась в церкви, сказала: «Боже милостивый, я не хотела грешить, просто никак не могла устоять…»

Тамар была ошеломлена. Она никогда не слышала, чтобы дети ее возраста говорили о таких вещах. Ей хотелось протянуть руку и сказать: «Не надо меня бояться». Но что-то останавливало ее. Тамар слишком нравилась эта тайная сила, чтобы так легко от нее отказаться.

— Не знаю, Аннис, должна ли я варить тебе снадобье, — сказала она.

— Почему?

— Это худо, то, что ты делала в амбаре, а я не хочу помогать худым делам.

— Стало быть, ты белая ведьма?

— Я никого не хочу обижать, кроме тех, кто обижает меня.

— И вовсе это не худое, а хорошее дело — отнять Джона у Бесс Холликс, ведь она плохая. Она-то уж, поди, не просит Господа простить ее грех.

— Ладно, Аннис, я сварю тебе зелье.

— Ой, Тамар, правда сваришь? — Аннис хихикнула от восторга.

— И когда он выпьет его, то ни на кого не посмотрит, кроме тебя.

Наступило молчание. Аннис думала о том, как хорошо, что дочка сатаны работает вместе с ней и спит рядом. Получить силу сатаны, не отдав взамен ни кусочка своей души!

А чувства Тамар были противоречивы, она не знала, счастлива она или нет.

Дом поглотил все ее мысли. Ей так много всего нужно было узнать, многому научиться. Ведь все эти вещи она видела впервые!

Ее дружба с Аннис крепла. Она нарвала трав для снадобья и сказал Аннис, что та не должна быть нетерпеливой, потому что для этого питья еще понадобится многое: волосок кончика хвоста собаки, мозг кошки или ящерицы, кость жабы, которую сожрали муравьи, и травы, которые растут вдали от дорог. Все это надо было собрать и только потом варить снадобье.

Глядя на то, как девочки шепчутся, миссис Элтон бормотала молитвы.

Бетси Херли заглянула в кухню поболтать с домоправительницей. Бетси, став солидной матроной, быстро состарилась. Она больше не искала любовных приключений и подружилась с миссис Элтон. Они сплетничали, смакуя все скандалы окрестных мест, и это занятие доставляло им большое удовольствие. Миссис Элтон была готова забыть, что когда-то считала Бетси «куском дерьма», ведь теперь она приносила ей кучу новостей. Что же до Бетси, то она была в восторге оттого, что пристроила свою дочь, и простила миссис Элтон ее жестокое обращение в былые времена.

— Интересно, — сказала Бетси, потягивая эль, — я вижу, у вас появилась эта маленькая дикарка.

— Я чуть в обморок не грохнулась, — ответила миссис Элтон. — Они пришли за ней… и были правы, пусть бы они взяли ее… Но тут я услыхала его… Это было все равно, что оказаться в море на лодке без паруса. Он перегнулся через балюстраду и говорил с ними смело и строго. «Она — моя дочь, — сказал он. — Люс была моей служанкой… хорошенькой…» Дверь кухни была распахнута, и я все видела. Ты можешь поверить этому, Бетси?

— Нет, не могу. Вы забыли, что мы с Люс жили вместе. Я помню, как она спала здесь. Я помню ту ночь… У нее рубашка была запачкана грязью, листья пристали к ней. И вид у нее был дикий. Она сказала: «Он был такой большой… с рогами. Глаза у него горели в темноте. Я впала в беспамятство, но чувствовала, что он взял меня… Меня изнасиловал сатана». При чем же здесь хозяин? Тогда она заважничала бы. Помните ту девчонку в Стоуке? Сэр Хэмфри приласкал ее, так она возомнила о себе Бог знает что, и таких, как мы, не удостаивала и кивком! Вот как бывает, когда господину приглянется служанка. Ну, а коли приглянется сатана, тут совсем иное дело…

— Ш-ш-ш! — зашипела миссис Элтон и стала бормотать молитву.

Бетси последовала ее примеру, но то и дело запиналась. Потом, почувствовав, что она уже в состоянии противостоять злу, решила дать волю своим чувствам:

— Это просто ужас! Как я смогу поднять на нее руку? Думаю, тогда рука у меня сразу онемеет. На моего отца ведьма наслала такую болезнь. Прямо будто громом небесным поразило, упал и больше не сказал ни словечка. Мы знали, что его сглазили, он разговаривал по дороге с одной старухой. Мы вскипятили в котле над огнем его мочу. Покуда она кипела, у ведьмы все нутро жгло. Мы знали, что она явится, чтобы помешать нам, как только моча закипит. И явилась какая-то, невесть кто. Мы повесили ее. Она умерла, но успела заколдовать отца на всю жизнь. Он так никогда и не смог говорить.

— Ой, миссис Элтон, вы меня пугаете.

— Будешь пугаться, когда рядом с нами живут ведьмы.

— Однако… как же мог хозяин… Ведь он же умный человек… джентльмен… Как мог он такое сказать?

— Есть на свете шибко умные. Им что-то стукнет в голову, и они начинают чудить. Ты помнишь ту ночь, когда мы собрались испытывать старуху Лэкуэлл? Помнишь? Ведь это он тогда остановил нас.

— Помню, как же… — ответила Бетси.

— Это у него все от книг. Вовсе зачитался.

Тамар знала, что они говорят о ней. Она злобно смотрела на них, пытаясь напугать их огнем своих черных глаз.

Жизнь изменилась, но ее сила осталась при ней, и она не собиралась расставаться с ней без боя.

Однажды, когда ей было ведено стирать пыль с мебели, она зашла в кабинет хозяина. Туда никому не позволяли входить, кроме Джошуа, но Тамар провела там однажды два дня и две ночи и потому решила, что ей необязательно подчиняться общим правилам.

Больше всего ее в этой комнате интересовали книги. Она тайком полистала одну-две из них, но буквы были для нее загадкой, как она ни вертела их. Тамар рассердилась, потому что власть значила многое для нее. Она думала, что если заглянет в книгу и попросит сатану помочь ей, то сумеет все понять.

В кабинете никого не было, она поспешно подошла к книжному шкафу, открыла одну книгу наугад и уставилась на буквы.

Но и на этот раз она ничего не поняла. Она с досадой захлопнула книгу. Ее желание научиться читать было как прежде желание смыть свою грязь и стать чистой.

Ричард вошел в кабинет и, увидев девочку, рассердился.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он строго.

— Смотрю, — ответила она.

— Разве тебе не говорили, что сюда нельзя входить? — холодно сказал он.

— Нет, другим говорили, а мне не запрещали.

— Никому из тех, кто работает в кухне, сюда входить не позволено. Пожалуйста, уходи.

Ее сердце сильно колотилось, но она смело стояла перед ним.

— Вы умный, — сказала она, — и не годится, чтобы ваша дочь не знала, что написано в книгах.

Он засмеялся, и она поняла, что он больше на нее не сердится.

— Ты хочешь сказать, что желаешь научиться читать? И думаешь, ты сможешь?

— Если захочу.

— Ты не должна забываться только потому, что я позволил тебе работать на кухне.

— Не годится, чтобы ваша дочь не умела читать, — упрямо повторила она.

— Глупости! — возразил он. — Очень немногие девушки… знатного рода, а не бастарды, как ты, обучаются грамоте.

— Может, они не хотят. А если бы хотели и у них хватило бы ума, то выучились бы.

— А ты настойчива, Тамар, — сказал он. Она ослепительно улыбнулась, поняв, что ее слова заинтересовали его.

— Послушай, если бы тебя заставили учиться читать, ты бы возненавидела это занятие. Это нелегко.

— Я люблю учиться. Я выучилась всему, чему Гранни учила меня.

— Это не то же самое, что слушать болтовню старой женщины.

— Старые мужчины болтают так же, как старые женщины.

Он сурово посмотрел на нее и вдруг расхохотался.

— Так ты считаешь меня стариком?

— Вы не очень молодой.

— И ты хочешь, чтобы я научил тебя читать?

— Я — ваша дочь, вы всем это сказали, не годится, чтобы я не знала, что в этих книгах написано.

Он подошел к ней и пристально посмотрел ей в лицо.

— Послушай, я покажу тебе, что ты никогда не выучишься читать.

Она улыбнулась.

— А я покажу, что могу выучиться.

— Приходи ко мне каждое утро, я буду заниматься с тобой один час целую неделю. А к концу недели ты поймешь, что не сможешь выучиться ни читать ни писать.

— И писать тоже? — радостно воскликнула Тамар.

— Нечего улыбаться, я очень нетерпелив и терпеть не могу тупиц.

— А я смышленая и покажу вам, что умею учиться.

— Начнем завтра, приходи сюда в десять утра.

Она вышла улыбаясь. Но, невзирая на победу, ей было грустно. Девушка чуть ли не плакала, сама не зная почему. Просто она не могла понять своих чувств.

Учеба Тамар не окончилась в конце недели. Ричард обнаружил, что она незаурядная ученица и сам удивился, что в ее присутствии испытывает легкое волнение. Его забавляло старание девочки, ему радостно было видеть, как она обрадовалась, когда после нескольких часов усилий она вывела заглавную букву «J».

В конце недели он спросил ее:

— Не очень-то занятно, верно?

Она согласилась, что не очень весело, но добавила:

— Будет занятно, когда я выучусь.

Втайне он был доволен, что Тамар пожелала продолжать учебу. Ему нравилось учить, а учить такое странное создание было вдвойне интересно.

— Даю тебе еще одну неделю, — нехотя сказал Ричард.

Однажды он строго сказал ей:

— Я видел на днях, как ты собирала травы. Думаю, для какого-нибудь снадобья. Ты поступаешь глупо. Неужто ты не понимаешь, что чудом спаслась?

— Понимаю.

— Если ты снова попадешь в беду, спасти тебя будет трудно. Более того, мне не захочется делать это. Я заступился за тебя в прошлый раз, потому что считал, что в случившемся нет твоей вины. А теперь ты собираешь травы, чтобы варить колдовские зелья… Это верх глупости.

Ричард велел ей уйти, и Тамар очень огорчилась, что не угодила ему, но должна была сдержать обещание, данное Аннис, и потому продолжала делать все для приворотного зелья.

Пришел день, когда зелье было сварено и Аннис выпила его в полдень, хотя должна была выпить в полночь, но на ночь их запирали в комнате и это сделать не удалось бы.

— Я сказала особенное слово из-за того, что мы поменяли время, — объяснила Тамар.

— А ты думаешь, это может помешать? — с тревогой спросила Аннис.

— Нет, я сказала, что это из-за миссис Элтон, и тот, кто помогает нам, должен понять.

Аннис пришла в восторг. Она не могла дождаться минуты, когда снова увидит Джона Тайлера.

Бартли и его отец приехали в Пенникомкуик. Ужин для них был накрыт в зимней столовой, где им прислуживали Молл и Аннис. Ричард не хотел, чтобы это делала Тамар. Тамар вышла в сад, она дрожала при мысли о том, что Бартли находится в доме.

Она поступила глупо, потому что он увидел ее из окна и, придумав повод, извинился и вышел к ней.

— Привет, дочка сатаны! — сказал он.

— Не смей подходить ко мне! — отрезала она.

— Не подаришь ли мне поцелуй? Это будет прощальный поцелуй. Я завтра уплываю.

— От меня ты можешь получить только пинок и презрение.

— Дурацкие слова, да и только.

— Я не дура.

— Ты — дура, каких не найти в Девоне, Тамар. Сейчас бы ты была моей любовницей, а это для такой, как ты, большая честь.

— Какая честь? Один срам.

— Подумай о красивых чужестранках, которые станут развлекать меня. Думай об этом до тех пор, пока я не вернусь. Я дал себе клятву. Когда вернусь, дочка сатаны будет моей. Сначала она, пожалуй, станет упрямиться, но потом… потом… ты увидишь, Тамар.

— Ненавижу тебя. И всегда буду ненавидеть.

— Опять врешь. А ты, однако, изменилась. Стала гордая… грациозная… Черт меня побери, такая же красотка! Нет, стала еще красивее.

Она прошла мимо него и вошла в дом. Тамар была уверена, что теперь он не посмеет дотронуться до нее. Теперь она считается дочерью дворянина и в то же время не теряет своей волшебной силы.

На следующий день Бартли уплыл, и она была рада этому. Теперь она могла с удовольствием слушать рассказы Аннис про ее шашни с Джоном Тайлером.

— Я встретила его во время сенокоса и сказал ему: «Привет, Джон, как дела?» — поведала Аннис. — А он поглядел на меня искоса, как и раньше смотрел, когда еще не покидал меня ради Бесс, и ответил: «У меня все в порядке, Аннис. А как ты?» А я сказала ему то, что ты велела мне сказать, когда я пила приворотное зелье: «Я красивая и желанная в твоих глазах, Джон Тайлер». «Это еще что за новости?» — спросил он, а я ему в ответ: «А то, что тискать Бесс ты больше не будешь, с этого дня ты ни на кого во всем свете смотреть не будешь, только на меня». А он мне: «С чего бы это, Аннис?», а я ему: «А с того, что я тебя околдовала, Джон. Я выпила приворотное зелье, которое Тамар сварила для меня. Я тебя приворожила, Джон». «Ну, тогда ничего не поделаешь», — ответил он, и мы пошли в амбар. Так что у нас все путем.

Слушая ее, Тамар была счастлива. Она научится читать и писать, научится говорить так же красиво и умно, как господа. Она станет одной из тех, кем восхищаются, с той только разницей, что она может колдовать, а они — нет!

Тамар минуло шестнадцать. За последние два года, самые важные в ее молодой жизни, она превратилась в прекрасную юную леди.

Тамар давно уже не работала в кухне, она стала признанной дочерью хозяина дома. Помимо своей воли Ричард не мог не восхищаться ею, прежде всего потому, что она была столь красива — а он был неравнодушен ко всему прекрасному — и ему доставляло удовольствие смотреть на нее. Но больше, пожалуй, радовало то, что она была умна и постоянно забавляла и удивляла его. Она была настолько способной, что через несколько месяцев после первого урока могла читать и писать. Ричард сказал, что Тамар ни к чему терять время на работу в кухне. Мол, если она желает учиться, он поможет ей. А она желала учиться. Желала всем сердцем.

— Помимо чтения и письма тебе нужно еще многое познать, — сказал он. — Ты должна уметь красиво двигаться, держаться с достоинством, не давать волю своим чувствам. И потом… твоя манера говорить… Твоя речь просто режет мне слух.

Он заставил ее сидеть перед зеркалом и правильно произносить слова, повторяя каждую гласную и согласную, покуда эти звуки не заслужили его одобрения. Теперь она говорила почти как он — с легким, мягким девонским акцентом.

Она любила яркие цвета — синий и ярко-красный, подчеркивающие красоту ее темных волос и заставляющие еще ярче сиять ее черные глаза. Когда она ездила верхом, а в числе прочих наук она одолела искусство верховой езды, люди смотрели ей вслед, уверяясь в том, что в ней есть что-то от лукавого: «Она слишком хороша и слишком умна для земной женщины, — говорили они. — Вы только подумайте, как она сумела ускользнуть из рук охотника на ведьм, и поглядите, какой стала!»

Тамар не обращала на них внимания, втайне она была довольна, что ей по-прежнему приписывают сверхъестественную силу.

Но Ричард порицал это. Он любил беседовать с ней. После смерти его подруги из Пенни-Кросса ему не с кем было говорить на интересующие его темы, и, к его удивлению, Тамар заполнила эту пустоту. Ему казалось забавным, что он с удовольствием беседовал с девушкой, которая пару лет назад была маленькой дикаркой.

— Я гляжу, Мерримен, — сказал однажды сэр Хэмфри, — вы просто обожаете эту девочку. Черт меня побери! Если бы вы не сказали мне, что она ваша дочь, я подумал бы, что она ваша любовница. Не уверен, что не думаю так и теперь.

— Чепуха! — резко возразил Ричард. — Такая девочка любого заинтересует. Подумай только, какой она была и какой стала! Она поистине необыкновенная.

Сэр Хэмфри засмеялся.

На самом деле Тамар все больше интересовала Ричарда, он даже не думал, что с ним такое случится. Но его раздражало, что девушка продолжает упорно верить в свою сверхъестественную силу. Почему? Потому что он боялся за нее. Он боялся, что если Тамар снова окажется в опасности, он не сумеет спасти ее, а мысль о возможности потерять эту девушку была невыносимой.

Он снова и снова увещевал ее, говорил холодно и презрительно, говорил, что она глупа. Но ничто не могло переубедить ее.

Однажды ноябрьским днем он позвал ее в кабинет. Она заметила слабый румянец на его щеках и поняла: случилось что-то неприятное.

— Тамар, — сказал он, — садись, дитя мое, я хочу поговорить с тобой. Я только что услышал новости о дьявольском сговоре в Лондоне. Это повлияет на обстановку во всей стране.

— Что за сговор?

— Заговор, который ставит целью уничтожить разом короля и парламент и таким образом лишить страну ее правителей. Это значит, что начнутся новые гонения.

— И кто эти заговорщики?

— Это дурацкий заговор, обреченный на провал. Как я слышал, некто Роберт Кейтсби, католик из Нортхемптоншира, собрал своих собратьев-католиков, и они наняли человека по имени Гай Фокес, солдата удачи, чтобы он спрятался в здании парламента с бочкой пороха и спичками. Один из заговорщиков предупредил своего друга, чтобы тот не ходил в парламент пятого ноября, на которое было назначено покушение. Возникло подозрение, здание обыскали, заговор был раскрыт. Какая нелепость! Это не способ получить свободу, чтобы наслаждаться ею в этой стране.

— Наслаждаться свободой… — повторила она и зловещим голосом добавила: — И верить в ведьм, если желаешь этого?

— Дались тебе эти ведьмы! Иной раз ты доводишь меня до отчаяния, Тамар.

— Такова доля дочери сатаны. Я не могу отрешиться от этого. И что бы вы ни говорили, колдовство Гранин Лэкуэлл имело свое действие. Больные излечивались. А некоторые, на которых она смотрела, заболевали… или им не везло.

Он устало взглянул на нее, но невольно улыбнулся, глядя на ее прелестное, одухотворенное лицо.

— Иногда колдовство оказывает действие, иногда нет. Когда не оказывает, об этом забывают, а если предсказание сбывается, о нем толкуют без конца. А этот заговор… повлечет за собой новые жестокие преследования католиков. Быть может, у нас объявятся охотники на католиков и на ведьм.

— По крайней мере, вам не придется беспокоиться за меня, когда объявятся новые охотники.

Он бросил на нее насмешливый взгляд.

— Боюсь, характер у тебя дикий, и мне приходится беспокоиться за тебя. Ты быстро научилась многому, никто не догадался бы, что ты родилась в другой обстановке, и все же упрямо не желаешь расстаться с предрассудками, которые могут принести тебе в лучшем случае неприятности, в худшем — беду.

— Я знаю, что мое рождение окутано тайной. Вы забыли, я видела лицо моей матери в тот самый момент. Для чего ей было выдумывать историю с сатаной в темном лесу.

— Я должен сказать тебе кое-что, Тамар. Хотя и не собирался это делать… по крайней мере теперь. Но вижу, что должен. Я должен сказать тебе кое-что о себе. Сначала хочу сказать, что собираю определенный материал. Когда я буду иметь все, что мне необходимо, издам книгу.

— Какого рода?

— Книгу о временах, о прошлом и настоящем, о кровопролитиях и ужасах.

— А почему вы ее пишете?

— Быть может, для того, чтобы показать другим, что я узнал, что я понял… А может, потому что я сам что-то ищу.

— Что вы ищете?

— Я сам не знаю точно. Быть может, религию… а может быть, нечто иное. В процессе того что я успел сделать, мне понадобился мой собственный опыт и тщательное изучение. О Тамар, мне не раз хотелось поговорить с тобой об этом. Было время, когда я мог обсуждать это с очень дорогим для меня человеком. Но увы! Она умерла. И в какой-то мере ты заняла ее место. Ты живо интересуешься всем, что творится вокруг. Пожалуй, не самими событиями, а тем, как они воспринимаются людьми нашего времени. У тебя пытливый ум. Да, ты для меня утешение.

Тамар была удивлена. Он никогда прежде не говорил ей о своих чувствах. Она почувствовала себя невероятно счастливой и восхищалась им сильнее, чем когда-либо.

— На свете мало людей, с кем я мог бы говорить об этом, — продолжал он. — С нашими друзьями Кэвиллами? Мы друзья лишь потому, что наши поместья находятся почти рядом и мы навещаем друг друга по-соседски. В какой-то мере они интересны мне как типичные люди нашего времени. Отец и сын физически совершенны, им доставляют наслаждение упражнения тела скорее, чем ума. Сын — копия своего отца! Оба они — пираты. Они обожают брать силой то, что им не принадлежит.

Каждый раз, когда упоминали имя Бартли, к щекам Тамар приливала кровь. Она знала, что никогда не забудет его и те страшные мгновения. Иногда она снова переживала это во сне. Теперь он был далеко. Его не было здесь уже два года. Пусть он никогда не возвращается.

— Да, они — пираты. Хотя я могу сказать, мне все же чем-то нравится отец, чего не могу сказать о сыне. С годами сэр Хэмфри стал мягче, а в возрасте Бартли он был точно таким же. В них заключена квинтэссенция мужества, они — идеалы нашего времени. Такие, как они, сделали нашу страну великой и продолжают это дело. Благодаря им Англия стала доминировать в том, в чем прежде отставала. Однако не презирай Бартли слишком сильно за то, что он пытался сделать с тобой. Радуйся, что ему это не удалось. Если бы не Бартли и ему подобные, у нас бы уже правили испанцы, и гонения на ведьм, пуритан, протестантов, католиков, словом, на всех, кто в чем-либо не согласен с государством и церковью, были бы во сто крат страшнее, в тысячу раз кровавее. Ты много слышала об испанской инквизиции. Будем радоваться тому, что в нашей стране нет этого зла. И все же мы страдаем, как страдает весь мир. Пока мы не научимся терпимости, страданиям не будет конца. Человек должен сам выбирать религию. Гонения не гасят пожар недовольства, как думают правители, а лишь раздувают его. Король Филипп не мог выгнать с моря наши корабли из-за ужасно жестокого обращения с пленными. Люди толпились возле кораблей, желая принять участие в морских сражениях не только для того, чтобы побеждать, но и для того, чтобы мстить. Дорогое мое дитя, после того как у нас появились охотники на ведьм и их пособники, несчастных глупых ведьм стало в этой стране еще больше.

— Ричард, — сказала Тамар (она объяснила, что никогда не сможет назвать его отцом и, поселившись в его доме, уже через месяц стала называть его по имени), — откуда вам это известно?

— Именно об этом я хотел бы поговорить с тобой.

Она с вниманием ждала, а он после некоторого колебания, словно и в эту минуту не очень желал говорить об этом, продолжал:

— Я хочу рассказать тебе о гонении, свидетелем которого я был всю жизнь. Когда мне было восемь лет, со мной случилось нечто ужасное, заставившее меня смотреть на любые преследования, как на бедствие, тормозящее прогресс. Я должен рассказать тебе об этом, потому что это изменило мою жизнь и сделало меня таким, как я есть.

Мой отец служил при дворе королевы Марии… Марии Кровавой. Как ты знаешь, Мария вышла замуж за Филиппа Испанского, и в ту пору, когда король приехал в Англию, в его свите была красивая леди, в которую мой отец влюбился. Они поженились, и когда король вернулся в Испанию, моя мать должна была ехать с ним, потому что была слаба здоровьем и не могла выносить сырой английский климат. Отец отправился с ней в Мадрид, и там я родился. У нас была очень счастливая семья до того времени, как мне исполнилось семь лет. Моего отца арестовали и отдали в руки инквизиции. Я рано столкнулся с этим злом. Я видел и раньше в глазах людей затаенный ужас, но лишь когда это коснулось моей семьи, понял это в полной мере. Моего отца забрали ночью, и с тех пор я увидел его только один раз. Это было год спустя. Я едва узнал его. Его румяные щеки пожелтели, он едва мог ходить, так сильно он был измучен пытками в мрачных застенках инквизиции. Маленького мальчика, каким я тогда был, они не могли схватить, но в доме нашем поселился страх. Моя мать слегла, и ей позволили в тот день остаться дома. Но я должен был явиться, меня должны были заклеймить, оттого что меня не воспитали как достойного гражданина и доброго католика.

Память об этом не покидала меня, она не тускнеет. Рано утром меня разбудил приглушенный звон колокольчика. Слуги подняли меня с постели, быстро одели и вывели на улицу.

В Испании аутодафе — большой праздник. Люди надевают нарядные одежды. Ни одна церковь не устраивает столь пышных церемоний, как римская церковь.

Меня привели к воротам инквизиции, чтобы я видел страшную процессию, направляющуюся к месту казни. Среди этих несчастных мужчин и женщин был и мой отец. На нем был кошмарный желтый балахон. На этом sanbenito[3] были вышиты фигуры, объятые пламенем, языки которого поднимались ввысь, а страшные дьяволы раздували это пламя. Этот наряд говорил собравшимся зевакам, что мой отец был одним из обреченных на сожжение. Не могу описать тебе весь этот ужас, когда я вспоминал об этом позднее; казалось, что еще кошмарнее, чем жестокие мучения этих несчастных, была сама церковь, помпа, с какой церковь это обставила. Простые люди должны были присутствовать, как велела им церковь, а иначе на них пало бы подозрение. Я представлял себе, что эта сцена была еще более душераздирающей, чем те, что разыгрывались в римском амфитеатре во времена язычников Нерона и Тиберия. Римляне наслаждались жестокостью, потому что для них это был спорт. Испанцы наслаждались ею меньше, но пытались скрыть ее под маской благочестия. Повзрослев, я понял, что грех испанцев был более тяжким.

Большинство жертв составляли люди высших классов, несомненно потому, что инквизиция получала имущество казненных, ибо она должна была оставаться богатой и могущественной.

Их вели на quemadero… место, где горели костры, где великий инквизитор держал речь перед толпой, перечисляя грехи обреченных на страшную смерть.

Были зажжены костры, и я смотрел на эти измученные тела, искалеченные на дыбе, обожженные раскаленными щипцами, ожидающие последних мучений, которые, наконец, должны были принести им милосердную смерть. Некоторых задушили, прежде чем сжечь, тех, кто в последний момент принял католичество. Остальные пошли на костер живыми, потому что они упорно не желали отказаться от своей веры. Мой отец был в их числе, и я был там… чтобы видеть, как он умрет…

Тамар была в силах лишь смотреть на него, в глазах ее застыл ужас, сострадание и ненависть к мучителям отца Ричарда. Она не находила слов…

Немного погодя, он продолжал:

— Это было много лет назад. Тысячи людей были замучены и сожжены, как мой отец. Даже в нашей стране святая римская церковь оставила свой кровавый след. В Смитфилде горели костры, и ни один человек не доверял соседу.

Моя мать умерла, и меня тайком увезли в Англию. У отца были верные слуги, которые последовали за ним в Испанию, они тоже боялись инквизиции и, без сомнения, могли стать ее жертвами. Определенная снисходительность была проявлена к ним на какое-то время, потому что инквизиторам было выгодно в первую очередь уничтожить людей состоятельных. В Англии моей семье принадлежали большие поместья, и дед и бабка меня воспитали в протестантской религии.

Эта религия более гуманна. Человеку нужна вера в Бога, ведь мы приходим в этот загадочный мир не по своей воле, сражаемся с невзгодами всю недолгую жизнь и уходим. Вера нужна нам, ведь мы не в силах думать, что умрем и исчезнем совершенно. Да, наступила более благоприятная эпоха, народ Англии устал от костров Смитфилда, а англичане сделаны из иного вещества, нежели испанцы. Мы не любим торжественных церемоний, мы любим веселье и праздники, нам нравится, когда рекой льется вино, а не кровь. Нас трудно разозлить, но когда разозлимся, мы на редкость упорны. Мы не злопамятны, ни одна нация в мире не способна так забывать зло, как англичане, хотя для этого нам надобно определенное время. Мне посчастливилось жить в этой стране. Но вот, когда я уже начал стареть, эхо прежних жестокостей снова зазвучало здесь. Быть может, оно никогда и не затихало. Королева была главой церкви, как в свое время ее отец, и были те, кто не хотел видеть ее в этой роли и желали большей реформации церкви.

Я видел начало новых гонений. Теперь пришла очередь пуритан и протестантов страдать. Я видел, как людей бросали в тюрьмы… гноили в зловонных темницах. Я убеждал себя в том, что это не столь жестокие методы, какие применяли в Испании. И все же это были преследования. А однажды я увидел, как в Смитфидде сожгли двух анабаптистов, это были первые жертвы со времени восшествия Елизаветы на престол. И тем не менее меня мало утешало то, что наша церковь редко… совершает подобные дела.

Я стал изучать различные религии, существовавшие с незапамятных времен, в том числе веру в колдуний и колдунов.

Он помолчал немного, налил в бокал вино и продолжил:

— Так вот, я стал читать книги о колдовской силе ведьм, потому что, по моему мнению, колдовство связано с религией этой страны. На материке ведьм подвергают страшным пыткам. Одни из них притворяются, что верят в свою силу, другие искренне верят, что обладают ею. А пыткам их подвергают во имя Божие. Почему, спрашивал я себя, эти женщины еще до пыток признают, что обладают дьявольской силой? Да потому, что они верят в это. Они умирают в своей вере, так же, как мой отец умер в своей. И твое отношение к этому, Тамар, весьма заинтересовало меня. Тебе внушили, будто ты — дочь дьявола, и тебе это нравилось. Даже теперь, когда ты получила некоторое образование, ты упорно хочешь в это верить. Стоит ли удивляться тому, что невежественные создания не желают отказываться от своей веры?

— Я понимаю, вы не верите в силу ведьм, — прервала его Тамар, — но я своими глазами видела, как колдует Гранин. Без сомнения, ведьмы обладают силой, недоступной для простых смертных.

— Поверь мне, Тамар, я изучал колдовское искусство ведьм И нашел, что оно сходно с религией, которую исповедовали в этой стране, покуда святой Августин не принес сюда христианство. Колдовство ведьм, живущих сегодня, уходит корнями в языческие времена, когда наши предки поклонялись Водану, богу богов, Тору громовержцу, Тиру, богу, давшему человеку мудрость и хитрость, и Фрейе, богине войны. Правда, ведьмы не упоминают их имена, потому что они ничего о них не знают. Прошли века с тех пор, как святой Августин прибыл к нам, но, увы, христианство в этой стране внедряли насильно. В этом корни религиозных конфликтов. Власти не дают народу свободного выбора. Веками христианская церковь кровью и пытками искореняла колдовство, потому что оно представляет собой соперничающую с ним веру. Я присутствовал на шабаше ведьм, надев маску в виде головы козла, и видел их пляски вокруг костра. И в этих плясках я узнал ритуальные языческие обряды. В дохристианские времена население в стране было незначительное, и необходимо было увеличить его. Эти пляски — а в языческие времена люди плясали вокруг фигуры рогатого козла — были плясками плодородия, плясками способности производить потомство. Теперь их считают постыдными и греховными, потому что не понимают их значения. Их целью в те времена было возбуждение желания, считалось, что чем сильнее желание, тем больше будет зачато детей, и что дети, зачатые в эту ночь, будут сильными, мужчины — могучими воинами, а женщины — здоровыми, способными рожать могучих воинов. Ведьмы, танцующие во время шабаша, не знают этого. Они верят, что дьявол созвал их на эти пляски. Им так сказали, а они невежественны и легковерны. Церковь, боясь их, говорит: «Вы греховны и омерзительны, вами обладает дьявол». И эти люди, которым жизнь кажется скучной и бесцветной без веры в их сверхъестественную силу, не хотят расставаться с этой верой. Они готовы умереть за нее. Воображение может творить чудеса, оно может заставить слабовольного поверить в то, чего нет.

Тамар смотрела на него в эту минуту как-то странно. Он знал, что она пытается представить его пляшущим в массе на шабаше ведьм, и начинает понимать, что казавшееся ей прежде невероятным — правда.

— Да, — сказал он с легкой иронической улыбкой, — теперь ты начинаешь понимать. Я не лгал, говоря этим людям, что ты моя дочь. Ты в самом деле моя дочь. Меня нельзя назвать сладострастным, но я не жил монахом после смерти жены. У меня были время от времени мимолетные любовные связи, к тому же ты, вероятно, слышала о женщине, которая была моим дорогим другом, и которой больше нет. Я видел твою мать в моем доме. Она была прелестным созданием. В ней были качества, которые, увы, проявлялись слишком медленно. Думаю, я желал ее, не сознавая этого, хотя и мало думал о ней. Другие тоже обращали на нее внимание, один из них — наш друг, сэр Хэмфри. Я догадывался, что он совратит ее, если не помешать этому. И все же я не желал вмешиваться в это дело, и если бы Люс не пошла поглядеть на шабаш, ты никогда бы не родилась. Эти древние пляски могут воспламенить даже самое холодное сердце. Эти странные песни, в них есть магия, по крайней мере, так считают ведьмы. Они доводят пляшущих до безумия. Это ночи блуда, каждая женщина и каждый мужчина во время объятия думает, что им или ею обладает сатана. Во времена, когда поклонялись богам и героям Асгарда, рогатый козел был символом плодовитости, а в наше время старые верования забыты, остался лишь один ритуал. В глазах христиан козел — это дьявол, сатана, ведь для людей одной веры другая вера — от лукавого. Мы были очевидцами того, что малейшее отклонение от официальной веры клеймится. Так вот, я надел черный плащ, который считают одеждой дьявола, к моему капюшону были прикреплены рога. Я присоединился к их пляскам, которые для них были магическими, дьявольскими, а для меня — плясками плодовитости моих предков. Как я уже говорил, они возбуждают желание в сердце самого холодного мужчины, самой холодной женщины. И я был охвачен этим возбуждением, а в лесу в это время оказалась Люс. Я не предвидел, что ее будет ждать столь трагический конец. В то время совесть не мучила меня. Ты знаешь, я нашел ей мужа, считая, что со многими случается подобное. Я намеревался поговорить с ней однажды, как сегодня говорю с тобой, объяснить ей, что это я соблазнил её. Я даже думал сделать ее своей постоянной любовницей. Она была очаровательной. Но я обнаружил, что она глупа, а я терпеть не могу глупости. Итак, я выдал ее замуж, решив, что этого достаточно. Услышав, что она рассказала о случившемся, я уволил эту глупышку. Я пытался предостеречь ее, но это было невозможно сделать, не рассказав ей, кто ее соблазнитель. Ты шокирована, дитя мое. Я читаю ужас в твоих глазах.

— Я видела, как они вошли в дом… как они схватили ее…

— Я знаю, я часто думал об этом. Это был ужасный конец для такой девушки, какой была Люс. Я пытался оправдать себя, но теперь вижу, что поступил с ней хуже, чем это сделал бы сэр Хэмфри. Я хочу, чтобы ты видела меня таким, каков я есть. У меня нет никаких иллюзий. Я защитил тебя, когда они преследовали тебя, потому что испытывал угрызения совести, а не потому, что испытывал к тебе отцовские чувства.

— Да, я не забыла, что вы признали меня своей дочерью перед этими людьми, когда мне грозила страшная опасность.

— Я тогда узнал, что они повесили ее, а ведь если бы не я, с ней этого не случилось бы.

— Виной тому насилие и смерть! — воскликнула Тамар. — Быть может, я теперь понимаю вас лучше, чем прежде.

— И это означает, что ты презираешь меня?

— Нет, любить вас значит восхищаться вами. Вы причинили огромное зло моей матери, и это ужасно. Но вы пожалели меня, защитили и сказали тем людям, что вы мой отец. Как я могу презирать вас?

— Если бы ты не была так красива, умна и мила, я, без сомнения, оставил бы тебя работать в кухне.

Она промолчала, и он добавил:

— Прошу тебя, скажи, что ты обо всем этом думаешь.

— Что вы считаете меня красивой, умной и милой!

Тамар бросилась к нему, и он заключил ее в объятия.

— Любимая моя дочка! — воскликнул он.

Она подняла голову, посмотрела на него и сказала:

— Я никогда не думала, что увижу, как вы плачете.

Ричард прижал ее к себе, и она ощутила его губы на своих волосах.

Внезапно устыдившись своих чувств, он отстранил ее и налил вино в два бокала — ей и себе.

— За Тамар! — сказал он. — За мою дочь… За мою дочь, которая считает, что сатана не причастен к тайне ее рождения.

— За вас, дорогой отец, — ответила она. Он посмотрел ей в глаза и прочел ее мысли. Поставив бокал, он взял ее за плечи.

— Теперь ты знаешь правду.

Но она продолжала загадочно улыбаться.

— Они боялись меня, — сказала она, — у меня в детстве была защита.

— Тебя защищал их страх.

— Я видела действие колдовства.

Он вздохнул, а она продолжала:

— Они сказали бы, что в вас в ту ночь вселился сатана. Ведь и в самом деле вы вели себя необычно.

— Я вижу, — медленно произнес он, — ничто не может разуверить тебя.

Она снова обняла его и прижалась щекой к его щеке.

— Я рада, что он выбрал вас, что он вселился в ваше тело.

— Увы! — ответил он. — Твою уверенность невозможно поколебать. — Он повернул ее лицо к своему. — Тамар, ты не можешь выбросить это из головы?

Она медленно покачала головой.

В Плимут пришла чума.

Люди лежали на улицах, умирая, призывая помощь, которую никто не решался оказывать. Красные кресты на дверях предупреждали, что от этих домов следует держаться подальше. По ночам по улицам проезжала чумная повозка. «Выносите своих мертвецов!» — раздавался печальный крик.

Окрестным деревням повезло больше, чем городу. Зараза гнездилась на мощенных булыжником улицах, по которым зловонная грязь стекала в канавы. Но заразы боялись все, каждый со страхом осматривал себя в ожидании зловещих признаков страшной болезни: лихорадки, слабости, головной боли, за которыми быстро следуют страшные нарывы на груди — вестники смерти.

Однажды жарким днем в Саунд прибыл корабль. Он встал на якоре, и с него послали на берег шлюпку. Но никто из горожан не вышел навстречу морякам, которые со страхом ступили на землю. Вскоре они поняли, отчего их никто не приветствует. Они тут же увидели красные кресты на дверях и неподвижные тела людей, умиравших на улицах.

Моряки поспешили сесть в шлюпку и вернулись на корабль.

Аннис постучала в дверь Тамар.

Теперь у Тамар была своя спальня. Здесь стояла кровать, украшенный резьбой сундук и шкаф, а также обтянутое гобеленом кресло и роскошный ковер на полу. Она была в таком восторге от этих вещей, что Ричард решил подарить их ей. У нее теперь было также зеркало из полированного металла, и она наслаждалась, глядя на свое лицо, потому что красота восхищала ее больше всего из того, что у нее было.

Тамар сразу увидела, что Аннис взволнована.

— Мисс Тамар, я должна рассказать вам, что я увидела. Это на сеновале, ну, вы знаете… где мы с Джоном… Я шла домой и, ясное дело, искала Джона… Его нигде не было, и я заглянула на сеновал… просто так… Там я увидела мужчин! Их было трое… Они там лежали, похоже, голодные… Какие-то чудные. Один из них ;казал: «Мисс, Бога ради, принеси нам поесть и попить!» Я сразу не поняла, и он повторил. Он говорил как-то непонятно. Я чуть не спятила со страху.

— Мужчины? Что за мужчины?

— Какие-то чудные… и говорят как-то чудно! Я едва поняла их. Похоже, они сильно оголодали. Чуть живехоньки.

— А почему ты не пошла к своим отцу с матерью?

— Сама не знаю. Может, потому, что они прогнали бы этих мужиков с фермы. Отец не позволил бы чужакам оставаться там. Сказал бы, что они сопрут у него овощи, зерно или еще что-нибудь. Либо сожрут корм для свиней. Я не знала, к кому идти, и пришла к вам.

Тамар улыбнулась, довольная.

— Я сейчас поеду погляжу сама, — сказала она, — ты можешь отправиться со мной. Если они голодны, их надо будет накормить. Но мы должны быть осторожны. Кто знает, что они за люди?

— Я думала, вы знаете.

Тамар нахмурила брови и сосредоточилась.

— Мне кажется, они хорошие люди. Возможно, им нужна наша помощь.

Они поехали верхом к сеновалу. Ветер трепал волосы Тамар. Она любила распускать свои длинные волосы, чтобы все сразу узнавали ее. Ей доставляли удовольствие полные ужаса взгляды миссис Элтон на это вызывающее великолепие.

За короткое время Тамар поразительно изменилась. Она разом поменяла нищету на роскошь, прозябание на комфорт. Она стала признанной дочерью Ричарда Мерримена, но не собиралась ни на йоту терять престиж в глазах невежественных людей, веривших в ее родство с сатаной.

Она подошла к сеновалу, распахнула дверь и уставилась на несчастных, лежавших в полумраке. Вид у них был печальный, но ей подобное зрелище было не в диковинку.

— Кто вы? — спросила она.

— Леди, меня зовут Хьюмилити Браун, я и мои друзья не ели… я даже не помню сколько дней. Ради Христа, принесите нам что-нибудь поесть, иначе мы умрем.

Он говорил как человек образованный, и это дало ей возможность понять его, но она догадалась, что они приехали издалека.

— Вначале скажите мне, что вы здесь делаете. И как вы сюда попали?

— Мы приплыли на корабле «Искатель приключений». Мы держали путь в Вирджинию, в Новый Свет.

— Они не взяли нас на борт. Мы втроем сошли на берег, чтобы пополнить запасы продовольствия… Но, войдя в город, мы увидели, что здесь свирепствует мор, поплыли назад к кораблю. А они не взяли нас на борт. И нам ничего не оставалось делать…

Тамар вышла из сарая и притворила за собой дверь. Эти люди были в зараженном городе. Быть может, они уже успели подхватить эту заразу и на груди у них уже выступили ее страшные знаки?

Она поспешила сесть на лошадь. Тамар знала, что люди из деревень перестали посещать охваченный чумой город, и потому зараза сюда не пришла.

На дороге она встретила Аннис.

— Мисс Тамара, вы уже видели их? Вы поможете им? — крикнула Аннис.

— Аннис! Не подходи близко к сараю. Эти люди были в городе. Они сошли с корабля, чтобы пополнить запасы в городе, а их спутники не захотели их взять обратно на борт. Но мы с тобой, Аннис, подходили к ним близко.

Аннис задрожала всем телом, но тут же, взглянув Тамар в лицо, с надеждой сказала:

— Но ведь вы, мисс, можете сделать так, чтобы мы не заболели.

— Да, мы не заболеем, я позабочусь о том, Аннис. Если я скажу тебе: «Аннис, ступай в сарай и ничего не бойся», ты пойдешь?

— Если вы заколдуете меня, чтобы я не заболела, пойду.

— Ладно. Тогда иди к сараю, только не входи внутрь и никого туда не пускай. А я принесу им еду. Я спасу их, и никто не станет сомневаться в моей силе! Только, слышишь, мы не должны говорить о том хозяину, покуда все не будет сделано.

Аннис кивнула.

— А теперь ступай к сараю. Помни! Стой там и никого не пускай внутрь! Если кто-нибудь придет, скажи, что там зачумленные. Жди там… покуда я не приду.

Тамар поспешила к дому, взяла в кухне еду и вино, набрала древесного угля и вернулась к сараю, где ее послушно ждала Аннис.

— А теперь, Аннис, можешь уходить, жди меня в конце поля.

Аннис убежала, а Тамар отворила дверь сарая.

— Хьюмилити Браун, вы здесь? — спросила она.

— Да, леди.

— Я принесла для вас еду и питье. Поставлю все это у двери. Вы сможете добраться до двери?

— Смогу. И да благословит вас Господь.

— Завтра я снова приду. Если вам еще что-нибудь понадобится, можете попросить меня.

— Друзья! — взволнованно сказал Хьюмилити. — Нас посетил ангел небесный. Вот еда, друзья мои. Господь услышал наши молитвы.

Тамар заперла дверь и написала на ней углем: «Господи, смилуйся над нами».

Каждый, кто приблизился бы, понял, что это означает.

Тамар минуло восемнадцать, она была своенравна и горда. Ричард очень тревожился за нее. Его удивляло чувство, пробудившееся в нем, он полюбил свою необузданную дочь, дитя природы, как никого еще не любил в своей жизни.

Ее красота восхищала его, а сложная натура — пугала. Он видел ее нежной и доброй, жестокой и надменной. Она была образованной девушкой, оставаясь при этом дикаркой. У нее был острый, ясный ум, но ничто не могло заставить ее отказаться от нелепой веры в сверхъестественные силы. Он полагал, что эту веру она слишком глубоко впитала в детстве и теперь, когда у нее был прекрасный дом и любящий отец, никак не могла отречься от нее. Она полагалась только на себя, ей не нужна была ничья защита.

Отец приглашал в гости знатных людей из соседних поместий, но ни один из них не пришелся ей по душе. Находились юноши, которые были настолько очарованы ее обаянием и красотой, что невзирая на темные истории, которые продолжали рассказывать о Тамар, готовы были предложить ей руку и сердце. Но она вела себя как принцесса и смеялась над любыми попытками сватовства.

Ричарду не хотелось потерять дочь, он слишком дорожил ее обществом, однако он обнаружил в себе отцовские чувства, о каких ранее и не подозревал, и от всей души желал сделать девушку счастливой. А ему казалось, что, выйдя замуж, она была бы счастлива, ему хотелось, чтобы она родила детей. Мол, если у нее будет своя семья, она выбросит из головы дикие идеи, станет воспринимать его как отца, а свое рождение считать вполне нормальным явлением. Он страстно желал этого, потому что ее глупое и упорное суеверие дикарки доставляло ему немалое беспокойство.

Бартли Кэвилл снова возвратился домой, и этот юноша был не менее горд, чем Тамар. Было ясно, что он далеко не равнодушен к Тамар, а Ричард не возражал бы против их союза.

Однако он ничего не мог поделать, оставалось лишь ждать. Нынче вечером он устроит для нее бал. Ее первый бал. Ей уже восемнадцать, и он хочет, чтобы все окрестное дворянство знало, что он считает ее своей дочерью, правда, незаконнорожденной, но это могло бы быть препятствием для бесприданницы, а Тамар в один прекрасный день станет богатой, и наследство смоет с нее печать незаконнорожденной.

Из окна он видел, как она разговаривает с Хьюмилити Брауном, работающим в саду.

Ричард улыбнулся. Она проявила по отношению к этим трем морякам с «Искателя приключений» удивительную храбрость, и все же это, скорее всего, не храбрость, а упорная уверенность в своей сверхъестественной силе. Он сам узнал обо всем этом, когда опасность уже миновала. Она носила еду этим людям, которые страдали вовсе не от болезни, а от голода. Она, как всегда храбрая и гордая, взяла их под свое крыло. Из них выжило двое — Хьюмилити Браун и Уильям Спиерс. Уильям работал на ферме Херли и жил в лачуге вместе с другими рабочими, а Хьюмилити ухаживал за садом Ричарда и жил в одной из пристроек. Тамар убедила отца, что Джозефу Джабину нужен помощник.

