Хромушин Геннадий

Тупики и перспективы фантастики

НЕВЕДОМОЕ: БОРЬБА И ПОИСК

ГЕННАДИЙ ХРОМУШИН,

доктор экономических наук, профессор

Тупики и перспективы фантастики

Фильм легче находит дорогу к массовому обывателю, чем социальный трактат футуролога или даже вымысел фантаста.

И фантастические темы вторгаются на экраны коммерческого кино и телевидения Запада. "Будущее, которое вы, возможно, увидите", - уверяет реклама очередного кинобоевика "Мальчик и его собака". Речь идет о мире 2024 года.

Примечание, которое следует, уже социального прицела: "А вообще-то это просто сумасшедшая история о том, как выжить".

...Об атомной войне продолжают напоминать песчаные бури над мертвой, выжженной землей.

Островки сохранившейся жизни ведут борьбу за существование. Тут уже не до социальной справедливости. Выжить! Человечества больше нет. Только где-то под землей сохранилась кучка людей, поселение во главе с "комитетом". Железная