К удивлению Ричарда, Тамар была в восторге от Хьюмилити. Ведь она — кокетка, любующаяся собственной красотой, думал он, а Хьюмилити Браун — пуританин. Когда она смотрела на Хьюмилити, глаза ее светились от гордости за то, что она спасла его. Но Ричард догадывался, что Хьюмилити предпочитал держаться подальше от Тамар. А быть может, он боялся, что ее присутствие доставит ему удовольствие. Он был проповедником в городе Бостоне, что в Линкольншире, и таким же фанатиком своей веры, как Тамар своей. Говорили, что в Линкольншире пуритан больше, чем в других местах, и что гонения на них там особенно сильны. Многие из секты Хьюмилити бежали в Голландию, центр протестантизма. Ричарду было интересно беседовать с ним, и он подумывал, не найти ли ему для этого образованного человека более подходящее занятие. Однако, будучи по природе медлительным, он покуда еще ничего не предпринимал для этого.

В эти минуты Ричарда занимала мысль, о чем Хьюмилити может говорить с Тамар.

Тамар стояла и смотрела, как Хьюмилити пропалывает цветочную клумбу. На лбу у него выступили капли пота, причиной тому было не только физическое напряжение: ему всегда было не по себе в присутствии хозяйской дочери.

— Хьюмилити, — настаивала она, — вы боитесь меня.

Ей доставляло тайное удовольствие видеть, что он пытается делать вид, будто не замечает ее, и в то же время не может не поглядывать на нее искоса.

— Нет, не боюсь, — отвечал Хьюмилити, — я мысленно вижу крест, ощущаю его сердцем своим и потому не боюсь ничего.

— О Хьюмилити, вы хороший человек, и я рада, что спасла вам жизнь. Вы приняли меня за ангела, когда я принесла вам еду. Неужто я была похожа на ангела?

Хьюмилити бросил взгляд на ее прелестное смеющееся лицо.

— Умирающему от голода каждый, кто принесет еду, покажется ангелом.

— Даже если его прислал дьявол?

Губы Хьюмилити зашевелились, она поняла, что он читает молитву.

— Что вы подумали, когда узнали, кто я? — с вызовом спросила она.

Он продолжал шептать, а Тамар сердито топнула ногой.

— Отвечайте, Хьюмилити! Вы забыли, что я здесь хозяйка?

— Я забыл бы, коли вы позволили бы мне работать на одной из ферм или в городе…

— Но я спасла вам жизнь. И мне решать, где вам следует работать. Если вы не будете отвечать, когда я спрашиваю, вас накажут.

— Ваш отец справедливый человек, не думаю, чтобы он позволил наказывать невиновного.

— Если я попрошу, он накажет.

Он улыбнулся.

— Я не боюсь наказания.

Хьюмилити продолжал полоть, а она все смотрела на него. Он вызывал у нее одновременно и восторг, и гнев. Восторг — потому что она ощущала свою власть над ним, гнев — потому что в нем таилась сила, не меньшая, чем в ней.

Проповедник из Бостона жаждал быть мучеником. Он был из тех, кто готов испытать тысячи мучений и умереть за веру. Он верил, что сила Господа была в нем столь же сильна, как вера Тамар в свою дьявольскую силу.

Она знала, почему Хьюмилити бросает на нее быстрый взгляд и тут же отворачивается. Как большинство мужчин, он находил девушку неотразимой и желанной.

Ей доставляло удовольствие быть желанной, хотя удовлетворять желание кого-либо из мужчин ей вовсе не хотелось, потому что сама была не уверена в своих чувствах. Однако она ощущала страх, когда сверкающие глаза Бартли Кэвилла смотрели на нее, и ей нравилось, что Хьюмилити не выдерживал ее взгляда.

Он был старше Бартли; она полагала, что ему лет тридцать, и он, по ее мнению, стар для любовника. Она догадывалась, какую жизнь он вел. Он пуританин, рожденный в семье пуритан. Пуритане считали, что образ жизни священника должен быть строгим, каким была жизнь Иисуса Христа на земле. Ему с детства внушали, что смеяться грешно, есть нужно умеренно, лишь для поддержания жизни, что танцевать и любить плотски — смертельный грех. Она знала, что яркая красота, бойкий и веселый нрав, сознание собственной привлекательности делают ее в глазах такого человека дьявольским наваждением.

Тамар нравилось приходить к нему, когда он работал в саду, дразнить его, подсмеиваться над ним. Ей хотелось дать ему понять, что он уязвим, как все мужчины.

Она не осмелилась бы дразнить Бартли подобным образом.

— Почему вы хмуритесь, дорогой Хьюмилити? — спрашивала она. — Почему вы уставились на мои волосы с таким видом, словно они вам ненавистны?

— Вам следовало бы обрезать их или спрятать под чепец.

— Отчего же? Вы думаете, что это дар сатаны?

Хьюмилити не отвечал, а она приказным тоном продолжала:

— Отвечайте, когда я говорю с вами. Так вы считаете, что это дар сатаны?

— Быть может, так оно и есть.

— А я думала, что все красивое сотворил Господь.

— Перестаньте заблуждаться, — пытался увещевать ее Хьюмилити. — Вступите на путь праведный. Отрекитесь от сатаны. Примите истинную веру. Если не хотите обречь себя на вечные муки, откажитесь от своих злых умыслов.

— Стало быть, зло спасло вашу жизнь?

— Если вы называете это помощью сатаны, я предпочел бы, чтобы вы оставили меня умирать.

— Когда я пришла в сарай, мне это не показалось. Вы взывали о помощи весьма жалобно. Уверяю вас, вы взяли бы еду, если бы сам черт из ада принес вам ее.

— Вы заблуждаетесь, дочь моя.

— Не смейте называть меня дочерью, вы знаете, чья я дочь.

— Я знаю, что ваше рождение — следствие греха.

— А что, если я передам господину ваши слова?

— Я сам скажу ему это.

Тамар невольно улыбнулась от восхищения, зная, что он говорит правду. Она знала, что он храбр. Поэтому она и заставляла себя дразнить его; он был храбр не менее чем она. И вера его была так же крепка, как и ее.

— Думаю, вы можете это сделать, — сказала она, — другой хозяин приказал бы избить вас. Но он — хороший человек, намного лучше вас, Хьюмилити Браун.

Он не ответил.

— О! — сердито продолжала она. — Он не благодарит Бога за спасение и за то, что он намного лучше тех, кто рисковал своей жизнью, чтобы спасти его. Он — хороший человек, говорю я вам, и если вы посмеете сказать, что вы лучше его, я своими руками высеку вас.

Тамара была разъяренная, страстная, а он спокоен и уверен в себе — и в этом было его преимущество.

— И вам было бы наплевать, если бы я это сделала. — Ее глаза вспыхнули. — Но я могу сделать то, что вам не безразлично, Хьюмилити Браун. Вы — трус. Вы боитесь взглянуть на меня. Я могу увлечь вас с собой на вечные муки. Вы считаете меня красивой. Ваш язык может отрицать это, но ваши глаза — нет. Если я захочу, то могу доказать вам, что вы грешный человек, Хьюмилити Браун. Ведь вы слышали про то, кто мой настоящий отец? Это правда, я — дочь сатаны.

И она со смехом убежала в дом, а потом позвала Аннис в свою комнату и велела одеть себя, чтобы идти на бал.

Тамар знала, что Аннис, твердившая, что она в этот вечер была еще красивее, чем всегда, была права.

Для своего наряда она выбрала любимые цвета — красный, синий и золотой. На красном платье впереди был большой разрез, открывавший темно-синий шелк нижней юбки, расшитой золотом. Брыжи были из тончайшего кружева, высокий стоячий воротник, заканчивающийся на плечах, открывал грудь согласно фасону одежды для незамужней леди. Ее распущенные волосы доставали до талии. Она знала, что никто из женщин на этом балу не посмеет распустить волосы по плечам.

Аннис весело болтала. Тамар на манер знатных леди пожелала иметь личную горничную и выбрала Аннис. Ричард предлагал дочери взять обученную камеристку, но Тамар решила избавить подругу от тирании миссис Элтон и взяла на эту роль Аннис.

— Краше вас нет никого на свете, — заявила Аннис, — немудрено, что ваша красота не от мира сего.

— Ты любишь меня, Аннис, оттого и считаешь меня такой.

Тамар знала, что Аннис говорит правду, и все же ей льстили слова горничной.

— Все так говорят, — возразила Аннис. — Джон сказал: «Мисс Тамар просто неземная красавица», а я прикрикнула на него: «Джон Тайлер, да как ты осмелился и поглядеть-то в ее сторону?» А он ответил: «Нет, Аннис, я и взглянуть на нее не смею, но ведь другой такой нет на свете. Говорят, каждый джентльмен рад отдать за нее все состояние, лишь бы жениться на ней, хоть она и ведьма». А я ему: «Ты бы лучше почаще взглядывал на меня, Джон Тайлер». А он мне: «Как же мне не глядеть на тебя, коли она сварила для тебя приворотное зелье?»

— Ха-ха! — засмеялась Тамар. — Стало быть, зелье еще действует!

— Еще как, мисс! Джон почти что без ума от меня.

Тамар пристально посмотрела на свою служанку, уже познавшую то, чего она сама еще не испытала. Она подумала о Хьюмилити Брауне, но тут же другой человек занял ее мысли — юноша с самыми красивыми, излучающими сияние глазами, каких она больше ни у кого не видела. Затем перед ее глазами возникла другая картина, которая не раз являлась ей в кошмарных снах. «Я ненавижу Бартли Кэвилла», — сказала она себе.

На галерее уже начали собираться музыканты.

— Поторопитесь, мисс, — сказала Аннис, — вам нужно вместе с господином встречать гостей.

Тамар поспешила вниз, где возле лестницы ее ждал Ричард. Она улыбнулась и сделала реверанс.

— Как я вам нравлюсь, Ричард?

— Ты очень красива, дорогая.

— Стало быть, вам не стыдно за свою дочь?

Он решил, что комплиментов с нее достаточно, и не ответил на вопрос.

— Я вижу у тебя в глазах дикие искорки. Что ты задумала? — спросил он.

— Ничего я не задумала.

— Быть может, я кое-что задумаю для тебя. Я был бы очень рад видеть тебя замужней дамой.

— Я и без того счастлива.

— Ты должна выйти замуж и иметь детей. Доля отца — найти жениха своей дочери.

Она загадочно улыбнулась.

— Вы часто говорили мне о необходимости предоставлять людям свободу выбора, и я не могу поверить, чтобы вы поступили наперекор своим принципам.

— Я очень люблю тебя и потому считаю своим долгом…

Тамар взяла его руку и поцеловала ее.

— И я люблю вас всей душой. Тем не менее, я никому не позволю выбирать мне мужа против моей воли.

— Я не стану принуждать тебя. Однако признаюсь, что был бы счастлив, видя, как ты едешь со своей семьей погостить из Стоука в Пенникомкуик.

— Из Стоука?

Он засмеялся.

— Я думаю о Бартли. Я, уверен, он был бы рад жениться на тебе.

— Бартли! — Она словно выплюнула его имя. — Я скорее умру, чем выйду за Бартли. Он грубый! Вульгарный… распутный. Я удивляюсь, как вы могли назвать мне его имя.

— Ш-ш-ш! Прошу прощения. Тем не менее, мне кажется, тебе нравится этот юноша. Он храбр, в его жизни было много приключений, и теперь, я уверен, он готов остепениться, вести жизнь помещика, жениться и растить детей. Он просто был озорным мальчишкой.

— Похотливое, распутное животное!

— Извини. Забудь, что я сказал.

— Забуду… и очень скоро.

Она задрожала, увидев в числе прибывших гостей сэра Хэмфри, леди Кэвилл и их сына Бартли.

Сэр Хэмфри оглядел Тамар восхищенным взглядом. Леди Кэвилл поцеловала ее, слегка испуганная, к чему Тамар привыкла. Бартли нагнулся над ее рукой, его сверкающие глаза обожгли ее голубым огнем.

Она надменно отвернулась от него и заговорила с сэром Хэмфри.

Гости все прибывали, это были дворяне из здешних мест, откуда в Пенникомкуик можно было доехать верхом. Ричард решил, что первый бал Тамар должен быть достоин его дочери.

После танцев гостей пригласили к столу, где их ожидало богатое угощение — оленина, пироги с творогом, разнообразные мясные блюда, вино и эль.

Прибыли танцоры в костюмах героев легенды о Робине Гуде с пестрыми лентами на камзоле и колокольчиками на ногах. Они стали развлекать гостей танцами, а музыканты играли на галерее.

Тамар была весела в этот вечер. Она решила, что бал отлично удался… если бы не Бартли. Когда он пытался заговорить с ней, она делала вид, будто не замечает его, и девушке доставляло удовольствие видеть, как он злится. Она намеренно кокетничала с красивым высоким юношей, владельцем большого поместья возле Плима. Этот молодой человек был столь сильно восхищен ею, что тут же предложил ей руку и сердце. Однако это огорчило ее, ведь она всего лишь хотела подразнить Бартли.

Но ближе к полуночи, когда огонь в камине холла уже затухал, а некоторые из гостей уже готовы были задремать, отяжелев от сытной пищи и вина, Бартли все же сумел буквально загнать ее в угол. Она прислонилась к дубовой панели стены и устремила на него дерзкий взгляд. Щеки юноши раскраснелись, глаза казались еще голубее, чем всегда. Он был поистине красив.

— Что за дьявольские игры ты играешь со мной? — небрежно спросил он.

Тамар подняла руку, чтобы оттолкнуть его, но он схватил ее и крепко сжал.

— Отпусти, или я велю вышвырнуть тебя вон, — отрезала она.

— Неразумно дразнить меня так, как ты делала весь этот вечер, — пригрозил Бартли.

— Я… дразню вас? Уверяю, в этот вечер я менее всего думала… о тебе!

— Это ложь, и весьма неумелая!

— Однако ты о себе высокого мнения.

— Думаю, такого же, как ты о себе самой.

Его глаза впились в ее лицо, потом взгляд скользнул по глубокому вырезу платья на груди девушки. Она густо покраснела.

— Тамар, — сказал он, — для чего ты откладываешь то, что неизбежно должно случиться.

— Что ты имеешь в виду?

— Видно, ты забыла, я поклялся, что ты будешь моей.

— Увы! Ты клялся зря! Я больше не несчастное дитя, до которого никому нет дела. Тебе придется ответить за меня Ричарду.

— Не придется, если ты придешь по доброй воле.

— Тебе придется ждать долго!

Он придвинулся к ней.

— Дорогая моя Тамар, я не намерен долго ждать. Через неделю я уезжаю из Англии. И до отъезда я получу то, чего так долго желал.

— Ты болтаешь ерунду.

— Посмотрим.

— Если ты посмеешь сделать со мной то, что однажды пытался, я убью тебя.

— И как же тебе это удастся?

— Я не смогу застать тебя врасплох, если скажу.

— Я верю, что в тебе сидит дьявол.

— Это первая умная фраза из всего, что ты сказал сегодня.

— Я не стану тебя принуждать, обещаю тебе. Ты согласишься по доброй воле.

— Ах, вот оно что? И ты уже наметил день, когда я сдамся?

— День или ночь, не важно, но до моего отъезда. Это я твердо решил.

Тамар пыталась оставаться спокойной, но ей было не по себе, она знала, что Бартли видит это. Она пыталась засмеяться, но смех замер на ее губах, когда он сказал:

— Симон Картер в Плимуте. Охотник на ведьм вернулся.

— Ну и что с того?

Она знала, что побледнела.

— Это пугает тебя, не правда ли? Еще бы! А что, если я пойду к нему и скажу, что ты занимаешься колдовством? Или что я видел, как ты превратилась в зайца?

— Тогда ты солжешь, и к тому же это тебе не поможет.

— Он явится к тебе, Тамар, и Ричард не сможет ему помешать. Вспомни, он чуть было не нашел и не уколол тебя в тот раз, а тебя винили лишь в том, что твоя мать сказала, будто твой отец — сатана. Ричард объявил, что твой отец — он и винить тебя было не в чем. Но если кто-нибудь видел, как ты колдуешь… с помощью своего родственника…

— Ты… скотина!

— Я буду добр к тебе, если ты будешь добра ко мне, Тамар! С какой стати мне предавать тебя? У нас с тобой это будет не раз и не два, я знаю. Стоит мне взглянуть на тебя…

— Стало быть, — дрожа, ответила она, — ты можешь с такой же легкостью укладывать женщин к себе в постель, как Симон Картер может поймать ведьму?

— Оставь окно открытым. Я приду к тебе, когда в доме все затихнет. Тебе нечего бояться. Если кто-нибудь нападет на тебя, если кто-нибудь посмеет хоть слово сказать против тебя, мой меч будет готов защитить тебя… всегда, Тамар.

Она уставилась на него с немым ужасом, а он дерзко продолжал:

— Ведь я могу и жениться на тебе. Ричард считает, что тебе пора замуж, и готов проявить большую щедрость по отношению к тому, кто женится на ведьме, которую он пожелал назвать своей дочерью.

— Я скорее умру, чем выйду за тебя.

— Ты слишком легко говоришь о смерти.

— Прошу тебя, позволь мне уйти. Я не хочу видеть тебя… никогда.

— Однако ты стала надменной. А как тебе понравится, когда тебя станут осматривать и подвергать испытанию? Как тебе понравится, когда мерзкие мужики станут разглядывать твое тело? Как тебе понравится болтаться на виселице?

— Я предпочла бы пытки и смерть тому, что ты предлагаешь, — ответила она холодно, и глаза ее сверкнули.

И тогда Бартли отпустил ее.

Весь вечер он продолжал следить за ней взглядом. Уходя, он насмешливо улыбнулся ей. Она поняла: Бартли уверен, что одержит над ней верх.

— Я даю тебе два дня, — шепнул он ей. — Дольше ждать не стану. Время дорого.

Когда Аннис помогала ей раздеться, Тамар заставила ее рассказать подробно о любовных забавах с Джоном Тайлером. Она слушала ее очень внимательно и задавала вопросы, на которые Аннис отвечала, покраснев и понурив голову.

Потом Тамар громко засмеялась, отослала Аннис, опустила шторы и бросилась на кровать, отгородившись от всего мира.

Но она не смогла стереть из памяти сверкающие глаза Бартли. А ночью ей приснилось, будто он влез в окно и изнасиловал ее. Ей приснился также Хьюмилити Браун, только она не запомнила, какую роль он играл в ее сне.

Тамар сотни раз вспоминала день, когда она услышала крики толпы, которая во главе с Симоном Картером вломилась к ним в дом, чтобы схватить ее.

Разумеется, Бартли не выдаст ее Симону Картеру. Однажды он помог Ричарду спрятать ее. Но он сделал это лишь потому, что хотел получить ее для себя. Он безжалостный, бесстыдный распутник. О, как она ненавидит его! Этот негодяй хочет обойтись с ней, как с туземными, девушками в городах, которые он грабит и жжет. Он самый настоящий пират, хотя его и называют отважным моряком короля Якова.

Аннис, таинственно улыбаясь, принесла ей письмо от Бартли.

— Мисс, у меня есть кое-что для вас. Письмо от джентльмена. Он велел мне передать его вам не теряя времени. Он сказал, будто это очень важно. Ой, мисс, до чего же он хорош собой, этот джентльмен! Против такого ни одна женщина не устоит. Он поцеловал меня и сказал, что я, верно, сплю с каким-нибудь пастухом, которому посчастливилось захороводить такую милашку. Когда он ухватил меня, я аж затряслась.

— Замолчи! — резко крикнула Тамар. — Ты просто потаскушка, Аннис! Если Джон найдет другую, сама будешь виновата. И это меня вовсе не удивит.

— О мисс, вы не снимете с него приворот?

— Сниму, если ты не будешь вести себя прилично, так и знай! А теперь давай мне записку и уходи. Я хочу остаться одна.

Как только Аннис ушла, Тамар прочла записку:

«Я должен увидеть вас немедленно. Это очень важно. Выйдите в сад поговорить со мной. Я буду ждать возле дома, так что моя девственница с цыплячьим сердечком может не бояться. Вы очень пожалеете, если не придете. Я жду вас, неразумно будет заставлять меня долго ждать.

Тот, кто скоро будет вашим любовником».

Она подошла к окну. Бартли стоял возле дома и, увидев, что она смотрит, нетерпеливо помахал ей. Поодаль она увидела Хьюмилити.

Тамар быстро спустилась вниз.

Элегантно одетый Бартли ходил взад и вперед по саду. Заметив ее, он поспешил к ней и поцеловал ее руку.

— Давай пойдем в огороженный сад, — сказал он, — иначе этот человек услышит нас.

Она пошла за ним, не желая, чтобы Хьюмилити понял, что ей грозит беда. Он, без сомнения, обрадовался бы, если бы узнал, что охотник на ведьм уже близко.

Сад был окружен живой изгородью, дорожки окаймляли затейливо подстриженные вечнозеленые кусты. В преддверии весны на клумбах появились первые ростки.

Бартли посмотрел на нее с иронической улыбкой.

— Итак, вы сказали правду. Вы предпочли бы умереть, чем отдаться мне.

Тамар не ответила, но надменно подняла голову и отвела глаза. Он взял ее за плечи и впился губами в ее губы. Ее глаза сверкнули, и она резко оттолкнула его. Он загородил ей дорогу, встав в проходе между кустами — единственном выходе из сада.

— Мы пришли сюда не сражаться, — сказал он, — а поговорить. Послушайте, моя Тамар…

— Я не ваша Тамар! И никогда ею не буду!

— Вы слишком торопитесь, не можете выслушать меня до конца… Говорите не подумав. Вы судите о моем плане, не узнав, в чем его суть. Если я женюсь на вас, а я говорил вам, что готов это сделать, то постараюсь усмирить ваш нрав, сделать из вас любящую и ласковую жену.

— Не смейте разговаривать со мной в таком тоне. Быть может, вы боитесь, что я заколдую вас?

— Если бы вы могли навредить мне, то давно сделали бы это.

— Позвольте мне пройти, иначе я позову садовника.

— Что? Этого кроткого пуританина? Да если он посмеет помешать мне, я сверну ему шею, и он знает это. Нынче ночью я приду к вам в комнату. Оставьте окно открытым, и я войду через окно.

— Мое окно будет нынче ночью заперто и ставни закрыты, — вспыхнула она. — И так будет каждую ночь, покуда вы не покинете Плимут.

— Думаю, Тамар, ваше окно будет сегодня открыто.

— Это почему же?

— Вы скорее умрете, чем уступите мне, и вы это доказали.

— А вы доказали, что бросаете слова на ветер. Вы не собирались натравить на меня Симона Картера, как обещали.

— Потому что хочу, чтобы вы достались мне. Вы готовы скорее умереть, чем согласиться на мое предложение. Но готовы ли вы позволить умереть другим?

— Кому именно?

— Тому, кто называет себя вашим отцом.

— Не понимаю вас.

— Не понимаете? А что, если я донесу на Ричарда Мерримена?

— Вы просто спятили. Каким образом? И почему?

— Ведьма Люс сказала, что ее любовником был сатана. А Ричард утверждает, что он был ее любовником. Возможно, он не зря пошел на сборище ведьм, ведь Люс была… изнасилована именно тогда… Так она сказала. Стало быть, вы, моя красавица, плод нечистого союза. Можно предположить, что Ричард связан с нечистой силой. А если я подозреваю, то мой долг пойти к охотнику на ведьм и сказать ему это. Пусть он найдет у Ричарда метку… любую родинку… И тогда, я уверен, Ричарду Мерримену придет конец.

— Вы низкий, подлый, и вы отвратительны мне.

— Я знаю. Но если вы не полюбите меня, вам придется отдаться мне с отвращением. Мне это поправится. Ради разнообразия. Слишком многие женщины меня любили до сумасшествия.

— Вы самонадеянный негодяй!

— Мне это хорошо известно.

— Бартли, вы не сделаете этого. Вы не можете серьезно намереваться так поступить. Ведь он ваш друг!

— О! Теперь вы смотрите на меня ласково. Теперь вы просите меня. Тамар, ведьма вы или женщина, я поклялся, что добьюсь вас. Прежде я никогда не имел дела с ведьмами, но с того момента, как я увидел вас, обнаженную, на траве, вы были постоянно в моих мыслях.

Тамар почувствовала, что на глазах у нее выступили слезы, и крикнула:

— Пустите меня!

Она попыталась пробежать мимо него, но Бартли схватил ее за руки.

— Оставьте сегодня окно открытым. Я обещаю вам наслаждение, о каком вы и не мечтаете.

Она проскользнула мимо него и помчалась в дом.

Тамар улеглась в постель слишком рано. Она отослала удивленную Аннис. Та поняла: что-то тревожит ее госпожу. Ей было удивительно, что могло тревожить Тамар, у которой есть все, что душе угодно? А вот теперь еще по ней сохнет Бартли Кэвилл. И, как она сказала Джону Тайлеру: «Стало быть, у них дело кончится женитьбой и брачной постелью, а не сеном в сарае».

Тамар лежала, дрожа. Она заперла дверь и опустила полог кровати. Ветер легонько шевелил их, окно было открыто.

Она сделала выбор. Бартли угрожал Ричарду, и ради Ричарда она должна совершить нечто мерзкое и отвратительное. Это хуже изнасилования, ведь это произойдет с ее молчаливого согласия!

«Да он сущий дьявол!» — пробормотала она.

Тщетно она желала ему зла. Она пыталась заколдовать его, но подумала, что у него есть своего рода защита от колдовства, тайная уловка, которой его научили во время путешествий заморские колдуны.

У нее кружилась голова — не то от страха, не то от волнения.

Вот-вот она услышит, как он влезает в ее комнату через окно. Он раздвинет полы и посмотрит на нее со злорадным торжеством.

Она сделает это только ради Ричарда. Он спас ее жизнь, теперь она спасет его, отдав за это более чем жизнь. Ведь она предпочла бы умереть, но не отдаться Бартли по доброй воле.

За окном раздавались звуки ночи — крики совы, лай собак. Ей казалось, будто ведьмы скачут на метле, но это было лишь завывание ветра в трубе.

Бартли все не появлялся.

«А вдруг он не придет? — подумала она. — Вдруг он просто шутит? Разве он не говорил, что донесет на нее охотнику на ведьм?»

К ее собственному удивлению, мысль об этом разозлила Тамар.

Невзирая на страх, она почувствовала легкое разочарование. «Это оттого, что я собиралась принести себя в жертву ради Ричарда, — пыталась она оправдаться. — Даже в этом отвратительном поступке есть нечто положительное, ведь я была готова совершить его ради Ричарда. Если бы Ричард знал о сделке, которую предложил Бартли, он воспрепятствовал бы этому. Ричард согласился бы попасть в лапы охотнику на ведьм ради меня. Поэтому я должна найти удовлетворение в том, что отдамся Бартли… Ради Ричарда».

Но вот она услышала новые звуки за окном. Она замерла. Вот он спрыгнул на пол. Она слышит его тяжелое дыхание.

Вот он медленно раздвинул полог. Она не могла разглядеть его лицо, было слишком темно. Она лишь смутно различала могучую фигуру, наклонившуюся над ней.

— Тамар! — сказал он каким-то странным глухим голосом, но она знала, что это говорит Бартли. Он прикоснулся к ней, и она сжалась.

— Стало быть, — прошептал он, — ты ждала меня? Я знал, что ты будешь ждать.

Глава ЧЕТВЕРТАЯ

Память об этой ночи не оставляла Тамар.

Он не захотел уходить до рассвета, и она не просила его об этом. Она лежала тихо и покорно.

Она плакала от досады, и он поцеловал ее слезы. Но его нежность тут же обернулась насмешкой:

— Ты обманываешь себя, Тамар! Ты так же сильно желаешь меня, как я тебя. Я не уйду отсюда, покуда не захочу, останусь здесь на всю ночь. Такова наша сделка. Какая ты требовательная ведьма! Обычно женщины просят драгоценностей, а ты уступила ради жизни человека!

— Ты унизил меня, — ответила она, — неужто этого мало? А теперь уходи, прошу тебя.

— Полно! Ты сама знаешь, умоляя меня уйти, ты просишь меня остаться. — Он приблизил губы к ее губам. — Люди скажут: «У Тамар в постели мужчина. Да чего еще можно ждать от нее? Может, это сам сатана? Нет, сатана — ее отец. Это, верно, чертенок из преисподней?»

— А если они придут и увидят тебя здесь?

— Тогда я скажу им, как сюда попал: «Я влез через окно. Тамар открыла его для меня». Ведь это правда, сама знаешь. Когда я раздвинул полог, ты ждала меня. Не правда ли?

— Я думаю, ты — сам дьявол.

— Тогда мы с тобой пара. Разумеется, это правда. Теперь мы знаем это. О Тамар, я так сильно люблю тебя. Это только начало. Оставь завтра окно открытым, и я приду к тебе снова.

— Об этом мы не договаривались, — быстро сказала она.

— Не договаривались? Кто говорит о сделке? Ты знаешь, почему я здесь.

— Да! Потому что ты — предатель… фальшивый друг…

— Ричарду? Я никогда не предал бы Ричарда, дорогая, и ты отлично знала это. Я просто дал тебе подходящий повод, чтобы тебе было удобнее сдаться.

— Ты мне отвратителен. Я ненавижу тебя. Ты даже хуже, чем я думала. Уходи сейчас же… Сию же минуту, слышишь?

Но он прижал ее к себе и с тихим смешком легонько укусил за ухо.

— Ты знала, что я никогда не предам Ричарда. Он старый ворчун, но я люблю его. Да и кто позволил бы этому грязному низкопородному охотнику на ведьм подозревать человека с таким положением! Я сказал же, что дал тебе удобный повод. И ты знала это. Ты не сумеешь обмануть меня. И ты была в восторге.

Она почувствовала, что не сможет вынести подобного унижения.

Когда он наконец ушел, она соскочила с кровати и закрыла окно. А он, стоя внизу, отвесил ей насмешливый поклон.

Когда позднее в то утро Аннис раздвинула полог кровати, она с удивлением увидела, что Тамар крепко спит, побледневшая и измученная.

Тамар открыла глаза и посмотрела на горничную.

— Ах, мисс, что беспокоит вас? — воскликнула Аннис. — Вы какая-то… другая.

— Не мели чепуху. Как это я могу стать другой?

Она поднялась, и воспоминания минувшей ночи нахлынули на нее.

— Что ты уставилась на меня? — крикнула она горничной. — Помоги мне одеться.

Аннис стала неловко застегивать платье госпожи, а та ударила ее, но, увидев слезы на глазах девушки, сама заплакала и обняла ее.

— Прости меня, Аннис. Ты права. Я не в себе.

Аннис тут же улыбнулась.

— Я такая неловкая. И расстроилась из-за того, что вы сердитесь на меня. Что у вас болит, дорогая госпожа? Что стряслось с вами нынче ночью?

— Нынче ночью? — воскликнула Тамар. — Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего, — быстро ответила Аннис, — просто вчера вечером, когда я уходила от вас, вы были какая-то странная, а сейчас и вовсе переменились.

Тамар поцеловала Аннис в щеку.

— Пустяки. Я немного нездорова. Не выспалась, вот и все.

Аннис кивнула, и Тамар поняла, что девушка решила, будто она занималась ночью какой-то чертовщиной. «И это мне пришлось бы куда более по душе, чем то, чем я в самом деле занималась», — с горечью подумала Тамар.

В это утро Бартли осмелился приехать в Пенникомкуик. «Выпить бокал вина с хозяйкой дома», — как он объяснил Тамар, когда Аннис проводила его в комнату. Тамар смерила его ледяным взглядом. Он был весел и самодоволен, как всегда. Она подумала, что для него такие ночи, как эта, — не новость.

— Как ты осмелился явиться сюда? — с возмущением спросила Тамар.

— Я осмелился бы на многое, лишь бы увидеть тебя. Я думал, ты примешь меня тепло после вчерашней ночи.

— Мы не были друзьями и прежде, а теперь мы злейшие враги.

— Ты не можешь быть моим врагом, а я никогда не буду твоим. О Тамар, ты так красива и я обожаю тебя. Я пришел с честными намерениями. Я пришел просить твоей руки. Обычай требует, чтобы я пришел к Ричарду, сказал о своем намерении и выразил надежду, что достоин стать мужем его дочери. Однако я знаю, что для Тамар этого недостаточно. Ее нужно умолять, нужно добиваться ее благосклонности. И потому, прежде чем идти к твоему отцу, я пришел к тебе.

— Я сама выберу себе мужа, и если бы я дожила до пятидесяти лет и во всем мире не было никого, кроме тебя, я и тогда не вышла бы за тебя.

— Давай не будем ссориться. Нам обоим пора вступать в брак. Там почему нам не пожениться?

— Потому что женщина не должна выходить за мужчину, которого ненавидит.

— Ты хочешь сказать, что и в самом деле ненавидишь меня?

— Всем сердцем.

Он мгновенно изменился, лицо его приняло надменное выражение. Бартли подошел к окну и выглянул в сад. Тамар осталась стоять возле стола. И в это время в комнату вошел Ричард.

Бартли отплыл из Плимута несколько дней спустя. Тамар сама не знала, почему она пришла поглядеть, как он отплывает.

На пристани, как всегда при отплытии кораблей, царила суета.

Шла погрузка, моряки перекликались, поднимали якоря, ставили паруса.

Она надеялась, что Бартли не заметит ее, но его зоркие глаза увидели ее. Он подошел к ней улыбаясь.

— Стало быть, ты пришла проводить меня.

— Убедиться, что ты в самом деле уплыл, — язвительно ответила она. — Я радуюсь, что теперь долго не увижу тебя.

— Я скоро вернусь, милая, и тогда…

— Прошу, оставь свои клятвы. Уверяю тебя, та позорная ночь больше не повторится.

— Моя прелестная Тамар! Я сохраню твой образ в своем сердце. Думаю, мое путешествие будет скучным, ведь для меня нет радости, если ты так далеко!

Он поцеловал ее в губы, потом, поклонившись, ушел. Тамар отправилась в Хоу пешком, провожая глазами корабли, покуда они не превратились в точки на испещренном солнечными бликами море. Сердце ее переполняли гнев, унижение и нечто, похожее на сожаление.

Вернувшись домой, она увидела Хьюмилити Брауна, который работал в саду. Она подошла к нему. Ей казалось, что, дразня его, она возвращает себе самоуважение.

— Добрый день, Хьюмилити.

— Добрый день, — ответил он, не глядя на нее.

— Прошу вас, перестаньте работать, когда я обращаюсь к вам, — резко сказала она. — Взгляните на меня, улыбнитесь, скажите: «Добрый день!»

Он серьезно взглянул на нее, и она вдруг покраснела до корней волос, ей показалось, что он заметил в ней перемену, и образ Бартли возник перед ее глазами.

— Что вы уставились на меня?

И тут он улыбнулся.

— То вы требуете, чтобы я смотрел на вас, а когда смотрю, вам это не нравится. Вы сегодня не в духе.

— А какое вам до этого дело?

— Никакого. Просто мне жаль, что вы не в себе.

— Вам жаль меня?

— О да. Мне очень жаль вас.

— И отчего же?

— Потому что на вашей душе лежит тяжкий грех.

— Кто это сказал? Вы видите отпечаток греха на моем лице?

— Вы предпочли добродетели злую силу, которая в вас от нечистого. Вы просили у него красоту, чтобы соблазнять мужчин, и получили ее.

— Она дана мне от природы, я ее не просила. Неужто она соблазняет вас, Хьюмилити Браун?

Его губы зашевелились, шепча молитву.

— Перестаньте! — крикнула она. — Перестаньте! Я вам приказываю!

— Моя бедная заблудшая дочь, — сказал он, — покайся в своем грехе. Вымой душу свою добела в крови Агнца Божия.

— Видно, это сделали вы сами! — засмеялась она. — Но ведь вы, поди, никогда не грешили.

— Все мы грешники.

— Странно, что вы причисляете себя к сонму грешников. О Хьюмилити Браун, иногда я жалею, что не оставила вас умирать в сарае.

— Ах, иной раз я тоже сожалею об этом. Тогда все мои страдания были бы позади… Я оказался бы в царстве Божием.

— А ведь могли бы оказаться и в геенне огненной.

Он снова склонил голову и принялся шептать молитвы.

— Ах, я вовсе так не думаю! — раскаялась она. — Вы — хороший человек, и врата небесные будут распахнуты для вас. Я в том не сомневаюсь.

— Дочь моя! — воскликнул он. — Покайся, пока не поздно.

— Покаяться в чем?

— В своих грехах.

— Быть может, я согрешила не по своей вине.

— По своей вине грешит лишь один дьявол. Добрый Пастырь охраняет своих овец.

— Вы уверены в этом?

— Столь же уверен, как в том, что стою здесь.

Она промолчала, а Хьюмилити, опираясь на лопату и пристально глядя на Тамар, продолжал:

— Я знаю, вы — грешница. Вы не следуете заветам Святого Евангелия. Многие верят в то, что вы якшаетесь с ведьмами. Вы в беде, душа ваша в опасности.

— И что же мне теперь делать?

— Хоть вы и грешница, я хочу доверить вам тайну. Я покажу этим, сколь сильно доверяю вам, ежели позволите мне.

Он возбудил ее любопытство, впервые после той памятной ночи она перестала думать о Бартли.

— Вы никогда не предадите друзей, даже ежели сочтете их глупцами.

— Вы правы.

— Вы великодушны и щедры… добры к слабым. Подобную доброту внушает нам Господь наш — Иисус Христос. Коль скоро вы добры, у вас есть надежда. Но вы тщеславны и горды, к тому же в вас таится какое-то странное зло. Я желаю спасти вашу душу, как вы спасли мое тело.

— Объясните мне, что вы имеете в виду.

— Мы, несколько человек, тайно собираемся на молитвы.

— Вот оно что!

— Вы знаете, что я имею в виду. Уильям Спиерс, я и другие… — продолжал он. — Мы желаем молиться Господу должным образом.

— Это опасно, Хьюмилити. Если об этом узнают, вас ждет тюрьма, а быть может, пытка и казнь.

Он улыбнулся, улыбка осветила его лицо, и оно показалось Тамар почти красивым.

— Вы глупец! — сказала она сердито, ей вдруг стало страшно.

— На все воля Божия, — ответил он. В это утро она была настроена сентиментально, на глазах у нее выступили слезы.

— Вы — храбрый человек. Прошу вас, будьте осторожны! Мне не хотелось бы, чтобы вы попали в беду после того, как я постаралась спасти вашу жизнь.

— Мы встречаемся в хижине… По дороге в Стоук. В имении сэра Хэмфри.

— Берегитесь! Сэр Хэмфри без колебания выдаст вас, если узнает… Он — изувер! И таков же его сын! Они не знают жалости… не знают…

— Я знаю это. И все мы знаем. Мы собираемся во имя Правды, во имя Господа. Мы знаем, что подвергаемся опасности, и готовы к ней. Ежели Господу будет угодно, чтобы те, кто преследует нас, узнали про наши тайные встречи, мы будем готовы претерпеть все муки во славу Его.

— Почему вы говорите мне это?

— Чтобы вы присоединились к нам и, быть может, нашли мир в своей душе.

— Чтобы я… молилась вместе с пуританами?

Она с любовью посмотрела на богатый шелк своего платья и погладила его.

— Вы поймете, что нелепо ценить земные сокровища. Вы поймете, что надобно покаяться в своих грехах.

Тамар отвернулась от него и поспешила в дом. Она поняла, что пойдет на их тайные встречи. Ей были необходимы волнующие чувства новизны, теперь, когда этот мерзкий Бартли был далеко.

Однажды Тамар пришла на место встреч пуритан. Эти сборища были явно не для нее. Она казалась там райской птичкой в стае воробьев и чувствовала, что пуритане относятся к ней враждебно. «Для чего Хьюмилити пригласил меня сюда?» — не понимала она.

Заканчивая проповедь, Хьюмилити сказал:

— Среди нас нет такого, кто не мог бы обрести спасения, желая этого.

Тамар знала: он сказал это для нее.

Но она стояла в стороне, ей были чужими люди, среди которых она жила в детстве. Один лишь Хьюмилити хотел стать ее другом. Она слушала его проповедь, видела выражение искренности на его лице. Здесь перед ней открылся храбрый человек, вовсе не такой, каким казался в саду. Здесь он был настоящим лидером.

Она испытывала гордость за то, что спасла ему жизнь. Тамар была вправе окинуть ироническим взглядом лица собиравшихся с сознанием того, что никто из них не осмелился бы сделать для него то, что сделала она.

Больше она не ходила на их встречи.

Симон Картер уже покинул Плимут. Исклеванные воронами тела нескольких мужчин и женщин гнили, болтаясь на виселицах.

«Если бы не я, — думала Тамар, — Ричард мог бы быть в числе этих несчастных».

Она вспоминала также ту ночь, которая стала для нее самой памятной в жизни и самой позорной. Глядя на море, она думала о Бартли. Где-то он теперь? Где-то в Испанском море? Быть может, он высадился на берег. Может, заманивает других женщин, как заманил ее? В гневе она отворачивалась от моря, но зеленая трава напоминала девушке тот день, когда он увидел ее нагую на траве и набросился на нее. Она не могла избавиться от мыслей о Бартли.

Однажды, когда Аннис вошла к ней в комнату, Тамар поняла: что-то случилось.

— В чем дело, Аннис? — спросила она. Аннис опустила глаза.

— Беда, мисс, беда приключилась со мной.

— Я знаю, — ответила Тамар, — ты беременна.

Аннис подняла на нее изумленные глаза.

— Так вы это заранее знали, мисс?

Тамар выслушала эти слова не без удовольствия.

— И надо же было этому случиться со мной! — вздохнула Аннис.

— Так ведь ты, поди, много раз миловалась с Джоном в старом сарае!

— Стало быть, вы сняли приворот, мисс?

— Ты не могла быть столько раз с парнем и не забеременеть. Скажи об этом Джону, он должен жениться на тебе.

Аннис ударилась в слезы.

— Да ведь Джон живет в доме вместе с Уиллом Спиерсом и Даном Лэйманом. Он не может привести туда жену.

— Теперь ты можешь попросить, чтобы тебе дали отдельный дом.

— Пустых домов у нас нет.

— Твой отец с матерью должны позволить вам жить на ферме. Разумеется, они позволят, как только узнают об этом.

— Моя мать говорила, что свернет мне шею, если со мной приключится такое. А отец запорет меня до смерти.

— Это они прежде говорили, Аннис. А теперь они поймут, что за тобой будет нужен уход. Они должны помочь вам с Джоном.

Аннис заревела еще пуще.

— Да ведь я говорила Джону, что приворот поможет и бояться нам нечего. Вроде до поры так оно и было. А теперь я не смею сказать ему это.

— Аннис! — воскликнула Тамар. — Ты просто дура!

— Так ведь все женщины таковы, думается мне.

— Перестань реветь, Аннис. Я что-нибудь придумаю.

Аннис опустилась и обняла колени своей госпожи.

— Избавьте меня от этого, мисс. Говорят, ведьмы могут сделать это.

— Нет, Аннис, этого я не могу сделать.

Надежду словно ветром сдуло с лица Аннис.

— Было бы неправильно делать это. Но ты не бойся, я позабочусь о тебе. Постараюсь помочь. А ты должна доверять мне.

— Ах, я верю вам, мисс. Верю всей душой!

— Ты знаешь, что затеял этот дурак, Хьюмилити Браун? — спросил Ричард. — Он устраивает сборища пуритан! Более того, он ходит по округе и пытается обращать людей в свою веру. Это крайне опасно!

— Он очень храбрый, но недальновидный человек, — ответила Тамар.

— Я поговорю с ним. Пошли за ним кого-нибудь из слуг.

— Я схожу сама и приведу его к вам.

Она вышла в сад.

— Хьюмилити Браун, ваш хозяин желает поговорить с вами. Я вижу, вы удивлены. Он узнал, что вы собираетесь на тайные сборища. Мало того, что подвергаете себя опасности, вы можете накликать беду и на других. Он очень сердит на вас.

— Ежели они хотят спасти свои души, это касается только их самих, — ответил он, — тело бренно, а душа бессмертна.

— Вы должны сами поговорить с ним. Я только желала сказать вам, что не предавала вас.

— Я ни одного мгновения не сомневался в этом.

— Спасибо, а сейчас ступайте к нему. Ваш господин не любит ждать.

Она невольно восхитилась тем, как благородно он держался перед Ричардом, как смело и умно отвечал на вопросы. Храбрый человек… этот Хьюмилити Браун! Она сравнила его с Бартли, и при воспоминании о том, что было трудно забыть, ее рот крепко сжался.

— Я знаю, — сказал Ричард, — что вы уверены в своей правоте. Но вы нарушаете закон нашей страны, а это не может быть справедливым.

— Я знаю только один закон, сэр… Закон Божий.

— По-видимому, у каждого свое мнение, — холодно заметил Ричард, — на чьей стороне Бог — на вашей или на стороне англиканской церкви. Но я послал за вами не для того, чтобы разводить дискуссии. Я лишь желаю задать вам вопрос: быть может, вы и родились, чтобы стать мучеником, но можете ли вы требовать это от других?

— Ежели они желают спасти свою душу, то должны молиться Господу как подобает праведникам. Сын Плотника проповедовал скромность и простоту, а церемонии англиканской церкви почти столь же пышны, как у папистов. Чем англиканская церковь отличается от римской? Ответ один: во главе одной стоит король, во главе другой — Папа.

— Вы придаете слишком большое значение методам и ритуалам богослужения. Я не одобряю тех, кто посылает людей на смерть за то, что они поклоняются Богу иначе, чем они сами. По моему мнению, люди, которые говорят: «Вы не правы, потому что поступаете не так, как я!», — слишком самонадеянны. Самонадеянность есть грех, не так ли? И этим грешат как католики, так и пуритане… и прочие секты. Иисус сказал: «Не каждый, кто назовет Меня Господом, войдет в царствие небесное, но тот, кто исполняет волю Отца Моего». А разве на вас не лежит грех гордости, коль скоро вы постоянно благодарите Бога за то, что вы не такие, как другие люди? Что, если я сообщу о вас и ваших сборищах?

— Сообщите, ежели вы считаете это своим долгом.

— Ричард, — вмешалась Тамар, — вы всегда говорили, что люди вольны сами выбирать, как им молиться Богу.

— Говорил и верю в это. — Он повернулся к Хьюмилити. — Все, что я требую от вас — быть осторожнее!

— Спасибо, сэр, мы будем осторожнее. И мы были бы польщены, если бы вы пришли на наше богослужение.

— Что? — крикнул Ричард. — И вы осмеливаетесь приглашать меня?

— Вам надобно спасать свою душу, сэр.

— Да он намного лучше вас при всем вашем благочестии! — возмутилась Тамар.

— Я не утверждал обратное, — ответил Хьюмилити.

— Но вы подумали это. Я прочла это в ваших глазах.

Тамар и Ричард в ярких богатых нарядах и Хьюмилити в скромной темной одежде составляли резкий контраст.

— Не главное иметь доброе сердце, — сказал Хьюмилити, — главное — быть храбрым и терпимым. И непременно надобно молиться должным образом.

— То есть на пуританский манер! — не без сарказма заметил Ричард.

— Да, сэр.

— Можете идти. И помните мое предостережение.

— Благодарю вас, сэр.

Он поклонился с торжественным и печальным видом, но, уходя, повернулся к Тамар.

— Покайтесь, прошу вас. Покайтесь, пока не поздно. Я буду молиться за вас обоих, за спасение душ ваших.

Когда он ушел, Тамар сказала Ричарду:

— Я никогда еще не видела человека, столь уверенного в правоте своего дела.

— Фанатичный дурак! — воскликнул Ричард.

— И все же я отчасти восхищаюсь им.

— Потому что ты тоже фанатична и глупа, моя дорогая. — Он мрачно усмехнулся. — Он — пуританин, а ты — язычница. И у кого хватит смелости сказать, кто из вас прав, а кто нет? У кого-нибудь, кто мудрее меня.

— Вы умнее нас обоих, но вас мучают сомнения. — Помедлив, она продолжала: — Мне будет досадно, если Хьюмилити попадет в беду. Не для того я спасала ему жизнь, чтобы он погубил ее.

— Если этот парень попадет в беду, то по своей вине. Я искренне надеюсь, что он не навлечет несчастья на других.

Тамар удалилась в свою комнату, и несколько минут спустя послышался стук в дверь. Это была Аннис, вид у нее был веселый.

— Я видела, как Хьюмилити Браун выходил из кабинета хозяина.

— Ну и что с того?

— Я подумала… спасется ли хозяин?

— Спасется от чего?

— Спасет ли он свою душу? Спасет ли Хьюмилити его душу?

— Душа твоего хозяина давно спасена. Он — лучший человек на свете и войдет в царствие небесное прежде пуританского проповедника!

Аннис не стала противоречить госпоже, но Тамар прочла в ее глазах недоверие.

— Я вижу, Аннис, ты наслушалась этого Хьюмилити.

— О мисс, я не хотела говорить вам. Это было несколько дней назад. Мы были на богослужении, Джон и я… И потом… мы поняли, что спаслись.

— Ты и Джон… пуритане?!

— Да, мисс.

Тамар рассердилась. Она всегда чувствовала, что Хьюмилити ее соперник. Ведь Аннис принадлежала ей. А теперь… дезертировала.

— Хм, — усмехнулась она, — стало быть, вы с Джоном попадете на небеса?

— Да, мисс, попадем. Нам только надобно молиться Богу как положено, и мы спасемся.

— Молиться, как велит Хьюмилити Браун, разумеется?

— Не знаю, мисс. Как положено, это все, что я знаю.

— Значит, ты больше не хочешь служить у меня?

Аннис побледнела.

— Ах, мисс, я ни за что не хотела бы расставаться с вами.

— Пуритане не захотели бы иметь дело с тем, кто хоть как-то связан с дьяволом.

— Нет, мисс, это не так… Вы хорошая, хотя не спаслись еще. Я молюсь за вас… каждый вечер. Я уж лучше не спасусь, но не оставлю вас. Никто не был так добр ко мне, как вы. Я не стану ходить на их богослужения, коли вы не велите.

Тамар победно засмеялась.

— Нет, Аннис, можешь продолжать быть пуританкой, если хочешь. Мне это безразлично. Я все равно останусь твоим другом.

— Хорошо, мисс. Это все Джон. Он сходил к ним и спасся. Потом он пришел ко мне и сказал: «Аннис, я спасся, и тебе тоже надо спастись. Не хочу, чтобы душа твоя мучилась в аду». А я ответила: «Ладно, Джон, у нас с тобой все должно быть одинаково, если ты спасешься, значит, и я должна спастись». И он отвел меня к ним, и я тоже спаслась. Мастер Браун так красиво говорит… просто уносит тебя куда-то. Джон говорит, то, что мы делаем на сеновале, тоже грех, и что теперь не должны больше это делать.

— Вам надобно быстрее пожениться, Аннис. Пуритане не должны себя вести так, как вы.

— Я знаю, мисс, но мне думается, Господь добр, он простит нас. Он знает, мы не могли отказаться от этого, покуда не спаслись.

— Ты сказала Джону, что ждешь ребенка?

— Я намекнула ему, сказала: «Джон, если мы спасемся, то поженимся, и тогда то, что мы делаем, не будет грех». А Джон ответил: «Да, Аннис, то, что мы делали, это блуд, а мастер Хьюмилити Браун говорил, будто блуд — большой грех». А я ему: «Мы поженимся и спасем наши души от вечных мук». А он мне: «А как же мне-то быть? Ведь я грешил еще с двумя».

— А ты не сказала ему, что беременна?

— Я не посмела, мисс.

— Ты должна сказать, Аннис. И когда Джон согласится жениться на тебе, я постараюсь помочь вам.

— Мисс, вы очень добры ко мне. Надеюсь, вы спасетесь. Не знаю, какие были бы небеса без вас.

— Не заботьтесь обо мне. Когда мое время придет, я сама позабочусь о себе.

И Аннис кивнула ей в ответ.

Аннис горько плакала, положив голову на колени Тамар. Ее постигло страшное горе.

Джон, самый большой простак из всех пуритан, слишком много болтал. Его арестовали и посадили в тюрьму.

Узнав об этом, Аннис пришла в отчаяние, через шесть месяцев ей предстояло рожать, а, судя по всему, Джона вряд ли выпустят к тому времени.

— Не знаю, что делать, мисс, я чуть не рехнулась от горя.

— Понимаю. И все же, думается мне, твой хозяин сумеет помочь тебе. Я замолвлю за тебя словечко. Надеюсь, Джон скоро вернется, и тогда, клянусь, я заставлю его жениться на тебе. Если ты не расскажешь ему всю правду, я сама это сделаю.

Аннис продолжала громко рыдать.

— Ах, мисс, как вы добры ко мне!

— Добрее, чем Хьюмилити Браун со всеми его прекрасными разглагольствованиями? Если бы не этот человек, Джону не пришлось бы сидеть в тюрьме. Ты не думала об этом?

— Он говорит, на то воля Божия!

— Божья воля! — отрезала Тамар. — Быть может, ты теперь попросишь Бога помочь тебе? Бога или Хьюмилити Брауна…

— Никто не был ко мне добр так, как вы, — примирительно сказала Аннис.

Тамар пошла к Ричарду.

— Вы слышали эту новость? — спросила она.

— Этот олух Джон Тайлер слишком много болтал. У него на плечах не голова, а сноп соломы.

— Ричард, а вы не можете помочь ему?

Ричард пожал плечами.

— Думаю, они увидят, что такой простофиля, как он, не представляет опасности.

— Ему нельзя слишком долго оставаться в тюрьме, он должен жениться на Аннис.

Ричард скорчил ироническую гримасу и засмеялся:

— Ах, эти девки и парни!

Но она тут же принялась защищать Аннис:

— Хьюмилити Браун, без сомнения, сказал бы: «Пусть тот, кто без греха, бросит в нее камень».

— Да, ты права. Скажи Аннис, что я постараюсь сделать все, что могу.

— Я уже сказала ей это.

Ричард удивленно поднял брови.

— Как странно, что ты, настаивающая на своем родстве с сатаной или, по крайней мере, какой-то зависимости от него, столь сильно печешься обо всех и каждом!

— Если миссис Элтон будет бросать на Аннис презрительные взгляды, я возьму ее палку и отлуплю эту старуху. Почему вы не хотите избавиться от этой старой карги? Я ее ненавижу.

— Иногда я сам задаю себе этот вопрос. Но она хороший повар и изучила мои вкусы. Заменить ее нелегко. Боюсь, у меня не хватит на это энергии.

— Тогда пусть остается, только пусть знает свое место. Я не хочу, чтобы она издевалась над Аннис, девушка и без того страдает. Прошу вас, сделайте что-нибудь, чтобы поскорее освободить Джона. Я хочу, чтобы он женился на Аннис. Она любит его и будет присматривать за ним, а за ним точно надо смотреть. И еще вот что. Аннис боится своих родителей и не хочет после замужества жить с ними на ферме. А я хочу, чтобы она осталась со мной. Я привыкла к ней и мне не хотелось бы брать другую горничную. Нельзя ли построить для них домик. Есть одно место недалеко от Своннов. Они могли бы жить там, Джон ходил бы работать на ферму, и Аннис осталась бы при мне. Ричард, вы не могли бы сделать это ради меня?

Он поколебался, а потом засмеялся:

— Ты не перестаешь меня удивлять!

Она бросилась порывисто целовать его. Он был счастлив, хотя не переставал удивляться самому себе.

— Стало быть, вы сделаете это! Я так и знала. А теперь, пожалуйста, поезжайте в город и постарайтесь освободить Джона.

Тамар пошла провожать его. Он уехал, а она стояла и смотрела ему вслед.

Но события складывались не так удачно, как желала Тамар. Во-первых, Ричард не добился освобождения Джона. Парень вел себя как бунтарь, хулил церковь и государство.

Тамар, как могла, утешала Аннис:

— Не надо убиваться, девочка. Он скоро вернется.

Но он все не возвращался, недели превращались в месяцы… Миссис Элтон злорадно поглядывала на Аннис.

— Хорошенькие дела! — сказала миссис Элтон, обращаясь к Молл Свонн. — Согреши, и тебе будет уготована хорошая жизнь. Это в награду-то за худое поведение! Роди бастарда, и тебе построят дом.

Стоило Тамар повернуться к домоправительнице спиной, как та строила ей рожи, чтобы это могли видеть полоумная Молл и ее сестра Джейн. Это было все, что она осмеливалась делать. Видя, что Ричард Мерримен потакает дочери во всем, она боялась, как бы ей не указали на дверь. Миссис Элтон понимала, ее здесь еще держат лишь потому, что она отлично ведет хозяйство и старается, чтобы хозяина лишний раз не беспокоили, коль скоро он этого не любит. Она знала, что ей надо вести себя осторожно, но никак не могла заставить себя не судачить об Аннис. До чего же ей хотелось, чтобы Аннис работала в кухне под ее началом. Уж она показала бы ей тогда, почем фунт лиха! Как бы там ни былоо, она без устали перемывала ей косточки.

— Эта Аннис, — говорила она Молл и Джейн, — слишком о себе возомнила с тех пор, как хозяйке дома, дочери господина, взбрело в голову взять ее в горничные. Тоже мне горничная! Ей бы постыдиться надо, а не задирать нос, юбка-то на ней уже трещит по швам!

Аннис боялась идти домой. Отец грозился привязать ее к столбу во дворе и выпороть так, чтобы она своих не узнала. А мать заявила, что поможет ему в этом. Миссис Элтон, предвкушая это удовольствие, облизывала губы и старалась обманом спровадить ее домой, но Тамар не велела ей туда идти.

Тамар с жаром защищала Аннис. Она ненавидела и миссис Элтон, и Хьюмилити Брауна за то, что они безжалостно осуждали девушку. Она удивлялась, что прежде считала Хьюмилити благородным.

Однажды, выйдя из конюшни, она остановила его и сказала:

— Как вы смеете так относиться к Аннис?

Он промолчал.

— Я просто ненавижу вас за это. Бросаете на нее столь презрительные взгляды, словно жаждете насладиться зрелищем, когда она станет гореть на медленном огне, раздуваемом чертями.

— Сие, без сомнения, будет ее уделом.

— Я не смогла бы любить Бога, который допустил бы это.

— Вы богохульствуете.

— Быть может. А вы — тиран. Неужто вы не можете понять, что ее сердце разбито?

— Она — блудница. Согрешив, она не сможет избежать наказания.

— Аннис уже наказана. Она любит Джона Тайлера, а его держат в тюрьме. Аннис боится за Джона. И боится, что его не выпустят до того, как родится младенец. Разве этого наказания не достаточно? — Он не ответил, а она продолжала: — Это вы… вы должны были сидеть в тюрьме, а не Джон Тайлер. Вы заманили его на свои сборища, а теперь он в тюрьме, а вы на свободе!

— Если бы Господу было угодно, чтобы арестовали меня, то в тюрьме сейчас сидел бы я.

— Вы просто бесите меня! Стало быть, это по воле Божией Аннис приходится страдать?

— А как могло быть иначе? За грех положено наказание, а она совершила тягчайший грех.

— А вы никогда не совершали подобного греха?

Он покраснел и бросил на нее испуганный взгляд.

— Нет! — крикнула она. — Вы этого не делали! Разве можно назвать вас мужчиной?! Вы бросаете исподтишка взгляды… мечтаете… надеетесь… но бежите прочь, потому что вы не мужчина, а… пуританин!

— Вы оправдываете свою горничную, а быть может… заодно и себя.

Не сумев совладать со своей яростью, она подняла хлыст и ударила его, и он отступил назад. Удар пришелся ему по руке, на которой мгновенно вздулся красный рубец. Она тут же опомнилась, ей стало стыдно.

— Вы… вы доводите меня до бешенства! — воскликнула она.

— Это дьявол стоял возле вашего локтя, — ответил он, и ей показалось, что он смотрит на красный рубец с некоторым удовлетворением.

Она снова вспыхнула:

— Если вы посмеете говорить со мной подобным образом, я хлестну вас снова… и снова!

Затем она повернулась и побежала к дому.

Аннис родила сына и назвала его Кристианом.

— В надежде, — сказала она со слезами на глазах, — что он станет праведнее своих грешных родителей.

Джона выпустили месяц спустя после рождения ребенка, он и Аннис тут же поженились и поселились в новом домике неподалеку от Своннов.

Жители окрестных деревень ворчали, что этой паре повезло больше всех, мол, видно, награду заслуживают грешники, а проповедник Браун не тому учил их. Да и церковь не тому учит. И все-то это дело рук Тамар. Уж она-то довольна! Еще один внебрачный младенец! Еще один родился, чтобы служить дьяволу!

Что же до миссис Элтон, то она была вне себя от злости и судачила об этом с каждым, кто желал ее слушать. Лишь только когда ей задавали вопрос, почему же она продолжает работать в доме, хозяйку которого считает ведьмой, миссис Элтон умолкала.

Хьюмилити Браун был еще больше возмущен, чем миссис Элтон. Во время беременности Аннис он пытался убедить Тамар не давать Тайлерам дом, а она, глядя на его руку с красным рубцом, продолжала чувствовать себя виноватой и отвечала ему вежливо. Но вскоре после того, как рубец окончательно исчез, между ними разыгралась бурная сцена.

— Что бы вы сделали на моем месте? — спросила она. — Скажите мне, что бы я должна была сделать, будь я доброй пуританкой?

— Молиться за эту девушку.

— Молитвами дом не построишь. — Тамар иронически засмеялась. — Мои слова шокируют вас, вы ожидаете, что небеса разверзнутся и поразят меня громом. Вы говорите, Аннис согрешила, а я отвечу вам то, что говорю другим: «Пусть тот, кто без греха, бросит в нее первый камень». Быть может, этим первым будете вы, Хьюмилити Браун? Скорее всего, так и будет. Хьюмилити![4] Это имя вам не подходит. Вам следовало бы дать имя Прайд[5]. Видно, гордыня тех, кто спасся, таких, как вы, превыше гордыни обреченных на муки вечные, какой вы считаете меня.

— Вы поощряете грех, — объяснил он, — неужто вы не можете подарить дом честным людям, вступившим в брак непорочными?

— Но я люблю Аннис, а она попала в беду. Однако вам этого не понять. Вы ничего и никого не любили, кроме добра, а ненавидели одно лишь зло. Вы на моем месте выгнали бы Аннис, не правда ли? Отослали бы ее к жестоким родителям, которых вы, без сомнения, считаете хорошими людьми. Мне кажется, ваша церковь увела вас далеко от учения Иисуса.

— Вы восхваляете зло, — ответил он.

Тамар удалилась, разгневанная.

В один прекрасный день Бартли возвратился домой. В городе, как обычно при прибытии кораблей, царили волнение и суета.

В тот же самый день он прискакал в Пенникомкуик. Услышав стук копыт, Тамар поспешила к окну, ведь она уже узнала о его возвращении. Она увидела, как Бартли вышел из конюшни и быстро зашагал к дому вальяжной походкой. Он посмотрел на ее окно, и Тамар отпрянула в глубь комнаты. Она сама удивилась, заметив, как дрожат ее руки, когда она звонила в колокольчик.

На зов явилась Аннис, которая продолжала служить у Тамар. Она каждый день приводила из дома своего годовалого сынишку. В этот момент Кристиан, только что научившийся делать первые шаги, ковылял по лужайке перед домом. Бартли схватил малыша и поднял его высоко над головой. Тамар услышала радостный возглас ребенка.

Она тут же снова отошла от окна, заметив, что Бартли, держа Кристиана, смотрит на ее окно.

Не прошло и пяти минут, как в комнату вбежала Аннис.

— Мисс, хозяин послал меня за вами.

— Я велела тебе сказать, что меня нет дома.

— Мисс, это неправда, а я не хотела врать.

Тамар засмеялась с недовольным видом.

— Это все работа Хьюмилити Брауна. Надо же! Она не может соврать, даже если я велю ей сделать это!

— Мисс, я сказала, что пойду к вам, и, если вы у себя, передам просьбу хозяина спуститься вниз. Ах, мисс, там джентльмен, которому, как сказал хозяин, вы обрадуетесь.

— Я знаю, кто он! — воскликнула Тамар.

Аннис опустила глаза. Она, следуя примеру Джона, стала доброй пуританкой, и каждый намек на тайную власть ее госпожи вызывал в ней мрачные предчувствия. Хьюмилити Браун предостерегал ее от нечистой силы так же, как охотник на ведьм. И все же та, кого Аннис и ее семья любили, обладала странной, загадочной силой.

Внезапно, что было типично для Тамар, ее гнев остыл, и она, понимая чувства Аннис, сказала:

— Я видела его из окна. В этом нет никакого колдовства. И коль скоро ты не хочешь лгать, скажи, что я у себя, но спускаться к нему не хочу.

Аннис улыбнулась, и ее простодушная улыбка, как всегда, тронула Тамар. Девушка вышла, но вскоре вернулась.

— Хозяин говорит, что мистер Кэвилл вернулся из морского похода, и он полагает, узнав это, вы измените свое решение.

— Ступай и скажи, что я не изменю своего решения.

Тамар оставалась в своей комнате более часа, покуда не увидела, что Бартли уехал, и лишь тогда спустилась вниз.

Ричард сидел в большой комнате у окна, задумчиво глядя в сад. Увидев ее, он поднял брови.

— Это было крайне невежливо с твоей стороны, — сказал он.

— Я не желаю видеть его.

— Он — наш сосед, мы дружим долгие годы. Он отсутствовал очень долго… целых два года, и когда он приехал навестить тебя, ты отказываешься почтить его своим присутствием.

Она пожала плечами.

— Тамар, — продолжил он, — почему ты продолжаешь столь яростно ненавидеть этого молодого человека? Неужто ты не можешь простить ему то, что он пытался сделать с тобой много лет назад?

— Не могу…

— Но ведь это случилось так давно, когда он был еще беспутным мальчишкой!

— А теперь он беспутный мужчина.

— Я хотел бы, чтобы ты вышла замуж. Тебе уже двадцать лет, самая пора. Ты видишь, как счастлива Аннис с Джоном. Ты любишь Кристиана. Неужто тебе не хочется иметь собственных детей?

— Думаю, я почувствую, когда для меня придет время выходить замуж, а если не почувствую… — Тамар снова пожала плечами, — значит, не выйду. Почему вы всегда заговариваете со мной о замужестве, когда приезжает Бартли? — с яростью спросила она.

— Быть может, потому, что он подходящий жених для тебя.

— Как вы можете думать такое? Каково же ваше мнение обо мне, если вы считаете его достойным меня. Ведь он всего лишь авантюрист, пират! Ах да… он поступает весьма законно, ведь он грабит только испанские корабли, разоряет и сжигает только испанские города и насилует испанских женщин! А быть может, и не только испанцы бывают его жертвами?

— Боюсь, я не смогу тебя переубедить. Твоя гордость — твой злейший враг. Ты убеждена, что права, когда ненавидишь Бартли и защищаешь людей, подобных Хьюмилити Брауну. Но знаешь ли ты, что твое представление о том, что хорошо и что плохо, диктуется эмоциями. Бартли — пират, стало быть, его надо презирать. Я, Аннис, Джон Тайлер тоже грешили, но нас ты отчаянно защищаешь. Мне хотелось бы, чтобы ты смотрела на Бартли более разумно.

— Он не нуждается в моем добром отношении.

На следующий день Тамар села на лошадь и поехала на прогулку по вересковой пустоши. Мысли о Бартли не давали ей покоя с того самого момента, как он вернулся домой. Внезапно она услышала позади стук копыт. Это был Бартли.

Тамар придержала лошадь и остановилась перед ним. Он порядком изменился, немного постарел. Ему было почти двадцать семь, он стал взрослым мужчиной. У глаз появились морщинки, кожа стала бронзовой от загара, шрам на щеке выделялся более отчетливо. Но глаза по-прежнему горели, как сапфиры. Он смотрел на нее с легкой иронической усмешкой, и в ее душе поднялась прежняя ненависть.

— Приятная встреча, Тамар.

— Сомневаюсь в том, что приятная.

— Разве так встречают любовника?

— Ты не мой любовник.

— А ты забыла, что мы вместе провели ночь?

— Я сделала все, чтобы стереть этот срам из своей памяти.

— По крайней мере ты слишком горячишься, стало быть, я тебе не безразличен, — он широко улыбнулся, — и это дает мне надежду.

— Надежду? На что? Что ты снова заманишь меня в ловушку?

— Полно, Тамар. Не лги себе. Ты тогда разгадала мою уловку. Я поступил благородно… дав тебе убедительный повод, чтобы уступить мне, повод поверить, будто ты делаешь это не потому, что находишь меня неотразимым, а ради другого человека.

— Мне надоел этот разговор, я возвращаюсь домой.

— Нет, ты останешься и поговоришь со мной. Может, нам спешиться? Давай привяжем наших лошадей вон к тому кусту. Тогда нам легче будет потолковать о будущем.

— У меня с тобой не предвидится никакого будущего.

— Жаль, а у меня есть план, и я хотел бы посвятить тебя в него.

— Мне это ни к чему.

Он наклонился к девушке, схватил ее лошадь за уздечку и заглянул ей в лицо.

— Ты боишься слезать с лошади. Боишься, что я схвачу тебя, как в тот день… Помнишь, как тогда, когда ты увидела, что я иду к Ричарду, и улеглась голая на траве, сама не своя от желания соблазнить меня.

Тамар бросила на него надменный взгляд.

— Почему ты все время стараешься разжигать мою ненависть к тебе?

— Потому что твоя ненависть мерило твоей любви.

— Я вижу, ты преуспел в искусстве плести интриги во время своих испанских побед. Позволь сказать тебе, что ты не имеешь ни малейшего понятия обо мне и о моих чувствах.

— Знаешь, испанские и английские женщины по сути дела одинаковы, их можно разделить на податливых, кротких и на таких, как ты, диких, которых необходимо приручать.

— Твои глупые речи мне омерзительны. Я не лошадь, чтобы меня приручать.

— Ты права. Как я тебе уже говорил, ты женщина, за которой нужно ухаживать… теперь, когда я добился тебя.

— Ты полагаешь, что добился, потому что поступил со мной подло? И это дает тебе право говорить со мной подобным образом?

— Ах, Тамар, хотел бы я, чтобы ты сейчас взглянула на свое лицо. Ты взволнована. Ты надеешься, что я поступлю, как в прошлый раз. Даже если ты немного боишься, все равно надеешься. Загляни себе в душу, моя красавица, и скажи, что ты там видишь. Скажи мне правду. Скажи, что ты лелеешь в сердце малейший штрих той ночи любви. Ты помнила об этом все это время так же, как и я.

Она с такой силой хлестнула лошадь, что та вырвала уздечку из руки Бартли и помчалась галопом. Бартли скоро нагнал ее.

— Я думал, что малыш в саду — наш! — крикнул он. Она продолжала смотреть вперед.

— Я был разочарован! — снова крикнул он. Тамар снова придержала лошадь и воскликнула:

— Я скорее убила бы себя, чем стала рожать твоего ребенка!

— Ты слишком легко говоришь о смерти и слишком часто упоминаешь о ненависти.

— Убирайся прочь! Оставь меня!

— Я должен поговорить с тобой.

— Ты не можешь сказать ничего, что представляло бы для меня хоть малейший интерес.

— Ты боишься меня.

— Я слишком хорошо тебя знаю. Ты — грубиян, насильник, пират, грабитель. И все эти качества мне отвратительны. К тому же я не доверяю тебе. Физически ты сильнее меня, и я не желаю оставаться наедине с тобой в пустынном месте.

Он засмеялся.

— О Тамар, разве я когда-нибудь принуждал тебя? Разве ты не приняла меня без протеста в свою постель?

Горячие слезы стыда выступили у нее на глазах. Она со злостью хлестнула лошадь.

— Давай, скачи быстрее, — шепнула она. — Давай оторвемся от него.

Но взмыленные лошади бежали рядом.

— Не бойся, Тамар! — крикнул Бартли. — Мы будем вместе навсегда… до смерти.

Они оставили позади открытую пустошь и въехали в узкую лощину, где пришлось ехать шагом, и Бартли вновь заговорил:

— Выслушай меня, Тамар. Я уже не молод и хочу жениться. Мой отец хочет увидеть моих детей, прежде чем умрет. Я часто думал об этом, когда был далеко от дома. Я люблю море, но тебя я люблю сильнее. Ты, как море, Тамар… ненадежная, ласковая и нежная с одним, дикая и неукротимая с другим. Я хочу тебя, Тамар.

— Твои слова напрасны. Если хочешь моего совета, послушай: женись и заведи детей. У нас в округе много девушек столь же знатного рода, как ты, из которых выйдут отличные жены. Какая-нибудь из них, без сомнения, будет мириться с твоими грубыми манерами и изменами, лишь бы стать леди Кэвилл.

— Я не хочу никого, кроме тебя.

— Это оттого, что ты желаешь то, чего не можешь получить.

— Я не буду век плавать, — продолжал он, — мы будем растить своих детей. Что ты на это скажешь, Тамар?

— Скажу, что ты дурак. Твоя семья решит, что я недостойна тебя, а это не может принести счастье.

— Как только я женюсь на тебе, моя семья забудет странные слухи о твоем рождении.

— Эти слухи никогда не забудутся.

— Это потому, что ты так ведешь себя. Ездишь на лошади с распущенными волосами, тебя и в самом деле можно принять за ведьму, при виде которой у мужчин возникает пожар в крови, а женщины умирают от зависти.

— И ты женился бы на мне, зная, что я отличаюсь от других женщин?

— Я хочу жениться на тебе, — твердо сказал он.

— Бартли, — уже мягче сказала она, — ты веришь, что я не обычная смертная женщина? Веришь в то, что у меня есть неземная власть? Веришь, что в ночь двадцать один год назад сатана взял силой мою мать?

Он отвел глаза.

— Откуда мне знать, во что верить?

— И все же ты хочешь жениться на мне? Просишь меня стать матерью твоих детей!

— Прошу, — торжественно ответил он, — в моей жизни есть и всегда будут оставаться две любви. Одна из них — море. Ты знаешь, я убежал из дома и уплыл а море, когда мне было четырнадцать. Я поступил против воли отца. Я знал, что он может лишить меня наследства, как угрожал, но мне было наплевать на это. Я должен был стать моряком. Мне было наплевать, что какое-то время я буду простым матросом. Я знал, что подвергаю свою жизнь опасности, знал, что могу умереть, но не мог отказаться от этой мечты. А моя вторая любовь — это ты, Тамар. Непокорная, как море… и столь же опасная. Я знаю это, но ты должна быть моей. Я смотрел в лицо опасности на море и хочу встречать любые опасности с тобой… женщиной… ведьмой… сатаной… кто бы ты ни была.

Она была тронута, ведь прежде он никогда не говорил с ней столь серьезно. Более того, она испытывала чувство гордости из-за того, что он был такой покорный. В какой-то степени это искупало его вину за то, что ей пришлось перенести из-за него.

И Тамар сказала ему почти ласково, как еще никогда с ним не говорила:

— Если то, что ты сказал, правда, мне жаль тебя. Но я никогда не выйду за тебя. Ты должен ограничиться своей первой любовью — морем. Ты глуп, Бартли, а я никогда не смогу полюбить дурака. Если бы ты был добр ко мне, я, возможно, начала бы испытывать к тебе дружеское чувство. А если бы ты продолжал быть добрым ко мне, я, быть может, и вышла за тебя. Но насилие… бесстыдное насилие… с каким ты обошелся со мной, я никогда не смогу простить.

— Стало быть, ты продолжаешь ненавидеть меня?

— Я никогда не полюблю тебя.

— Ты забываешь, я чувствовал, как ты трепещешь в моих объятиях.

— От ненависти.

— Нет, от страсти.

— Тогда почему я не приняла то, что ты считаешь огромной и великодушной жертвой — предложение стать твоей женой?

— Потому что ты не знаешь саму себя. Ты вознамерилась ненавидеть меня и цепляешься за эту ненависть, как утопающий за плот, зная, что он скоро уплывет от него.

— Знай же, ты сделал то, чего я тебе никогда не смогу простить. Ты знаешь, что я не похожа на других женщин. Ты сам сказал, что во мне сидит дьявол.

Он улыбнулся ей, и в его глазах вспыхнула столь сильная страсть, что в одно мгновение она могла растопить холодное отвращение Тамар и заставить сдаться.

— Мне нечего больше сказать тебе, — проговорила она и поскакала вперед.

Всю осень и зиму Бартли постоянно приезжал в Пенникомкуик, а его семья принимала Ричарда и Тамар в Стоуке. Сэр Хэмфри сильно одряхлел и с нетерпением смотрел за тем, как Бартли обхаживает дочь Ричарда. Ему не нравилось, что избранница рождена вне брака, но он прекрасно сознавал, что она очаровательна. Тамар была высока ростом и прекрасно сложена. Эта девушка могла нарожать ее сыну отличных сыновей. А коль скоро Бартли желал взять ее в жены, сэр Хэмфри был недоволен, что они медлят со свадьбой. Ведь если он хотел увидеть своих внуков, времени терять уже было нельзя.

Глядя на старого Кэвилла, Тамар думала: «Таким будет Бартли через тридцать лет. Слишком много хорошего вина, слишком много вкусной еды, слишком много женщин; одна или две раны, нанесенные испанцами, они зажили, но оставили свою мету; похотливые, жадные взгляды на хорошенькую юную горничную, раздражительность, ноги, распухшие от подагры… Да, именно таким будет Бартли через тридцать лет. Оба они сельские джентльмены и в то же время — пираты!»

И все же за эти месяцы ее отношение к Бартли изменилось. Временами он переставал иронически улыбаться, вспоминая о своих приключениях. Часто вся компания — Тамар, Ричард, сэр Хэмфри — сидели на верхней галерее, где со стен на них смотрели с портретов предки Кэвиллов, а Бартли живо описывал сотни опасностей, которые встречались ему на пути, про то, как они брали на абордаж испанские корабли и грабили их сокровища. Сэр Хэмфри тут же рассказывал забавные истории о его собственных приключениях, и Тамар казалось, будто дом превращается в корабль и она плывет вместе с ними в открытом море. Она видела их глазами испанский корабль на горизонте, слышала крики: «Парус! Парус!» Слышала голос Бартли, как он, сверкая глазами, кричит: «Поставить марсель! Просигналить ему: „Откуда ваш корабль?“ И страшный, но долгожданный ответ: „Из Испании“. Она видела, как простреливают корабль насквозь, как его охватывает пламя. Как после наступления темноты лекарь осматривает раненых. Слышала, как Бартли снова командует: „Обойдите его с подветренной стороны, да смотрите не потеряйте его в темноте!“ Представляла продолжение битвы на следующий день, слышала бой барабанов, звуки труб, крики: „Да здравствует Англия!“

Тамар невольно приходила в восторг. Как сверкали его глаза во время рассказа! В них загорались ярко-голубые огоньки, как в минуты, когда он сильно желал ее. Он был человеком, каким Хьюмилити Браун никогда не мог бы стать.

Во время Рождества в Стоуке был веселый праздник, на котором Тамар и ее отец бьши почетными гостями. Хозяева устроили охоту, во время которой Тамар и Бартли ехали рядом и первыми подстреливали зверя. Он был с ней нежен и больше не вспоминал про ту ночь, когда влез в ее спальню. Он внимательно слушал ее, а она была мила с ним.

Встречая Кристиана, ковыляющего по саду, он всегда останавливался поболтать с ним, приносил ему то конфеты, то фрукты, ребенок издавал радостные возгласы, завидев его. Бартли брал малыша на руки, подбрасывал его в воздух, сажал на лошадь и катал возле дома. Кристиан просто обожал его.

Аннис, ожидавшая второго ребенка, смотрела на эти сцены со слезами на глазах.

— Он хороший человек, — прошептала она, обращаясь к Тамар, — ведь только хорошие люди добры к детям и к слабым.

Тут Тамар вспомнила, что он всегда был добр к слабым. Но права ли она, все время ища обвинения против него? Неужто нельзя простить его, если он уже давно раскаялся?

Теперь он ухаживал за Тамар с особым усердием. Казалось, развлекая ее в доме своего отца, он хотел показать ей: «Вот, что я могу предложить тебе. Однажды этот дом и все имение станут моими».

Однажды по дороге на охоту Бартли сказал ей:

— Мы с тобой отлично бы жили вместе.

Балуя маленького Кристиана, он словно намекал: «Погляди! Как счастливы мы были бы, если бы имели своих детей!»

Но Тамар было нелегко забыть, как она ненавидела его. Многие картины из прошлого отчетливо возникали перед ее глазами.

«Я не доверяю ему», — уверяла она себя.

И все же дни, когда Бартли не было рядом, казались ей скучными. Она словно бы оттаяла и, возможно, стала бы еще более благосклонной к нему, если бы он сумел подольше вести себя подобным образом.

Каждый раз, увидев, как она разговаривает с Хьюмилити Брауном, Бартли высказывался о нем пренебрежительно, а Тамар из духа противоречия начинала горячо защищать его.

Однажды, в начале весны, Бартли, приехав в Пенникомкуик, увидел, что Тамар беседует с пуританином. А позднее, во время верховой прогулки, он сказал ей:

— Я вижу, ты увлечена этим парнем.

— Увлечена?

— Ты не можешь скрыть от меня свои чувства, повторяя мои слова. Ты увлечена им! Я видел, как ты смотрела на него.

— Ты видишь слишком многое, даже то, чего нет.

— Ты кокетничала с ним, клянусь Богом!

Его лицо исказилось от ревности, и он с вызовом воскликнул:

— Я думаю, он твой любовник.

— Мне казалось, в последнее время твои манеры стали немного улучшаться, — холодно ответила она, — но, по-видимому, я ошибалась.

— Ты не можешь этого отрицать. Ты увиливаешь. Тебе не скрыть от меня правду.

— Даже если бы твое грязное подозрение оказалась правдой, с какой стати я стала бы скрывать это от тебя? Какое тебе до того дело?

— Стало быть, все это время, покуда я разыгрывал роль смиренного поклонника, он наслаждался любовью в твоей постели!

— Если бы ты стоял поближе, схлопотал бы пощечину!

— Тебе ни к чему защищать этого пуританина с хитрой рожей. Я всегда подозревал этих коварных людей с показной кротостью. Они этим обезоруживают глупых женщин, таких, как ты. Признайся, он читает молитвы, прежде чем заняться любовью?

— Замолчи! — взвизгнула она. — Я ненавижу тебя! Какая дура я была, вообразив, что ты не такой мерзкий, каким я представляла себе! Как смеешь заявлять мне подобное? Ты думаешь, все мужчины столь же порочны, как ты!

— Тамар, я вижу, что был не прав, — смиренно сказал он, — прости меня.

— Не прощу. Я больше с тобой и словом не обмолвлюсь. Сделай милость, прибереги свои пошлости для разнузданных матросов, а я буду беседовать, с кем пожелаю.

Тамар уже собиралась хлестнуть свою лошадь, но Бартли схватил уздечку.

— Неужто ты не можешь простить ревнивого любовника?

Она бросила на него надменный взгляд.

— Я не смогла бы простить никого, кто осмелился бы говорить со мной подобным образом.

— Послушай, Тамар, я признаю, что был не прав. Я вел себя глупо. Просто приревновал тебя. Для меня невыносимо видеть, как ты улыбаешься кому-нибудь, кроме меня.

— Довольно слов. И прошу, отпусти уздечку. Я хочу ехать домой.

— Вначале скажи, что простила меня. Скажи, что у нас все останется по-прежнему.

— Хорошо, — холодно ответила она, — мы остаемся друзьями, потому что живем по соседству и наши отцы хотят, чтобы мы дружили.

Она увидела, что глаза его метнули молнии гнева, но ничего больше не сказала и вернулась в Пенникомкуик.

На следующий день он приехал снова. Она увидела его в саду с маленьким Кристианом и обратила внимание на то, как он красив, высок и силен, каким тщедушным кажется Хьюмилити Браун в сравнении с ним.

Бартли поднял Кристиан, и малыш радостно улыбнулся ему. Он любил детей и в их присутствии становился мягче, хотя и не слишком. Он относился к числу мужчин, которых дети любят, даже если те вовсе их не замечают. Из него вышел бы прекрасный отец, которым дети гордились бы. «Мне двадцать, — подумала она, — и за кого бы я вышла, кроме Бартли? Но ведь любовь должна быть нежной, ласковой, а не бешеной, жестокой, из-за которой возникают бесчисленные ссоры. Нет, я не могу любить Бартли, но он волнует меня».

Тамар вышла в сад посмотреть, как играют Бартли и Кристиан. Мимо них к сараю с цветочными горшками прошел Хьюмилити, и она улыбнулась ему, думая, какой разительный контраст с Бартли представляет собой этот пуританин. Но Бартли неверно истолковал ее улыбку, выражение его лица изменилось, а Тамар почувствовала, как в ней закипает гнев.

— В начале лета будет морская экспедиция, я вызвался плыть капитаном на одном из кораблей, — сказал Бартли.

— Тебе это будет интересно, — ответила она.

— Да. Жизнь на берегу надоедает.

Они вернулись в дом, и Тамар удивилась, как защемило сердце при мысли о разлуке с ним.

Позднее она часто думала о том, что ее жизнь могла бы сложиться совсем иначе.

Она была дикая, страстная, ненадежная и забыла, что Бартли точно такой же.

Если самым большим грехом Тамар была непомерная гордость, его главным недостатком были нетерпение и гнев. Он по природе своей был чувственный и страстный и слишком долго сдерживал свои эмоции. Достаточно ей было улыбнуться Хьюмилити Брауну, самому беззащитному из всех мужчин, чтобы страсть, которую Бартли сдерживал все эти месяцы, снова вспыхнула.

Он отыскал ее и сказал, что должен поговорить с ней. Не согласится ли Тамар прогуляться с ним?

Он прошел с нею на полянку к ручью, к тому месту, которое они так хорошо помнили оба. Как только они оказались там, девушка поняла, что рядом с ней прежний Бартли. Нежный возлюбленный, готовый угождать, испарился, перед ней был чувственный мужчина, привыкший добиваться своего. Он грубо взял ее за плечи.

Его глаза загорелись, и Тамар вздрогнула, испугавшись страсти, которую они излучали. Бартли крепко поцеловал ее в губы, и этот поцелуй обжег ее.

Страх, дремавший в ее душе, снова превратился в порыв ненависти.

— Сейчас же отпусти меня!

Но он продолжал держать девушку за плечи, глядя ей в глаза.

— Знала ли ты, — спросил он, — что этот человек, Хьюмилити Браун, осмелился устраивать свои сборища на земле моего отца?

Она почувствовала странный холодок в желудке.

— Да, да, — продолжал он. — Этот ловкач имел наглость собирать свою паству в одной из хижин в отцовском имении. Этот кроткий святоша сам и есть грешник. Он нарушает закон. Нынче придумали премиленькие наказания для нарушителей законов.

— Почему ты говоришь это мне?

— Погоди, сейчас услышишь. Я велел одному из моих конюхов прикинуться на время пуританином, и он сказал мне, когда следующее сборище. Так что мне известны их секреты.

— Я спрашиваю, почему ты решил, будто мне есть до этого дело? И что ты грозишься сделать?

— А что, ты думаешь, я, как честный гражданин своей страны, должен сделать?

— Ты не сможешь сделать это, Бартли! — воскликнула она. — Все эти люди, которые жили среди нас, — наши друзья!

— Нарушители законов! А Хьюмилити Браун — самый худший из них. Его упекут в тюрьму. Я слыхал, что там делают с подобными людьми. Их гноят в темницах, морят голодом и пытают. А для таких закоренелых преступников, как Хьюмилити Браун, дело может кончиться веревкой! А может, даже костром, кто знает?

— Ты не посмеешь это сделать!

— Это почему же?

— Я не допущу. Я предупрежу его.

— Я все равно доберусь до него. Он не сможет отрицать то, что он сделал.

— Ты в самом деле столь жесток или просто хочешь заставить меня поверить в это?

Бартли встряхнул ее за плечи, а глаза его продолжали гореть от ненависти к Хьюмилити Брауну и от страсти к ней.

— Мне неприятны твои чувства к этому человеку.

— Ты не в своем уме.

— Я видел вас вместе.

— Он всего лишь садовник. Для чего он мне?

— Я не слеп. Он человек образованный, а работает в саду, потому что потерял все на корабле, что отправлялся в Вирджинию. Он выжидает момент, когда сможет снова попасть на борт судна. Тогда… он, без сомнения, возьмет тебя с собой. Ричард приглашает его к себе в кабинет, беседует с ним. Это не похоже на отношения хозяина и слуги.

— Разве Ричард не может поговорить со слугой?

— Отчего же тогда он не приглашает к себе других слуг? О нет! Ричарда и его дочь интересует парень, который мне не нравится.

— Я ненавижу тебя, Бартли!

— Потому что любишь этого пуританина?

Она подняла руку, чтобы ударить его, но Бартли схватил ее.

— Ты делаешь мне больно.

— Я делаю это нарочно, чтобы ты знала, я могу причинить боль тем, кто предпочитает сладкоречивого проповедника мужчине. Когда они будут вешать его, я приглашу тебя на этот спектакль. Ручаюсь, соберется большая толпа, чтобы проводить его в ад.

— Бартли! — взмолилась Тамар. — Ведь ты не сможешь поступить столь жестоко и подло?

— Ты увидишь, что я могу сделать ради моей страны.

Он бросил на нее лукавый взгляд, мол, пусть думает, что хочет; потом отпустил ее руку и пошел прочь. Она побежала за ним.

— Прошу тебя, не делай этого, Бартли.

Он повернулся к ней, и губы его медленно расплылись в улыбке. Эта улыбка заставила ее задрожать, она напомнила ей тот, другой день.

— Милая, — ответил он, — я ни в чем не могу тебе отказать. Если ты… хорошенько попросишь меня… я могу изменить свое намерение.

Он обнял ее и прижал к себе так сильно, что ей показалось, будто их тела слились в единое целое.

— Нет ничего на свете, в чем я мог бы отказать тебе.

— Что? — начала она устало.

— Оставь свое окно открытым нынче ночью, и я клянусь Богом и своими родителями, что позволю пуританам собираться хоть каждый вечер и не стану им мешать.

Тамар презрительно взглянула на него.

— Ты думаешь, что сможешь снова провести меня, прибегнув к той же уловке?

— В тот раз это была уловка, ты права. Я никогда не предал бы Ричарда, своего друга. Я люблю Ричарда. А Хьюмилити Брауна терпеть не могу, презираю. А улыбки, которые ты даришь ему, сделали его моим врагом!

— Ты хочешь, чтобы я ненавидела тебя еще сильнее?

— Если ты не можешь отдаться мне по любви, я согласен на то, чтобы ты сделала это из ненависти. Потому что так или иначе я должен обладать тобой.

— Стало быть, просить тебя бесполезно?

— Я тебе уже все сказал.

Она сердито тряхнула головой и пошла к дому.

Она лежала и ждала его.

Тамар убедила себя в том, что иного выхода не было. В прошлый раз он обманул ее, но на этот раз он говорил серьезно. Он грубый, бессердечный, развратный. Как она могла думать о нем как о будущем муже?

— Я предпочла бы умереть! — бормотала она, уткнувшись в подушку. — Но что я могу сделать? Разве я могу позволить ему предать Хьюмилити Брауна? Ведь пострадают и другие!

Она закрыла глаза и попыталась представить себе Хьюмилити Брауна стоящим в яме подземелья по колено в воде, отгоняющим крыс, пытающихся вцепиться в его исхудавшее тело. Но она видела перед собой лишь Бартли, приближающегося к ней… шепчущего ее имя. «Я ненавижу его, — убеждала она себя. — Это ужасно и постыдно! Но пусть уж лучше это случится, чем мои друзья погибнут в тюрьме или на виселице!»

Вот он идет. Это повторяется. Полог кровати раздвинулся, и она услышала в темноте его легкий смех.

Его руки стали ласкать ее…

— Ну вот, любимая, ты снова ждала меня.

— Я ненавижу тебя! Ненавижу! — сказала она. — И буду ненавидеть всегда за то, что ты сделал со мной.

Он, как и в прошлый раз, стал подсмеиваться над ней.

— Как ты хотела меня! Неужто ты думаешь, что сможешь скрыть от меня свои чувства? Меня трудно провести, Тамар. Я слишком хорошо знаю женщин. Почему ты упрямо твердишь, что ненавидишь меня? Ты хочешь меня до боли. Тебе известно, что мне наплевать на пуритан. Чтоб их поразила чума с оспой! Плевать я хотел на них! Пусть устраивают свои сборища хоть каждую ночь. Пусть молятся, пока не охрипнут. Я никогда бы не стал предавать их. Неужто я похож на человека, который стал бы утруждать себя ради каких-то жалких пуритан?

— Я верю, что ты способен на любую жестокость.

Он улыбнулся.

— О, это была восхитительная ночь, не правда ли? Лучше первой… Ведь тогда ты все же немного сопротивлялась.

— Ты груб и жесток, я ненавижу тебя.

— Ты не устала повторять одно и то же?

— Я буду твердить это снова и снова.

— Выходи за меня, Тамар. Я обещаю быть верным… насколько могу.

— Выйти за тебя? Да я скорее умру.

— А что, если родится младенец? Тогда ты, поди, уж точно согласишься. Чтоб я пропал!

— Если родится младенец, это ничего не изменит.

— Поживем — увидим. Когда эта гнусная домоправительница станет разнюхивать и подглядывать! Спорю, тогда ты переменишь свое мнение.

— Ты забыл, что я ненавижу тебя?

Он вздохнул.

— Это ты уже говорила, Тамар. Когда же ты наконец будешь правдива, искренна и благоразумна? Когда мне уже не надо будет изощряться, придумывая способ побыть с тобой?

— Более такого случая не представится.

— Я надеюсь, что ты забеременеешь. Боже, как сильно я на это надеюсь! Еще есть время до отплытия моего корабля. Я знаю, если родится ребенок, ты передумаешь. Тебе придется сделать это. Это будет для тебя хорошим поводом, а ведь тебе всегда необходим повод! Ради младенца ты согласишься выйти за меня так же, как ты любезно согласилась заняться со мной любовью сперва из-за Ричарда, потом из-за Хьюмилити Брауна!

— Выйти за тебя? — Она презрительно засмеялась. — Сама мысль об этом меня просто смешит! Впрочем, смеяться не стоит, ведь это была бы трагедия. Не прошло бы и недели нашего замужества, и я придумала бы, как тебе досадить!

— Не бойся! Я укротил бы тебя. Ты стала бы кроткой и любящей… образцовой женой еще до конца недели.

Тамар чувствовала себя раздавленной, израненной, униженной… Он волновал ее, возбуждал, теперь она это поняла. Лежа в его объятиях она наслаждалась и ненавидела его, и ей было стыдно сознавать это.

Последующие недели она была сама не своя от волнения. Она ужасалась при мысли о том, что у нее может родиться дитя, а иной раз страстно этого желала. Она представляла себе, как скажет ему: «Ради младенца…»

Но тут же гордость снова брала верх. Чтобы ее, которую уже в детстве люди боялись обидеть, он мог так унизить, переспать с ней, как поступает хозяин со служанкой, когда ему вздумается!

Нет, ни за что! И ненависть закипала в Тамар с новой силой из-за того, что он посмел так обойтись с ней. И снова ужасалась при мысли о том, что у нее может родиться ребенок.

Но этого не случилось.

Она посмеялась над ним, когда он приехал в следующий раз.

— Когда ты уплываешь?

— Быть может, в следующий раз я поплыву с тобой по Темзе в Лондон. Как ни странно, я решил предпочесть женитьбу морю. Морем я уже насытился, а тебя только попробовал на вкус.

— Я ненавижу тебя и никогда бы не согласилась стать твоей женой, даже если бы ждала ребенка. Но ребенка не будет.

Тамар снова засмеялась, довольная, что он помрачнел. Наконец-то Бартли понял, что она в самом деле ненавидит его.

Летом он уплыл, и она убеждала себя, что рада этому. Но когда всего несколько недель спустя после его отъезда в Саунд приплыл изрядно потрепанный корабль с известием, что лишь он один-единственный уцелел после атаки алжирских или турецких пиратов, Тамар была на молу в толпе горожан. И когда она узнала, что Бартли был одним из тех, кто не вернулся, ее гордость испарилась.

Глава ПЯТАЯ

Тамар исполнилось двадцать три, уже давно было пора выходить замуж. Последние три года были у нее пустыми и монотонными.

Ей было двадцать, когда она услыхала, что Бартли пропал. Моряки с корабля, которому посчастливилось добраться до Плимута, рассказывали, что в Бискайском заливе их атаковали свирепые пираты — турки или алжирцы — и что пиратов было втрое больше, чем английских моряков. Корабль Бартли, объятый пламенем, затонул. Он много раз испытывал судьбу, и она ему этого не простила.

Много дней подряд она ходила словно немая и глухая. Она не могла разобраться в своих чувствах к Бартли. Она ненавидела его за то, что он грубо оскорбил ее, обманул и безжалостно насмеялся. Она была столь же жестока, как те люди, что убили его… И все же, как назвать чувства, охватившие ее? Почему она так сильно ненавидела эту искрящуюся, блестящую воду, которая поглотила его? Почему чувство напряженного ожидания и волнения покинуло ее? Быть может потому, что больше на свете не было никого, достойного ее ненависти?

Тамар встречала почти каждый корабль, стоя на молу Барбикена, и ждала, покуда моряки не сойдут на берег. Затеняя рукой глаза от солнца, она пристально вглядывалась… Разумеется, он мог спастись! Он был слишком молод, чтобы умереть. Было просто невозможно представить его мертвым. Этого она никак не могла вообразить.

На душе у нее было тревожно, и все же она, казалось, покорилась судьбе. Иногда она не слышала, когда к ней обращались. Ричард беспокоился за нее, подозревая, что она сожалеет, что не вышла за Бартли.

Она не позволяла себе поверить, что жалеет о бурной жизни, какая была бы у нее с ним. По иронии судьбы, выйдя за него, она могла бы спасти его от этого рокового плавания. В тот постыдный первый раз она верила, что спасает жизнь Ричарда, во второй — Хьюмилити, а теперь не было сомнения: согласись она стать женой Бартли, она спасла бы его жизнь.

Она часто навещала Тайлеров. Аннис родила второго сына, и по совету Хьюмилити они назвали его Ристрейнт[6]. Тамар нелегко было видеть их спокойное счастье, она завидовала детям и дому Аннис, как завидовала невозмутимости Ричарда и вере Хьюмилити. Это было странное состояние для девушки, для которой совсем недавно жизнь была полна приятных волнений и удовольствий.

Вскоре после отплытия Бартли Ричард осуществил план, который задумал давно. Он заинтересовался Хьюмилити Брауном и считал несправедливым заставлять его работать под началом Джабина. Зная, что Хьюмилити человек образованный, он решил снять с себя часть забот об имении и возложить их на него. Хьюмилити, разумеется, обрадовался такому предложению. Ричард велел ему переселиться из холодной пристройки в одну из мансард дома, которую приготовили для него. Это жилище было не только удобнее, но и более подобало его новому статусу.

Хьюмилити явно переменился. Видно было, что помимо веры его волнует еще что-то. Иногда он трапезничал с Ричардом и Тамар, и однажды за ужином в зимней столовой он объяснил причину своего приподнятого настроения.

— Я счастлив, — заявил он, глядя сияющими глазами на Ричарда, — прежде я считал свои желания грешными, но теперь узнал, что они угодны Господу. Когда мои друзья уплыли в Вирджинию, оставив меня с Уиллом Спиерсом и его сыном, я испытывал жестокое разочарование и, невзирая на постоянные молитвы, не мог очистить свою душу от печали из-за того, что не смог достичь Новой Земли. «Хьюмилити Браун, — сказал я себе, — коли была бы на то Божья воля, чтобы я попал в Вирджинию, неужто Он послал бы тебя в зачумленный Плимут?» Я знал, что Господу неугодно было, чтобы я тогда попал в Вирджинию. И я молился денно и нощно, чтобы смириться со своей судьбой. И все же я томился, я тосковал. Я думал о своих друзьях, живущих в новой стране, где нет нужды заползать в нору, чтобы тайно молиться Господу. О, какое блаженство свободно, не страшась, поднять глаза к небу и воскликнуть: «Свят, Свят, Свят…»

Тамар смотрела на него с иронией. Он был прирожденный проповедник, слова увлекали его, уносили его мысли. И, безусловно, он весьма тщеславен. Он любуется собственным голосом, как она любуется своим лицом. Она посмеется над ним когда-нибудь, когда будет в настроении.

Хьюмилити поймал ее взгляд и сказал:

— Простите меня, боюсь, я увлекся, разволновался. Мои мысли наполнились тем, что я называю знамением свыше. Я чувствую, что Господу в конце концов угодно, чтобы я отправился в Вирджинию. Сэр, ваша щедрая плата дала мне возможность не только кормиться и одеваться, но и откладывать деньги на путешествие в землю обетованную.

— Стало быть, — заметил Ричард, — ваши намерения — это накопить денег и уплыть отсюда при удобном случае?

Глаза Хьюмилити заблестели.

— Корабли часто приходят в Плимут. Вполне возможно отправиться отсюда в Вирджинию, если скопить немного денег. О, как я радуюсь при мысли, что Господь желает, чтобы я смог попасть в землю обетованную.

— Быть может, — лукаво сказала Тамар, — Господь отсрочил вашу поездку в наказание за грехи, а может, ваши грехи столь тяжки, что вам никогда не удастся попасть в землю обетованную.

— Вполне может быть, — согласился Хьюмилити.

— Стало быть, вы немало грешили. Интересно, каковы ваши грехи?

В этот вечер Тамар немного оживилась. Хьюмилити собрался ехать в Вирджинию! Забавно!

Когда он сидел и писал гусиным пером, она иногда заставляла его прервать работу и расспрашивала про Вирджинию. Он с удовольствием начинал рассказывать, а после терзался, что даром потерял время. А она подсмеивалась над ним.

— Красть время, — безжалостно засмеялась она, — все равно, что красть чужое добро. Вам известно это, Хьюмилити?

— Вы — соблазнительница! — ответил он. Она смеялась, а он шептал молитвы.

— Может, вы станете носить власяницу из-за этого.

Ей доставляло удовольствие дразнить его.

Но на следующий день он не пришел к обеду, и она поняла, что он постится. И она раскаялась в том, что сделала. Потом она поняла, что может чувствовать раскаяние, а не только насмехаться. Казалось, Хьюмилити может заставить ее почувствовать, что жизнь не так уж скучна.

Иногда они беседовали серьезно. Казалось, получив интересную работу, он стал более человечным. Она стала расспрашивать, удается ли ему скопить нужную сумму. Она готова была дать ему деньги, но знала, что он не возьмет их. Он работал с удивительным усердием. Ричард заявил, что никогда не встречал такого работника, который так мало думает о себе самом.

— Я думаю, если бы он не был фанатиком веры, то мог бы многого достичь, — сказала Тамар.

— Великие люди нередко бывают фанатиками, — напомнил ей Ричард.

Аннис и Джон тоже копили деньги. Их лица светились от счастья. Они тоже собирались ехать в землю обетованную.

— Стало быть, — сердито спросила Тамар, — ты покинешь меня, не правда ли, Аннис?

Аннис покачала головой.

— Быть может, вы поедете с нами, мисс?

— Я? С какой стати? Пуритане меня не возьмут.

— Возьмут, мисс… если вы станете пуританкой.

— Ты говоришь, как Хьюмилити Браун! — оборвала ее Тамар.

— Ах, мисс, кабы вы знали, какой мир, какая радость воцарилась у нас с Джоном в душе! Мы спасемся. Подумайте об этом. Счастье наконец пришло к нам. Я каждый вечер молюсь, стоя на коленях, чтобы она пришло и к вам.

В тот день Тамар отправилась на прогулку по вересковой пустоши. Ветер трепал ее длинные волосы. Она доехала до того места, где когда-то Бартли догнал ее, схватил уздечку ее лошади и засмеялся в лицо. А теперь… она была одна на вересковой пустоши, а он — один на постели морского дна.

Она спешилась и привязала лошадь к кусту, потом бросилась на траву и отчаянно зарыдала. Она подумала об Аннис и Джоне Тайлере, но главным образом о Хьюмилити Брауне. Что таится в этих людях, чего нет в ней? Вера? Надежда на то, что они спасут свои души? Вера в грядущую жизнь, следующую за мимолетной жизнью земной? Им можно только позавидовать!

Вернувшись домой, она уложила волосы не слишком гладко, но закрыла волосами уши и сделала узел на затылке. Эффект получился поразительный, вид у нее стал почти скромный.

Когда позднее она увидела Хыомилити Брауна, он посмотрел на нее одобрительно.

Аннис тоже понравилась новая прическа госпожи. Они уселись возле очага маленькой хижины. Дети — Кристиан, Ристрейнт и Пруденс[7] играли у их ног.

— Аннис, — спросила Тамар, — скажи правду, ты в самом деле чувствуешь себя счастливой, как никогда прежде?

— Это истинная правда.

— Но каким образом ты стала счастливой оттого, что молишься по-иному, по-новому?

— Потому что это единственно праведный путь.

— Не знаю, права ли ты…

Аннис опустилась на колени у ее ног.

— Госпожа, придите к нам. Приходите на наши богослужения. Послушайте слова правды и обретите мир в душе, так же как мы с Джоном.

— Знаешь ли ты, Аннис, что ваши сборища запрещены, что если о них узнают власти, вас могут бросить в тюрьму? Вас могут разлучить с детьми. Как ты можешь быть счастлива, живя в постоянном страхе?

— Когда Джона посадили в тюрьму, мы знали, что такова бьша воля Божия. Все кончилось хорошо, потому что Господь милостив.

— Тебя могут наказать за то, что ты не посещаешь церковь.

В ответ Аннис ослепительно улыбнулась.

— Аннис, иногда мне кажется, что ты глупа. И все же ты обрела счастье, а я нет. И поскольку счастье — это то, что мы постоянно ищем, тот, кто его нашел, должен быть мудрым.

— Мисс, откажитесь от дьявола, вы можете сделать это. Я знаю, мисс, что вы — ведьма. В вас есть колдовская сила, но вы никогда не пользовались ею во зло. Вы — белая ведьма, молитва может освободить вас от этих уз и привести в объятия Иисуса.

Тамар иронически усмехнулась.

— Ты говоришь, как Хьюмилити Браун.

Она не могла понять, что стало с ней за все эти годы, быть может, потому, что перемена в ней происходила постоянно. Она не бьша один день дикой Тамар, а на другой — кроткой и благонравной. Но с каждой неделей что-то уходило из ее дикого темперамента и прибавлялась капля спокойствия.

Хьюмилити беседовал с ней долго и горячо, и она перестала насмехаться над ним. Кто она такая, чтобы смеяться над ним? У этих людей есть вера, и эта вера дает им душевное спокойствие, которого ей не хватает и которого она так жаждет. А ее душа не знает покоя, она постоянно ищет чего-то, чего после смерти Бартли не может найти. А когда Бартли был здесь, она не знала, чего хотела.

В двадцать три она все еще не замужем! Скоро ее начнут называть старой девой. Ей так хочется иметь детей. У Аннис родился еще один ребенок — маленькая Фелисити[8]. Четверо детей у Аннис и ни одного у Тамар! Она любила детей Аннис и постоянно находила повод зайти к ним в дом или привести детей к себе.

Но Тамар бьша не из тех, кто может жить чужой жизнью.

Ей хотелось обрести веру, хотелось избавиться от постоянного чувства смятения, тревоги, исканий. Ей хотелось обрести спасение, считать все земное мгновенным, преходящим, верить в счастливую потустороннюю жизнь.

Она сказала это Хьюмилити, и он, опустившись на колени, возблагодарил Господа.

Обращение в новую веру Тамар было более истовым, чем кого-либо другого. Она не умела ничего делать вполсилы. Ричард следил за ней с интересом, но не без тревоги. Он предостерегал ее, объясняя, что корни ее восприятия этой веры гнездятся в неудовлетворенности жизнью, а не в самой вере. Но она отвернулась от Ричарда и обратилась к Хьюмилити.

Она слушала его, как все его последователи, он был лидером среди мужчин. В его голосе были притягательная сила и обаяние. Она усматривала в нем доброе начало.

— О Хьюмилити! — воскликнула она. — Я знаю, не важно то, что случится со мной здесь, на этой земле. Мы должны готовить себя к жизни вечной.

Он обнял ее, и они стали молиться, стоя на коленях. Чудо свершилось. Тамар была спасена.

А затем, в один прекрасный день, Хьюмилити сказал нечто удивительное:

— Тамар (он перестал называть ее «дочь моя»), Господь послал мне величайшую радость видеть, как ты обратилась к истинной вере. Теперь ты обретешь мир в душе, и это вполне естественно. Но у меня касательно тебя было откровение. Оно заключается в том, что ты обращена не полностью. Ты должна стать матерью. Ты освободилась от уз сатаны, ибо Господь милостив. Он всемогущ, и с Его божественной помощью я сумел освободить тебя, ибо сила дьявола в сравнении с силой Божией все равно что пламя свечи против солнца. Я могу привести тебя к гармонии, к счастью истинному, ибо смирять себя значит служить Господу. Вложи свою руку в мою, и я укажу тебе путь.

Она протянула ему руку, и он взял ее.

— Тамар, я не намерен предаваться языческой похоти плоти… и не имею к тому желания. Но я вижу, как предо мной открывается новая жизнь. В новой стране, куда я намереваюсь отправиться, нам нужны будут дети… здоровые, сильные, благородные дети пуританской веры, чтобы они продолжили начатое нами дело. Каждая женщина должна внести свой вклад, показать свою способность воспроизводить потомство. И каждый мужчина тоже. Для того честному мужчине и честной женщине, вступившим в брак, не нужна низменная похоть.

Она отшатнулась от него.

— Так что же вы предлагаете?

— Я предлагаю нам с тобой заключить священные узы брака и родить детей во славу Господа и нашей веры.

Она почувствовала, как вспыхнуло ее лицо. Она была шокирована его предложением; и все же это было решением ее проблем. Ей хотелось иметь детей, а родив их от Хьюмилити Брауна, она помогла бы населить землю обетованную, куда они однажды уедут.

Наконец-то у нее будет цель в жизни. Быть может, ради этой цели Хьюмилити Браун и был послан в Плимут. Быть может, ради этой цели она спасла ему жизнь. С этого момента ей все это показалось естественным и логичным.

— Я выйду за вас, — сказала она.

Позднее Тамар подумала о том, что придется вынести, прежде чем она будет жить счастливо в окружении детей в чужой стране, и ей стало страшно.

Каждую ночь ей снились странные сны. Однажды Тамар показалось, что полог распахнулся и рядом с ней очутился Бартли. Это был лишь сон, но он начал преследовать ее. Бартли сказал ей: «Как ты можешь выйти за этого… пуританина?! Я не позволю тебе!» И во сне она почувствовала, как его руки ласкают ее.

Тамар вскочила с постели и стала горячо и истово молить Бога очистить ее тело и спасти душу.

Странные сны не оставляли ее в покое, страшные, полные гнева и страсти.

«Что я сделала? — спрашивала она себя. — Как я смогу выйти за Хьюмилити Брауна?»

Ричард был против этого замужества. По его мнению, это было все равно что променять орла на воробья.

— Ты приняла это решение со свойственной тебе поспешностью. Ты была подавлена, сама на себя не похожа, искала нового интереса в жизни. Все эти разговоры про отъезд в Вирджинию воспламенили твое воображение. Клянусь Богом…

— Что вы хотите сказать?

— Да так, ничего.

— Нет, скажите, я хочу знать.

— Глупо строить планы для других. Я жалею, что не настоял на отцовских правах и не выдал тебя за Бартли. Тогда он не уплыл бы и…

Он резко оборвал фразу, потому что она закрыла лицо руками и горько заплакала.

— О Тамар, моя дорогая…

— Мне так тяжко слышать, что вы вините меня в его смерти.

— Разумеется, я не виню тебя. Ты имела право не выходить за него, коли не хотела. Что случилось с тобой, Тамар? Отчего ты так переменилась?

— Я не знаю, что со мной сталось, — ответила она.

— Прошу тебя, дорогая, подумай, прежде чем принимать это решение. Подумай серьезно. Давай отправимся на прогулку по морю. Поплывем вдоль берега и поднимемся по Темзе в Лондон. Или возьмем лошадей и поедем верхом.

Она покачала головой.

— Я уже решила. Нам нужны дети… Хьюмилити и мне. Мы отправимся в Вирджинию, и вы, Ричард, должны ехать с нами. Я не вынесу, если вы останетесь здесь! — Внезапно ее лицо просветлело. — Вы богаты и сможете оплатить такое путешествие. Неужто вы не сможете вырваться из этой жизни, которой вряд ли довольны, и начать новую?

— Такие дела не решаются в одну секунду.

— Это было бы прекрасно! — воскликнула она. — Мы поплыли бы из Саунда все вместе… со своим багажом, прихватив все, что нам понадобится для новой жизни. Что может быть прекраснее и заманчивее путешествия в неизвестность?

Ричард не стал разубеждать ее, но на душе у него было тяжело. Он считал, что ей следовало думать, каково будет с таким мужем, а не о том, что будет окружать ее в незнакомой стране. Что-то надломило Тамар. Быть может, она переменилась оттого, что любила Бартли? Она походила на человека, желающего опьянеть, чтобы забыть печаль. А сможет ли мечта о детях и новой жизни в Вирджинии стать вином, которое поможет ей забыться?

По мере того как день свадьбы приближался, настроение Тамар менялось. Она часто отправлялась на прогулки, позволяя ветру трепать ее длинные волосы, и наблюдавшему за ней Ричарду казалось, что прежняя Тамар начала возвращаться к нему. Его не удивило бы, если бы она в конце концов решила отказаться от этого брака. Она чуть было не сделала это, когда Хьюмилити пожелал, чтобы они поселились вместе в пристройке и зажили собственным домом. Сверкнув глазами, она заявила, что это глупость, что им следует продолжать жить в большом доме. Мол, если он собирается беречь каждый пенни, нечего тратить деньги ради тщеславия и заводить собственный дом. Неужто он позабыл Вирджинию?

— Тамар, — возразил Хьюмилити, перемена в ней больно задела его, — муж и жена должны иметь свой дом… даже самый скромный. Я не хочу, чтобы мы продолжали жить под крышей твоего отца.

— И в этом проявляется ваша гордость. Вам придется принять эти условия. Вы должны помнить, что мы собираемся как можно скорее покинуть эту страну. Разве мы задумали пожениться и родить детей не для того, чтобы жить в новой стране?

— Разумеется.

Внезапно она засмеялась.

— В удобном доме так же легко завести детей, как в холодной хижине, уверяю вас.

Хьюмилити до того встревожился, что даже побледнел. Он увидел, что дьявол близок, что Тамар еще не была спасена окончательно. Более того, он уразумел, что, вероятно, придется потратить всю жизнь, чтобы достигнуть желаемого результата.

Ему пришлось согласиться. Они ничего не будут менять, ее комната достаточно велика, чтобы устроиться вдвоем. Он будет спать в ее большой и удобной постели до тех пор, пока не удостоверится, что она ждет ребенка. Тогда он снова переберется в свою мансарду.

Хьюмилити не мог понять, что происходит с ней. Он не знал, что Тамар ведет себя наиболее вызывающе, когда чего-нибудь сильно боится. Ее откровенное обсуждение вещей, о которых, по его мнению, будущим супругам говорить неловко, пугали его. И все же он уверял себя, что его долг ублажать ее, покуда он не сможет влиять на нее. А в том, что после женитьбы сумеет с Божьей помощью это сделать, он не сомневался.

Итак, Хьюмилити вынужден был согласиться на это странное условие. В какой-то мере она была права, они скоро отплывут в Вирджинию.

День свадьбы приближался, и Тамар становилось все страшнее. В глубине души она продолжала верить, что Бартли вернется. Он объяснит, что случилось нечто невероятное, что могло случиться только с Бартли, и он смог вернуться живым и невредимым. Его голубые глаза засверкают, и он начнет придумывать, как бы вынудить ее расторгнуть нелепую помолвку и самому жениться на ней. И, без сомнения, он дал бы ей повод думать, будто она это делает не ради себя самой, а ради кого-нибудь еще.

Но день свадьбы настал, и она вышла за Хьюмилити Брауна. И вот в доме воцарилась тишина, а она лежала в постели с задернутым пологом, как и тогда, когда ждала Бартли.

Она слышала дыхание мужчины за занавеской, но то был не Бартли, а ее муж, Хьюмилити Браун.

Вот полог раздвинулся, как и в те ночи, она увидела возле своей постели силуэт, но то была не мощная фигура, которую она видела здесь прежде, а ее тощий муж.

Как не похожа была эта ночь не те, прежние! Хьюмилити не набросился на нее, не стал страстно шептать нежные слова и ласкать ее тело жадными руками. Он опустился перед постелью на колени и стал молиться:

— О Отец Небесный, я преклоняю колена пред этой постелью, оттого что верю в Тебя. Молю Тебя, пошли этой женщине зачатие, ибо, о Господи, ради этого я и нахожусь здесь нынче ночью… а не из-за греховной похоти… а лишь ради рождения детей, как велит закон Твой. Тебе ведомо, как я борюсь с собой.

Тамар была дольше не в силах его слушать. Как он посмел назвать ее «этой женщиной»! Он явился сюда не из-за любви к ней, а лишь для того, чтобы зачать детей и внести свою лепту в заселение новой страны.

Но когда Хьюмилити поднялся с колен и подошел к ней, ее гнев сменило чувство безмолвного раскаяния и тоски по другому человеку.

Став женой Хьюмилити Брауна, Тамар месяц спустя поняла, что забеременела. Настроение у нее изменилось, она была рада, что вышла замуж. Это новое приключение стоило шага, который ей пришлось предпринять.

Она тут же сообщила об этом Хьюмилити, а тот опустился на колени и возблагодарил Господа. Однако когда он поднялся с колен, она догадалась, что он вовсе не так сильно доволен, как ей показалось в первое мгновение.

Тамар, умея читать по глазам, как по писаному, поняла, что, хотя Хьюмилити считал себя мудрым, она была для него загадочным созданием со странным характером и постоянно меняющимся настроением.

У нее будет ребенок, цель их ночных объятий достигнута. Стало быть, до рождения младенца они не должны спать вместе. Да и как могло быть иначе? Ведь, молясь у ее постели, он постоянно заявлял Богу, что спит с ней лишь для этой цели.

— Господь услышал наши молитвы! — воскликнул он.

— Теперь, — не без злорадства сказала она, — вы можете с чистой совестью переселиться в мансарду.

Хьюмилити остолбенел, а она быстро продолжала:

— Разумеется, вам следует это сделать. Ведь после всех ваших заверений было бы досадно, если бы вы, разделяя со мной постель, стали предаваться греховной похоти.

Она знала, что привела его в ужас. Он сказал, что его жене не ведомо, что такое скромность, что она говорит вслух все, что приходит ей на ум. Он выразил надежду, что однажды она научится у пуританок скрывать свои мысли даже от себя самой.

Тамар улыбнулась. Она боялась, что последний месяц не привел ее душу ближе к спасению. Она была чище, когда дала обещание выйти за него, но увы! Замужество отдалило ее от спасения души.

Он перебрался в мансарду, и ей стало легче. Она снова стала хозяйкой в своем доме; ребенок в чреве чувствовал себя хорошо, и это было все, чего она хотела от Хьюмилити.

Она звала Аннис к себе в комнату или приходила к ней в домик. Они проводили время за шитьем, не переставая болтать о детях. Тамар, к собственному удивлению, шила с удовольствием, хотя раньше никогда этого не делала. Она мечтала лишь о младенце, и ей казалось, будто она еще никогда не была так счастлива. Она перестала думать о Вирджинии, ее мысли были поглощены будущим ребенком.

Как медленно ползли месяцы! На дворе весна, а ее младенец должен родиться только в декабре!

Однажды летним днем, когда подруги сидели с шитьем в саду, Аннис сказала:

— Мне кажется чудом, что вы с мистером Брауном соединились. Мы всегда думали, что у вас будет знатный жених. Один здешний джентльмен был без ума от вас. А вы вышли за пуританина! Ясное дело, добрее и благороднее человека не найти, я знаю. Я сказала Джону: «С таким человеком женщина должна быть счастлива, да только…»

— Что «да только»? — резко спросила Тамар. А Аннис вспыхнула и еще ниже склонилась над шитьем.

— Женщина должна быть счастлива с таким человеком, — взволнованно сказала Тамар, — но я не обыкновенная женщина, не правда ли, Аннис? Так оно и есть, не пугайся, мы с тобой это знаем. О Аннис, иногда мне кажется, будто я привязана к тьме шелковыми нитями, и никто, кроме меня, не видит их.

— А разве вы не спаслись, мисс?

— Нет, Аннис.

— Ах, это такое трудное дело — спастись. Дьявол крепко держит человека в своих когтях. Но ведь в вас нет ничего худого. Я говорю Джону: «В ней есть колдовская сила, но ведь не всякое колдовское худое. Ведь коли оно помогает людям, стало быть, не может быть плохим».

— Ты славное создание, Аннис.

— Я хотела бы всю свою жизнь служить вам, мисс.

— Ты не только моя служанка, но и подруга.

Аннис подвинулась поближе к Тамар.

— Одно время я думала, что вы возьмете в мужья мастера Бартли Кэвилла. Святые угодники! Подумать только! Кабы он был жив и вы вышли за него, вы были бы теперь леди Кэвилл и хозяйкой большой усадьбы. Я так и представляю вас себе во главе стола… в платье из шелка и бархата…

— Да, Аннис.

Вспомнив, что говорить о земных радостях грех, Аннис запнулась.

— Боюсь, я грешница, видно, я никогда не стану доброй пуританкой. Я тщеславна и радуюсь земным утехам. Ох и тяжко мне карабкаться к золотым звездам.

— Ты доберешься до звезд, я обещаю, — ответила Тамар, — про твои грехи никто и не вспомнит.

Аннис широко раскрыла глаза.

— Вы не сможете там помочь мне, мисс. Там дьявола никто не слушает.

Тамар засмеялась.

— Все эти разговоры о небесах надоедают мне. Я хочу быть счастлива здесь. Аннис, я все думаю, кто у меня родится. Мальчик или девочка? Надеюсь, что девочка, потому что мальчик, верно, будет похож на Хьюмилити… а девочка на меня. Как прекрасно видеть себя в миниатюре… Еще одна Тамар… но у которой отец не дьявол, а пуританин!

Она засмеялась так громко, что испугала Аннис.

После Аннис сказала Джону:

— Беременные женщины иной раз бывают до того чудные!

Младенец родился снежным декабрьским днем. Аннис находилась с Тамар, потому что за последние годы приобрела опыт повитухи. Ричард пригласил из Плимута лучшего врача. Но Тамар захотела, чтобы рядом была Аннис.

Тамар родила мальчика. Когда наконец боли прекратились и ей дали подержать младенца, она почувствовала, что наконец обрела счастье.

Мальчик был темноглазый с густым вихром на голове. Увидев его, она радостно засмеялась.

— Ах, мисс, вы не должны огорчаться, что родили не девочку, мальчик-то такой славный, — говорили ей.

— Я хотела девочку? Чепуха! Я хотела именно его.

Все мысли Тамар были только о сыне. Она приказала поставить его колыбель возле своей постели и никому не позволяла ухаживать за ним. Она не пеленала его, потому что ее в младенчестве тоже не пеленали, и не хотела закрывать его прекрасное тельце.

Аннис качала головой. Мол, нехорошо это. Дитя помереть может.

— Не умрет, я буду держать его в тепле. Пусть растет красивым, как его мать.

— Но, мисс! — воскликнула огорченная Аннис.

— Я знаю, что хорошо для моего малыша.

Ее глаза сверкнули.

Позднее Аннис сказала Джону, что из них выглянул дьявол. А Джон ей ответил:

— Аннис, ведь она — жена мистера Брауна. Она всегда была добра к тебе. Но она умеет колдовать. Разве не она дала тебе приворотное зелье для меня? А колдовство — не христианское дело. Так и знай, лучше тебе уйти от нее.

Глаза Аннис сверкнули почти так же грозно, как у ее госпожи.

— Да я скорее дам отрубить свою правую руку, чем покину ее, Джон Тайлер.

Джон испугался и замолчал. Он знал, что Аннис хотела сказать, что готова отдать за свою госпожу не только руку, а когда человек перешел в истинную веру и спасся, ни к чему, чтобы его жена богохульствовала.

Итак, Тамар растила сына на свой манер, и он прекрасно себя чувствовал, но когда пришло время окрестить его, родители поссорились.

— Назовем его Хьюмилити, — сказал отец ребенка, — это имя дали мне мои мудрые родители, они знали, оно будет для меня постоянным напоминанием, что следует быть скромным.

— Я не желаю, чтобы он носил это имя, — заявила Тамар.

— Почему, жена моя?

— Я решила назвать его Ричардом в честь своего отца.

— Быть может, я позволю вам дать это имя нашему следующему сыну. Хотя я предложил бы найти что-нибудь более подходящее.

— Что? — крикнула она. — Ристрейнт? Чэрити? Ветью?[9] Мне не нравятся ваши пуританские имена.

— Стало быть, вам не нравятся эти качества в людях?

— Мне не нравится, что их приклеивают к людям, как бирки к вещам. В этом есть нечто самодовольное и тщеславное. Мол, я скромен, ограничиваю себя во всем, или я добродетелен и милосерден. Поступки, а не слова говорят о качестве людей.

Она увидела, как он покраснел и изо всех сил пытается сдержаться.

— Мы назовем его Хьюмилити, — сказал он, — моя дорогая, первая обязанность жены по отношению к мужу — послушание.

— Я не просто-напросто жена и прошу не разговаривать со мной подобным тоном. Этот ребенок мой, и я сама выберу ему имя.

— Сожалею, но вынужден проявить твердость, — ответил Хьюмилити. — Кабы вы попросили меня покорно, я, быть может, и позволил бы дать ему второе имя, поскольку вы желаете дать ему имя вашего отца, а это благородная мысль. Однако, учитывая ваше дерзкое поведение и необдуманные слова, я могу лишь отказаться дать ребенку второе имя и должен…

— Прошу вас не читать мне проповеди, — воскликнула она, — а не то останетесь жить в мансарде и детей больше не будет. Жаль, однако, потому что я надеялась иметь много детей.

— Я не понимаю вас, Тамар.

— Да, вы не понимаете меня. Но это вы поймете: моего сына будут звать Ричард.

— Я осуждаю ваше неподобающее поведение, — начал было он, но, взглянув на нее, осекся.

Она была очень хороша. Ее темные волосы разметались по подушке, огромные глаза горели, глубокий вырез ночной сорочки почти обнажал грудь.

Маленькому Дику было три года, а Роуан только что родилась, когда в Плимут приехала индейская принцесса.

Тамар оставила Роуан на попечение Аннис и, взяв с собой Дика, отправилась на пристань у Барбикена поглядеть на прибытие кораблей.

Темноглазый живой мальчик был весь в мать. Ей доставляло удовольствие смотреть на него. Такой, вероятно, была она в его возрасте. Она была полна решимости не допустить, чтобы он столкнулся с трудностями, какие выпали на ее долю. Казалось, в нем не было ничего от Хьюмилити. К тому же мальчик избегал, как только мог, встреч с отцом. Он боялся этого человека с бледным лицом, каждая фраза которого, обращенная к нему, начиналась: «Ты не должен…»

Мальчик любил море, ему никогда не надоедало смотреть на него и слушать рассказы матери об испанцах.

В этот раз Тамар взяла его с собой, не догадываясь, какая романтическая фигура прибудет на борту одного из кораблей. И вот она увидела прелестную темноглазую девушку с черными прямыми волосами, принцессу из земли обетованной, в странном наряде. Она прибыла из далекой страны не одна, ее сопровождала свита индейцев в ярких одеждах, подчеркивающих черноту их глаз и волос.

Принцесса Покахонтас приняла христианство, вышла замуж за англичанина и теперь звалась Ребеккой. Опомнясь от неожиданности, собравшиеся зеваки тепло приветствовали ее, потому что слышали кое-что о ее романтической истории. Капитан Джон Смит был в Плимуте год назад и говорил с людьми. Он рассказал, что плавал в Вест-Индию. Он стремился уговорить людей уехать с ним в Новый Свет. Он посмеялся над теми, кто отправляется туда в поисках золота. Разве не известно, что многие возвратились разочарованные? Он уверял всех, что есть более выгодное дело: торговля с Англией, развитие дикой страны, создание империи. В Вирджинии его приняли враждебно, и он решил открыть новую территорию. Он упомянул место, которое назвал Новой Англией. Нигде не видел он такую пропасть рыбы, как там. Один мыс он там назвал Кейп-Код[10], потому что треска так и кишела вокруг него. Там можно сеять пшеницу, выращивать скот. Он объяснил, что хочет взять с собой желающих поехать туда и набрал команду для своих кораблей.

Ричард принимал его в Пенникомкуике, и капитан Смит рассказывал ему про Новый Свет. Хотя Хьюмилити мечтал о Вирджинии, он решил, что в Новой Англии поселиться было бы не хуже.

Во время подготовки Смита к отплытию в городе царило оживление.

Ричард был против отъезда Тамар. Он постоянно указывал на то, что им придется поменять комфорт на трудную, суровую жизнь. Там может свирепствовать мор. Подумала ли Тамар об этом? Может ли она представить себе Дика плачущим от голода? Пусть туда отправляются те, у кого жизнь здесь не обустроена. Но те, кто живет здесь в достатке, должны крепко подумать, прежде чем решиться на это путешествие. Хьюмилити жаждал отправиться туда, он видел знамение Божие в том, что капитан Смит приплыл в Плимут.

Тамар чувствовала, что в ней растет дух противоречия, заставляющий ее перечить мужу во всем. Она сказала:

— Во всем том, что совпадает с вашими желаниями, вы видите знамение Божие, не правда ли? Вы все время твердили: «Вирджиния… Вирджиния… Вирджиния…» Я думала, это и есть земля обетованная. А эта Новая Англия — дикое место. Неужто мы повезем детей туда, где им, быть может, придется голодать? Вы можете плыть туда, но отправитесь один.

Затем все решилось само собой. Один из плимутских кораблей, плававших в Новый Свет в поисках золота, вернулся пустым, и моряки рассказали обо всех тяжких испытаниях, которые им пришлось пережить, и интерес к путешествию остыл. Тамар снова была беременна, и когда капитан Смит, сумев снарядить лишь два корабля, отплыл из Плимута, семьи из Пенникомкуика с ним не было.

Но Смит рассказал жителям Плимута романтическую историю принцессы Покахонтас. И когда Тамар посадила сынишку на лошадь и медленно поехала домой, она начала рассказывать об этом мальчику:

— Капитан Смит сошел на берег чужой страны, с ним было много людей, которые хотели завоевать эту страну. Но в этой стране уже жили люди, некоторых из них ты видел сегодня. Они не хотели отдавать свою страну белым людям. Однажды индейцы схватили Смита. Они хотели убить его и уже нацелили на него свои стрелы, но принцесса, которую ты видел сегодня, бросилась к нему и закрыла его своим телом. Потом она упросила вождя племени, своего отца, сохранить ему жизнь. И в этой стране помнят ее как маленькую девочку — ведь тогда ей было всего двенадцать лет, — которая спасла англичанина. А сегодня, сынок, ты можешь рассказать дедушке, кого ты видел в порту. Как ее зовут? Ты запомнил?

— Покахонтас, — ответил Дик, сверкнув глазами.

Он был в восторге и решил, что однажды сам станет плавать и открывать новые земли.

Маленький Ричард ни в чем не походил на отца, и это ее радовало.

Появление принцессы взволновало их.

Хьюмилити оживился и заявил, что это еще одно знамение Господа. Отношения между индейцами и белыми поселенцами были неплохими, раз принцесса вышла за англичанина, приняла христианство и не побоялась посетить страну белых людей. Это было знамением. При таких обстоятельствах индейцев можно было не опасаться.

Хьюмилити горел желанием уехать. Он заявил, что жаждет покинуть страну, где правители запрещают людям молиться, как они хотят. Но Тамар сомневалась в том, что это было для него единственным мотивом.

Хьюмилити не нравилось положение дел у них в доме, которое и в самом деле было для него не из лучших, что ущемляло его гордость.

Неудивительно, что он рвался уехать.

— Я никогда не смогу покинуть Ричарда, — заявила Тамар, — давайте подождем, и он поедет с нами. Ему нужно время, чтобы принять это решение. Кроме того, если он отправится с нами, у нас будет больше удобств. Он человек богатый и сможет нанять хорошо оснащенный корабль. Мы не можем плыть в чужую страну и поселиться там, не имея приличной суммы. Поверьте мне, я знаю, когда придет время, он согласится ехать с нами.

Ричард продолжал говорить об удобстве, которое окружает их здесь, и трудностях, которые ждут их в Новой Англии.

— Разумно ли везти женщин и детей в варварскую страну? — спрашивал он.

— Господь охранит их, — отвечал Хьюмилити.

— Испанцы, пираты и индейцы могут подоспеть к ним раньше Господа, — возражала Тамар, подсмеиваясь, как обычно, над благочестивыми речами своего мужа.

Хьюмилити молился про себя, и, глядя на него, Тамар снова задала себе вопрос: «Почему я вышла за этого человека? Разве мне хотелось бы постоянно ранить его, если бы я его любила? И все же… С того самого дня, когда я спасла его, он вошел в мою жизнь, в мои мысли. Я не менее счастлива с ним, чем была бы с любым другим».

— Я полагал, — ответил Хьюмилити, — что вы столь же ревностно относитесь к этой идее, как и я. Вы говорите о риске. Здесь мы подвергаем риску свою жизнь. В любую минуту нас могут бросить в тюрьму. Мы нарушаем закон этой страны. Стоит только среди нас появиться доносчику, как нагрянет беда. В чужеземных краях нам могут грозить иные опасности, но там мы можем ходить с гордо поднятой головой и никого не бояться.

Тамар заколебалась.

— Это правда, — согласилась она. — Ричард, мы будем свободны, хотя и придется терпеть трудности.

Но Ричарда эти слова не убедили.

— Посуди сама, — сказал он, — ты хочешь, чтобы я продал свои поместья, снарядил корабль и отправился к неведомой земле, взяв с собой все свое состояние. Ты только подумай! Сперва нам придется вынести кошмарное путешествие, шторм и ураганы. А еще страшнее то, что по океану, который нам предстоит пересечь, снуют пираты. Наш корабль будет для них легкой добычей. У нас на корабле будут деньги… и вещи, и пираты об этом догадаются. Нас будет ждать смерть… ужасная смерть… а быть может, еще нечто худшее. Испанские пираты могут отдать нас в руки инквизиции. Турки могут отвезти нас в Африку и продать в рабство. Хьюмилити скажет, что на все воля Божия. Но я не хочу, чтобы это случилось со мной, с моей дочерью и внуками. Дику всего три года. Роуан еще малютка. Дайте им подрасти. Погодите. Разузнаем вначале подробнее об этой стране, а потом выберем из двух зол меньшее.

— Подумать только! Если вы согласились бы снарядить корабль, мы могли бы уже завтра начать готовиться к отплытию.

— Я считаю, мы должны все тщательно обдумать. Выжидание — залог безопасности.

Они продолжали ждать, и жизнь их текла монотонно.

До них дошла весть, что маленькая принцесса умерла в Грейвсенде накануне возвращения в родную страну. Она не смогла вынести сырого воздуха Англии.

Ричард сказал, что это лишь подтверждает его опасения.

— Тамошний климат может оказаться столь же опасным для нас, — сказал он. — Люди подобны цветам, их опасно вырывать с корнями.

Потом Тамар узнала, что снова ждет ребенка, и на время утратила желание путешествовать.

Родив Лорею, Тамар едва не умерла. Какое-то время она пребывала в беспамятстве, а придя в себя, впала в апатию.

Она слышала рядом голоса, не разбирая слов: голос Аннис, пронзительный, полный слез, торжественный и скорбный голос Ричарда. Голос Хьюмилити звучал печально и смиренно. Голоса детей — пятилетнего Дика и трехлетней Роуан — говорили о том, что они испуганы и растеряны.

Тамар никогда еще не пребывала столь долго в бездействии, и это дало ей время для размышлений. Ее брак был нелепый и несчастливый. Как глупа была она, воображая, будто сможет жить тихой, спокойной жизнью и станет кроткой, покорной пуританкой, женой такого человека, как Хьюмилити? Иногда Тамар было жаль его оттого, что он женился на ней, и она старалась изо всех сил скрывать свое отвращение к мужу.

Теперь у них было трое детей. Она знала, что Хьюмилити не успокоится, покуда она не родит ему двенадцать детей. Ей предстоит еще девять раз пройти через этот ад! Она вздохнула. Ну что ж, это ее долг и ей придется выполнить его.

Дик и Роуан были поистине ее дети, розовощекие, темноволосые, с блестящими черными глазами. Она удивлялась, что ее новый младенец, крошка Лорея, была худенькая и хилая, не похожая на своих брата и сестру, которые с самого рождения отличались здоровьем и красотой, и люди вроде Аннис и миссис Элтон думали, будто дьявольская сила их матери сделала их сильнее и краше других детей их возраста.

Пролежав несколько недель, она встала и, подойдя к зеркалу, увидела, как сильно она похудела и побледнела. Теперь она часто сидела в своей комнате, погруженная в раздумье. Хьюмилити был в восторге. Он заявил, что возвращается в ее комнату, поскольку пришло время заводить еще одного ребенка.

Память о мучениях была в ней еще свежа, но она покорилась.

Хьюмилити опустился на колени и возблагодарил Господа.

— Благодарю тебя, Боже, что ты наконец показал этой женщине путь праведный…

Дик и Роуан с удивлением смотрели на то, как переменилась их мать. Она была слишком усталой, чтобы играть с ними. Они мирились с этой переменой быстрее взрослых. Вместо красивой, веселой, жизнерадостной матери рядом с ними оказалась молчаливая незнакомка.

Маленькая Лорея была болезненным ребенком. Глядя на нее, все качали головами. Ее скорбное маленькое личико серьезно выглядывало из пеленок, она никогда не улыбалась и почти никогда не плакала.

— Коли такова воля Божия, мы должны терпеть ее, — вздыхал Хьюмилити.

На своих старших детей он бросал строгие взгляды. Бить их он никогда не бил, но понимал, что наказывать их должно. Дика он часто запирал за проказы в темном шкафу, так как обнаружил, что более всего мальчик боится темноты. Роуан, которой вечно хотелось есть, он посылал спать натощак.

В доме наступили перемены.

«Дьявол попал в сети!» — думал Хьюмилити.

Пришло лето, и Тамар в долгие жаркие летние дни садилась отдыхать в саду. Лицо ее снова порозовело, и она наслаждалась запахом нагретой солнцем земли и ароматом цветов. Запах земли всегда напоминал ей о Бартли. Она так отчетливо помнила день, когда он поймал ее и опрокинул на землю. С тех пор запах земли всегда волновал ее. После нескольких дней, проведенных в саду, она снова с трудом могла выносить Хьюмилити. Тамар невольно думала о страстном любовнике, который, хотя и добивался ее постыдным образом, но обнимал ее с неистовой страстью, потому что желал ее, а не детей.

Но вот однажды пропали Дик и Роуан.

В то утро было замечено, что они смеялись во время молитвы, и отец приказал им прийти к нему и прочитать «Отче наш» заново. Хьюмилити верил, что если человек не может без запинки прочитать «Отче наш», значит, он в чем-то виноват, ибо эти слова имеют магическую силу и не могут излиться гладко изо рта грешника. Дети прочли молитву запинаясь, и Хьюмилити со скорбным видом стал расписывать им муки ада, ожидающие грешников. Дика, к примеру, посадят в кромешную тьму, где он будет видеть лишь горящие глаза дьявола, который станет щипать его тело раскаленными щипцами. А Роуан, не знающую меры в еде, посадят за стол, где будут расставлены ее любимые кушанья, но как только она протянет руку, еда исчезнет. Она будет голодать, но не до смерти, потому что ей тоже придется жариться на вечном огне.

Мысль об адском пламени не очень-то пугала детей, ведь им никогда не приходилось обжигаться. Но сидеть запертым в темноте для Дика было самым страшным из всего, что он мог вообразить. А лакомка Роуан не могла представить себе худшего мучения, чем остаться без еды.

Случись это до того, как родилась Лорея, они побежали бы к матушке, но теперь их мать сильно изменилась и всем в доме заправлял отец.

Грозящий ужасными наказаниями Отец Небесный был далеко от них, но им предстояло наказание от отца земного. Дик решил, что ни за что не будет сидеть в темноте. А Роуан не желала сидеть голодной, когда можно в лесу поесть ягод, орехов и пожевать съедобные растения.

И они убежали.

Тамар была в своей комнате вместе с Аннис, когда ей сообщили эту новость. Она стояла возле кроватки младшей дочери. С каждым днем личико Лореи становилось все бледнее, приобретало какой-то мертвенно-бледный оттенок. «Сколько недель ей осталось жить?» — думала мать.

Аннис, отложив вязанье, взглянула на нее с испуганным видом.

— Что тебя беспокоит, Аннис? — спросила Тамар. Аннис не решалась высказать ей то, о чем думала, но Тамар настояла.

— Думается мне, миссис, что вы опять решили просить помощи у дьявола. Просите, чтобы он помог малютке выздороветь.

Глаза Тамар сверкнули, но в этот момент явилась Молл Свонн и сказала, что дети куда-то запропастились. Она искала их повсюду — и в доме, и в саду. Скорее всего, они исчезли.

В момент Тамар сбросила с себя оцепенение, в котором пребывала несколько месяцев, словно платье.

— Скажи, что я велю всем искать их! — воскликнула она. — Их должны найти немедля!

— Куда вы собрались, миссис? — спросила Аннис.

— Искать детей. Ступай в конюшню и вели седлать мою лошадь.

К ней вернулись прежние силы, и через несколько минут она уже сидела на лошади. Ее распущенные длинные волосы снова трепал ветер. В голове ее роились печальные мысли. Дети были напуганы, оттого что потеряли свою прежнюю мать, а без нее жить в Пенникомкуике и быть детьми Хьюмилити Брауна они не смогли. Она поняла это и во всем винила себя.

Тамар не пришлось долго искать своих детей. Люди скажут, ей помогла колдовская сила. А может быть, так оно и есть? А быть может, она нашла их здесь потому, что сама часто приводила их сюда? Это был поросший травой уступ скалы, откуда открывался прекрасный вид на искрящиеся волны Ла-Манша. Здесь она рассказывала им истории о приключениях на море, которые слышала от Бартли.

Увидев, что мать едет к ним на лошади, что лицо ее разрумянилось, а волосы развеваются на ветру. Дик крикнул:

— Роуан! Она едет к нам! Она едет к нам!

Тамар с силой прижала их к своей груди, зная, они поняли, что она вернулась к ним, они обрели свою прежнюю мать.

Ричард и Роуан были счастливы, что мать нашла их. Ведь темной ночью так же страшно в лесу, как в темном шкафу, а голодать на открытом воздухе так же худо, как дома.

Тамар посадила их на лошадь, и они медленно поехали к дому. Но дорога не показалась им длинной, они были так счастливы, что мать вернулась к ним.

Бояться им уже было нечего, матушка снова станет защищать их от своего отца.

Когда они вернулись, в доме царил переполох. Ричард увидел из окна эту троицу, подъезжающую к конюшне, и понял, что случилось. К Тамар вернулся интерес к жизни, она стала прежней. Период депрессии был связан с ухудшением здоровья после рождения Лореи. И эта перемена в ней произошла из-за сильного волнения. Он наблюдал из окна их встречу с Хьюмилити.

Хьюмилити был обеспокоен. Ричард знал, что он любил своих детей. Он, верно, гордился, что они такие красивые и здоровые. Но, быть может, именно потому он был с ними так строг. Однако сейчас ему пришлось встретиться лицом к лицу с их матерью, и она стояла перед ним словно тигрица с детенышами.

— Слава Господу! — воскликнул Хьюмилити. — Дети живы и здоровы.

Тамар не ответила. Она сняла детей с лошади и велела разинувшему рот Неду Свонну отвести лошадь в конюшню.

— Дик, Роуан, — сказал Хьюмилити, — я вижу, вам стыдно за то, что вы сделали. Это хорошо. Однако, полагаю, наказать вас все же следует.

— Они уже достаточно наказаны и больше наказывать их я не позволю.

— Жена моя, — сказал он, глядя на ее раскрасневшееся лицо и растрепанные волосы, — вы привезли их домой, остальное предоставьте мне.

— Нет, — ответила она. — Это вы предоставите мне.

Горячие ручонки детей крепко вцепились в нее.

— Аннис! — крикнула она. — Приготовь еду для детей… Побыстрее!

Слуги переглянулись.

— Госпожа снова пришла в себя, — шепнула Молл, обращаясь к Джейн.

Миссис Элтон бросила испуганный взгляд на Тамар и зашептала «Отче наш». Тамар смотрела на них, посмеиваясь про себя. Они думали, что на дьявола надели цепи, а он разорвал их.

Наконец-то Дик и Роуан были счастливы.

— Не бойтесь, мои дорогие, — сказала Тамар. — Матушка никогда более не отпустит вас от себя.

И они, взявшись крепко за руки, с торжествующим видом прошли мимо отца.

Тамар накормила их не в детской, а в своей комнате. За едой они рассказали ей, как им было страшно, как они надеялись, что именно матушка, а никто другой найдет их.

Аннис, стоя возле колыбели Лореи, покачивала головой. Она-то уж знала, как их матери удалось отправиться прямехонько на то место, где были дети. «Хорошо, что дети воротились, — подумала она, — даже если дьявол помог найти их!»

Тамар, прочитав ее мысли, подошла к колыбели. Она посмотрела на больную дочь, и в голову ей пришла дикая мысль. Она снова поверила в свою тайную силу и поняла, что сумеет вырвать этого ребенка из лап смерти.

Она взяла Лорею на руки и тихонько сказала:

— Аннис, принеси мне горячую воду. Не теряй времени!

— Что вы собираетесь делать? — с испугом спросила Аннис.

— Делай, что тебе велено!

Аннис принесла воду и увидела, что Тамар сорвала с младенца пеленки. Девочка лежала на руках у матери, ее сморщенное тельце заскорузло от грязи.

— Миссис, вы угробите ее! — закричала Аннис. Дети в страхе забыли про еду.

— Нет, — ответила Тамар, — я хочу не дать ей умереть.

Она стала осторожно и нежно мыть малышку, а Аннис, стоя рядом и подавая то, что ей велела госпожа, слышала, как та шептала странные слова. Отмыв кожу Лореи, похожую на заплесневелый сыр, Тамар вытерла девочку насухо и завернула в чистый платок. Позднее Аннис клялась, что видела, как личико младенца начало в эту минуту розоветь.

Потом она покормила девочку. Малютка выпила немного молока и, судя по всему, ничего у нее не болело. В эту ночь Тамар оставила детей спать в своей комнате, Лорею она прижала к груди, а по обе стороны улеглись Дик и Роуан.

К ним вошел Хьюмилити, но она велела ему уйти, и он не посмел спорить с ней. Аннис лежала у изножья постели. В эту ночь ни она, ни ее госпожа не сомкнули глаз. Каждый раз, когда Лорея просыпалась, Тамар кормила ее.

Аннис была уверена, что Тамар колдует. После она сказала Джону:

— Это точно было колдовство, но только доброе колдовство.

— Нет, — отвечал Джон, — это дьявольское дело, ведь Господь желал, чтобы девочка померла, а она спасла ее. Что же в том хорошего?

Но Аннис верила, что добрый Боженька все поймет и не станет наказывать женщину, которая колдовством спасла свое дитя, которое Он желал прибрать.

Следующий день был теплый и солнечный, и Тамар вынесла малютку в тенистый сад. Миссис Элтон, глядя на нее вместе с Джейн и Молл из окна, решила, что она колдует.

Неделю спустя маленькая Лорея лежала на солнышке, дрыгая ножками, еще слабенькая и хилая, но все больше начиная походить на здорового ребенка.

Тамар ликовала. Ее маленькая дочь была спасена. Она сама и совершила это чудо, ее прежняя тайная сила вернулась к ней.

Ричард видел, что тучи сгущаются и сказал Хьюмилити:

— Вы должны поостеречься. Судя по всему, преследования пуритан усиливаются.

Хьюмилити, как обычно, на все предостережения ответил:

— На все воля Божия.

Большинство пуритан посещало государственную церковь, чтобы отвести от себя подозрения. Но Хьюмилити отказывался это делать. Покуда его не трогали, потому что никто на него не доносил. Но Ричард предупреждал его, что может случиться всякое.

— А что, если вас посадят в тюрьму? — спросил он. — Вам не удастся так легко выйти оттуда, как Джону Тайлеру. Да, я знаю, нам покуда везет. В наших краях власти не столь строги. Однако, если вас арестуют, освободить вас вряд ли удастся.

Хьюмилити собрался было возразить, но Ричард нетерпеливо прервал его:

— Я знаю, что вы скажете: «На все воля Божия!» Но что будет с вашей семьей? С Тамар и детьми?

— Им здесь живется хорошо, — ответил Хьюмилити, — вам известно, что я никогда не содержал свою семью. Я готов был делать это, но Тамар горда. Жизнь, которую я предлагал ей, для нее не подходит. Она не желает отказаться от роскоши во имя долга.

— Быть может, она желает хорошей жизни для своих детей, — холодно ответил Ричард, — к тому же, мне кажется, вы намного более горды, нежели Тамар.

Хьюмилити удивился, а Ричард усмехнулся, ему казалось забавным, что Хьюмилити, человек образованный, мог столь сильно ошибаться в отношении собственной персоны и постоянно блуждать в узком туннеле, который он прорубил для себя, ограниченном со всех сторон пуританской верой.

— Я… горд?! Гордость есть один из семи смертных грехов. Если бы я думал, что обладаю подобным качеством…

— Я знаю, — сказал Ричард, — вы стали бы поститься и молиться. Но иногда человек, считающий себя непогрешимым, может не замечать добрых качеств в других. Однако к чему толковать об этом? Я хочу, чтобы вы были осторожнее, ибо нас ждут трудные времена.

Но увещевать Хьюмилити было бесполезно. Он лишь молитвенно складывал руки и продолжал делать то, что считал нужным, подвергая себя постоянной опасности.

Ричард был прав. Король был недоволен пуританами. Возвратясь из Шотландии, он заявил, что ему не нравится, как англичане молятся по воскресеньям. Он хотел, чтобы они посещали церковь, а после богослужения веселились.

Вышел королевский указ, который читали по всей стране. Указ гласил: «Его Королевское Величество не запрещает своим подданным отдыхать и веселиться дозволенным путем: танцевать, стрелять из лука, скакать, прыгать с шестом и тому подобное. Дозволяется плясать танцы Робина Гуда и ставить „майское дерево“ (Украшенный цветами шест, вокруг которого в Англии танцуют 1 мая, празднуя наступление весны) . Все указанные игры и танцы позволяются законом».

Далее в указе была одна оговорка: «Тем, кто не посещает храм Божий по воскресным дням и не следует обедни, тем на народных гуляньях веселиться запрещается. Имена мужчин и женщин, не посещающих церковь, следует оглашать с кафедры проповедника».

— Попомните мои слова, — сказал Ричард, обращаясь к Хьюмилити, — это начало новых преследований.

В Восточной Англии, где движение протестантов было сильнее всего, гонение на них уже шло полным ходом. В Лондоне, где некоторые сектанты до того осмелели, что стали молиться по-своему, дело дошло до кровопролития. В Девоне жизнь была спокойнее, но для Ричарда эти слухи были словно приближающиеся раскаты грома.

Однажды в Плимутский Саунд вошли два корабля, и с их приходом воскресли надежды пуритан, собиравшихся на богослужения общины, основанной Хьюмилити Брауном.

Эти корабли были «Мейфлауэр»[11] — стовосьмидеся-титонный парусник — и его спутник поменьше — «Спидуэлл»[12].

Для Плимута это было огромным событием, но важнее всего это было для Хьюмилити Брауна и Уильяма Спиерса, потому что на этих кораблях приплыли люди, которых они когда-то знали, люди из их родного графства.

Хьюмилити редко бывал так сильно взволнован, как в тот день. Он повсюду ходил за этими людьми. Теперь он был уверен, что Богу было угодно, чтобы его тогда оставили здесь. Ведь теперь он сможет спасти много душ, увезя их в землю обетованную.

Майлз Стэндиш, его старый друг, пришел в восторг, увидев Хьюмилити. Они долго беседовали, и Стэндиш подробно объяснил ему, какой провиант и прочие необходимые вещи они должны взять с собой, чтобы выжить на новом месте. Хьюмилити слушал его внимательно и задавал много вопросов. Он сильно печалился, что не был вместе со своими друзьями.

— Но я недостойный, я грешный, — сказал он Стэндишу, — я не должен сетовать на судьбу, которую Господь уготовил мне. Я еще не готов.

— Да, Хьюмилити, друг мой. Господу не было угодно, чтобы ты плыл с нами, это ясно. Капитан «Спидуэлла» трус, он заявил, что его судно не сможет плыть. Мы могли бы взять твою семью и друзей, но коль скоро «Мейфлауэр» поплывет один, мы должны взять на борт только отважных. Все, что мы собираемся грузить на два судна, придется грузить на одно. Твой черед придет, друг мой, я в том не сомневаюсь.

Смотреть, как одинокий корабль уплывает в неизвестность, было щемящее душу зрелище.

«Спидуэлл» стоял в Саунде, а от пристани Хоу отчалил «Мейфлауэр», увозя людей, сказавших последнее «прости» родной стране в надежде начать новую жизнь в новой стране, где они смогут спокойно и свободно молиться Богу.

После отплытия «Мейфлауэра» прошло несколько относительно спокойных лет. Теперь на троне был новый король, Карл Первый, но в годы его правления гонения не прекратились.

Хьюмилити продолжал надеяться, что настанет день, когда он вслед за уплывшими пилигримами отправится в землю обетованную. Тамар металась между ним и Ричардом, который лишь только после нескольких несчастий начал менять свое мнение.

Первое несчастье случилось с пуританами. На нескольких из них донесли властям, что они не посещают церковь и не принимают участия в народных праздниках, что одежду они носят слишком мрачную, короче говоря, живут как пуритане и нарушают закон страны.

Джошуа Хок узнал, что им устроят западню, когда они соберутся в восемь вечера в четверг в сарае. Он тут же сообщил об этом Ричарду, а тот, не теряя времени, сообщил об этом Хьюмилити Брауну.

— Прошу вас не ходить туда в четверг, — сказал он, — и предупредите своих друзей.

— Это, — ответил Хьюмилити, — Господь простирает длань Свою, чтобы охранить нас. Он не желает, чтобы мы сгнили в тюрьме. У Него для нас иные планы. Он желает, чтобы мы уплыли в Новый Свет, когда настанет время.

И в четверг не было богослужения, и те, кто окружил сарай в надежде арестовать собравшихся на молитву, в гневе сожгли сарай.

— На этот раз вам удалось спастись, — сказал Ричард, — пусть это будет уроком для вас, впредь вам следует быть вдвойне осторожными.

В течение нескольких месяцев пуритан не трогали, казалось, о них забыли, потому что снова началась охота на ведьм.

В Девоне Джейн Свонн стала первой, за кем начали охотиться. Джейн была хорошенькая, кроткая девушка, голубоглазая и златовласая. Нед Свонн и его жена первыми приняли пуританство, и их дочери с раннего детства приняли эту веру. Молл была туповата, а Джейн — смышленая, и ее красота притягивала местных парней.

Однажды под вечер, когда она собирала хворост в леске за фермой Херли, на нее напал один человек. Она знала, что он торговец из Плимута, весьма состоятельный, прилежно посещает церковь и имеет репутацию набожного человека. Он подошел к ней, завел разговор, и она, веря, что он человек строгих правил, не испугалась его, покуда он не сделал ей постыдное предложение. Тогда она повернулась, чтобы бежать, но он схватил ее. Она стала угрожать, что расскажет про него, но он в ответ засмеялся:

— Кому поверят, мне или такой девчонке, как ты?

Бедная Джейн до смерти испугалась. Она поняла, что он ее обесчестит, осквернит, опозорит навеки, что ей придется рассказать обо всем на встрече пуритан. Девушка, воспитанная так, как она, предпочла бы смерть позору. Мужчина сорвал с нее одежду и повалил на землю.

Он издевался над ней, а бедняжка кричала, призывая на помощь. Насильник пытался заставить ее замолчать и ударил с такой силой, что девушка чуть не лишилась чувств.

Он забыл, что роща находится рядом с фермой, внезапно в подлеске послышался топот и перед ним оказались Петер Херли и его брат Джордж.

Всеми уважаемый горожанин был застигнут на месте преступления. Разъяренный, опозоренный, он вскочил на ноги.

Мальчики помогли Джейн встать, но идти она не могла, и они помогли ей добраться до Пенникомкуика.

Тамар, услышав об этом, пришла в ужас.

— Принесите ее ко мне в комнату, — приказала она, — бедное дитя! Я позабочусь о ней. И расскажите всем, каков этот человек! Путь его за это накажут. Увидим, как он упадет с пьедестала, который воздвиг для себя.

Она заботливо ухаживала за бедной, потрясенной Джейн, не переставая думать: «Это могло случиться со мной!» И в ее памяти ясно возникла сцена — та, давнишняя — с Бартли.

Тамар сама, не теряя времени, стала рассказывать всем о том, что случилось с Джейн, не скрывая имени преступника.

— Кто теперь станет верить ему! — возмущались все.

Миссис Элтон винила во всем девушку, мол, злое случается с тем, кто сам этого заслуживает. Но Тамар защищала Джейн, как ангел с пылающим мечом.

Ее радовало, что в городе все узнали истинное лицо насильника, его перестали считать уважаемым торговцем, что могло вскоре разорить его, ведь люди не желали ничего покупать у человека, который лишь прикидывался порядочным гражданином.

Бедная Джейн выздоровела, Тамар внушила ей, что она не виновата в том, что случилось.

— В самом деле, — говорила Тамар, сверкая глазами, — это могло случиться с любой из нас!

Даже Хьюмилити согласился с тем, что с Джейн случилась беда и в этом нет ее вины. Он долго молился об очищении души девушки, хотя считал, что только благочестивая жизнь может очистить ее в глазах Иисуса.

Но однажды Джейн ушла и не вернулась.

Ее хватились днем, и к ночи она не вернулась.

Миссис Элтон прищурила глаза и, глядя на Молл, сестру Джейн, процедила сквозь зубы:

— Что я говорила? Я была права. Все они говорят, что не виноваты, когда с ними такое случается. Ясное дело, ее изнасиловали! А она — невинная голубка! Запомни мои слова, Молли, твоя сестра пошла на свидание с этим человеком и сама напросилась на это дело, а тут сыновья Херли застукали их. И я вовсе не удивлюсь, если они после уговорились встретиться там, где им никто не помешает грешить.

В кухню вошла Тамар.

— Джейн пришла домой?

Миссис Элтон криво усмехнулась:

— О нет, она все еще гуляет. Может, катается верхом на другом берегу Тамар. А может, они подались в Плим. Только уж поверьте мне, они сейчас вдвоем…

— Неправда! — оборвала ее Тамар. — Я никогда не видела Джейн такой несчастной, как в ту минуту, когда мальчики принесли ее домой.

— Несчастной! Ой-ой-ой! Они всегда огорчаются, когда их застукают. А уж ее-то застукали…

— Как ты смеешь винить Джейн! Он принудил ее. Я это точно знаю.

— Вы слишком добры к этой девчонке. Принудил! Меня почему-то никто не принуждал!

— Этому, — ответила Тамар, удаляясь из кухни, — я нимало не удивляюсь.

Тамар не спала всю ночь. Она была уверена, что с Джейн случилось что-то ужасное. Тамар казалось, что ей говорит об этом тайная сила.

Хьюмилити, находившийся в ее спальне в надежде на четвертого ребенка, уговаривал ее отдохнуть. Но она не ложилась в постель, а мерила комнату шагами.

Ранним утром, едва первые лучи солнца осветили вершину Болт-Хеда, она оделась и вышла из дома. Вот так вышло, что Тамар привела Джейн домой.

Джейн едва было можно узнать, так не похожа была она на девушку, которой хватились всего лишь сутки назад. Лицо у нее было красное и распухшее, в ссадинах и ожогах. Лиф был сорван с плеч, и на шее и груди виднелись страшные шрамы. На спине у нее были ожоги, по-видимому, сделанные кочергой или железным раскаленным прутом. Тамар не поняла, что это Джейн, пока девушка не заговорила с ней.

Вне себя от гнева, Тамар посадила ее на лошадь и привезла домой, потому что Джейн едва держалась на ногах. Она с трудом плелась к дому, но последние четверть мили преодолеть уже была не в силах.

Глаза Тамар метали молнии, но руки были заботливы и нежны. Она знала, что над ни в чем не повинной девушкой учинили жестокую расправу.

Едва придя в сознание, Джейн тут же снова упала в обморок от боли. Ее прежде прелестные волосы были сожжены.

— Они заставили меня сказать… Они заставили меня сказать… — пробормотала она и впала в беспамятство.

Тамар разбудила Хьюмилити, велела ему встать с постели и уложила на нее несчастную девушку.

Хьюмилити уставился на Джейн.

— Что с ней стряслось?

— Они пытали ее. О, Бога ради, не начинайте молиться. Позовите Ричарда и Аннис. Велите ей принести теплую воду… и немного вина, чтобы привести ее в чувство. Да побыстрее… Быстрее!

Джейн тихо стонала от боли.

— О, милая Джейн, — пробормотала Тамар со слезами на глазах, — я спасу тебя, облегчу твою боль.

В комнату вошел Ричард.

— Боже мой! — воскликнул он, увидев Джейн. — Что они сделали с ней? Я сейчас же пошлю грума за лекарем.

— У меня есть масло от ожогов, — сказала Тамар. — Где Аннис? О Аннис… Подай теплую воду и мой ящичек с бутылками лечебных масел.

— Я позабочусь о том, чтобы доктор пришел поскорее.

Но Тамар положила руку ему на плечо.

— Мы еще не знаем точно, что случилось. Когда я несла ее, она что-то бормотала про ведьму. Лучше было бы, чтобы никто не узнал, где она находится. Я могу сделать для нее больше, чем доктор.

Аннис, в ужасе тараща глаза, принесла теплую воду и лечебное масло.

— Ее должен осмотреть доктор, — упорствовал Ричард. — Она при смерти.

— Разве я не спасла Лорею? Уверяю вас, я помогу ей лучше, чем любой лекарь.

Но Ричард тут же понял, что лекарь мало чем может помочь Джейн, разве что смазать ожоги, но это с таким же успехом могла сделать Тамар. Это были чьи-то происки, недаром Джейн сказала что-то про ведьму… Это наводило на мысль о том, что с ней сделали.

Тамар промыла раны девушки и смазала их, а Джейн продолжала тихо стонать. Ей насильно влили в рот вино. Аннис разорвала на ленты простыню, и Тамар перевязала раны Джейн.

Тамар и Аннис остались с Джейн. Тамар сказала, что кроме Аннис ей никто не нужен. Ей нужна была абсолютная уверенность Аннис в том, что она сможет вылечить Джейн, а этой уверенности от других она не ожидала. А сомнения и подозрительность, по ее мнению, могли ослабить успех. Она чувствовала, что только атмосфера доверия и ее травы и масла вместе с магическими словами могут помочь Джейн.

Вскоре после того как Джейн нашли, о ней пошел слух: Джейн Свонн — ведьма. Она призналась в этом. Добропорядочный торговец, в отчаянии оттого, что потерял доброе имя и свое положение в городе, с помощью своих друзей поймал эту девку и допросил ее. Стоило им немного прижать ее, как она сломалась и сказала «всю правду».

Торговец утверждал, что не был в тот день в лесу. Его жена подтвердила это. Другие тоже были готовы это подтвердить. Говорили, будто Джейн Свонн часто ходила в лес, где распутничала со своим дружком-дьяволом. Этот дьявол иной раз был невидимым, а то и принимал образ любого человека, какого ему вздумается. Одна женщина поклялась, что, проходя по лесу, видела девицу, точь-в-точь Джейн, которая лежала голая от пояса до пят. По ее мерзким движениям было видно, что она совокуплялась с невидимым существом, а после над ней показалась какая-то фигура из дыма, которая поднялась к небу и исчезла. Потом эта девица встала, опустила юбку и спокойно пошла прочь. В тот раз, когда ее застали два парня, она, зная, что прятаться поздно, попросила у дьявола помощи, не зная, что ее уже видели за этим гнусным делом, и он принял облик торговца, которого и увидели оба паренька. А после эта девка выдумала, будто ее изнасиловали. Разумеется, она выглядела испуганной. Ясное дело, она была в синяках! Разве девка не призналась сама, что она — ведьма? Сделав это признание, она улетела на метле. Многие клялись, что видели, как она летела по небу.

Эта ложь была придумана, чтобы восстановить честное имя купца.

Ричард сразу же предупредил миссис Элтон, что если она скажет кому-нибудь, что Джейн находится у них в доме, домоправительницу тут же выгонят. Это давало возможность скрыть от всех, кроме родителей девушки, где она скрывается.

Тамар лечила ее несколько недель, после чего Джейн настолько оправилась от этого страшного потрясения, что смогла рассказать, что случилось той страшной ночью.

Враги Джейн подкараулили ее, когда она вышла из дома, схватили и увезли в какой-то городской дом. Там ее посадили у очага, с ее спины сорвали лиф и жгли ее раскаленной кочергой, чтобы она согласилась подтвердить выдуманную ими историю.

Невзирая на страшную боль, она все отрицала. Но когда они стали совать ее лицо в огонь, она не выдержала, закричала, умоляя сжалиться над ней, и признала себя виноватой.

При сем присутствовал человек, который записал признание Джейн, и ее заставили повторить его несколько раз под диктовку мучителей.

Они оставили ее лежать без сознания на полу, намереваясь на другое утро отвезти ее в Хоу, объявить ведьмой и повесить. Думая, что она едва дышит, и не опасаясь, что она убежит, они не приняли никаких мер предосторожности. Но час-другой спустя ее юное тело сумело восстановить силы. Она помолилась Богу и, решив, что хуже мучений, ожидающих ее наутро, ничего быть не может, отважилась кое-как добраться до двери. Ее удивило, что ей стоило только толкнуть дверь и она отворилась. За дверью лежал человек, которому было велено караулить ее. Он был смертельно пьян и громко храпел. Она брела несколько часов по дороге к Пенникомкуику; холодный воздух приятно обдувал ее израненное тело, слегка облегчая страдания. Лишь вера в помощь Господа помогала ей пробираться вперед, не теряя сознания.

Тамар горела желанием отомстить этому негодяю. Но Ричард убедил ее, что, пытаясь отомстить ему, она лишь подвергнет Джейн еще большей опасности. Дать знать, что Джейн жива, значило, что они будут искать ее и повесят.

— Тамар, — сказал он, — мы живем в опасное время… жестокое и опасное. Подумай, как это несправедливо! Бедная пуританская девушка ходила по лесу… И что случилось с ней!

Внезапно он замолчал и уставился на нее.

— Твоя мать… — тихо продолжал он, — однажды тоже бродила по лесу, и ее погубил человек, не лучше этого торговца… И в ту ночь она ступила на путь, ведущий на виселицу. Кто я такой, чтобы обличать других?

Тамар подошла к отцу и положила руку ему на плечо.

— Не сравнивайте себя с этим человеком, — ответила она. — Вы поступили безответственно, беспечно… А он — злодей. Я не могу сравнивать его с вами. О Ричард, когда я думаю о том, что случилось с Джейн… Мне хочется… уехать отсюда! Я думаю о людях, которые уплыли на том корабле. Его название «Мейфлауэр», не правда ли? Я думаю об опасностях, которые ждут их в пути… испанцы… пираты… насилие. Но, Ричард, если они доплывут до новой страны, страны, где не может случиться то, что случилось с Джейн, это стоит риска.

— Да, это стоит риска.

— Ричард, вы начинаете думать об отъезде. Да, я это вижу. В страну, где не жгут молельные дома, не истязают невинных девушек.

В тот день они больше не говорили об этом, но после этого трагического происшествия Ричард начал менять свое мнение.

В округе не переставали говорить о ведьмах. Кто-то видел, как старая Салли Мартин у дверей своей хижины говорила о чем-то со своим котом. А еще кто-то был свидетелем того, как Мэдди Барлоу якобы превращалась в кролика. Из некоторых труб выходил дым, принимавший образ дьявола. Никто больше не осмеливался собирать всем известные травы и растения, лечащие болезни. Ведь если бы увидели, как кто-то рвет полевые травы, его обвинили бы в колдовстве. За всеми следили зоркие глаза. Никто не был свободен от подозрений — ни мужчины, ни женщины, ни дети. С сыном кузнеца, Томом Ли, был припадок. Когда он очнулся, то сказал, что, проходя по лесу возле фермы Херли, он увидел старую женщину, которая сначала прокляла его, а потом превратилась в собаку и убежала. Родители решили, что его, без сомнения, сглазили. Но кто?

— У нас здесь целая шайка ведьм, — шептали друг другу люди, — кто знает, как их уличить?

Дети не верили родителям, родители — детям, мужья — женам, жены — мужьям.

Однажды Бетси Херли пришла навестить свою дочь, с которой она помирилась после того, как та стала женой и матерью, и увидела в окне Тамар Джейн Свонн. Бетси хитро ухмыльнулась, ничего не сказав, а после разболтала об этом всем и каждому.

Новость разнеслась по округе, как пламя на ветру: «Джейн прячется в доме Ричарда Мерримена! В комнате Тамар Браун».

Бетси продолжала тараторить:

— Ах, дорогие мои, ей не скрыть, что она ведьма. Она выглядела просто ужасно. Я видела ее соломенные волосы, которые выбивались из-под повязки. Ни у кого нет таких волос, как у нее. Она стояла у окна. А еще… я видела ее… саму Тамар. Она собирала травы… Ее волосы были распущены по плечам, она любит выставлять их напоказ. Она рвала дьявольские травы и что-то бормотала.

И вот снова, как много лет назад, когда Тамар было четырнадцать лет, толпа людей направилась к дому Ричарда Мерримена, чтобы схватить ведьму. И снова Ричард вышел и обратился к ним. На этот раз рядом с ним стоял Хьюмилити Браун.

— Люди добрые, — сказал Ричард, — Джейн Свонн в самом деле здесь. Мы спасли ее, выходили. Вы знаете, что ее изнасиловал известный вам человек. После того ее похитили и жестоко пытали. Мы до сих пор пытаемся поставить ее на ноги. Прошу вас уйти и оставить нас в покое.

Из толпы послышались возгласы:

— Откуда мы знаем, что она не ведьма? Бывают ведьмы даже в дворянских семьях…

— А где другая, черноволосая ведьма? Нам бы надо и ее забрать.

Тут к ним обратился Хьюмилити:

— Друзья мои, я вижу среди вас тех, кто молился вместе со мной. Я молился с этой несчастной девушкой и верю ее словам. Вы знаете, друзья мои, что если бы в этом доме была ведьма, я знал бы об этом и счел бы своим долгом отдать ее вам. Можете ли вы сомневаться, что как бы ни был тяжел мой долг, я выполнил бы его?

Последовало короткое молчание. Потом чей-то голос сказал:

— Вы сами околдованы, проповедник! Вы женились на ведьме!

Глаза Хьюмилити сверкнули гневом.

— Очистись от желания увидеть насилие! — крикнул он, указывая на говорившего. — Спроси себя: «Тешит ли нас зрелище пролития крови?» Коли вы заглянете в свои сердца и ответите чистосердечно на этот вопрос, узнаете, что вряд ли сумеете спастись. Я прошу вас помолиться со мной, молить Господа, чтобы он простил вас. С этой девушкой, Джейн Свонн, насильник обошелся жестоко. Я видел Джейн, когда ее принесли два паренька. Петер! Джордж! Выйдите вперед и скажите правду. Вы видели эту девушку, избитую и обожженную? Не правда ли?

Мальчики вышли вперед.

— Да, мистер Браун, видели, — подтвердили оба.

— Спасибо, Джордж, спасибо, Петер. Скажу вам, юноши, что эти добрые люди были обмануты. Они забыли, что я тоже видел ее. Дьявол мог обмануть вас, будто она прикинулась избитой, но позволит ли Господь слуге Своему быть обманутым? Нет! У дьявола есть сила, но против силы Господней он, словно человек, закованный в цепи. Коли хоть один из вас думает, что в этом доме творится зло, возьмите меня, ибо тогда выходит, что я обманул вас. Возьмите меня и распните на ближайшем дереве. Вколачивайте гвозди в мою плоть… в мои руки, в мои ноги. Кричите: «Распни его!» И дайте мне испить уксус и желчь. О, друзья мои, тогда я заслужил бы подобную смерть!

Он продолжал плести паутину слов, и толпа умолкла. Кое-кто плакал, иные опустились на колени. И мятежное выступление толпы, требующей выдать девушку, магией слов было превращено в молитвенное собрание.

Однако это не положило конец этой истории. В данный момент после молитвы Хьюмилити люди успокоились и тихонько разошлись по домам, но они продолжали толковать о колдовской силе и о том, что среди них есть ведьмы.

Вспомнили, что Тамар спасла свое дитя, которое было при смерти. Говорили даже, что Лорея была уже мертва и что мать, обещая дочку дьяволу, спасла ее.

Припоминали, как Симон, охотник на ведьм, хотел осмотреть Тамар и Ричард Мерримен спас ее, признав своей «дочерью». Говорили, будто она околдовала его, как околдовывала каждого мужчину… даже Хьюмилити Брауна.

Мол, она умнее любой ведьмы, она — сам дьявол, ибо дьявол, как и Бог, выступает в трех лицах, в нечистой троице.

Она склонила к колдовству многих. Поглядите на Аннис, которая получила дом, на Джона Тайлера, того, что женился на ней, хотя и малость опоздал. Ричард Мерримен всегда был странным, а под старость лет стал вовсе чудной. Даже миссис Элтон они перетянули на свою сторону. Ведь она не сказала, что эта ведьма Джейн Свонн скрывается у них в доме. Ей бы следовало сказать это во имя справедливости, а не то, глядишь, они и из нее сделают ведьму!

Однажды ночью была совершена попытка спалить господский дом, но огонь вовремя заметили и потушили.

После этого случая Ричард серьезно призадумался. Он справился о том, как нанять корабль, и стал обсуждать с Хьюмилити, что нужно для того, чтобы снарядить экспедицию и отправиться вслед за «Мейфлауэром».

Джона Тайлера арестовали для допросов, и все пуритане, посещавшие богослужения Хьюмилити, сильно встревожились. Они слыхали, как ведутся подобные расследования, и боялись, что столь слабый и кроткий человек, как Джон Тайлер не выдержит это испытание. Хьюмилити, как их лидер, предложил, чтобы арестовали его. Но Ричард указал ему на глупость подобного предложения. Если Хьюмилити признается, что они собираются на богослужения, арестам не будет конца.

Ричард отправился в Плимут, в магистрат, к своему другу и откровенно рассказал ему о своих намерениях. Мол, он знает, что правительство поощряет людей, отправляющихся в Новый Свет, чтобы основать колонию под английским флагом. На континенте нонконформистов жестоко преследуют, но английское правительство желает лишь избавиться от них. Оно готово даже помогать сектантам, желающим покинуть страну. И Ричард попросил освободить Джона, заверив друга, что собирается снарядить корабль, на котором пуритане навсегда покинут Англию.

После этого Ричард понял, что обязан осуществить дело, которое прежде считал пустой фантазией. Он начал серьезные переговоры о снаряжении судна тоннажем в сто тонн и обсуждал с капитаном Флеймом сроки отплытия.

На сборища пуритан стало приходить много людей, которых привлекала возможность эмиграции. Жизнь у них была тяжкой, а про Новый Свет ходили заманчивые слухи.

Казалось, за одним волнующим событием непременно должно следовать другое. На горизонте показался странный корабль, явно не английский, здесь английские суда узнавали сразу. Это была длинная невзрачная галера, разрезающая волны с удивительной скоростью. Она держала курс прямо на Саунд.

В городе поднялась суматоха. Мужчины достали свои старые мушкеты, моряки принялись точить абордажные сабли. Однако стоило ли бояться одного корабля? Правда, за ним могли следовать другие. Плимутский флот был в чужих водах, а здесь еще помнили внезапное нападение британских пиратов.

Некоторые бывалые моряки заявили, что эта быстроходная галера — турецкая.

Тамар стояла на пристани, когда галера причалила. Ее охватило внезапное предчувствие. Ее глаза искали знакомого человека среди худых, изнуренных моряков, но она не нашла, что искала.

Но вот моряки подняли весла, стали сходить на берег и обнимать встречающих. Один из них нагнулся и потрогал руками булыжники, потом встал на колени и поцеловал их. Одетые в лохмотья всех цветов и фасонов, эти люди мало походили на англичан. Их кожа была бронзовой от загара, бороды не стрижены, на обнаженных спинах следы пыток.

Последним на берег сошел человек, которого ждала Тамар. Она не могла не узнать этого худого, изнуренного гиганта, его выдавали удивительно голубые, сверкающие глаза.

Вот он засмеялся. Его зубы казались ослепительно белыми на загорелом лице, до того худом, что, казалось, кости могли прорезать кожу. Он огляделся, и Тамар знала, что он ищет ее.

Тамар подбежала к нему. Он схватил ее и прижал к себе, и она снова почувствовала радостный трепет, которого не испытывала после его отъезда.

Это было самое волнующее, самое удивительное событие в этом богатом событиями году. Бартли вернулся домой.

Она снова поселился в Стоуке, в родном доме. Надменный, гордый вид он утратил. Говорили, что он вместе с людьми, которым удалось бежать с ним, устроил пирушку на несколько дней. Он предложил им остаться в его имении, пережитые ими вместе злоключения сделали их друзьями навеки. Кузен, унаследовавший его титул и имения после смерти старого Кэвилла, поскольку Кэвилл младший считался пропавшим без вести, еще находился в доме, но собирался уехать.

Сэр Бартли стал героем дня, за его здоровье пили во всем графстве. Немногие смогли бы вынести то, что вынес он. А уж совершить смелый побег, спасти своих людей и привезти их домой было настоящим подвигом.

Бартли и его команда рассказали душераздирающую историю. Когда они отплыли от Плимута и были уже несколько дней в пути, их окружили турецкие галеры. Несколько человек из их команды утонуло, остальных взяли в плен и заставили быть галерными гребцами, а эту работу могут вынести только сильнейшие. Их приковывали к галере, по шесть человек на весло, и давали им еды и питья ровно столько, чтобы поддерживать в них жизнь. Корабельный надсмотрщик прохаживался по продольному мостику, щелкая бичом и спуская шкуру со своих рабов, стоило кому-нибудь проявить недостаточное рвение или почувствовать недомогание. И на такую жизнь был осужден гордый Бартли. Галеры спускали на воду только весной и летом, зимой они стояли на приколе, а галерные рабы сидели в мрачных казематах.

Такую жизнь Бартли и его люди смогли чудом выдержать в течение шестнадцати лет. В последние четыре года Бартли готовил побег и наконец осуществил свой план с помощью других рабов.

Дисциплина в тюрьме была слабая, число тюремщиков малое, и, воспользовавшись случаем, когда за стенами их тюрьмы нагрузили готовую к отплытию галеру, они вырвались из темницы и, привычные грести, сумели быстро уплыть от преследователей.

Это была история о приключениях, страданиях и отваге, типичная для моряков того времени. Они воспринимали тяжкие испытания и смерть как нечто естественное. Как сказал Бартли, каждый из них, до того как поставил парус, знал, что им придется пережить.

Тамар понимала, что с приходом галеры ее судьба изменилась. Прежде она готова была примириться с жизнью с Хьюмилити, она жила надеждой на предстоящий отъезд из страны. Но теперь… Бартли вернулся.

В первый же день своего возвращения, под вечер, Бартли приехал в Пенникомкуик. На пристани им удалось лишь обняться на мгновение. Затем толпа окружила его, и она воспользовалась этим, чтобы убежать. Тамар необходимо было побыть одной, подумать наедине о событии, грозившем перевернуть ее жизнь.

Она увидела, что Бартли подъезжает к дому, и вышла ему навстречу.

Бартли сидел на лошади и смотрел на нее сверху вниз. Он подстриг бороду и надел элегантный наряд, который носил до отъезда. Он висел на нем, как на вешалке, но придавал ему еще большее достоинство.

— Итак, — сказал он, и его голубые глаза сверкнули, — ты вышла за пуританина!

— Да.

Бартли засмеялся громко и скептически.

— Почему это так забавляет тебя?

— Почему? В самом деле! Ведьма… и пуританин!

— У меня трое детей.

— Сколько сыновей?

— Один сын и две дочери.

— Ты теперь настоящая матрона.

«Он вовсе не изменился, — подумала она, — я ненавижу его, как прежде».

В этот момент из конюшни вышел Нед Свонн, и Бартли спрыгнул с лошади.

— Мы рады, что вы воротились, сэр Бартли, — сказал Нед.

— Спасибо, Нед. — Бартли подарил ему ослепительную улыбку.

— Иди в дом, — сказала Тамар. — Ричард жаждет видеть тебя и послушать рассказы о твоих приключениях.

Они пошли к дому, Бартли не сводил с нее глаз.

Ричард тепло принял его.

— Бартли! Я уже не надеялся на такую радость…

— Я тоже, сэр.

— Бартли, дорогой мой мальчик, иди сюда. Дай мне поглядеть на тебя. Какая сила воли! Терпеть подобное шестнадцать лет!

— Я сделан из прочного материала. Я сказал себе: «Видит Господь и Пресвятая Матерь Божия, я вырвусь из этой тюрьмы, даже если для этого придется убить двадцать стражников».

— И ты убил их всех? — спросила Тамар.

— Нет, только десятерых.

Вошел Хьюмилити, и Бартли насмешливо поклонился ему.

— Никак это садовник?

Он бросил на него надменный взгляд, искривив в улыбке чувственные губы.

— Я помню этого парня.

Тамар вспыхнула, а Ричард сказал:

— Ты еще не слыхал? Хьюмилити — мой зять.

— Странные вещи творятся на свете, как дома, так и в чужих странах, — дерзко ответил Бартли.

Потом он развалился в кресле и стал рассказывать, как ни в чем не бывало. Он рассказывал про то, как был галерным рабом, про пережитые ужасы, про верность друзей. За годы рабства он ожесточился и огрубел. Он пересыпал свою речь грубыми ругательствами, отчего Хьюмилити каждый раз вздрагивал.

— Не скрою, — продолжал он, — я страдал менее других, потому что принял мусульманство. И они стали лучше относиться ко мне. На мне шрамы, я могу показать вам свою спину. Шрамы, которые я буду носить до могилы. Но я легко отделался. Некоторых забили до смерти. Но не меня. Я кланялся Аллаху и спас свою шкуру.

Тамар видела, что Хьюмилити молится. Бартли это тоже заметил.

— Что вы там шепчете, любезный? — резко спросил он.

— Молитвы, — ответил Хьюмилити. Бартли рассвирепел.

— Я шокирую вас. В самом деле, мил человек, вы не выдержали бы на галере и дня, и молитвы ваши не помогли бы вам. Что в том худого? Мусульманину было легче устроить побег, чем христианину. Клянусь Богом, кабы я цеплялся за свою веру и молитвы, мы бы сейчас сидели, прикованные к галере. Гораздо лучше было стать на время мусульманином.

— Разумеется! — сказала Тамар, с насмешкой глядя на Хьюмилити.

Но когда Бартли засмеялся, она бросила на него надменный взгляд.

Казалось, в этот момент она перестала быть женщиной, которой перевалило за тридцать, матерью троих детей. Она стала снова юной девушкой, трепещущей оттого, что человек, бывший когда-то ее любовником, вернулся домой.

Ричард рассказал Бартли о предполагаемом отплытии в Новый Свет. Бартли выслушал его с большим интересом. Когда он смотрел на Тамар, его глаза начинали сверкать.

— Стало быть, вы покидаете эту страну, будете искать счастья в других краях? — Он поднял свой бокал и, глядя в лицо Тамар, добавил: — Желаю вам удачи. Надеюсь, вы найдете счастье, которого заслуживаете.

Тамар наклонила голову, она испугалась чувства, которое могло возникнуть в ее сердце. Сославшись на то, что ей нужно приглядеть за детьми, она хотела уйти, но Бартли захотел посмотреть на детей, и ей оставалось лишь привести их.

Дик, уже слышавший о чудесном побеге Бартли, стоял перед ним с раскрасневшимися от волнения щеками, его черные глаза сияли от восхищения. Роуан тут же забралась к Бартли на колени. Когда он попросил поцеловать его, она принялась без конца целовать его и дергать за бороду. Лишь маленькая Лорея, не похожая на брата и сестру, робко стояла в сторонке. Но когда он протянул к ней руку и привлек к себе, девочка тоже подпала под его обаяние. Бартли поглядел в глаза Тамар, словно желая сказать: «Они могли бы быть нашими. Пуританин не должен был стать их отцом».

Она поспешила уйти под благовидным предлогом. Она была готова плакать и смеяться. Тамар снова ожила… потому что Бартли вернулся.

Она боялась ездить на прогулку по вересковой пустоши, чтобы не встретить его. Слишком много воспоминаний роилось в ее памяти. Она осмеливалась говорить с ним лишь в присутствии других. Каждый раз, встречаясь с ним, она видела, как мало он изменился. Он, как и прежде, бросал на нее насмешливые взгляды. Тамар видела, как его глаза становились жгуче яркими, когда он смотрел на нее, и презрительную ненависть, обращенную к Хьюмилити. «Однажды, — думала она, — он придет ко мне с предложением: „Если вы не… то я…“ Да, он очень мало изменился.

Она старалась не думать ни о чем, кроме отъезда. Она сидела с Ричардом и Хьюмилити и составляла список необходимого провианта. Была весна, а они собирались уплыть до окончания лета.

Бартли очаровал Дика и Роуан, и даже Лорея полюбила сидеть у него верхом на плечах. Дети Аннис бегали за ним по пятам и просили его позволить им прокатиться на его лошади. Они все обожали его. Из окон Тамар часто видела, как он лежит на траве, а рядом с ним сидит юный Дик. По выражению его лица она понимала, что он слушает рассказы об удивительных морских приключениях. А Бартли, верно, думает: «Этот мальчик мог бы быть моим сыном».

Тамар радовалась тому, что скоро они уплывут из Англии, прочь от всего, что напоминает ей о Бартли.

Она солгала Хьюмилити, что снова забеременела, потому что не могла больше выносить его близость. Она знала, что если он снова опустится на колени возле ее постели и станет молиться, чтобы Бог сделал ее плодовитой, она крикнет ему что-нибудь, о чем после пожалеет. Она могла бы даже признаться ему в том, что он ей отвратителен, что она была близка с Бартли до замужества.

В тишине своей комнаты, закрыв окна на засов, она твердила себе: «Я ненавижу этого человека, я жила спокойно до того, как он вернулся. А теперь он снова мучает и смущает меня. Как хорошо, что скоро я уплыву и никогда более его не увижу. Он не дает мне покоя, кланяется вежливо, а после бросает на меня жадные взгляды. Все время придумывает, как бы смутить меня. Я чувствую это».

Было начало лета. Их корабль «Либерти»[13] стоял в гавани.

Аннис укладывала в своем домике свои любимые, самые дорогие ее сердцу вещи, рассказывая детям о том, как они будут жить в прекрасной заморской стране. Туда собирались отправиться Свонны и еще сорок семейств. Миссис Элтон со слезами на глазах умоляла взять и ее. После истории с Джейн Свонн ее тоже заподозрили в колдовстве, мол, она знала, где находится девчонка, и не сказала. Что будет с ней, если ее оставят здесь? Ответ был ясен: дома у нее не будет, а бездомную женщину, которая будто бы якшается с нечистой силой, ничего хорошего не ждет.

Ричард и Тамар презирали ее, они знали, что она жестока и к тому же доносчица. И все же она стала пуританкой и имела право отправиться с ними. И миссис Элтон тоже собиралась в путь.

Однажды Ричард и Хьюмилити позвали Тамар, чтобы потолковать о важном деле.

Ричард был сильно взволнован.

— Мы чуть было не попали в беду, — сказал он. — Этот человек, Флейм, имеющий наилучшие рекомендации, не кто иной, как пират. А его люди — банда негодяев. Без сомнения, они собираются увезти нас в открытое море, убить большинство из нас, забрать наше имущество, а после отправиться грабить другие корабли. Мы счастливо избежали беды.

— Слава тебе, Господи! — воскликнула Хьюмилити.

— Стало быть, нам снова придется отложить отплытие? — спросила Тамар. — Нам придется искать нового капитана и новую команду. А кому тогда можно доверять? Капитан Флейм казался таким славным человеком.

— Откладывать отплытие ни к чему, — ответил Ричард. — Я полагаю, мы нашли капитана и команду, кому мы можем доверять.

Тамар взглянула на него с надеждой.

— Бартли, — продолжал Ричард, — обещал привести корабль в Новый Свет.

Глава ШЕСТАЯ

Итак, «Либерти» готовился к отплытию под командованием Бартли. Во время прилива корабль плясал на волнах.

Все утро на корабль грузили провиант: рубленую баранину, тушенную в масле и уложенную в глиняные горшки, жареную говядину в уксусе, копченые свиные окорока, овсяную муку крупного помола и прекрасную пшеничную муку, вино и эль, масло, имбирь, сахар, корицу, чернослив, сыры и лимонный сок против цинги.

Капитан, штурман и вся команда уже были на борту, врач со своими лекарствами, бондарь и плотник со своими инструментами. Боцман проверял тали и паруса, а его помощник поднимал якоря, бондарь и плотник о чем-то толковали.

Тамар стояла на палубе с Ричардом и детьми. Хьюмилити вел за собой вереницу пуритан, распевающих псалмы. Они только что кончили молиться о благополучном путешествии.

Глядя на берег, на страну, где она жила, Тамар ощущала сильное волнение. И все же она не жалела о том, что покидает ее… теперь.

Дети прыгали от радости, даже Лорея не могла стоять спокойно. Дик громким голосом объяснил Роуан все, что знал о корабле, указывая пальцами на паруса и оснастку. Его приятель, боцман, показывал ему иглы и бечевки, которыми чинят паруса.

— Если поднимется сильный шторм, он может порвать паруса. Тогда нас посадят в лодки. Мы можем утонуть.

— А я не утону, — заявила Роуан, — я сяду в лодку капитана.

— И я тоже! — крикнула Лорея. — Я тоже поплыву в лодке капитана. И ты, мама, тоже! Ведь правда?

Тамар не ответила, она смотрела на берег.

— Вряд ли мы пересечем океан и нас не застигнет шторм, — с важным видом заявил Дик.

А девочки завизжали от восторга. Бартли был занят беседой со своим помощником.

— Он объясняет ему, как ставить паруса! — крикнул всезнающий Дик. — Говорит ему, в какой порт мы прибудем!

— Я вижу, ты много знаешь о кораблях, мой мальчик, — заметил Ричард.

— О да! Сэр Бартли много мне рассказывал. Когда я вырасту, то стану плавать с сэром Бартли.

Тамар улыбнулась.

— Милый Ричард, — сказала она, — как я рада видеть вас веселым и беззаботным, как дети. Для вас было большой жертвой продать большую часть своих угодий и покинуть родную страну.

Ричард пожал плечами, но она знала, что он надеется вернуться домой. Он не продал свой дом, а передал его дальнему родственнику, кузену, на время до его возвращения. Если он не вернется, дом достанется кузену. Но Ричард был уверен, что вернется.

Вот дети заплясали вокруг Бартли.

Тамар видела, как его рука легла на плечо Дика. Дик засыпал его вопросами.

Ричард уловил ее взгляд.

— Ты все еще ненавидишь его? — спросил он. Она не ответила.

— Мы должны помнить, что теперь Бартли наш капитан, — сказал Ричард, — мы должны беспрекословно повиноваться ему.

— Его приказы касаются команды, а не пассажиров.

Они помолчали. Начался прилив.

До них доносились хриплые голоса перекликающихся матросов и юнг. Вот матросы запели, стали крутить ворот, поднимая якоря, брасопить реи, ставить паруса. «Либерти» отошел от Саунда.

Они были уже два дня в пути, когда подул свежий ветер. Многих пассажиров укачало, и они лежали в каютах, им было до того худо, что хотелось вернуться назад.

Тамар поднялась из душной каюты на верхнюю палубу подышать свежим воздухом.

Дети остались внизу с Аннис. Тамар надеялась, что они уже спят. Даже Дик устал за эти два бурных дня.

К ней вышел Бартли, он остановился у фальшборта очень близко от нее.

— Я всегда хотел отправиться путешествовать с тобой, — сказал он, — но не рассчитывал брать с собой твоего мужа.

Она не ответила, но отодвинулась от него. Он взял ее под руку и придвинул к себе.

— Сильный ветер, — сказал он, — высокая качка. Как тебе это нравится, Тамар?

— Еще рано говорить об этом, — ответила она.

— В самом деле рано! — Он приблизил губы к ее уху. — Куда мы отправляемся с тобой, ты и я?

— Думаю, в Новый Свет. Если можно доверять тебе.

— А куда же еще? На развлекательную прогулку? Что нас ждет? Радость? Или убогая бесцветная жизнь?

— Ты, верно, знаешь.

— Я надеялся, что ты задашь тон.

— Я?

Голос его стал резким и злым.

— Шестнадцать лет я страдал. Ты не можешь и вообразить подобный ад, подобные унижения. Этого не случилось бы со мной… если бы не ты. Я мог бы все эти шестнадцать лет провести дома с тобой и нашими детьми. Но твоя гордость и твоя глупость погубили не только мою жизнь, но и твою. Неужто ты думаешь, я забыл это? Неужто думаешь, что я позволю тебе забыть это?

— Ты ушел в море по собственному желанию, — холодно ответила она, — ты сказал, что знаешь, какому риску подвергаешься. Разве моя вина, что турки захватили тебя в плен? Если бы я даже предвидела это, могла ли я выйти за тебя, если я чувствовала лишь ненависть?

— Ты хотела меня. Лишь твоя гордость мешала тебе признаться в этом. Ты гордая и глупая женщина, Тамар, и я никогда не прощу тебе, что ты натворила! — Внезапно в его голосе послышалась нежность. — Что значат эти слезы на твоих щеках?

— Слезы? — сердито воскликнула Тамар. — Это соленые брызги. Я пойду вниз к детям.

— Ты останешься здесь.

— Если я хочу идти, то пойду. Никто не смеет мне приказывать.

— Я приказываю тебе.

— Ах, капитан отдает команду!

— Точно. А того, кто не подчиняется, заковывают в цепи.

— Посмей только заковать меня!

— Если потребуется, закую.

Она расхохоталась, и он засмеялся вместе с ней.

— Ты делаешь вид, что не хочешь остаться, а не можешь заставить себя сдвинуться с места.

— А что твой корабль? Разве тебе не нужно постоянно присматривать, как идут дела?

— Этим занимается команда.

— И каковы твои планы?

— Привести корабль в Новый Свет.

— Я имею в виду тебя… и себя.

Она услышала раскатистый смех.

— Мои планы в отношении тебя мало изменились с тех пор, как я впервые взглянул на тебя.

— Так я жду. Что же будет? Если я не приглашу тебя в свою каюту, ты всех закуешь в цепи? Убьешь их всех? Или отдашь меня туркам?

— Ты подаешь мне идеи, — предостерег он ее.

— У меня есть муж, и он находится в моей каюте, — напомнила Тамар.

— Черт бы побрал этого пуританина! — воскликнул он. С минуту они помолчали, потом Бартли продолжил: — В плену я выжил лишь потому, что, влача кошмарную жизнь, мечтал о жизни другой. Надрываясь на галерах, я воображал, будто скачу по зеленой вересковой пустоши рядом с тобой, будто мы смеемся над тем, как глупы были в юности. Я мечтал о том, как мы подъедем к Стоуку и наши дети выбегут нам навстречу. Я мечтал о жизни, ради которой стоит жить, которой будешь довольна даже ты, дьявольски гордая чертовка с развевающимися черными волосами.

— Я жалею о том, что случилось с тобой, — пробормотала она, — но в этом нет моей вины. Ты виноват сам… сам… Еще в ту пору, когда мне было четырнадцать. Кабы ты был добр ко мне, когда мне более всего была нужна доброта, наша с тобой история могла бы быть иной. Но что толку упрекать друг друга? Что случилось, то случилось; ничто не может нас изменить. Ты жесток и всегда будешь жестоким. Что толку ждать нежности, которую может породить одна лишь доброта.

— Во всем виновата ты! — крикнул Бартли. — Неужто ты думаешь, я не мог поймать тебя? Четырнадцатилетнюю девчонку! Просто я увидел в твоих глазах неподдельный страх и позволил тебе уйти. Что же до тех ночей… Почему я заставил тебя впустить меня к себе? Потому что ты этого хотела. Ты обманывала себя и потому было легко тебя обмануть. Ты думаешь, что всегда будешь убегать от меня? Ты думаешь, я позволю твоему замужеству с этим пуританином встать между нами? Я скажу тебе кое-что, и ты поймешь, что я готов на все. Капитан Флейм вовсе не злодей, он превосходный капитан и достойный человек. Но лишь один на свете капитан должен повести корабль, на котором плывет Тамар. И этот капитан — я. И… так оно и случилось.

Она повернулась и посмотрела на него с изумлением.

— Придет ли конец твоим злодействам? — спросила Тамар.

Бартли многозначительно улыбнулся.

— Конец может быть только один.

Они плыли уже целый месяц, и интуиция подсказывала Тамар, что назревает эмоциональный взрыв.

Все, что делал или говорил Хьюмилити, до крайности раздражало ее, чувства к нему оборачивались ненавистью. Она смеялась про себя, видя, как он борется с собой. Они спали в одной каюте, и Хьюмилити, думая, что она беременна, мучился и желал ее. Тамар слышала, как он молился, лежа на верхней койке, и знала, о чем он просит Бога.

Ей не давали покоя мысли о Бартли. Она чувствовала, что в его руках ее судьба, так же как судьба корабля. Она знала, что он лишь ждет удобного случая.

Бартли унижал пуритан, как только мог, и вся команда следовала его примеру. Когда Хьюмилити подходил к группе моряков, они начинали пересыпать свою речь непристойными словами. А Хьюмилити, исполненный сознанием собственного долга, не обращал внимания на их уколы и изо всех сил старался обратить их в пуританскую веру.

Условия жизни на корабле повлияли на всех, кто к ним не привык. Штормы, страх при виде любого незнакомого судна, однообразная пища, все это, будучи вначале в новинку, в конце начинает раздражать пассажиров.

Дети быстро со всем освоились и чувствовали себя отлично. Они меньше страдали от качки, для них было главным поесть досыта. Пятеро старших детей Аннис — Кристиан, Ристрейнт, Пруденс, Фелисити и Лав[14] нянчили грудных, а Чэрити, Пейшнс[15], Джошуа, Мозес, Мэтью, Руфь и крошка Мирем играли в игры, в которых Дик всегда был заводилой.

Даже глядя на детей, Тамар тревожилась. Дик подрастал и все больше становился похожим на Бартли, разумеется, не внешностью, а характером и жестами, манерой говорить все напрямик. Дик старался во всем подражать капитану.

Вот и в этот момент Дик играл, представляя себя капитаном. С ним были и другие дети, каждому из них он давал какую-нибудь должность как моряку из своей команды.

Дик, раскрасневшийся, с сияющими глазами громко отдавал приказы. Он стоял, точно как Бартли, широко расставив ноги, и говорил так же, как он, гортанным и чуть хрипловатым голосом.

— Парус! Парус на горизонте!

Аннис тоже смотрела на них. Потом она что-то пробормотала себе под нос и бросила тревожный взгляд на свою госпожу.

— Что тебя беспокоит? — спросила Тамар. — У тебя печальный вид. Можно подумать, будто ты не ждала этого путешествия… годы…

— Я буду рада, когда ступлю на берег, — отвечала Аннис, — на новую землю… Тогда я в самом деле буду рада. Уж слишком долгое это путешествие и до того тяжелое… Ночью я вся дрожу в своей каюте, когда корабль перекатывается с боку на бок и матросы кричат.

— Быстрее догоняйте его! — кричал Дик. — Что стоите разинув рот? Веселее! Или, клянусь, я закую вас в кандалы. Все по местам! Поставить марсель! Отдать ему честь! Откуда ваше судно?

Роуан, которой была дана роль испанского капитана, крикнула:

— Из Испании. А откуда ваше?

— Из Англии! — крикнул Дик. — Дать ему бортовой залп и обогнать! Святой Георг за Англию!

— Да замолчи ты! — воскликнула Аннис. — Ты только и толкуешь про испанцев! Накликаешь беду!

— Все может статься, — презрительно ответил Дик. — Вы должны быть готовы! Сэр Бартли говорит…

Но Аннис с возмущением отвернулась. Ее испуганный взгляд остановился на Тамар.

— Мальчик обожает капитана, — сказала она дрожа.

— Аннис, — спросила Тамар, — что тебя тревожит?

— Вы меня спрашивали и прежде, миссис, это все из-за корабля…

— И капитана?

— Ну да. Из-за капитана и его команды. Ах, батюшки-светы! Не хотела бы я встать на пути сэра Бартли!

— Почему, Аннис?

— Потому что боюсь дьявольского взгляда его пронзительных голубых глаз. Он всегда был бешеным… еще до того, как он попал к туркам, а теперь стал еще свирепее.

— Это тебе кажется, потому что его крик раздается по всему кораблю, — с легкой иронией в голосе ответила Тамар.

— Вот-вот, он такой. Вы думаете, он добр к своим матросам? Вовсе нет. Он — суровый хозяин. А они ему преданы, что бы он с ними ни делал. В нем есть колдовская сила. Я это чувствую… дьявольская сила. И к тому же он насмехается над таким достойным человеком, как мистер Браун. Он приворожил юного Дика… и всех ребятишек. Глаза у них так и сверкают, стоит ему сказать им хоть словечко… Даже если он ругает их, они счастливы, что он позволяет им постоять рядом с ним. Жаль, что его никак нельзя спасти. Это была бы большая победа для праведных и потеря для дьявола.

— Дьявол никогда не выпустит из когтей этого человека! — сказала Тамар.

— Я боюсь всех этих грубых людей. Мне кажется, однажды что-то случится. Вы видите, какими глазами он смотрит на женщин? Некоторые из них, поди, месяцами не видят женщин. А тут столько женщин на борту… А капитан… он не сводит глаз кое с кого…

— Капитан смотрит на всех женщин, — возразила Тамар.

— Но на некоторых по-особенному. К примеру, на Полли Игл.

— Полли Игл!

— Ее первый ребенок не от Томаса Игла.

— Аннис, прекрати сплетничать.

— Хорошо, миссис. Я слыхала, что птицы, которых мы взяли на корабль, вот-вот передохнут. Помета там целые кучи, слабенькие цыплята прямо-таки вязнут в нем…

— Так ты говоришь, капитан и Полли Игл?

— Не теперь, миссис. Это было до нашего отплытия. Ведь вы сами знаете, волосы льняные, глазки голубые… Да, не теперь… Нынче капитан не сводит глаз лишь с одной…

— Ну, давай, продолжай…

— Это-то меня и пугает, миссис. Его глаза на загорелом лице так сильно сверкают. А как он обходится с мистером Брауном! Худо это. И я вижу, что это значит.

— Ты видишь слишком много, Аннис.

— Может, так оно и есть, только я прошу вас поостеречься. Нельзя играть с таким достойным человеком, как мистер Браун. И негоже вам играть с таким худым человеком, как сэр Бартли. Когда вы начинаете играть с такими мужчинами… ничего хорошего из того не выйдет. Вот я и боюсь, миссис, кабы не вышло худо!

— Неужто ты думаешь, Аннис, что я не сумею предотвратить ссору между ними?

— Нет, миссис. В вас есть колдовская сила, но и у Бартли она есть. Он объездил весь свет и повидал то, чего мы не видели. Я слыхала, что эти люди чудом спаслись, убежав из тюрьмы… чудом, да и только. Я смотрела на него, когда он кричал на своих людей. Этим кораблем управляет сам дьявол! Вот я и спрашиваю себя: неужто он продал душу нечистому за то, что тот вызволил его из плена?

— О нет! — крикнула Тамар. Она внезапно расхохоталась. — Он продал душу нечистому еще до того, как попал в плен к туркам.

Мимо них пробежали дети.

— Качай насос! Нас пробило насквозь. Корабль горит!

Тамар посмотрела на них невидящим взором, она думала о дьявольском огне, который светится в глазах Бартли.

— Слава Господу! — завопил Дик. — Огонь потушен. Позаботьтесь о раненых. Матросы! Вымыть палубу! Починить паруса и ванты! Заделать пробоины! С нами святой Георг!

«Скоро что-то должно случиться, — подумала Тамар, — это нечто надвигается все ближе и ближе».

Когда многие пассажиры заболели, Тамар стала помогать лекарю врачевать. У нее были отвары и настойки, и многие верили, что она скорее вылечит их, чем врач. Многие страдали от слишком соленой пищи, зловонного воздуха в каютах и грязи. Хьюмилити страдал не менее остальных, но он не лежал на койке, а обходил больных, молился вместе с ними, толковал с ними о том, какое занятие они выберут себе в новой стране.

Бартли использовал любую возможность поговорить с Тамар, и его слова служили доказательством того, что он, невзирая на ее замужество, собирается заполучить ее. Временами ей казалось, будто он собирается убить Хьюмилити. Он в своей жизни убил многих, так что значит для него одним больше, одним меньше?

В своих собственных чувствах ей было трудно разобраться. Тамар уверяла себя, что ей жаль Хьюмилити. Он слонялся по кораблю, бледный, изнуренный, думая о страданиях других, а не своих; и это вызывало в ней уважение. И все же, когда она находилась рядом с ним, ей хотелось мучить его, дразнить, вызывать в нем желание и тут же напоминать о положении, в котором она якобы находилась. Он раздражал ее, доводил до бешенства. Она уверяла себя, что ненавидит Бартли, что он плохой человек, жестокий и коварный. И все же, когда тот подходил к ней, ее сердце замирало от радости и билось сильнее. В глубине души она понимала, что присутствие Бартли на борту «Либерти» делало путешествие более интересным и волнующим, хотя и не желала признавать это.

— Ах! — воскликнул он однажды, останавливая ее, когда она проходила мимо с ящиками лекарств. — Тебе не следовало отправляться в подобное путешествие, раз ты ждешь ребенка…

— Кто сказал тебе, что я жду ребенка?

Он нагло усмехнулся.

— Люди говорят. Жена Джона Тайлера знает, Джон Тайлер тоже…

— Я велю Джону Тайлеру и его жене не соваться в мои дела. Что до тебя… так тебе не стоит обо мне заботиться и жалеть меня.

— Я всегда о тебе забочусь. И буду заботиться, пока жив.

— Мой ребенок не родится на этом корабле!

— Откуда ты знаешь?

— Знаю!

— Мистер Хьюмилити продолжает воздавать хвалу Господу за плодовитость его жены! Так говорит Аннис. Но она говорит еще кое-что. Она думает, что ее госпожа ошибается, что она вовсе не беременна.

Тамар густо покраснела.

— О, ты не должна сердиться на этих Тайлеров, — продолжал он. — Они простые, честные люди. Сам Тайлер болтлив, а жена не очень-то позволяет ему распускать язык. Но когда капитан оказывает ему честь, задавая вопросы, ему нелегко удержаться и не ответить на них.

— Как ты смеешь обсуждать меня с этими людьми?

— Не бойся. Это наш маленький секрет. Хьюмилити Браун твой муж, он человек добродетельный и спит с тобой из благочестия, а не по страсти. Превосходный человек! Он не занимается любовью, когда цель достигнута.

— Мне всегда была отвратительна твоя грубость. Сделай милость, веди себя прилично!

— Сделать тебе милость? О, как мне хочется сделать тебе приятное, угодить тебе. А как меня радует, что после того как я вернулся домой, ты не можешь выносить этого человека рядом с собой. Так ты, стало быть, сказала ему, будто ждешь ребенка, зная, что заставишь тем самым святошу держаться подальше от тебя?

Она слегка оттолкнула его и пошла дальше с высоко поднятой головой. Но в ушах у нее звенел его саркастический смех и на душе было неспокойно.

Ночью, когда поднялся сильный шторм, Тамар поняла, как сильно Хьюмилити страдает.

Весь день сильно штормило, а к вечеру всем пассажирам было ведено спуститься в каюты.

Тамар увела детей к себе в каюту и не спускала с них глаз. Маленькая Лорея дрожала от страха, и даже Дик был напуган. Настоящий шторм был страшен, не то что воображаемый во время игр. К тому же им приходилось сидеть в каюте, как велел им Бартли. Во время игр Дик, стоя на палубе в воображаемый шторм, отдавал команде приказы.

— Это сильный шторм? — спросила Роуан.

— Не такой сильный, как тот, про который мне рассказывал сэр Бартли. Тот был в Бискайском заливе.

— Мне не страшно, — заявила Роуан.

— А кто сказал, что тебе страшно?

— Знаешь, а почти все боятся… Аннис и Джон чуть ли не целый день молились. А что, если корабль пойдет ко дну?

— Сэр Бартли этого не допустит.

— Он сказал, что это паршивое старое корыто, никчемное старое корыто. Так он сказал. Я думаю, ему не нравится этот корабль.

Дик засмеялся.

— Капитаны всегда так говорят. А на самом деле каждый капитан любит свой корабль. Если «Либерти» потерпит крушение, мы сядем в шлюпки. А может, нас захватят пираты…

Лорея начала плакать.

— Успокойтесь! — сказала Тамар двум старшим. — Все будет в порядке, дорогая. Наш корабль не потонет.

— Откуда ты знаешь, матушка? — спросил Дик.

— Потому что капитан не даст кораблю потонуть.

Она заметила, что дети готовы поверить этому.

Качка усилилась. Ветер отчаянно завывал, волны кипели и с силой ударяли о борт хрупкого «Либерти». Вошел, спотыкаясь, Хьюмилити.

— Ужасная ночь, жена. Ужасная ночь. Я только что услышал страшную новость. Человека смыло за борт.

— Человек за бортом! Человек за бортом! — резко закричал Дик.

— А они не могут спасти его? — спросила Тамар.

Хьюмилити посмотрел на нее и не ответил. Он не хотел говорить при детях, что в такой шторм спасти упавшего в воду невозможно.

— Это один из матросов, — объяснил Хьюмилити, — вчера я слышал, как он изрыгал ужасные проклятия. Как знать, что ждет нас завтра?

Тамар с мрачным видом подумала, что если шторм усилится, то завтра для них может и не быть. «Либерти» корабль непрочный, а такой шторм не всякий мощный корабль выдержит.

Что-то сейчас делает Бартли? Она с гневом подумала, что он должен был знать, какой опасности подвергает их.

Она прижала детей к себе. Маленькая Лорея захныкала. Страшный грохот, дикое завывание ветра и бешеная качка до смерти испугали малышку.

Хьюмилити перевел взгляд с жены на детей и сказал:

— Мы не можем опуститься на колени, корабль слишком сильно качает. Будем молиться стоя. Господь простит нам это. Дети, молитесь вместе со мной. Будем молить Бога помочь нам пережить эту ночь, коли на то будет Его святая воля.

— Если на то будет Его воля, незачем и просить Его об этом. А если Его воли на то не будет, тоже незачем и просить Его. Вы зря тратите слова.

— Я не желаю, чтобы моя жена произносила столь недостойные слова… да еще в такую пору.

— В такую пору! Так вы в пору опасности ждете от меня слезливого лицемерия? Что же я должна сейчас просить Бога о помощи, коли раньше ее не просила?

— Вы намеренно не желаете меня понять.

— О нет! — крикнула она. — Я отлично вас понимаю.

«Да, — думала она, — я понимаю, что ненавижу вас, муж мой! Что я стыжусь, что вышла за вас и родила от вас детей. Я хочу лишь Бартли… хочу столь же страстно, как он хочет меня. Быть может, это не любовь. Но сколь глупа я была, ожидая любви! И надо же думать об этом в такую минуту! Кто знает… через секунду… через час, прежде чем настанет утро, корабль может разломиться пополам, и мое тело, и тело Бартли опустятся на дно морское».

Глядя на мужа, который сидел вцепившись в койку и с закрытыми глазами шептал слова молитвы, Тамар почувствовала, как на нее нахлынула огромная волна ненависти, столь же сильная, как ветер, который рвал снасти, как волны, которые колотились о борта корабля со злобной решимостью потопить его.

Хьюмилити открыл глаза, и она заметила, что муж бросил на нее взгляд и быстро отвернулся.

Он подумал, что Тамар выглядит моложе, чем в последнее время, походит на юную девушку, какой была до рождения детей, когда смотрела, как он работает в саду, и дразнила его. В этот момент щеки ее розовели. Волосы рассыпались по плечам, и она не хотела прибирать их. Он знал, что девушка дразнит его, склоняет к греху. Она соблазняла его, зная, что дьявол стоит рядом с ним и шепчет ему, как когда-то шептал Иисусу. Дьявол показывал ему его жену, как показывал Иисусу земное царство. «Она — твоя жена, — говорил дьявол, — а разве желание спать с женой — плотская похоть?» — «Для такого, как я, да», — ответил он. «Да ведь она же твоя жена», — настаивает голос из темноты. «Я взял эту женщину лишь для того, чтобы нарожать детей для Нового Света, а вовсе не за красоту. А еще оттого, что у нее буйный нрав и она нуждается в постоянном наставлении. Тело у нее хорошее, сильное, предназначенное для родов… Я вовсе не из-за похоти… не из-за похоти…»

Но огонь затаенной ненависти в глазах Тамар говорил ему: «Ты обманываешь себя, Хьюмилити. Чувство, которое ты испытываешь ко мне, называется похотью. И однажды, стоя пред троном Господа Всемогущего, тебе придется признать это».

Хьюмилити закрыл глаза, чтобы не видеть ее красоту и этот огненный, пронзительный взгляд. Он молился о том, чтобы шторм не потопил корабль, чтобы они могли достичь земли обетованной и вести праведную жизнь. Он молился, чтобы не уступить этой чувственной распутной женщине, соблазняющей его. Он молил Бога о спасении корабля, но его тайная мольба была о спасении души.

После шторма на несколько дней установился штиль. Лишь изредка воду подергивала легкая зыбь, а небо было такое же голубое, как глаза капитана. Боцман и его помощник чинили порванные во время шторма паруса, у плотника тоже было полно дел. Повар и стюард по приказу капитана готовили деликатесы для больных из числа пассажиров и команды: немного риса с сахаром, корицей и черносливом, тушеную баранину и ростбиф.

Хьюмилити собрал свою паству на верхней палубе. Тамар слышала, как он с чувством распевает псалмы. Они благополучно пережили шторм, но были еще слабы от перенесенного страха и истощения. Господу угодно, чтобы они обрели свой дом в земле обетованной.

Бартли подошел к Тамар и встал рядом с ней.

Она повернулась и посмотрела на него.

— Рис с сахаром и корицей, — сказала она, — даже для простых матросов. Меня удивляет подобное внимание с твоей стороны.

— Это вовсе не баловство. Это диктуется здравым смыслом. Мои парни промокли до нитки, дрожали от холода, их может свалить жестокая лихорадка, если я не позабочусь о них. Такие деликатесы, как рис с мясом, немного свежей подслащенной воды с имбирем и корицей и, разумеется, сухое белое вино могут спасти человеку жизнь. А если продолжать кормить его соленой рыбой с растительным маслом и бобами… он не оправится. Эта еда хороша в обычных условиях, но не после шторма. Если я хочу сохранить своих людей, то должен угощать их деликатесами. Этой команде нет цены, и я должен беречь каждого матроса, не подвергая опасности его жизнь. Что, если мы снова попадем в шторм? Или встретим врагов? Нет, так поступать мне подсказывает здравый смысл. Боже! До чего напыщенно и слащаво говорит этот проповедник! Тамар, почему ты вышла за него?

Она отвернулась, но он положил ей руку на плечо, и как она ни пыталась стряхнуть ее, это не удавалось.

— Жизнь на море полна опасностей, — продолжал он, — мы могли остаться дома… ты и я… О, не сейчас. Семнадцать лет назад.

— Для чего возвращаться назад? Я предпочитаю смотреть вперед.

— Теперь я делаю то же самое. Когда, Тамар? Когда?

— Я не понимаю тебя.

— Ты отталкиваешь его. Ты хочешь меня. Но почему ты не стремишься утолить это желание?

— Я говорила тебе еще много лет назад, что ты слишком самонадеянный.

— Это оправданно.

— Ты уверен в этом?

— Да. Ты не можешь выносить его близость и потому лжешь ему. Ты говоришь ему, что беременна. И мне ты тоже лжешь. О Тамар, я слишком истосковался по тебе.

— Ты можешь взять взамен Игл.

— Кого?

— Не прикидывайся, мне известны твои похождения. Повторяю: Полли Игл.

— Я не знаю ее.

— Не пытайся уверить меня, что ты не был ее любовником. Может, скажешь, что забыл об этом.

— Не важно, поверишь ты мне или нет. Но это так. Их было слишком много, Тамар.

— И ты думаешь, будто я с радостью соглашусь пополнить их количество?

— Хотела ты этого или нет, но ты это уже сделала.

— Ну вот! Видишь сам, я могу лишь ненавидеть тебя. Ты дразнишь меня. Смеешься надо мной. Могу ли я любить такого, как ты?

— И все же любишь.

— Оставь меня в покое, прошу тебя.

— Не оставлю, покуда не расскажу про свой план.

— Какой еще план?

— План для нас двоих.

— Подобный план меня не интересует.

— Ты повторяешься. Это я уже слышал.

— Стало быть, ты сам заставляешь меня повторяться. Ты мне надоел. Прошу тебя, уходи.

— А я прошу тебя, Тамар, ради тебя самой, не серди меня. Когда я прихожу в бешенство, мне трудно управлять собой. Ты выслушаешь меня. Вот мой план. Мы приплываем к месту назначения, пассажиры сойдут на берег, а мы с тобой, с детьми и Ричардом, если он захочет, поплывем домой. Оставим здесь твоего мужа с его паломниками. Он останется с ними, а в награду за то, что доставил их, я получу тебя.

— Занятная мысль, — холодно сказала она, — но я уже просила тебя не строить планы на мой счет.

Он подошел к ней ближе.

— Знай же, что я устал ждать. Так долее не может продолжаться. Один из нас… очень скоро… сделает что-нибудь, чтобы положить конец этому невыносимому положению вещей.

Тамар бросило в дрожь. Она не могла встретиться с ним взглядом и уставилась на прозрачную воду.

В эту ночь все люди на корабле испытывали странное напряжение. Даже матросы разговаривали шепотом.

Не было ни одного огня — ни на палубе, ни на мачтах, ни в бортовых иллюминаторах. Так приказал капитан.

— Каждый, кто зажжет огонь, — заявил он, — будь это мужчина, женщина или ребенок, будет закован в кандалы.

В сумерках на горизонте показался корабль, и каждому бывалому моряку стало ясно, что судно испанское.

В каютах пассажиры бормотали вполголоса каждый о своем. Старый корабль, потрепанный штормом, еле тащился по морю. «Либерти» не был оснащен для боя и вез мужчин и женщин, отправившихся на поиски нового дома, а не для того, чтобы сражаться и грабить. Вместо оружия корабль вез продукты и мебель. И католики-испанцы могли нагнать на людей, находившихся на борту не меньший ужас, чем варвары-турки.

Аннис явилась в каюту Тамар бледная от волнения. Тамар слышала, как она тяжело дышала в темноте. Бедная Аннис! Она начала стареть, родив слишком много детей. В последнее время губы ее принимали синеватый оттенок, стоило ей запыхаться. Тамар вдруг вспомнила ее золотоволосой девчонкой, которая, заглянув в домишко Лэкуэллов, показала ей язык. Видно, когда смерть близка, начинаешь чаще вспоминать прошлое.

— Миссис, — сказала Аннис, — мистер Браун и еще несколько человек молятся на нижней палубе. Он очень храбрый человек, ведь если бы испанцы схватили его, они сперва долго пытали бы его, а после сожгли живьем. А сэр Бартли на верхней палубе. Он велел мне привести вас к нему. Ему надобно что-то важное. Он сказал — непременно…

Тамар завернулась в плащ и вышла на палубу. Ночь была сумрачная, легкий свежий ветерок гнал тучи, то и дело открывая звезды. Бартли, увидев ее, быстро пошел ей навстречу.

— Тамар?

— Что, Бартли?

— Слава Богу, ночь темна.

— Да, слава Богу.

Он обнял ее, и она не сопротивлялась. Она думала о том, что могучий галеон может в любую минуту ринуться на них.

— К рассвету мы узнаем, — сказал он, — но все же есть надежда. Они могут не заметить нас. Я изменил курс. Тамар, испанцы не должны схватить тебя. Уж лучше тебе умереть от моей руки.

— Да, — твердо ответила она.

— Держись поближе ко мне, любовь моя. Когда рассветет, я хочу, чтобы ты была рядом. Мы никогда не жили вместе и, возможно, не будем. Но мы можем умереть вместе и сделаем это. — Он ласково погладил ее плечо, потом прижал к себе с такой нежностью, какой никогда не проявлял к ней прежде. — Как мы изуродовали свою жизнь! — продолжал он. — Но теперь поздно каяться. — Он продолжал обнимать ее. — Не уходи, я хочу видеть твои глаза. Клянусь, они нежные и ласковые! Сейчас они не сверкают от гнева и гордости.

Тамар не ответила, и Бартли продолжал:

— Скажи мне, что твое замужество ненастоящее.

— Подтверждение тому — дети.

— Быть может, нам остается лишь несколько часов. Будем же откровенны, не будем лгать друг другу. Что ты чувствовала, когда узнала, что я пропал без вести.

— Отчаяние. Да, теперь я знаю, что это было отчаяние. Я искала покоя и думала найти его с Хьюмилити Брауном.

— Без сомнения, нам дана жизнь на земле для того, чтобы жить. Почему же мы, родившиеся на свет со всеми его радостями, бедами и заботами, должны постоянно думать лишь о жизни небесной?

— Увы, — ответила она, — ты — язычник.

— Я никогда не думал бы об этом, кабы ты позволила мне жить, как я хочу. Мы поженились бы и выполнили бы свой долг перед своими родичами, перед своим домом. Воспитали бы своих детей в духе повиновения церкви и государству. Это ты — язычница и сделала язычника из меня.

Они помолчали, и она почувствовала, что он целует ее волосы.

— Куда нас с тобой уносят волны? — продолжал Бартли. — К смерти на рассвете? Это будет легко и быстро. А если смерть не придет, что будет тогда с нами, Тамар?

— Это мы узнаем утром.

— Почему ты можешь быть нежной и доверчивой лишь перед смертью?

— Почему ты сейчас другой?

— О Тамар, давай думать о том, что могло бы быть! Семнадцать лет назад у нас была возможность жить. Я попал в рабство, и меня ждали страдания. Ты попала в рабство иного рода. Но мы сами выбрали свою судьбу. Мы могли бы жить вместе в нашем доме. Мы могли бы находиться там… и сейчас. Подумай, есть ли где-нибудь трава столь зеленая, как в Девоншире? Климат столь мягкий, как у нас дома? Нигде в мире нет волн таких оттенков, как у тех, что бьются о наши берега. Нигде на свете нежный и теплый туман не поднимается так быстро и не исчезает под лучами солнца, и нигде солнце не греет столь ласково, не обжигая кожу. А ты покинула эту страну. Ты обрекла меня на рабство, а себя на жизнь с пуританином. Я ненавидел бы тебя, Тамар, если бы не любил столь сильно.

— Я тоже ненавидела бы тебя, если бы не любила.

Их губы слились в страстном поцелуе, и она почувствовала, что к ней возвращается то, что она так беспечно отшвырнула прочь. Она знала, что их поцелуй — залог будущего… если они доживут до следующего дня. Внезапно Бартли захохотал, этот смех ей был слишком знаком.

— Тамар, — сказал он, — мы не можем умереть. Мы должны бросить вызов испанцам. У нас есть порох и мушкеты, пушки и ядра. Мы постоим за себя. Ты вместе с детьми спускайся в каюту и оставайся там, покуда я не приду. А я обязательно приду. Обещаю тебе, я буду сражаться, как никогда прежде. Я не должен умереть, как раз когда собираюсь начать жизнь с тобой.

— Мы не должны умереть, — с жаром проговорила Тамар. — Видит Бог, мы не должны умереть.

На рассвете вся команда высыпала на палубу, и тревожные взгляды всех обратились к горизонту. Но испанский корабль исчез.

«Либерти» продолжал свой путь.

Каждый день моряки задавали вопрос: «Когда же мы наконец увидим берег?»

— Может, через неделю… может, раньше, может, позднее…

Через неделю! Они плывут уже три месяца! Вокруг лишь бурное море, но земля может показаться в любой день.

Они пристально изучали карту, которую капитан Смит составил десять лет назад. Названия на картах приводили их в восхищение: Плимут, Оксфорд, Лондон, река Чарлза, Саутгемптон, а далее, вдоль побережья — Дартмут, Сандвич, Шутерс-хилл и мыс Елизаветы. До чего же знакомо звучали эти названия!

— Видишь этот мыс, Кейп-Джеймс. Вначале он назывался Кейп-Код, потому что вокруг него полным-полно трески. Мы наберем там свежей трески вместо соленой сельди. Мясом там тоже можно будет запастись. И пиратов можно будет не опасаться. Там нас не захватят ни испанцы, ни турки… или датчане… и французы.

— А дикарей там не надо опасаться?

— Нет. Они люди мирные. Вы видели юную принцессу, которая прибыла в Париж?

После той страшной ночи Тамар была в постоянном напряжении. Она думала не о новой стране, а о Бартли. Она уже не могла обманывать себя и понимала, что любит его.

Но у нее были дети. Она была женой Хьюмилити Брауна. Как могла она вернуться с Бартли в Англию?

Хьюмилити заметил в ней перемену. Он раздражал ее еще сильнее. Она постоянно затевала ссоры, делающие их совместную жизнь невыносимой. «Если бы он не был таким хорошим человеком, — думала она, — я не старалась бы ранить его так больно и не ненавидела бы его так сильно».

Она в самом деле ненавидела его и желала своему мужу смерти. Его смерть была бы для них счастливым исходом. Она пристально смотрела на Хьюмилити. Он казался больным, это путешествие изнурило его, лишило сил, а он и без того не отличался крепким здоровьем. Он часто постился, она считала, что он накладывает на себя епитимью за «гадкие мысли», связанные с ней.

«Быть может, — думала Тамар, — он не такой уж хороший человек, каким я его считала. Если я смогу доказать это ему, я почувствую себя менее виноватой в том, что обижаю его». Чем больше она думала о своем муже, тем сильнее ей хотелось доказать ему и себе, что он не лучше других мужчин. Чем ближе корабль приближался к Новому Свету, тем настойчивее преследовала ее эта мысль.

Однажды вечером, когда они сидели в каюте, он вдруг, пристально поглядев на нее, сказал:

— Тамар, что с тобой случилось? На протяжении нашего путешествия ты постепенно менялась и становилась все более похожей на дикую девицу, какой была до обращения на путь истинный. Я чувствую, что должен наставлять тебя. Прошу тебя, позволь мне руководить тобой.

— Мне… нужна твоя опека? — воскликнула она. — Взгляни на меня! Со мной все в порядке. Я никогда не чувствовала себя лучше. А ты похож на мертвеца. Скорее тебе нужно моя опека!

— Я имею в виду духовную опеку. Тело твое здорово. А здорова ли твоя душа?

Потом наступил кульминационный момент, к которому, как она позднее решила, вела вся ее жизнь с Хьюмилити.

Была спокойная ночь, она лежала в своей каюте, когда вошел Хьюмилити. Как обычно, он опустился на колени и стал молиться, прежде чем забраться на верхнюю койку.

Глядя на него, она почувствовала, что дьявол подталкивает ее, заставляя показать ему: несмотря на все его прекрасные слова и высокие идеалы, он ничем не лучше других мужчин. Она докажет ему, что он такой же мужчина, как Бартли. Что разница между ними состоит в том, что Бартли ведет себя свободно, ничего не скрывая, не заботясь о том, что о нем подумают. А Хьюмилити заворачивается в плащ благочестия. Ей хотелось сорвать с него этот плащ, выставить его напоказ не только перед собой, но и перед другими. Тогда, быть может, он перестанет бормотать над ней молитвы, предлагать ей свою опеку, думать про себя: «Слава Богу, я не такой, как другие мужчины».

— Хьюмилити, — сказала она и протянула к нему руку.

Нежность, прозвучавшая в ее голосе, поразила его. Света свечи было достаточно, чтобы видеть ее волнующую красоту. Ее длинные волосы рассыпались по плечам, грудь была обнажена.

— Что тебя беспокоит, жена? — спросил он хриплым голосом.

Она взяла его за руку.

— Сама не знаю. Быть может, то, что вы обращаетесь со мной не как с любимой женой, а как с женщиной, которая должна рожать детей. Вы молитесь, прежде чем заключить меня в объятия: «Сделай, чтобы эта женщина зачала». «Эта женщина»! «Зачала»! Это не слова возлюбленного. Я не любима, как другие женщины.

— Я люблю тебя, — ответил он, — и теперь люблю… как должно мужу возлюбить свою жену.

Она наклонилась вперед и, обольстительно улыбаясь, обвила рукой его шею.

— Вы любили меня со страстью, — сказала Тамар. Он закрыл глаза, а она рассмеялась над его трусостью.

— Я был предназначен Господу, — ответил он, — женитьба не для меня, я воздерживался от любви плотской, от похоти. Господь благословил наш союз. Ведь у нас трое детей и ты носишь четвертого.

Тамар приблизила губы к его уху и прошептала:

— Я хочу, чтобы меня любили ради меня самой… а не ради детей, которых я могу нарожать.

— Вы должны молиться, жена моя.

— Нет, я не стану молиться, — усмехнулась она. — Это вам, Хьюмилити, надобно молиться. Молитесь. Прижмитесь ко мне и молитесь.

— Вы — соблазнительница.

— А вы не должны быть трусом, Хьюмилити. Поглядите на меня. Мои ночи одиноки, потому что мой муж думает не о своей жене, а о детях.

— Почему вы вдруг надумали соблазнить меня? — удивился он.

— В самом деле, почему? Почему мужчины соблазняют женщин, а женщины — мужчин? Обнимите меня, Хьюмилити, и я объясню вам. Я слишком долго была одна.

Казалось, ею овладело безумие. «Я и Бартли вовсе не хуже его, — думала она. — Ни один из нас не слишком хорош… и не слишком плох. Я не позволю ему благодарить Бога за то, что он лучше других. Сейчас он узнает, что ошибался».

Она не любила его. Она ненавидела его. Она не хотела его, он был ей отвратителен. Но в этот момент для нее важнее любви и желания было показать ему, каков он есть на самом деле.

— Придвиньтесь ближе ко мне, Хьюмилити.

Она не знала, как отчаянно он боролся с тем, что считал грехом. Хьюмилити не был лицемером и твердо верил в то, что проповедовал.

Тамар не отрывала от него глаз, при слабом свете свечи его лицо казалось смертельно бледным.

Она никак не могла подавить в себе желание раздразнить его. Мужчина есть мужчина, если даже он пуританин. Он испытывает такие же желания, как и все мужчины, и, если его соблазнить, падет, как любой другой.

Он закрыл лицо руками…

— Лучше бы мне умереть. После стольких лет чистоты… все зачеркнуто… стоило лишь однажды уступить своей похоти!

— Не обманывайте себя! — с ненавистью крикнула она. — Просто вас никогда прежде не соблазняли. А иначе вы давно пали бы. Когда вы уходили в свою мансарду, я лишь радовалась этому. Я не делала ни малейшей попытки, чтобы удержать вас. Если бы я хотела, чтобы вы остались и стали моим любовником, вы непременно стали бы им. Умоляю вас, не говорите больше: «Я лучше того человека и вот этого». Потому, что вы не лучше других. Грешнику лучше сказать: «Я грешен», нежели: «Я человек праведный».

Его губы шевелились, он шептал молитву, но остановить поток ее слов не мог.

— Вы просите Бога простить вас. За что? Я — ваша жена. Почему же вы должны избегать меня? Полно! Взгляните на себя такого, как вы есть. Мужчина… не более и не менее. Вы храбры, но другие тоже храбры. Вы пуританин и другие тоже пуритане. Вы похотливы, как и другие мужчины. Вы так же радуетесь своему мрачному одеянию, как я — ярким шелкам. Вы не отличаетесь от других. Знайте же: если я захочу соблазнить вас, как я сделала сегодня, вы не устоите. Не судите других строже, чем себя.

Казалось, будто Хьюмилити не чувствовал ее присутствия. Он пробормотал:

— Я недостойный человек. Я показал самому себе, что я недостойный. Господь отвернулся от меня, у меня нет больше сил.

Он ушел, а Тамар лежала и думала о нем. Теперь он познал правду о себе. Теперь он не мог упрекать ее в грехе, ведь тогда он должен бы вспомнить и про свой грех. Люди сказали бы, что он безгрешен, но сам он знает, что это не так.

Но позднее она сменила гнев на милость. Все же он хороший человек, даже благородный. Быть может, когда она снова увидит его, то скажет, что не может быть греха в обычном объятии жены и мужа. Она скажет ему: «Если бы Бог не желал, чтобы мы занимались любовью, почему он наградил нас подобными желаниями?» Она боялась, что не сумела успокоить его, но решила, что впредь непременно попытается.

Но больше она никогда не увидела Хьюмилити.

Последним в живых его видел Джон Тайлер.

— Это было ранним утром, — рассказал Джон, — мне не спалось, и я вышел на палубу поглядеть, а что, если я первый замечу землю? И вдруг вижу… мистер Браун облокотился на поручни и смотрит на воду. Я сказал ему: «Доброе утро, мистер Браун. Отличная погода». А он мне не ответил. Мне показалось, что он в мыслях говорил с Богом. Я не стал мешать ему и прошел мимо. Поглядел на свиней, на птицу в загоне. Потом оглянулся. Он все еще стоял там. А минуту спустя поглядел через плечо, а его уже не было. Я снова огляделся. Его нигде не было видно. Спуститься вниз, в каюту, он не успел бы. И тут я подумал… и задрожал от страха… Что-то подсказало мне, будто он упал за борт. Ну вот, остальное вы знаете. Я поднял тревогу, но было уже поздно. Его спасти уже было нельзя. Сильный ветер надувал паруса, и корабль шел полным ходом.

Хьюмилити Браун… пропал! Эта новость распространилась мгновенно. Какое ужасное несчастье! Пуритане скорбели о своем пастыре. Но никто не горевал о нем так сильно, как его жена.

Тамар винила себя в его смерти. «Я послала его на смерть, — говорила она себе, — это было все равно, что толкнуть его за борт. Я никогда не буду счастлива. Стоит мне протянуть руку, чтобы ухватить счастье, как снова вспомню о моем поступке. Я не смогу искупить свою вину, ведь я желала ему смерти. Мне кажется, я знала, что он сделает, когда соблазнила его и он не смог устоять».

Но даже трагическая гибель Хьюмилити Брауна была забыта, когда показалась земля. Наконец измученные морем люди узрели землю обетованную. Но Хьюмилити, как и Моисею, не дано было увидеть землю, о которой он мечтал.

«Вина за это также лежит на моей совести», — думала Тамар.

Глава СЕДЬМАЯ

Как чудесно смотреть на незнакомую землю, которой предстоит стать твоим домом! Тамар стояла на палубе с Ричардом и Бартли. Они смотрели на береговую линию, которая становилась все более отчетливой.

«Либерти» встал на якорь, матросы опустили на воду шлюпки, а навстречу им галеры и лодки вышли приветствовать их. На берегу столпились взволнованные люди. Прибытие друзей из родных краев было важным событием.

Тамар повернулась и посмотрела на Бартли. Его глаза сияли. Он был подлинным искателем приключений, его волновало все новое, неизведанное. С Бартли она перевела взгляд на Ричарда и прочла в его глазах надежду.

Как прекрасно было после месяцев, проведенных в море, ступить на terra firma[16] и вдыхать не вонь кают, а аромат лугов и леса, который показался им намного приятнее даже свежего морского воздуха.

Прибывших тут же отвезли в сеттльмент, где их приветствовали церковные старосты и сам губернатор. Сеттльмент состоял из одной улицы, спускавшейся по склону холма к песчаному морскому берегу. Дома были сколочены из грубых досок, но возле каждого дома зеленел садик, что заставило прибывших с болью вспомнить о Плимуте. Разглядывая эту улицу, результат самоотверженного труда, надежд и тяжких испытаний, они заметили квадратные амбразуры, из которых торчали дула пушек, расположенных таким образом, что они могли мгновенно отражать атаку со всех направлений. И прибывшие поняли, что здесь, на берегу, им грозит не меньшая опасность, чем в море.

Но сейчас здесь царило ликование — в сеттльмент прибыли друзья из родной страны. И хотя большинство вновь прибывших были для поселенцев незнакомцами, их встреча походила на воссоединение родственников. Тамар вспомнила нескольких человек, которых видела перед отплытием «Мейфлауэра», — прежде всего капитана Стэндиша, Эдварда Уинслоу и губернатора Брэдфорда.

Они спросили про Хьюмилити, и Тамар так сильно разволновалась, что предоставила Ричарду говорить за нее.

— Это страшное несчастье. Мы все убиты горем. И надо же было этой трагедии произойти накануне дня, когда мы увидели землю! Он несколько лет готовился к отплытию и пекся обо всех нас.

— Без сомнения, — изрек губернатор Брэдфорд, — это воля Господа.

Затем приготовили трапезу для вновь прибывших и отслужили благодарственный молебен за благополучно завершившееся путешествие.

Это было впечатляющее зрелище — вновь прибывшие и поселенцы собрались на берегу, в начале Лейденской улицы, где церковные старосты прочли благодарственные молитвы, и все присутствующие запели псалмы во славу Господа.

После молебна в сеттльменте поднялась суматоха. Вновь прибывшим было оказано истинно пуританское гостеприимство, а поселенцев несказанно обрадовало то, что привез корабль. Птица! Свиньи! Даже золото не могло бы сильнее обрадовать их.

Каждая хозяйка спешила в связи с таким важным событием внести свой вклад в праздничный пир. Приезжих поселили в разных семьях, и хозяйки наперебой старались переплюнуть друг друга. Гостям подавали не какой-нибудь наспех приготовленный пудинг или кукурузу с треской! На этом пиру угощали бобами со свининой и молодой кукурузой.

А пока готовили пиршество, приезжие не скучали.

Дети носились по берегу, просеивали песок между пальцами и с восторгом поглядывали на лес, мечтая поскорее познакомиться с ним после долгого пребывания на море. Дети поселенцев серьезно смотрели на них, а те, кто помнил Англию, расспрашивали о ней.

А взрослые никак не могли наговориться, поселенцы рассказывали про кошмарную зиму, когда половина жителей общины повымирала, про пожар, уничтоживший много построек. Мистер Карвер и мистер Брэдфорд, которые в то время болели и лежали в постели, чуть было не расстались с жизнью, а не только со своими домами. Ах! Какая на них навалилась беда! А виной всему была лишь маленькая искра, воспламенившая соломенную крышу дома. Но Господь спас их. Ужасные несчастья постигли их, но они вынесли все с Божьей помощью.

Рассказывая, люди и смеялись и плакали; смеялись оттого, что беды миновали, что вспоминались и смешные, забавные моменты, плакали и печалились о тех, кто почил в земле Новой Англии. Они рассказывали о том, как создают плантации, как ловят рыбу в быстрой мелкой речушке, впадающей в море, о том, как они обнаружили, что столь необходимый им маис, не желавший расти на каменистой песчаной почве, стал давать обильные урожаи после того, как они стали удобрять землю рыбой.

Рыба! Прибывшие вскоре поняли, что нигде не видели такого изобилия рыбы, как возле мыса Кейп-Джеймс. Этот мыс был хорошо виден отсюда в ясную погоду, он походил на руку, загораживающую бухту. Треска здесь была вдвое крупнее обычной. Сколько труда требуется, чтобы ловить и разделывать ее! Но Господь не оставляет их. Летом, помимо трески, здесь ловят кефаль и осетра. А какая вкусная у этой рыбы икра и молока! Дикари говорят, что рыбы здесь столько, сколько волос у людей на голове.

Фруктов и ягод здесь полным полно — тутовая ягода, слива, крыжовник, земляника. Из овощей — разные сорта тыквы. В лесу в изобилии растет грецкий орех и каштан. Из дикорастущего льна они вьют прочные веревки и плетут сети. Из пушного зверя здесь водятся бобер, выдра, лиса и куница, а в Старом Свете за их шкуры платят большие деньги. Словом, это поистине «земля с молочными реками и кисельными берегами».

Но, ах, как тяжко приходилось им в первые месяцы! Когда они еще не успели открыть для себя богатства этой страны. Им сильно недоставало мяса и муки, не хватало одежды и постельного белья, фитилей для ламп, промасленной бумаги для окон в домах, которые они строили. Они не были готовы к таким трудностям, но их воля была сильнее пронизывающих ветров и жестоких холодов. Они решили никогда не возвращаться ни в Англию, ни в Голландию. Они твердо намеревались сделать эту землю своей, создать новую свободную страну.

Во вторую зиму новоселы поняли, что первая зима была сравнительно мягкой и что Господь спас их. Ведь если бы первая зима была столь же сурова, как и вторая, все новоселы бы погибли.

Да, им было что порассказать и на отсутствие внимания слушателей не приходилось жаловаться. Они рассказывали про большой праздник. День Благодарения, когда губернатор Брэдфорд положил устраивать пир. В этот праздник люди собираются, чтобы всем миром торжественно возблагодарить Всемогущего за то, что он помог им вынести жестокие испытания. Губернатор Брэдфорд послал мужчин в лес подстрелить птиц, и праздник продолжался целых три дня.

Пуритане улыбались, вспоминая это событие.

На праздник пришел Массасойт, вождь индейцев, который стал другом белым поселенцам, благодаря дипломатии капитана Стэндиша и, возможно, благодаря пушкам. Индейцы плясали и пели, и все были шокированы, ведь англичане собрались на торжественный праздник в честь Всемогущего Господа, а эти варвары, дикари, затеяли ритуальные пляски в честь своих богов. Лица у них были раскрашены, тела обнажены. Но все надеялись, что Господь поймет, ведь индейцы были гостями и англичанам пришлось проявить гостеприимство, хотя пляски этих полуголых людей никак не вязались с их торжественным настроением.

Но вот угощение для приезжих было готово. Бобы со свининой и птицей были просто объедение. Поев и выпив эля и джина, они разделились на группы и снова принялись рассказывать. Но теперь они говорили большей частью не о новой стране, а о доме за океаном, с которым почти все они распрощались навсегда.

И все же они приехали в прекрасную страну, хотя и продолжали думать о доме. Здесь были в изобилии омары, моллюски, лангусты, не считая трески и кефали. Но как часто они мечтали о сочном красном бифштексе и добром английском эле! Ностальгия походила на болезнь. Одних она мучила сильнее, чем других. А некоторые просто умирали от меланхолии, тоскуя по зеленым английским лугам.

Тамар была полна энтузиазма. Ей хотелось жить среди этих храбрых мужчин и женщин. Она представляла себе город, состоящий не из одной улицы с маленькими домишками, огородами и садиками, а настоящий город, где царят дружба и свобода, где нет места жестокости… грубости. Да, свобода… что может быть важнее? Свобода жить, как ты хочешь, думать, как хочешь…

Спать они вернулись на корабль, поскольку в сеттльменте для всех трудно было найти место.

По дороге к кораблю Бартли сказал:

— Смелое начинание! Но не для нас.

— Почему?

— Неверующие не могут жить рядом с пуританами.

— Любой может надеяться на свободу, — ответила она, — почему нам не стать пуританами?

— Ты знаешь, что мы никогда не станем ими.

— Они прекрасные люди. Вообрази, каково было им, когда они прибыли сюда и увидели дикий край, пустынный, песчаный берег, о который бьются волны, пологий склон холма — удобное место, где можно построить город, лес, где скрываются дикари, море, кишащее рыбой… Хотела бы я быть с ними в тот момент!

— Что с тобой? — спросил он. — Ты меняешься день ото дня. Ты забыла ночь, когда мы думали, что на нас нападут испанцы? Ты обещала тогда, что мы будем вместе. Что ты расстанешься с мужем и вернешься ко мне. Теперь, когда его не стало, все складывается легче для нас. Теперь он нам не помеха.

— Нет, помеха.

— Ты говоришь загадками.

— Он умер, и это я убила его.

— Ты… убила его?

Волнуясь, Тамар рассказала ему все, что случилось в ночь накануне смерти Хьюмилити.

Бартли саркастически усмехнулся и сказал, что это лишь ее воображение.

— Он покончил с собой? Какая нелепость! Он убил себя, потому что у него не хватило смелости жить.

— Это я убила его, — упорно твердила она. — Почти у берега земли, о которой он мечтал.

— Ты обманываешь себя. Как обычно, эмоции мешают тебе видеть истинное положение вещей. Ты думаешь сердцем… а не разумом. Откуда ты могла знать, что он может решиться на такой шаг? Почему он сделал это? Потому что у него не хватило смелости жить. Он во всем видел грех, даже там, где греха вовсе не было. Не думай более о нем. Он был слабым человеком. Если Бог не дал ему попасть в эту страну, значит, он был недостоин этого. Эта страна для храбрых людей.

— Я чувствую камень у себя на шее. Я убила его и должна расплачиваться за этот грех. И не смогу обрести счастье, покуда не сделаю это. Сегодня я слушала рассказы этих людей и поняла, что должна остаться здесь, должна попытаться выполнить работу Хьюмилити и тем облегчить свою совесть.

Он сердито посмотрел на нее:

— Я не узнаю тебя. А что будет с нами? Что будет с нашей жизнью, о которой мы мечтали, которой собирались насладиться, если не попадем в лапы испанцев? Почему теперь, когда путь свободен, ты воздвигаешь новые препятствия?

— Я уже не так глупа, как в юности. Я уже не та Тамар, которая была готова решиться на все ради возлюбленного.

Он обнял ее и мрачно сказал:

— Я скоро все изменю.

Но Тамар твердо стояла на своем:

— Прошу тебя, оставь меня на время. Я хочу все обдумать. Мне трудно разобраться в своих чувствах. В этот момент я вижу лишь его бледное, страдающее лицо, его печальный взгляд. Слышу лишь свой собственный голос, говорящий ему грубые, жестокие слова. Они вонзались ему в сердце, как удары ножа. И я убила ими его.

В порыве гнева Бартли молча повернулся и ушел.

Она вернулась в свою комнату и заперлась; ей казалось, что там витает душа Хьюмилити Брауна. Она лежала, ворочаясь с боку на бок, тщетно пытаясь уснуть.

Тамар задремала лишь на рассвете, и ей приснилось, будто в каюту вошел Хьюмилити, с его мокрого мрачного одеяния капала вода, мокрые пряди волос обрамляли смертельно бледное лицо.

— Ты можешь искупить свой грех лишь благочестивой жизнью, — сказал он.

Ранним утром к ней в каюту вошел Ричард:

— Я помешал тебе, Тамар? — спросил он.

— Нет.

— Но у тебя усталый вид. Видно, ты плохо спала. Я и сам почти не спал. Вчерашний день я запомню на всю жизнь.

— Я тоже, — сказала она.

— Тамар, ты будешь здесь счастлива.

Она покачала головой, но он этого не заметил. Казалось, его взгляд был устремлен куда-то вперед, в будущее.

— Когда я увидел построенный ими город, — продолжал он так, словно говорил про себя, — сердце мое наполнилось удивительными чувствами. Эти примитивные люди… маленькие, какие-то голые… Но ты только подумай! Ведь прежде чем начать строить, им пришлось рубить деревья. Уинслоу рассказал мне, что в те дни им пришлось работать с восхода солнца до заката. Валить деревья, пилить, таскать бревна. Он сказал, что некоторые мужчины заболели, а иные умерли, не успев даже начать строить. Те же, что были здоровы, трудились все время, когда позволяла погода. Они работали с охотой. Мне хотелось бы быть одним из них. Этих людей никогда не забудут. А более всего меня поразило то, что в первый воскресный день они отдыхали, хотя им было необходимо поскорее построить дома. Ибо для них воскресенье — день священный. Я представляю себе их жизнь в то время: ни молельного дома, ни жилья, а они возносят благодарственные молитвы под открытым небом. Тамар, этим людям присуще некое величие, какого я прежде ни в ком не замечал. Я часто думал, что могу поклоняться Сыну Плотника. Но мне было трудно принять его простые доктрины. Я отвергал одну за другой сложные версии, которые предлагали различные церкви. Но, несомненно, эта простая жизнь в благочестии и воздержании и есть выражение подлинной веры. Религия, которую привезли сюда эти люди, и есть религия праведная.

— Возможно, вы правы, — ответила Тамар.

— Эти первые поселенцы храбрее пуритан, которых мы знали. Многие из них провели годы в ссылке, в Голландии. Они хотели не только упростить церковный ритуал, но и создать новый. Поэтому-то им и нужно было бежать из своей страны, чтобы создать новое общество.

— Вы хотели бы стать одним из них, Ричард. Мне кажется, я тоже этого хочу. Трудиться вместе с ними, видеть, как здесь вырастает большой город, город, где царит доброта, а не жестокость, где преследование уступило место свободе. Я хочу жить здесь простой, непритязательной жизнью, как живут они. Я должна сделать это, потому что Хьюмилити до этого не дожил.

Ричард серьезно посмотрел на нее.

— Я думаю о тебе… и о Бартли, — сказал он.

— Что именно?

— Что вам теперь непременно следует пожениться. Он любит тебя, и, мне думается, ты любишь его.

— Я не знаю.

— Ты непременно должна быть счастливой здесь, Тамар. И сделать Бартли счастливым. Он нужен тебе, не думаю, что ты можешь быть счастлива без него. И хотя трудно представить, что он станет вести жизнь пуританина, быть может, он решится на это… ради тебя. Он мог бы вернуться в Англию и вести жизнь, для которой предназначен. Жизнь эсквайра, хозяина поместья. Но ты, Тамар, не должна возвращаться. Если бы ты осталась там, они однажды схватили бы тебя. Я всегда это знал и не мог обрести покой, думая об этом. Могли пройти годы, и все же… это случилось бы однажды. Они никогда не забыли бы, что ты слыла ведьмой. Поэтому я согласился отправиться сюда. Я знал, что, оставаясь дома, ты подвергаешься опасности.

— Да, — согласилась Тамар. — Я тоже чувствовала это. Многие смотрели на меня искоса! Я часто представляла себе, как приходят стражники, чтобы схватить меня, как тогда, в тот день, когда они пришли с Симоном Картером. И забрать не только меня, но и бедняжку Джейн Свонн. Они забрали бы и ее. Быть может, даже миссис Элтон и вас, Ричард. Никто из нас не был в безопасности, даже Джон Тайлер и Аннис… и ее дети. Их могли забрать за то, что они пуритане.

— Это все из-за религиозных преследований! — горячо воскликнул Ричард. — Ты упорствуешь, считая себя колдуньей, потому что узнала их ритуалы и искусство знахарки. Все дело в религиозных преследованиях, из-за них нам и пришлось бежать.

— Ричард, я знаю, что должна остаться. Я должна изгнать дьявола из своей души.

Ричард вздохнул.

— Стало быть, даже теперь, став взрослой женщиной и матерью, ты продолжаешь верить в черную магию?

— Я знаю, что во мне сидит дьявол. Потому-то я и погубила свою душу. — Она быстро продолжала, чтобы не дать ему прервать себя: — Вы много не знаете обо мне. Я безнравственна. И Бартли таков же. Вот почему нас тянет друг к другу. Он груб, жесток, способен на варварские поступки, на убийство. И я такая же. Позвольте мне объяснить, чтобы вы поняли. Бартли много лет назад был моим любовником. Я не хотела этого, но он заставил меня. Не так, как в тот раз, когда вы спасли меня от него. Он сделал это более хитро и осторожно. И теперь я знаю, что втайне желала этого. Я обманывала себя, уверяла себя, что ненавижу его, но это была ложь. Потом я вышла за Хьюмилити. Я не имела права делать это, но дьявол подтолкнул меня на этот шаг, теперь мне ясно. Если бы я вышла за Бартли, я не имела бы на Хьюмилити влияния. Бартли уже принадлежал дьяволу, и нечистый жаждал заполучить душу Хьюмилити.

— Что ты говоришь, Тамар? С тобой истерика?

— Вы считаете себя мудрым, Ричард. Так оно и есть. Но ваша мудрость из книг. Вы ничего не знаете о таких женщинах, как я. Я спасла жизнь Хьюмилити и гордилась этим. И мне казалось, что, коль скоро я спасла его, его жизнь принадлежит мне. Теперь я знаю: это дьявол нашептывал мне в ухо. Я обманывала себя, думая, что моя душа спасена и это замужество вполне оправдано. Теперь я отчетливо сознаю свою жестокость, варварство. Что было дальше, вы знаете. Потом Бартли вернулся домой. Разумеется, я хотела Бартли. Ведь мы с ним два сапога-пара. Мы ссорились, ненавидели друг друга и без памяти друг друга любили. И так было всегда. А когда мы сели на корабль, я знала, что мне нужен Бартли, нужны дети, а Хьюмилити не нужен… и я убила его!

— Ты говоришь вздор, Тамар. Джон Тайлер видел кончину Хьюмилити.

— Джон Тайлер видел, как он упал за борт. Но почему он упал за борт? На это была причина. Утро было спокойное. Он упал намеренно. Он убил себя, потому что я послала его на смерть, потому, что был не в силах жить.

— Я вижу, что ты вне себя от горя. Не твоя вина, что он упал за борт. Он любил тебя. Ты подарила ему детей. Ты отправилась с ним в страну, о которой он мечтал. Его заветная мечта вот-вот должна была исполниться.

— Говорю вам, я убила его! И заманила его в ловушку. Его молитвы раздражали меня, оскорбляли мою гордость. Он женился не из любви ко мне. Он постоянно твердил, что мы должны помочь населить колонию. Мне было невыносимо это слушать, и я пыталась доказать ему, что он такой же похотливый, как и все мужчины, что он обманывает себя, но меня ему не обмануть. И я соблазнила его. Я сказала ему, что он не только грешник, но и лицемер. Эту правду Хьюмилити вынести не мог и решил, что осужден на вечное проклятие. Он совершил один из семи смертных грехов, о которых постоянно говорил в своей проповеди — прелюбодеяние. И все эти годы он прелюбодействовал, не так, как Бартли, — самодовольно, хвастаясь, показывая всему свету, каков он есть. Нет, он делал это под маской благочестия… под покровительством темноты. И все это я сказала ему, а он не захотел больше жить.

Ричард взял ее за плечи и слегка встряхнул.

— Тамар, что ты говоришь? Я сейчас дам тебе стаканчик вина и уложу в постель. Отдохнешь, а после я потолкую с тобой. Тебя потрясла эта ужасная трагедия! Ты была слишком взволнована в последние дни. Я постараюсь тебе все объяснить. Смерть Хьюмилити была случайной. Он никогда не стал бы лишать себя жизни из-за того, что ты назвала проявлением похоти. Ведь ты была его женой.

— Он думал, что я беременна. Я солгала ему, потому что… не хотела его. Он думал, что я ношу ребенка… а я…

— Успокойся, Тамар.

Ричард взял ее за руку, рука была холодна.

— Я спокойна, — ответила она, — и спокойно осознаю, что совершила убийство. Я послала его на смерть, и дело, которое он собирался сделать, ему не суждено совершить. Я могу обрести покой, лишь если сама буду трудиться здесь. Ричард… Отец, попытайтесь понять меня, помогите мне.

Он прижался губами к ее лбу.

— Я понимаю тебя, дорогое мое дитя, — сказал Ричард, — я понимаю. Мы будем трудиться вместе.

Дни быстро мелькали. Припасы были разгружены, загородки для свиней и птицы поставлены. Нужно было валить лес и пилить бревна, так как предстояло построить много домов. К тому же приходилось постоянно добывать пищу. Если бы они довольствовались одной лишь рыбой, то могли сэкономить массу времени. За один день несколько маленьких лодок, выйдя в море, возвращались с уловом, которого хватало на весь сеттльмент. Но им хотелось мяса, омаров, лангустов, моллюсков, одна треска надоела им. Им приходилось также охотиться в лесу на оленя.

Дети тоже работали, помогали взрослым, выполняли мелкие поручения.

«Здесь лентяев быть не должно, — гласило здешнее правило, — поблажек не будет никому. Те, кто хочет жить в домах, должны построить их, те, кто хочет есть, должны работать».

Дети были в восторге от новой жизни. Все здесь было такое странное и интересное. Море, меняющее окраску, не похожее на море Девона, песчаный берег, о который бешено бились волны, корабль, стоящий на якоре, — воплощение приключений и открытий, Кейп-Джеймс, хорошо видный в ясную погоду, быстрая речка, впадающая в море, горы Чуйот-Хилз, виднеющиеся вдали; сам городок, раскинувшийся на склоне холма; дикие птицы — гуси, журавли, цапли, а главное — лес. Дик то и дело смотрел на лес, этот заколдованный лес, где скрывались краснокожие. Дик просыпался рано, а вечером валился с ног от усталости. Он наслаждался новой жизнью.

Планы Ричарда были одобрены губернатором и старостами. Он привез книги для обучения детей. Он считал, что их необходимо обучать грамоте. Нельзя позволить им расти невеждами. Если их не выучить читать и писать, они не смогут даже читать Библию и не научат этому своих детей.

Лидеры пилигримов признались, что этот вопрос их весьма волнует. У них самих не было возможности заниматься обучением детей, им надо было думать о том, как бы выжить. Ричард пришел в восторг от того, что может быть полезным новоселам. Тамар вызвалась помогать ему, а Ричард сказал, что, коль скоро среди новоселов много подростков, ему понадобится помощник, а кто может помочь ему лучше, чем собственная дочь, которую он сам обучал?

Второе предложение было принято с несколько меньшим энтузиазмом, чем первое. Некто Джеймс Милрой, пожилой вдовец, чья жена умерла минувшей зимой, заявил, что Господь вряд ли будет доволен, если юношей станет обучать женщина.

Ричард стал отстаивать свое предложение, он заявил, что сам знает, кого ему выбрать в помощники. Вопрос оставили открытым, но, глядя на непроницаемые лица собравшихся, Тамар внезапно почувствовала, как ее окатила волна гнева. Она плотно сжала губы, боясь в пылу гнева сказать слова, о которых после пожалеет, потому что ей почудилось, что в толпе мужчин стоит Хьюмилити.

И вместо того чтобы бурно возражать, она решила доказать им, что женщина может выполнять эту работу не хуже мужчины и что пол здесь не играет роли.

Дом Ричарда, который должен был одновременно стать и школой, решили построить первым. Поглядеть, как строят дом, пришло несколько индейцев. Лица у них были разрисованы красной краской в знак того, что они пришли с миром. Они улыбались и болтали между собой и предлагали бледнолицым ожерелья из ракушек и оленьи шкуры в обмен на промасленную бумагу и пилы. «Mawchick Chammay!» — восклицали они. «Лучшие друзья». Они весело смеялись, бледнолицые казались им такими странными и удивительными.

Семья Аннис разместилась в домах двух семейств, чтобы иметь крышу над головой, пока строилось их собственное жилье. Аннис была вне себя от счастья.

— Ах, миссис, — сказала она Тамар, — это в самом деле великая страна. Дома я все время боялась, что Джона заберут на допрос. Кабы вы только знали, как мне хорошо, что больше не надо ничего бояться. Здесь все уважают Джона, он умеет обращаться с землей. Губернатор сказал мне: «Такие люди, как твой муж, нужны нам». Мои дети Кристиан и Ристрейнт тоже хорошие работники. Так и сказал и добавил: «И ты, дочь моя, и твоя благочестивая семья тоже нужны нам. Тебе ведом твой долг перед Господом, честная женщина, которая подарила нам детей». Ах, миссис, я так счастлива. Это и в самом деле земля обетованная.

Миссис Элгон поселилась в другой семье на время, покуда не построят дом для Ричарда. Тогда она снова станет его домоправительницей. В доме, где жила миссис Элтон, жил также и Джеймс Милрой, и Тамар слышала, что он хочет найти себе жену.

— Кто знает, — сказала Тамар Ричарду, — быть может, миссис Элтон найдет мужа в новой стране?

Тамар беспокоилась о Бартли. Для поселенцев он был еще более чужим, чем она. Для них он был капитаном, который привез провиант и колонистов. Он никогда не приходил на их сборища и молебны, да они и не ждали, чтобы он приходил к ним. Он сказал, что весной поплывет с «Либерти» обратно в Англию, доложит в Лондоне про колонию и привезет либо пришлет скот в Новый Плимут.

Бартли, разумеется, не собирался становиться членом общины, в то время как Тамар видела в ней свое спасение.

Бартли был возмущен. Он говорил, что это ее новая дикая фантазия, проявление упрямства, которое мучило ее с первой встречи и разрушило их жизнь. Неужто ей не пошел впрок этот урок? Всю жизнь он должен ждать… ждать… ждать. Неужто она не понимает, что ее манера уклоняться, увиливать — причина всех их бед?

— Время пришло! Сейчас! — воскликнул Бартли. — Не завтра… не на будущий год! Нынче же! Нынче!

— Ты должен попытаться понять меня, — ответила она, — должен помочь мне.

— Когда я возвратился домой, нам мешал Хьюмилити Браун. Больше он не стоит между нами. Мы свободны… и можем пожениться. А ты продолжаешь твердить: «Надобно обождать».

— Мы не свободны, Бартли. Хьюмилити стоит между нами.

— Он мертв!

— Он является мне, потому что я убила его.

— Вздор! Он убил себя. Либо это был несчастный случай. Разумеется, это был несчастный случай!

— Ты говоришь это, потому что тебе так хочется.

— Я говорю истину. Он умер, его жизнь окончена. А наша жизнь коротка. Ты продолжаешь испытывать мое терпение. Ты знаешь, каков я, когда мое терпение кончится! Я отказываюсь ждать, отказываюсь тратить свою жизнь впустую.

Ее глаза наполнились слезами.

— О Бартли, прошу тебя…

— Не надо просить меня! Это я прошу тебя выйти за меня и весной отправиться со мной в Англию. Соглашайся! Там наше место. Нам следует остаться там.

— Ричард говорит, что в Англии жить опасно. Там меня считают ведьмой и не забудут эгого.

— Неужто ты думаешь, что они посмеют тронуть мою жену?

— В Девоне мне всегда будет грозить опасность, там меня знают.

— Это не причина для того, чтобы не возвращаться. Вам нечего их бояться!

— Я не вернусь, потому что хочу жить здесь, с этими людьми. Я хочу жить в самопожертвовании и воздержании. Я поняла это благодаря их доброте.

— Ты изменишь свое мнение.

— Навряд ли.

Он схватил ее руку и сильно сжал ее.

— Ты глупа, Тамар. Ты взяла за идеал то, что тебе не подходит. Ты мыслишь чувствами. Ты не сможешь жить среди пуритан. В тебе нет ничего пуританского. Ты принадлежишь мне, а я тебе. Я удивляюсь своему терпению. Я скоро докажу тебе, сколь не права ты была, тратя наше время даром. Я не позволю больше губить нашу жизнь. Не стой и не смотри на меня с видом святой мученицы, или, клянусь Богом, я докажу, что ничего святого в тебе нет… И причин горевать у тебя тоже нет!

Бартли отвернулся и пошел было прочь, но, сделав несколько шагов, обернулся:

— Не думай, что я оставлю все, как есть. Вот увидишь.

Тамар задрожала. Как знакома была ей эта улыбка, эти сверкающие голубые глаза! Ее сердце сильно забилось, она знала: ей хотелось, чтобы он вернулся и сказал, что не станет дольше ждать. Но тут перед ней снова возникло бледное лицо Хьюмилити, его мокрая одежда, печальный голос. «Молю тебя, — сказал ей призрак, — проси Господа, чтобы он помог тебе бороться со своей похотью».

Она стала шептать молитву и вернулась, чтобы поглядеть, как строят дом, в котором она будет трудиться вместе с Ричардом на благо колонии.

Однако казалось, будто и Бартли нашел свое место в колонии. Он ходил в лес с охотниками. Он был отличным стрелком, и благодаря ему мяса у них хватало на всех.

— Ты отличный охотник, друг, — говорили ему.

Поселенцы тепло относились к Бартли. «Оставайтесь с нами, — словно говорили их глаза. — Работа для тебя у нас найдется, а придет время, Господь спасет твою душу от геенны огненной. Он дал тебе глаза сокола, ловкость индейца и силу трех мужчин. Для таких здесь найдется работа».

Но Бартли не собирался оставаться с ними навсегда. Просто он не мог устоять, лишить себя удовольствия поохотиться. К тому же ему нравилось, возвращаясь с охоты с богатой добычей, видеть радостные лица новоселов.

Однажды Дик куда-то запропастился, и Тамар не находила себе места от волнения.

Был ясный зимний морозный день. Она решила, что ее сын заблудился в лесу, быть может, он ранен, не может идти и останется там на ночь… Он может погибнуть, ведь зимы в этих краях суровее, чем в Девоне. Ведь дома в иные годы зимой и вовсе не было холодов. В Девоншире порой и снега-то зимой не выпадало. Это самый благоприятный климат в этой стране. Теперь, когда они узнали, что такое настоящая зима, людям из Девоншира было труднее переносить ее, чем тем, кто приехал из Восточной Англии или Голландии.

Тамар должна была найти сына, но боялась подумать, что он мог нарушить здешние правила. Ведь если Дик ушел в лес, стало быть, в самом деле нарушил правила. Разумеется, пуритане правы, что воспитывают детей в строгости. Они считают, что дети рождены в грехе и следует уводить их от греха. Часто их строго наказывали, по приказанию церковных старост многих жестоко пороли. Но даже если эти люди правы, это не должно случиться с Диком. Он гордый мальчик, с чувством собственного достоинства. Он походил во всем на нее и к тому же подражал Бартли. Он не потерпит публичного унижения, ведь он считает себя взрослым мужчиной и требует уважения.

Если она найдет Бартли, то попросит его отыскать Дика так, чтобы проступок мальчика не был замечен.

Тамар спустилась к берегу, собираясь сесть в лодку и поплыть к «Либерти», найти Бартли и попросить о помощи. Сердце ее сильно билось, она представляла себе, что Бартли поставит ей условие: «Я найду мальчика так, что пуритане не узнают про его проступок, но за это тебе придется…»

Внезапно кто-то позвал ее, она обернулась и увидела, что к ней идет Джеймс Милрой, пожилой вдовец, возражавший против того, чтобы мальчиков учила женщина.

— Вы тревожитесь о сыне? — спросил он. — Я могу сказать вам, где он.

Он смотрел на нее с упреком, и Тамар постаралась поскорее заправить растрепавшиеся волосы под чепец.

— Вы знаете, где он? — крикнула она. — Он… жив и невредим?

— По-видимому. Сэр Бартли ушел в лес на охоту и взял мальчика с собой.

Она почувствовала облегчение, но Джеймс Милрой сурово покачал головой.

— Ежели вы пожелаете прислушаться к дружескому совету, я скажу вам: напрасно вы позволяете мальчику проводить так много времени с капитаном. Этот человек — грешник, он приведет его к соблазну. Его грубая речь нередко оскорбляет уши богобоязненных людей. У него скверная репутация.

— Благодарю вас, сэр, — вспыхнув, ответила она, — но это мой сын и я знаю, что хорошо для него.

— Не могу с этим согласиться, и церковные старосты будут одного со мной мнения. Мальчик не должен отлучаться без позволения. Я настаиваю на том, чтобы по возвращении он был наказан.

— Вы хотите сказать…

— «Тот, кто жалеет розог, ненавидит своего сына» — гласит пословица. Этот мальчик уже испорчен. Ему нужен отец.

— Уверяю вас, мне лучше знать, как воспитывать своего сына.

Она повернулась и пошла прочь с высоко поднятой головой. Останься она дольше, ей бы не удалось сдержать свой гнев.

К вечеру охотники принесли столько мяса, что его хватило бы, чтобы накормить всех новоселов. Тамар увидела, как они возвращались. Дик вышагивал рядом с Бартли, и она почувствовала гордость за сына. Он стал совсем взрослым.

Джеймс Милрой тоже следил за возвращением охотников, и Тамар, взглянув на его злобное лицо с плотно сжатыми губами, поняла, что он намерен требовать наказания для ее сына.

Она увидела, как этот человек подошел к мальчику и положил ему руку на плечо, а мальчик вспыхнул и придвинулся к Бартли.

Потом она услышала высокий и звонкий голос Дика:

— Охота — вот это да! Сколько еды мы раздобыли! Славное дело!

Бартли, выпрямившись во весь рост, смело и дерзко взглянул в лицо Джеймса Милроя. Сердце Тамар екнуло, она знала этот взгляд.

Вокруг них воцарилось молчание. Радость оттого, что охотники вернулись с богатой добычей, была испорчена, в общую гармонию ворвались тревожные ноты.

— Я взял мальчика с собой, — сказал Бартли, — и несу за это ответственность. Чего вы хотите, сэр? Вызвать меня на дуэль? Что же, я готов! Будем драться на шпагах или на кулаках? Клянусь Богом, для меня довольно будет и минуты…

Но тут к нему подошел один из церковных старост и положил руку на плечо Бартли.

— Сэр Бартли, прошу вас быть сдержаннее.

— Пусть он оставит мальчика в покое, — прорычал Бартли, — каждый, кто тронет его, будет иметь дело со мной.

— Детям запрещается ходить в лес без разрешения родителей или старших в колонии, — сказал Мйлрой.

— Он пошел с разрешения родителя, — сказал Бартли.

— Это неправда.

— Вы смеете оскорблять меня?

Но Джеймс Мйлрой не был трусом, хотя знал, что не может равняться с великим и грозным капитаном. Он не был бы колонистом, если бы у него недоставало храбрости. Он истово верил в справедливость того, что делает.

— Это вы оскорбляете правду, сэр Бартли. Его мать беспокоилась. Она искала его. Я встретил ее и сказал, где он.

Бартли прищурил глаза. Он собирался уже схватить этого человека за плечи, но тут староста сказал:

— Его мать здесь. Она сама расскажет нам все. Вы волновались, миссис Браун, не правда ли? Вы не давали ему позволения идти в лес, а он должен был попросить вас об этом, коль скоро у него, к сожалению, нет отца, который руководил бы им.

Тамар бросила на Джеймса Милроя сердитый взгляд.

— Мальчик получил мое разрешение. Ему разрешено охотиться с мистером Бартли в любое время.

Джеймс Мйлрой уставился на нее с ужасом. Он не удивился бы, если бы небеса разверзлись и ее поразило бы громом.

«Какой смысл пытаться быть одной из них?» — спросила себя Тамар.

Она была неверующей, такой же, как Бартли. Она могла легко солгать, чтобы спасти сына от боли и унижения! А легко ли было для Бартли солгать?

Позднее она раскаялась в своем поступке. Она поступила скверно. Уж лучше было позволить наказать Дика, чем брать грех на душу.

Более того, она поддалась Бартли, поставила себя рядом с ним, выступила вместе с ним против пуритан.

— Надо же придумать! Наказывать мальчика за то, что он пошел охотиться! Ведь он вернулся в тот же день. Положись на меня, и я сделаю из него мужчину.

— Он должен научиться следовать правилам… правилам колонии, в которой живет.

— Я научу его тому, что для него полезно.

— Я хочу, чтобы он вырос добрым и благородным.

— Как его отец? — спросил Бартли. — Хилый бедняга, который прыгнул в море оттого, что соблазнился и переспал с собственной женой?

— Как ты смеешь говорить мне подобные слова?

— Ну вот, теперь ты больше похожа на себя. Я предпочитаю видеть тебя разъяренной, но только не благочестивой ханжой.

Она хотела было возмутиться, но тут же ей рядом с Бартли почудился призрак Хьюмилити и она как бы увидела капитана его глазами. Бартли представился ей дьяволом, пытающимся соблазнить ее. Тамар отвернулась и пошла прочь, но услышала, как Бартли смеется ей вслед, и поняла, что в голове у него родился новый план.

После той охоты Дик не отставал от Бартли ни на шаг, он просто боготворил капитана. Однажды, взглянув критически на мать, мальчик сказал:

— Раньше, матушка, вы были больше похожи на сэра Бартли, а теперь стали как эти люди!

— Дик, — ответила мать, — но ведь ты живешь среди этих людей.

— Мне нравится жить здесь, — подчеркнул он, — потому что я могу охотиться с сэром Бартли. А когда-нибудь… я поплыву с ним. Когда он отправится назад, в Англию, то возьмет…

Мальчик оборвал фразу, но она поняла: Бартли отнимал у нее сына, переманивая его на свою сторону.

Эта мысль стала мучить ее. Она постоянно молилась. С Ричардом Тамар не могла говорить об этом, потому что Ричард хотел, чтобы она вышла за Бартли. Отец не верил в ее второе обращение в пуританство, как не верил в первое.

Несколько недель спустя после прихода «Либерти» в Новый Плимут приплыл другой корабль. На его борту были голландские поселенцы, обосновавшиеся не слишком далеко, на этом же берегу. Гостей приняли весьма радушно, губернатор сказал, что он и колонисты радуются, когда их посещают гости.

Голландцы восторгались Новым Плимутом. Их очень удивило, что переселенцев из Англии не беспокоят краснокожие туземцы. Они рассказали, что во французских и голландских колониях на этом континенте жизнь не столь спокойная.

Тамар знала, что это объясняется добротой и благородством жителей Нового Плимута. Их законы чести были непоколебимы, и индейцы это поняли и оценили. Англичане прирожденные колонизаторы, как ни одна другая нация на земле. Им присущи достоинство и честность, что ценят люди любого цвета кожи. Они храбры, но храбры и другие поселенцы, покинувшие свой дом, чтобы обрести новую жизнь в чужой стране. Тамар видела качества, присущие англичанам в большей степени, нежели людям других национальностей: спокойное достоинство, умение подавить свои эмоции — как гнев, так и радость, ибо люди, дающие волю этим чувствам, находятся в менее выгодном положении, чем их противники; англичане не раздражаются по пустякам, но вызвать их справедливое негодование опасно; они непременно добиваются своей цели, проявляют упорство и непременно заканчивают то, что начали. Эти качества вызывают в других людях уважение и страх. Лишь в подобных людях она видит пример для подражания, лишь с ними она желает трудиться во имя спасения своей души.

Близилось Рождество, и Тамар готовилась устроить праздник для детей. Она обещала им танцы, игры и угощение. Дети бегали пританцовывая по Лейден-стрит и болтали о рождественском празднике.

Тамар передали, что церковный староста желает поговорить с ней, и она отправилась к нему.

— Садитесь, дорогая сестра, — сказал он, — я должен побеседовать с вами. Я слышал, что в день рождения Христа вы собираетесь устроить праздник.

Тамар промолчала, выжидая, и после паузы он продолжал:

— Наш Господь, Иисус Христос был человеком печали, и день Его рождения не годится встречать веселой пирушкой и играми. В этот день следует молиться.

— Но… — начала было она. Он поднял руку.

— Выслушайте меня до конца, прошу вас. Я полагал, что сперва должен побеседовать с вами, прежде чем объяснять детям: в этот день не должно быть никаких… вакханалий. Боюсь, что вы по неведению, не злонамеренно, вбили им в голову мысль о праздничном веселье. Не бойтесь, сестра, мы не станем винить вас. Мы желаем лишь показать, сколь глупы ваши намерения.

— Но ведь это простой детский праздник. Никаких вакханалий. Просто немного удовольствия… немного веселья.

— Дорогая сестра, вы привезли сюда старые идеи из Англии. Мы должны оставить в этой стране всяческое зло. Ему нет места в Новом Свете. Не надо досадовать. Мы видели, что вы старались стать одной из нас и довольны подобными переменами в вас. Мы желаем помочь вам, потому-то я и пригласил вас сюда, дабы объяснить, сколь превратно ваше представление о праздновании дня рождения Христа.

Тамар подняла голову и посмотрела ему в лицо, зная, что глаза ее начинают гневно сверкать. Ей хотелось выбежать из этой комнаты, где вдруг стало даже трудно дышать. Она посмотрела на полку, где стояло несколько книг, главным образом Библия в переводе, сделанном в Голландии, на тростниковую циновку на полу, на промасленную бумагу на окнах… И вдруг с невыносимой тоской вспомнила свою спальню в Пенникомкуике с ковром на полу, настоящим стеклом в окнах и кроватью под богатым балдахином. Ей захотелось убежать от этой скудной, примитивной жизни, захотелось стать свободной. Свободной? Но ведь она отправилась сюда в поисках свободы.

Но она постаралась прогнать эти мысли. Снова призрак Хьюмилити погрозил ей пальцем. Она заставила себя сдержаться.

— Вы еще молоды. Вы — сильная женщина. Вы родили детей и можете еще родить. Ваш долг перед Господом и новой страной рожать детей, чтобы они молились Ему и трудились на благо этой страны. Вы слишком молоды, чтобы оставаться незамужней. Прошу вас, не пугайтесь. У меня для вас хорошая новость. Среди нас есть человек, готовый жениться на вас, руководить вами, стать отцом детей, которых вы родили, и отцом тех, которых родите еще.

Ее губы невольно искривились в презрительной улыбке.

— А кто этот человек?

— Джеймс Милрой. Достойный, благородный человек, давно посвятивший свою жизнь служению Господу. Он старался покровительствовать вам с тех пор, как вы прибыли сюда. Он чувствует, что вы и ваши дети нуждаются в помощи и исправлении и что Бог избрал его для этой цели. Он желает, нет жаждет подчиниться воле Божией.

— Если он ищет жену, почему бы ему не найти женщину достойнее меня?

Но староста не заметил иронии, прозвучавшей в ее голосе.

— Да, он мог бы сделать это. Но наш дорогой брат Милрой не из тех, кто выбирает легкий путь. И посему он готов взять вас в жены.

— Это весьма благородно с его стороны. Однако передайте ему, что если я надумаю выйти замуж, я сама выберу себе мужа.

— Вы делаете слишком много ошибок, сестра. Ваша жизнь полна ошибок. Вы привезли сюда пагубные идеи Старого Света и цепляетесь за них. Вы предложили учить наших мальчиков. Нам это не нравится. Не дело женщины учить мужчин, а эти мальчики однажды станут мужчинами. О нет. Мы желали бы видеть вас, как и прочих женщин, у колеса прялки, в поле, собирающей урожай… а прежде всего женой, рожающей детей. Да, дорогая сестра, мы приняли вас в свою общину. Один из нас предлагает вам свою заботу, желает наставлять на путь спасения и поклонения Господу.

Тамар была настолько ошарашена, что не могла говорить. Голову сверлила одна мысль: Джеймс Милрой! Подумайте только!

Она представила себе его: тихий человек с важным, торжественным видом… так похожий на Хьюмилити Брауна.

Староста продолжал:

— Вы представительница слабого пола, дорогая сестра, это очевидно, что в Старом Свете вас испортили. Ваш отец продолжает портить вас. Мы довольны им и работой, которую он выполняет для нас. Но ему тоже надо многому научиться. К сожалению, вас плохо воспитывали, и нам вас жаль. Вы красивы, а красота, дорогая сестра, не всегда от Бога. А быть может, Всемогущий даровал ее вам, как особую ношу, которую нужно нести всю жизнь. Женщины слабые существа. Мы не должны забывать, что они не равны с мужчинами. Женщина не должна забывать, что она — слабый сосуд. Не забывать, что Ева поддалась искушению змея. Из-за Евы наш праотец Адам был изгнан из рая. Адам был слаб, а Ева греховна. А все женщины — потомки Евы, как мужчины потомки Адама. Женщины легче поддаются соблазну, оттого что ум у них слабее, чем у мужчин. И потому они должны во всем повиноваться своим мужьям. Дети рождаются в грехе, и потому их надобно строго вести к праведности. Эта великая миссия возложена на мужчин.

— Без сомнения, великая миссия! — воскликнула она.

— Так вы позволите мне послать мастера Милроя к вашему отцу?

Тамар опустила голову, чтобы он не мог видеть, как сверкают гневом ее глаза, и, сделав усилие над собой, еле внятно пробормотала:.

— Я слишком грешна и не гожусь в жены этому человеку. Такому Адаму следует найти более достойную Еву, которой не надо нести сквозь жизнь тяжкую ношу красоты.

— Скромность украшает вас… — начал было староста.

Но она поспешно пошла к двери, на прощание пожелав ему доброго дня.

Она побежала к берегу, толкнула в воду первую попавшуюся лодку и стала изо всех сил грести к «Либерти».

Когда лодка ткнулась о борт корабля, она окликнула одного из матросов:

— Скажите Бартли, что я здесь! Я хочу видеть его… тотчас же!

Она оперлась о фальшборт, ожидая его. Но ждать ей пришлось недолго. Увидев ее, он громко расхохотался. В отличие от церковного старосты он сразу увидел, что она разгневана.

Бартли взял ее за руки.

— Я рад, что ты навестила меня.

Потом он притянул ее к себе и крепко поцеловал, но Тамар оттолкнула его.

— Я только что от церковного старосты… — задыхаясь, выпалила она.

— Не думаю, что староста сильно обрадовал тебя.

— Обрадовал? Я в бешенстве!

— Я в восторге. Давно я не видел тебя в бешенстве, слишком давно!

— Я — грешница! Я — потомок Евы, которая в ответе за все грехи мира. Моя красота — это тяжкая ноша. А теперь… теперь… брат Милрой, дорогой брат Милрой… желает повести меня по стезе добродетели! Он будет опекать моих детей и подарит мне еще… Короче, он готов жениться на мне, чтобы спасти мою душу и чтобы я нарожала еще детей для колонии.

— Ха! Еще один Хьюмилити Браун! И что ответила ты на сие блестящее предложение?

— Что я сама выберу себе мужа.

— Хорошо сказано! Надеюсь, ты сказала, что уже сделала выбор?

— Нет.

— Это твое упущение.

Он снова притянул ее к себе и поцеловал, на этот раз нежно.

— Не беда, мы скажем им это вместе.

— Я не имею в виду… — начала она.

— А я имею. Время пришло, ты не можешь дольше откладывать. Они правы, говоря, что такая женщина, как ты, не должна оставаться незамужней. Чтоб им пусто было! Они выдадут тебя за одного из старост! А ты в последнее время пребываешь в таком настроении, что можешь взять в мужья еще одного Хьюмилити Брауна, если только я не остановлю тебя. Послушай, любовь моя, ты им чужая, как и я. Мы поженимся и уплывем отсюда. Хотелось бы сделать это сегодня! Но это невозможно. Как только этот шторм утихнет… как только солнце снова улыбнется…

— Брат Милрой! — воскликнула она. — Этот ханжа! Ты можешь представить себе, как бы он опекал моих детей! Бедный Дик! Бедная Роуан! Бедная крошка Лорея!

— Подумай, в какой восторг они придут, узнав о нас! Их, разумеется, обрадует, что я стану им отцом!

— Ты околдовал их.

— Как и тебя… как и ты меня, Тамар.

— Какому колдовству ты выучился в чужих краях?

— Не знаю. Знаю лишь, что они любят меня, как я их.

— Если я выйду за тебя… ты бросишь эту затею… вернуться в Англию? Я хочу спросить, ты согласишься остаться здесь? Разумеется, ты поплывешь домой, чтобы привезти припасы… а может, поплаваешь вдоль берега. И я бы отправилась с тобой. Я хочу спросить, можешь ли ты сделать Новый Плимут своим домом?

— Ты этого хочешь?

— Мне кажется, этот край научит меня чему-то. Я думаю о Хьюмилити. Подожди, не будь столь нетерпеливым. Ты говоришь, что я не убивала его, но я знаю, что послала его на смерть. Эта мысль лежит камнем у меня на сердце. Я никогда не буду счастлива, если не сделаю то, что должна сделать. А теперь я знаю, что хочу остаться здесь и вести более достойную жизнь, чем прежде.

Бартли обнял ее, и в его глазах засветилась нежность.

— Однажды я сказал, что пойду за тобой в ад. Разумеется, я сделаю это, останусь в пуританском сеттльменте.

— Я выйду за тебя, Бартли.

Он крепко прижал ее к себе и засмеялся радостно и победно.

— Мы поженимся, — сказал он и построим небольшой дом. Мы начнем завтра же. Будем жить в маленьком пуританском домике среди пуритан… так долго, как ты захочешь. Но я знаю, это не продлится всю жизнь. Однажды ты скажешь: «Давай уплывем отсюда. В мире есть другие края». Я не увезу тебя назад в Англию, чтобы остаться там, думаю, Ричард прав. Но, быть может, мы когда-нибудь поплывем в Саунд… просто чтобы еще раз увидеть Девон… самую зеленую на свете траву, ущелья и холмы, плодородную красную землю… Но мы не останемся там, потому что я боюсь охотников на ведьм. Ведь если с тобой случится беда, каково мне будет без тебя? Ты знаешь, что мне пришлось вынести с тех пор, как я встретил тебя?

Она попыталась сдержать охватившее ее волнение.

— Ты хочешь меня, Бартли, не потому, что женщине, чьей прародительницей была Ева, нужен муж, который должен наставлять ее, не потому, что хочешь наплодить детей для колонии. Ты хочешь меня… потому что не можешь быть счастлив без меня. И мне это нравится.

Когда они плыли в лодке к берегу, то толковали про дом, который решили строить.

— Это будет такой же коттедж, как у тебя на родине.

— Это будет дом, какого не найти нигде на свете, — ответил Бартли.

Услышав эту новость, Ричард пришел в восторг. Старшие дети так обрадовались, что заплясали по комнате. Лорея от счастья, что у нее будет отец, тоже не смогла усидеть на месте.

К несчастью, церковный староста, неправильно истолковав Тамар, послал к ней Джеймса Милроя просить ее руки, и тот пришел в дом Ричарда как раз в тот момент, когда они сообщали отцу Тамар о своем решении.

Тамар криво усмехнулась: Милрой так сильно, до отвращения, напоминал ей о Хьюмилити.

Бартли бросил на Милроя взгляд, полный ненависти.

— Пришел мистер Милрой поговорить с вами, Ричард, — сказал он.

— Прошу вас, садитесь, — предложил гостю Ричард. — Желаете выпить что-нибудь?

— Я желаю поговорить с вами наедине, — сказал Джеймс.

— Возможно, вы пришли просить у моего отца моей руки? — спросила Тамар. Пуританин вспыхнул.

— Ах, я вижу, что это так. Вы сообщили мне о своем желании опекать меня, чтобы спасти мою душу и помочь мне подарить колонии кучу детей. Но вы опоздали со своим предложением, сэр. Я решила выйти за сэра Бартли Кэвилла.

В маленькой комнате наступила тишина. Ричард взглянул с неприязнью на пуританина, который в замешательстве сильно покраснел. У Бартли и Тамар вид был лукавый. «Ясно! — подумал Ричард. — Стало быть, жизнь Тамар вступила в новый период. Она уже больше не желает быть пуританкой, она становится прежней».

Дика эта замечательная новость так сильно взволновала, что он забыл о присутствии пуританина.

— Сэр Бартли! — воскликнул мальчик. — Я не хочу ждать, буду сразу же звать вас своим отцом.

— Я тоже буду звать вас отцом! — заявила Роуан.

— И Лорея тоже! — подхватила Лорея.

Дети схватили Бартли за руки и стали плясать вокруг него, как вокруг майского дерева в весенний праздник. Джеймс Милрой смотрел на эту сцену с ужасом. Он поднялся и спокойно сказал:

— Прошу прощения. Я ошибся.

Когда дверь за ним закрылась, Бартли обнял Тамар и жадно поцеловал ее, а дети захлопали в ладоши. Но Ричарду было не по себе.

Их дом был готов. Они заявили, что желают обвенчаться в магистрате, и там же состоялась эта незатейливая церемония.

Тамар больше не хотела стать пуританкой, она думала лишь о том, как стать счастливой. Она понимала, что многие годы желала этого. Не важно, что это случилось поздно. Быть счастливой никогда не поздно. Она почти забыла, что когда-то существовал человек по имени Хьюмилити Браун.

Они спали в маленькой комнате своего крохотного коттеджа, и оба думали о другой комнате с кроватью под балдахином и открытым окном и были счастливы как никогда.

В первые недели их женитьбы на дворе стояла жестокая зима, но в их маленьком доме было уютно и тепло. Они были на седьмом небе. Весной «Либерти» вернется в Англию, и Бартли возьмет с собой Тамар, они решили больше не расставаться надолго.

Иногда Бартли ходил в лес на охоту, однажды он даже отсутствовал для дня и одну ночь, это была самая долгая разлука со дня их свадьбы. Но он благополучно вернулся домой и принес мясо для сеттльмента.

Тамар любила навещать Аннис, сидеть с ней у огонька, радуясь ее и своему собственному счастью.

— Ах! — говорила Аннис. — Нынче вы счастливы, как никогда прежде. Вам на роду было написано выйти за сэра Бартли. Он, как есть, пара вам. Славно, что вы стали леди Кэвилл. Я всегда знала, что он вам подходит. Вы шибко горячая, и он тоже. Это чистая правда, моя госпожа.

— Нет, Аннис. Я была горячая. Теперь я переменилась. Я хочу тихого счастья теперь и навсегда.

Аннис промолчала, но она знала, что мир и покой Тамар навряд ли обретет с Бартли. Тихая, мирная жизнь не для Бартли, а для таких, каким был Хьюмилити Браун.

— Не называй при мне его имя! — крикнула Тамар. Аннис вздрогнула, она всегда пугалась, когда Тамар угадывала ее мысли.

— Он был хорошим человеком, — сказала Аннис, — и теперь, верно, счастлив. Я готова поклясться, что он смотрит на вас сквозь золотые врата и радуется.

— Я сказала, не смей говорить о нем! — воскликнула Тамар и поспешила домой.

Потом какое-то время ей казалось, что Хьюмилити Браун присутствует в их доме. Да, она счастлива. Но это счастье куплено ценой смерти Хьюмилити Брауна.

Неужто он вечно будет насмехаться над ней и отравлять радость ее новой жизни?

Она боялась, что ее жизнь, полная веселья, смеха, страсти и ссор, мало походила на праведную. Бартли был очень ревнив. Он обвинял ее даже в том, что она слишком дружелюбно улыбается Джеймсу Милрою. В ответ она высмеивала мужа, чем приводила его в бешенство. Но подобные сцены заканчивались страстными объятиями. Сама она тоже ревновала его иной раз, обвиняя в неверности и вспоминая, какая репутация была у него в Англии.

Итак, после первых недель блаженства наступил период вспышек попеременного гнева и страсти. Они оба, натуры страстные и вспыльчивые, давали волю своему гневу, отчасти наслаждаясь им, зная, что за ссорой последует примирение.

Даже в этом пуританском сеттльменте жизнь их протекала отнюдь не вяло и монотонно. Она знала, что ее жизнь с Бартли будет бурной и нелегкой. Но как могла она прежде жить без него?!

Лишь во время стычки с индейцами, когда Бартли и еще десять человек, вооруженные мушкетами и абордажными саблями, отправились под командой капитана Стэндиша в экспедицию, она поняла, как сильно любит Бартли, что скорее предпочтет умереть, чем снова потерять его.

Джон Тайлер снова отправился в экспедицию с капитаном Стэндишем, и это еще больше сблизило Тамар с Аннис. В течение восьми дней они не расставались, поверяли друг другу свои мысли о жизни и любви к своим мужьям, а в это время их дети были заняты во дворе шумными играми, и лишь одна маленькая Лорея сидела на скамеечке, прислушиваясь к их разговорам.

Экспедиция вернулась с победой, все были целы, кроме одного, раненного в спину копьем.

Тамар решила, что Бартли примирился с этой жизнью. Охотиться, защищать сеттльмент от краснокожих аборигенов — разве это не жизнь для настоящего мужчины?

Тамар была счастлива и думала о том, что согласна жить в этом маленьком доме до смерти, растить детей, ухаживать за садом, печь кукурузное печенье, быть может, научиться прясть, как остальные женщины поселка.

Она не понимала, что такая жизнь не для нее и не для Бартли. Они были чужими для этих людей, и те терпели их лишь потому, что считали перелетными птицами. Бартли никогда не делал вид, будто он — один из них. Он был капитаном корабля, который привез их. Правда, Бартли построил здесь дом, но когда он уедет, этот дом достанется им, а дома в Новом Плимуте на вес золота.

Но вот произошел трагический случай, который привел Тамар в ужас, какого ей не доводилось переживать с тех пор, как они спасли несчастную Джейн Свонн от мучителей.

Это случилось с Полли Игл. Муж Полли был человек тихий, и ей не пришло бы в голову стать пуританкой, если бы она не вышла за него. Полли была ветреная кокетка, и Джеймс Милрой в числе других считал, что эта грешная особа является в сеттльменте дурным примером. Мол, она не похожа на остальных пилигримов, серьезных, праведных, готовых умереть за свою веру. Милрой считал, что она нуждается в надзоре. Он знал, что поселенцы эмигрировали по разным причинам — из любви к приключениям, в поисках более легкой жизни. Капитана и его команду он считал порочными людьми. Что же до Тамар, так он каждую ночь молился, благодаря Господа за то, что Он спас его от беды, не дав ему жениться на ней. Теперь он знал, что эта греховодница завлекала его не для того, чтобы он наставил ее на путь истинный, а чтобы ввести в грех. «Либерти» привез в Новый Плимут немало зла, которое надо было вытравить, и Джеймс Милрой решил, что он должен выполнить свой долг.

Он давно уже косился на Полли Игл, хорошенькую маленькую женщину с пышными кудрями, которые она то и дело теребила, заправляя в чепец как бы невзначай выбившиеся локоны. Он следил за ней и — слава Тебе, Господи — застал ее, когда она миловалась с одним из моряков.

Моряки не подпадали под пуританские законы, их души принадлежали им самим, то бишь дьяволу. Но Полли Игл была членом пуританской церкви, а стало быть, должна была подвергнуться наказанию.

Аннис прибежала в дом Тамар и сообщила ей новость.

Аннис была взволнована. Мол, похоже, то, что случалось дома, повторяется здесь.

— Миссис, вы слыхали? Слыхали, что стряслось с Полли Игл? Ее застал мистер Милрой… на худом деле. О миледи, он рассказал о том церковным старостам, и они забрали ее. Теперь Полли заставят признать свой грех в молельном доме, а там накажут. Боже милостивый! От одного стыда помереть можно! Правда, Полли от стыда не помрет, она бесстыжая. Билла Игла мне больше жаль, скажу я вам.

В день суда над Полли в молельном доме столпились с жадным любопытством прихожане. Тамар пришла туда с Ричардом. Бартли никогда не принимал участия в их собраниях.

Тамар была неприятно поражена злорадным выражением лиц собравшихся. Ей претила эта сцена, быть может, потому, что она считала себя грешницей не меньше Полли Игл. Полли изменила мужу, а Тамар виновата в смерти мужа. Быть может, потому ей не доставляло удовольствия смотреть, как будут судить грешницу эти праведные люди.

Церковный староста произнес длинную речь. Перед рядами скамей сидела Полли Игл. Лицо ее было бледно, голова опущена. Она не походила на хорошенькую девушку, плывшую из Англии, которую Тамар заметила на корабле, потому что до нее дошли слухи, будто Бартли когда-то заинтересовался ею. Теперь же ее едва можно было узнать. На передней скамье, неподалеку от Полли сидел обвинитель, Джеймс Милрой. Он скрестил руки на груди и смотрел с таким видом, словно знал, что Господь спустился к ним и с улыбкой смотрит на дело рук Джеймса Милроя.

Староста говорил в своей проповеди о грехе, который обволакивает людей, словно туман, о грехе, который следует искоренять. Из всех смертных грехов один из самых тяжких — супружеская неверность, и среди них появилась одна, совершившая этот грех. Она признала свой грех и раскаялась, и это весьма отрадно. Однако Бог справедлив, и во имя Его подобный грех не должен оставаться безнаказанным. Возможно, эта жалкая грешница и сумеет спасти свою душу, преданно исполняя свой долг. Решать это дано Господу и ей самой. Человек, с которым она согрешила, с ней рядом не стоит. Его душа погибла. Но пусть никто не думает, что он избежит расплаты за свой грех. Ему суждено вечно гореть в аду, хотя на земле он будет продолжать грешить.

Затем Полли было ведено встать.

Она стояла перед собравшимися, то краснея, то бледнея. Говорила она так тихо, что сидевшие на задних сиденьях, чтобы расслышать ее слова, были вынуждены наклониться вперед.

Полли признала себя жалкой грешницей, признала, что осквернила супружеское ложе. Ей было велено рассказать, где именно и когда она прелюбодействовала, и она послушно рассказала. Глаза пуритан блестели, и сердца бились учащенно. Глядя на них, Тамар думала, что лучше бы им время от времени устраивать танцы и смотреть на представления актеров. Тогда бы они не наслаждались столь жадно, взирая на чужое горе.

И внезапно охваченная состраданием к Полли Игл, она почувствовала, что ненавидит их всех, ненавидит старосту, молитвенно сложившего руки, Джеймса Милроя, благоговейно закатившего глаза к небу, ненавидит всех, взиравших на Полли злыми, жадными глазами, поджав губы. Но тут же поняла: она ненавидит их потому, что ей самой надлежало бы стоять рядом с Полли Игл, потому что ее грех еще более тяжкий.

Полли закончила свою исповедь, которая была лишь прелюдией к наказанию. Торжественная процессия вышла из молельного дома во главе с церковными старостами, почетными членами общины, с ними шла Полли Игл, за ними шествовали остальные прихожане.

Они поднялись на выстроенный помост. Тамар не сразу поняла, для чего его соорудили. На нем был столб, разумеется, позорный столб для порки. Что же до виселицы, то она полагала, что виселица — непременный атрибут каждого поселения, что она стоит просто для устрашения. Виселицы и позорные столбы — неотъемлемая принадлежность Старого Света, она думала, что в Новом Свете им места нет.

Руки Полли были связаны за спиной, и ее заставили сесть на скамеечку. Тамар увидела жаровню, раскаленный железный прут и услышала, как Полли Игл, перед тем как упасть на руки одному из старост, издала дикий, душераздирающий крик.

Полли нескоро показалась на люди, она должна была прослужить месяц в исправительном доме. Тамар увидела однажды ее несчастное изуродованное лицо и больше никогда не могла заставить себя взглянуть на нее. Она отчетливо увидела на ее лбу букву А и вид съежившейся обожженной кожи привел Тамар в ярость.

Она устала и была разочарована, подобно путешественнику, который, с трудом одолев длинный тернистый путь, вдруг обнаружил, что шел по кругу и оказался почти в том же месте, откуда вышел.

Снег стаял, и свирепые ветры улеглись. В Новую Англию пришла весна.

Полли стала выходить на люди. На ее лбу отчетливо выделялась буква А. Она ходила, опустив глаза, от ее веселого нрава не осталось и следа. Встречая ее, Тамар отводила глаза. Она испытывала при этом то же чувство, какое у нее возникало в присутствии Джейн Свонн. Бедная Джейн стала тогда такой жалкой, рассеянной, она пряталась по углам, не слыша, когда к ней обращались. Она сидела в доме своего отца за прялкой. Обычно женщины, сидя у колеса прялки, поют, и звуки песни смешиваются с жужжанием колеса. Но никто не слышал, чтобы Джейн пела.

Быть может, жизнью пуритан было бы легче жить зимой. Но когда в лесу начинали петь синие птички и малиновки и звуки их песен наполняли воздух, когда на фруктовых деревьях распускались цветы, девушки и парни начинали поглядывать друг на друга и думать, что жизнь не только работа и молитва, как утверждали угрюмые церковные старосты.

Одну юную пару публично выпороли за прелюбодеяние. Они заявили, что собирались пожениться, да весна сбила их с толку. Но их не простили и наказали, а после совершили незатейливую брачную церемонию. Им объявили, что за свой грех они заслуживают смерти, но поскольку они члены новой колонии, им дадут шанс обрести спасение благочестивой жизнью и служением Богу.

В это время церковные старосты были весьма озабочены тем, что, по их мнению, представляло собой тайную опасность. Более всего они боялись не мора и не враждебных индейцев, а некоего Томаса Мортона.

В глазах пуритан он был воплощением дьявола. Это был самодовольный тип, хвастающийся своей образованностью и именующий себя дворянином из Клиффордз-Инна. Он прибыл в Новую Англию несколько лет назад с капитаном Уолластоном в компании нескольких мужчин. Они намеревались основать плантацию и обосновались в местечке, названном Маунт-Уолластон[17]. Но Уолластон, испугавшись трудностей, связанных с этой затеей, уплыл в Вирджинию в надежде на большее везение… А Мортон, по словам пуритан, нечестным путем захватил землю Уолластона и, к великому возмущению пуритан, переименовал ее в Мерри-Маунт[18].

Отношения Нового Плимута с Мерри-Маунт были далеко не сердечные. Мортон обвинил пуритан в том, что они нарушают законы Англии, пренебрегая установленным обрядом венчания и венчая колонистов на свой манер. А пуритане в ответ обвинили Мортона в том, что он продает индейцам огнестрельное оружие и крепкие напитки и тем самым подвергает опасности жизнь поселенцев Новой Англии. Подлинной же причиной их вражды явилось то, что жители Нового Плимута были протестантами, а обитатели Мерри-Маунта — приверженцами епископальной церкви.

С весны Бартли начал готовиться к отплытию в Англию. Целыми днями лодки сновали от берега к «Либерти» и обратно, подвозя к кораблю припасы. Многие обитатели старались не смотреть на «Либерти», чтобы не думать о доме. Стоило Полли Игл взглянуть на корабль, как она вздрагивала и рука непроизвольно тянулась к изуродованному лбу. Аннис брала младшенькую на руки и шла на берег поглядеть на приготовления к отплытию. Она была опечалена оттого, что ее любимая миссис собирается уплыть на этом корабле. Тамар сказала, что вернется назад, но кто знает, что может помешать ей?

Да, в самом деле, весна — пора беспокойная, пора юности и любви. Этой весной предстояло сыграть много свадеб, и поговаривали, что многим новобрачным грозит порка до свадьбы. Разумеется, если у пуритан будут на то доказательства.

Миссис Элтон и брата Милроя связала тесная дружба. Они были единодушны в своем стремлении возвращать заблудших на путь истины.

Томас Мортон, епископальный священник Мерри-Маунта, тоже взял на себя миссию венчать юные пары и наставлять их.

Церковные старосты метали громы и молнии, но глаза молодых невольно обращались к Мерри-Маунту и они шептались о том, что творится на Маунт-ов-Син[19], как прозвали этот сеттльмент протестанты.

Томас Мортон ставил на Мерри-Маунте майское дерево. Дома они всегда танцевали вокруг майского дерева по старому английскому обычаю веселиться и приветствовать весну в первые майские дни, благодарить за распускающиеся цветы. Хозяин Мерри-Маунта был человек веселый, и в его сеттльменте в это время пировали и веселились.

— Он воздвигает идола! — негодовали церковные старосты. — Тельца Хорива. Он поймет, что сотворил страшного идола, когда почувствует на себе гнев Божий.

Но Томаса Мортона не заботили вопли церковных старост. Он приехал в Новый Свет, чтобы разбогатеть. Он охотился на зверей и продавал шкуры, отправляя их в Старый Свет. К тому же он обнаружил, что индейцы в большом восторге от «огненной воды» и огнестрельного оружия, и завел с ними весьма выгодную торговлю. А теперь еще он вздумал воздвигать майское дерево, что в глазах пуритан было большим грехом.

Жителей Нового Плимута эта новость весьма разволновала.

Все моряки с «Либерти» решили пойти поплясать вокруг «Тельца Хорива», они сказали, что желают вспомнить дом и старый обычай.

В канун первого мая с Мерри-Маунта стали доноситься звуки веселья, пушечный выстрел возвестил начало праздника, и в воздухе загремела барабанная дробь. Майским деревом послужила сосна, к которой прибили гвоздями оленьи рога. Его было видно за несколько миль.

Рано утром Бартли отправился с Тамар на «Либерти», чтобы показать ей, как идет подготовка к отплытию.

— Через несколько недель мы поплывем в Англию! — взволнованно сказал он.

Но, думая об Англии, она вспоминала также о страшных событиях — о том, как схватили ее мать, как охотники на ведьм раздевали догола женщин в ратуше, о моряках, просящих милостыню на улицах. Она оглянулась на берег и поглядела на эту прекрасную землю, залитую утренним солнцем, на поднимающийся над лугом легкий туман, искрящуюся под лучами солнца речку, впадающую в море, густой лес и возвышающиеся вдали горы. Сам сеттльмент красивым назвать было нельзя, но эти маленькие домики растрогали ее сильнее окружавшей ее прекрасной природы, ведь они были олицетворением храбрости и самоотверженности труда. Ей не хотелось смотреть в ту сторону, где стояли позорный столб и виселица. Она старалась вычеркнуть из памяти отчаянный крик Полли Игл и касающееся ее лба раскаленное железо. Ей не хотелось вспоминать о Полли, печально идущей по улице с опущенной головой. «Но Полли согрешила», — подумала Тамар. «Как и мы все», — тут же ответила она себе. «Но все же это не такая жестокость, какую я видела дома».

«И все же это жестокость».

Она рассказала Бартли про свои мысли, он засмеялся и притянул ее к себе.

— Тебе нужна твоя собственная страна, где не будет зимы, где всегда царит весна, и где мы всегда будем молодыми и будем лежать на траве и любить, любить, любить…

Она тоже засмеялась и заметила, что самые несовершенные создания желают жить в совершенном мире.

— Мы сходим с тобой в Мерри-Маунт и потанцуем вокруг майского дерева. Там мы вспомним о доме и, глядя на веселье, тебе, как и мне, захочется уплыть подальше от этого берега, — сказал Бартли.

Ей ужасно захотелось послушать веселый смех, потанцевать с Бартли. Ей так не хватало веселья, не хватало слишком долго.

Она хотела позвать и Аннис, ведь Аннис любила веселье, она уже собралась было сделать это, но тут же раздумала: ни к чему было соблазнять Аннис, которая и без того была довольна новой жизнью, ей удалось спасти свою душу, она уже не отличалась легкомыслием, как прежде. «Неужто она забыла, как бегала на свидания с Джоном в отцовском сарае? — думала Тамар. — Она ничего не сказала, узнав, что молодых девушек и парней порют у позорного столба за то, что она с Джоном делала когда-то».

Бартли и Тамар взяли лодку и поплыли вдоль берега к Мерри-Маунту. День шел на убыль, и жители Мерри-Маунта готовились к развлечению. Индейцы, почти голые, в одних набедренных повязках, стояли и наблюдали, одни с торжественными, серьезными минами, другие улыбаясь, глядя на чудных бледнолицых.

Томас Мортон приветствовал Бартли и Тамар.

— Добро пожаловать, друзья мои, смейтесь и веселитесь вместе с нами. Жизнь дана для того, чтобы наслаждаться ею.

Он знал, что Бартли — капитан корабля, который скоро уплывет, а Тамар — его жена. Разумеется, это не было победой над пуританами, как если бы молодежь пришла поплясать вокруг майского дерева, но все же он был рад любым гостям.

Мортон придумал специальное представление: спеть песню, предназначенную для этого праздника, и станцевать старинный английский танец.

Стемнело, праздник был в разгаре. Зажгли факелы. Индейцы плясали со своими женщинами свои танцы. При свете факелов раскрашенные лица индейцев сияли, их тела лоснились, одни были голые, другие в звериных шкурах, волосы, подстриженные у всех одинаково, и лица натерты маслом, разрисованы алой краской в знак того, что они пришли с миром, а не войной, на шее бусы из ракушек, таких же, как на набедренных повязках.

Отблески света факелов на лицах краснокожих и европейцев делали эту сцену поистине фантастической.

Мортон щедро угощал всех напитками, и индейцы ликовали, предвкушая удовольствие испить «огненной воды» белых людей. Они считали, что эта волшебная вода, обжигающая горло и дурманящая голову, — самое замечательно из того, что привезли бледнолицые.

Индейцы расселись на траве возле майского дерева и ударяли в ладоши. Они были в восторге оттого, что присутствуют на празднике бледнолицых. Они думали, что майское дерево — бог белых людей, такой же, как их добрый бог Китай и злой — Хоббамокко. Они были готовы поклоняться этому странному богу, не забывая и о своих богах, мол, боги есть боги, и к ним следует относиться с уважением, независимо от того, чьи они.

Песнь майского праздника звучала снова и снова:

Нектар послал нам Бог

И лучше придумать не мог.

Забудешь печаль и беду,

Окажешься в райском саду.

Так пей, веселись, веселись, веселись.

И Бартли, и Тамар захватило общее веселье, они кружились в танце вокруг майского дерева. При свете факелов Тамар разглядела нескольких юношей и девушек из Нового Плимута, вид у них был робкий, но в то же время решительный. Им грозило суровое наказание за эти танцы.

Внезапно в кружащейся толпе вспотевших мужчин, женщин и раскрашенных индейцев Тамар заметила Джеймса Милроя. Он следил горящими глазами за тем, как она и Бартли танцевали, обнявшись.

Она засмеялась, ощущая восхитительное чувство свободы. Ей пришло в голову, что Джеймс Милрой желал ее так же, как Хьюмилити Браун. Она вдруг поняла, что способна навсегда забыть о смерти своего мужа. Ведь эти праведные мужи, считающие себя превыше остальных, кого они презирали, на самом деле едва ли отличались от них. Эта мысль принесла ей облегчение, и она, усмехнувшись, спросила себя: «Любопытно знать, брат Милрой пришел сюда поглазеть на танцующих или шпионить? Во всяком случае, он пришел сюда ради собственного удовольствия, как и остальные. Чем же тогда он отличается от нас?»

От запаха потных тел и спиртного она почувствовала легкую тошноту. Зелье было в самом деле крепкое.

— Давай отдохнем в прохладном лесу. Я разгорячилась и устала от шума и песен. Повеселилась вволю и хочу отдохнуть.

Бартли не возражал, и они пошли в лес, он расстелил на траве плащ, и они легли на него.

В лесу было так приятно: здесь царила тишина, раздавались лишь птичьи голоса, жужжали насекомые и в подлеске шелестела листва, видно, шевелилась мускусная крыса или бобер. Изредка доносился чей-то шепот, видно, в лесу были они не одни — другие влюбленные пары, которым надоело веселье, тоже укрылись в прохладном лесу.

Время от времени в лесную темень долетали взрывы смеха и слова песни:

Коль парень сильно загрустил,

Пусть выпьет кружечку вина.

Быстрее заструится кровь,

И станет он весел вновь.

Так пей, веселись, веселись, веселись…

Тамар подумала, что церковные старосты были правы, сравнивая танцующих в Мерри-Маунте с детьми Израиля, плясавшими вокруг Золотого тельца. Но людям надобно иногда смеяться и веселиться. Жизнь не должна быть постоянно скучной и бесцветной. И если хозяин Мерри-Маунта, как говорили пуритане, поклоняется вину и богатству, то не воздвигли ли они сами золотого тельца в виде гордости, фанатизма, нетерпимости?

Почему именно сейчас ей пришла в голову эта мысль? Она и сама не знала. Бартли был рядом с ней. Они были одни в лесу, или почти одни.

Майский праздник был пиком веселья, после него потекла жизнь размеренная, бесцветная. После этого праздника наказанию подверглось большее количество людей, чем за все время со дня прибытия «Либерти». Тамар стала более отчетливо видеть, что творится вокруг. Она заметила, что суровые пуритане и их жены с поджатыми губами стали посещать свои сходки с еще большим рвением. Подвергавшиеся наказанию грешники, как и было положено, рассказывали подробности своих прегрешений, после чего сочетались законным браком.

Тамар веселилась на празднике в Мерри-Маунте, но она была с мужем, и сэр Бартли не являлся членом общины. Пуритане не одобряли ее замужества и смотрели на нее с подозрением, но она была на попечении мужа и о ее наказании речи не заводили.

Выяснилось, что два человека в сеттльменте были квакеры. Их привязали к повозке, высекли и выгнали из Нового Плимута, предупредив, что если они осмелятся вернуться, их повесят.

Смотреть, как порют квакеров, собралась большая толпа.

Затем миссис Элтон начала вспоминать прошлое. Аннис и сочла своим долгом рассказать о нем брату Милрою, после чего Джона и Аннис Тайлер вызвали к церковным старостам.

Тамар и Ричард были в молельном доме, когда Аннис и Джон признавались перед прихожанами в своих грехах.

Ричард пытался уговорить Тамар не ходить туда, прочитав в ее глазах нечто, взволновавшее его. Он знал, что со дня смерти Хьюмилити она пыталась стать подлинной пуританкой, вбив себе в голову мысль, что таким образом искупит свой грех. Тамар изо всех сил старалась измениться, подавляла присущий ей пылкий темперамент, но то, что далось с таким трудом в течение долгих месяцев, могло разом лопнуть в один прекрасный день.

Ричард держался поближе к дочери. Он знал, что она искренне любит Аннис и что эта история сильно взволновала ее.

После предъявленного обвинения Аннис сильно изменилась, разом как-то постарела, и румяные ее щеки поблекли, а в глазах застыла растерянность. Она изо всех сил старалась заслужить уважение людей, старалась полюбить новую страну и приспособиться к новому образу жизни. А теперь, когда на свет вытащили ее старые грехи, она от стыда ходила с опущенной головой. После этого ужасного обвинения она не могла ни есть, ни спать.

Юный Дик шел с Ричардом и Тамар к молельному дому. Но когда они подошли к входу, Ричард сказал Тамар:

— Входи, я через секунду подойду к тебе. А ты, Дик, постой здесь немного, пожалуйста.

Тамар в эту минуту была так сильно поглощена мыслью об Аннис, что не обратила внимания на слова Ричарда и вошла в молельный дом.

Когда она ушла, Ричард сказал Дику:

— Твой отец на корабле. Пойди и скажи ему, что он должен как можно скорее прийти сюда. Очень важно, чтобы он был здесь. Скажи, что я послал тебя за ним. Он должен находиться здесь, когда будут наказывать Аннис. Скажи ему, что я беспокоюсь за Тамар, боюсь за нее…

Взволнованный этим важным поручением. Дик со всех ног помчался выполнять его.

Ричард вошел в молельный дом.

— Где Дик? — спросила Тамар.

— Я отослал его, ему не годится смотреть на этот спектакль.

Она кивнула. Увидев склонившуюся Аннис, она заплакала. Слушая монотонный голос церковного старосты, Тамар подумала: «Грех, грех, грех! Они не думают ни о чем, кроме греха, они помешались на грехе и во всем усматривают его».

Это давний грех, но он не уменьшается с годами. Он лежит на душе, словно грязное пятно на чистой одежде. Надобно окунуть эту одежду в кровь агнца, чтобы она стала белее снега. Раскаяния недостаточно, необходимо искупление… Братья и сестры, в последнее время грех среди нас расцвел пышным цветом. С тех пор как по соседству с нами на горе Греха воздвигнут золотой телец, коему поклоняются, зло проникло и в наше селение!

Тамар сжимала и разжимала руки. Ричард взял ее руку и сжал ее.

— Только не Аннис… Я люблю ее. Она мне как сестра. Она моя подруга.

— Мы живем в несовершенном мире, — сказал Ричард.

На них стали бросать возмущенные взгляды. Шептаться в молельном доме считалось грехом, за это тоже было положено наказание. Но вот про них забыли, потому что Аннис и Джон Тайлер встали, чтобы признаться в своих грехах.

Тамар казалось, что слова Аннис долетали до нее сквозь годы, из прежних времен.

— Мы были молоды… и грешили… в сарае… не понимали, что это грех…

Перед Тамар возникла картина былого в Пенникомкуике, она варит зелье и бормочет приворотные слова, потом они с Аннис лежат на соломенных матрацах и Аннис поверяет ей свои тайны.

Нет! Только не Аннис! Это не должно случиться с Аннис! Ей хотелось крикнуть: «Тебе нечего стыдиться, Аннис! Это им должно быть стыдно. Ты хорошая женщина, хотя и грешила в юности. Вы с Джоном были счастливы. Ты любишь эту страну. Ты ничего не требовала, просто хотела трудиться и быть счастливой и честной…» Но в горле у нее пересохло и голос сел.

Аннис продолжала:

— Джон не виноват. Он тут ни при чем. Грех только на мне. Прошу вас не наказывать его. У меня было приворотное зелье, мне дала его колдунья. А Джон ни при чем… Я родила младенца… своего первого… Кристиана. Я назвала его Кристианом, чтобы он стал лучше своей матери, и он вырос такой хороший… Джон не виноват, что наш мальчик родился до свадьбы. Его забрали в тюрьму за то, что он ходил в молельный дом, и мы в ту пору не могли пожениться… и наш мальчик родился…

Слово взял староста. Женщина сказала правду, во многих случаях виновата бывает женщина. В этом нет сомнения. Она по своей воле связалась с колдуньей, чтобы совратить мужчину. За это ей следует прибавить ударов. Но мужчину нельзя оставлять безнаказанным. На благочестивого человека колдовские чары не действуют, а здесь дьявол посеял свои семена на благодатную почву.

Когда они вышли из молельного дома и направились к помосту, Тамар попыталась окликнуть Аннис, но язык не слушался ее. Она смотрела на Аннис, озаренную ярким солнечным светом, и чувствовала, что сердце у нее разрывается. До сих пор Тамар не сознавала, как сильно она любит подругу своего детства, юности, зрелости. Ее мозг сверлила мысль: «Возьмите меня! Секите меня! Я дала ей зелье!» А затем: «Только посмейте высечь меня! Только посмейте судить меня… нас обеих!»

Спину Аннис оголили, грудь прикрыли и лиф привязали к шее веревочками, чтобы он не спадал. Привязанная к позорному столбу, Аннис уже не походила на себя. Ее когда-то пухлые щеки впали и залились, как и губы, странным ярко-красным неприятным румянцем.

Тамар рванулась вперед, но Ричард удержал ее.

— Идем отсюда, — сказал он, — тебе ни к чему на это смотреть.

Он с тревогой оглядывался по сторонам, ища глазами Бартли.

— Я останусь здесь, — ответила она, — я хочу остаться. Я должна быть рядом с ней. Не хочу бежать оттого, что мне тяжело на это смотреть.

Она повернулась к нему, глаза ее метали искры ненависти.

— Вы знаете, что я сделала бы, имей я силу десяти мужчин? — спросила она и, не дожидаясь ответа, продолжала: — Я подбежала бы к ней и привязала бы вместо нее к позорному столбу церковных старост и брата Милроя. Я высекла бы их!

Ее голос оборвался, и по щекам потекли слезы.

— Аннис! — прошептала она. — В чем ее вина? Что она сделала, кроме того, что хотела быть счастливой?

В воздухе просвистел кнут, казалось, он слегка помедлил, прежде чем упасть на голую спину Аннис.

Раздался душераздирающий крик, на нежной коже вздулся красный рубец, тело Аннис сползло вниз по столбу.

Кнут хлестнул ее снова, но на этот раз крика не было слышно.

Тамар вырвалась из рук Ричарда.

— Я должна пойти к ней! Должна быть с ней! Могу ли я стоять здесь… когда они творят такое с ней?

Она растолкала толпу, прежде чем Ричард успел остановить ее, и поднялась на помост. Человек с кнутом помедлил немного, глядя на странно безжизненное тело Аннис, на ее красное лицо и вытаращенные глаза. Аннис лежала недвижимо.

Тамар опустилась на колени рядом с ней.

— Аннис, — пробормотала она, — Аннис, дорогая, скажи что-нибудь. Что эти негодяи сделали с тобой! Аннис, посмотри на меня… Скажи что-нибудь… хоть слово… скажи. Я приказываю тебе, Аннис! Ты не смеешь меня ослушаться. Это я… Тамар!

Она всхлипывала, потому что уже знала то, чего еще не поняли остальные. Ей не надо было прикладывать руку к сердцу Аннис, чтобы понять, что оно остановилось. Они убили Аннис, она не смогла пережить этот позор.

Внезапно горе сменила неукротимая ярость. Она вырвала кнут из руки экзекутора и ударила бы его, если бы кто-то не схватил ее за руку и не вырвал кнут.

— Вы убили Аннис! — крикнула Тамар. — Убили мою подругу! Я ненавижу вас. Видеть не могу ваши постные, самодовольные лица! Вы жестокие… и злые. Я ненавижу вас. Ненавижу. Надеюсь, вы сгорите в аду. Вы этого заслужили… вы… вы… и вы.

Один из церковных старост склонился над Аннис, развязал веревки, которыми она была привязана к столбу, бережно положил ее на землю и посмотрел на ее лицо.

— Боюсь, что она мертва, — медленно сказал он.

— Мертва! Мертва! — крикнула Тамар. — И вы убили ее!

Ричард поднялся на платформу.

— Идем отсюда, Тамар. Идем.

Но она не двигалась с места. Она смотрела на мертвое тело Аннис, и воспоминания, горькие, мучительные, светлые нахлынули на нее. Какое право имели эти люди судить ее милую Аннис?

Ее глаза сверкали, волосы рассыпались по плечам, упали на лицо. Многие в толпе начали молиться, они были уверены, что эта женщина — ведьма.

— Вы убили ее! — закричала она. — Все вы… Вы думали, что можете обмануть меня? Думаете, я не заметила, как жадные глаза брата Милроя смотрят на меня? Ваши мужчины столь же похотливы, как всякие другие. Ах нет, вы же так благочестивы, не правда ли? Вам нужны дети для колонии, а не женское тело для ласки и удовольствия. Я ненавижу вас. Вы мне омерзительны. Вы грешны не менее, чем люди с Мерри-Маунта. Но они грешат весело, а я предпочла бы веселых грешников вам, жестоким грешникам, убийцам. Свобода! Какая здесь свобода? Взгляните на Полли Игл! Неужто никто из вас не грешил… хотя бы в мыслях, если вы не решаетесь грешить на деле? Свобода? Вы говорите о свободе вероисповеданий. Да! О свободе молиться Богу так, как вы велите нам. Нам предлагали подобное в Англии. В чем вина квакеров, которых выгнали из Плимута? Что они сделали, кроме того, что они молились Богу иначе, чем вы?

Брат Милрой схватил ее за руку, другие помогли удержать ее. Миссис Элтон визгливо закричала из толпы:

— Она ведьма! Сатана лишил невинности ее мать! Дома, в Англии, все знали, что она ведьма.

— Так это ты! — крикнула Тамар. — Злобная старуха! Это ты убила Аннис своей жестокостью! Ты хотела заполучить Милроя, а он положил глаз на меня. Говорите, сатана дал мне красоту, а Милрой захотел насладиться ею. Ах, лишь только для того, чтобы нарожать детей для колонии! В Пенникомкуике вы послали за мной охотника на ведьм. Вы думаете, я не знала этого? Я презираю вас. До сегодняшнего дня я не знала, что ненавижу вас!

— Колдунья! — взвизгнула миссис Элтон. — Она ведьма! Это она дала Аннис приворотное зелье, чтобы заставить Джона Тайлера греховодничать с ней. Она поклоняется сатане. На виселицу ее! Вздерните ее побыстрее, покуда она не успела заколдовать вас! Поищите на ней дьявольскую отметину. Разденьте ее, найдите отметину и уколите ее! Убедитесь сами, что она ведьма! На виселицу ее! Вздерните ее! Не теряйте времени, она колдунья! Дьяволица!

— Ведьма! Ведьма! — пронесся вопль толпы.

Тамар увидела горящие глаза, искривленные злобой рты и подумала: «У них не было волнующего зрелища после переселения. Что такое избиение Аннис и издевательство над Полли в сравнении с расправой над ведьмой?»

Ричард попытался взять слово. Он поднял руку, в глазах его замер страх. Бедный Ричард, он покинул родную страну, чтобы снова попасть им в лапы.

— Выслушайте меня! — крикнул Ричард, но его голос утонул в море ревущих голосов.

— Ведьма! Ведьма! Повесить ее! Тащите ее на виселицу! Она дочь дьявола! Вздернуть ее!

Тамар чувствовала, как ее обдает дыхание схвативших ее людей. Ее одежда была порвана. Самые наглые поднялись на помост, их лица показались ей знакомыми. Впрочем, все пуритане были на одно лицо.

Но вот кто-то, растолкав толпу, бросился к ней, обнял ее и швырнул с помоста человека, уцепившегося за ее корсаж.

Она увидела, как сверкнули голубые глаза, как блеснула сабля, и внезапно почувствовала, что теряет силы от охватившего ее волнения.

В последние несколько секунд она забыла про Бартли.

Глава ВОСЬМАЯ

«Либерти» обогнул Кейп-Джеймс и поплыл в сторону залива Чезапик.

На нем отправлялись те, кто желал покинуть сеттльмент: семейство Своннов, Джон Тайлер с детьми, который не мог оставаться с людьми, убившими Аннис, Том Игл со своей женой Полли и несколько молодых пар, танцевавших в Мерри-Маунте и опозоренных из-за доноса вездесущего Джеймса Милроя, Ричард и Тамар со своими детьми.

Кроваво-красные облака закрыли солнце, бросая красноватые отблески на воду.

Тамар стояла на палубе рядом с Бартли. Он обнял ее, прижал к себе и засмеялся. Ему было радостно ощущать под ногами палубу корабля.

И она засмеялась вместе с ним, разделяя его восторг.

Во второй раз в своей жизни она спаслась от виселицы. Она знала, что никогда не забудет это мгновение: Бартли стоит на помосте, подняв сверкающую саблю, готовый сразить каждого, кто осмелится дотронуться до Тамар. Эти люди в страхе отпрянули от него, и церковные старосты, испугавшись насилия, приказали собравшимся разойтись. Ричард сказал, что они покинут Новый Плимут и никогда сюда не вернутся. «Либерти» принадлежит им и они покинут этот край с миром.

— Мы стремились убежать от насилия и нетерпимости, — добавил Ричард, — и думали, что нам удалось это сделать, но ошиблись. Малая церковь столь же нетерпима, как ее большая сестра. Мы бежали от одной к другой, ей подобной. Мы уплывем отсюда на «Либерти» и попытаемся найти для себя место в этой огромной стране. Путь может быть долгим, нам могут повстречаться опасности, но наградой нам будет свобода, а за свободу нужно бороться, невзирая на жестокие испытания. Быть может, беды и испытания на нашем пути будут неисчислимы и нам придется сражаться долго за этот бесценный дар. Лишь те, кто готов сражаться за свободу, могут отправиться с нами.

И нашлись люди, готовые присоединиться к ним…

Бартли сжал руку Тамар, и они смотрели, как солнце село на воду и начало тонуть в море, покуда красные блики на его поверхности не превратились в темно-зеленые.

— Куда мы плывем? — спросил Бартли. — Куда это старое корыто забросит нас?

— Оно забросит нас туда, куда мы стремимся попасть. Где-нибудь в этой огромной стране мы обретем свободу, ведь в своих мыслях мы уже назвали ее страной свободы.

Море снова поменяло цвет, чуть дальше, к востоку, оно стало черным, как чернила.

— «Либерти» — хрупкое судно, — задумчиво произнес Бартли, — ему трудно устоять против ветра и ливня, пиратов и дикарей.

— Наше путешествие будет опасным, нелегким, — ответила Тамар, — мы все знаем это. Опасность может подкараулить нас в любой час, в любую минуту. Но ради того, чего мы ищем, стоит подвергнуть себя любому риску.

Они помолчали, их окутал мрак, и они уже не могли больше видеть волнующееся море.

А «Либерти» продолжал идти вперед.

Примечания

1

Lammas Day (англ.) — праздник урожая, 1 августа.

2

Смелым помогает Фортуна (лат.)

3

Sanbenito (исп.) — букв.: святое благословение.

4

Humility (англ.) — скромность, смирение.

5

Proud (англ.) — гордыня, спесь, гордость.

6

Restraint (англ.) — сдержанность, строгость

7

Prudence (англ.) — невинность

8

Felicity (англ.) — счастье, блаженство

9

Restraint, charity, virtue (англ.) — строгость, милосердие, добродетель

10

Cape Cod (англ.) — мыс трески

11

Mayflower (англ.) — майский цветок

12

«Speedwell» (англ., бот.) — «вероника»

13

Liberty (англ.) — свобода

14

Love (англ.) — любовь

15

Patience (англ.) — терпение

16

Terra firma (лат.) — то есть на твердую землю

17

Mount (англ.) — гора

18

Merry Mount (англ.) — Веселая гора

19

Mount of Sin (англ.) — гора Греха.

Content

Виктория Холт
Дочь Сатаны

Глава ПЕРВАЯ

Глава ВТОРАЯ

Глава ТРЕТЬЯ

Глава ЧЕТВЕРТАЯ

Глава ПЯТАЯ

Глава ШЕСТАЯ

Глава СЕДЬМАЯ

Глава ВОСЬМАЯ

Примечания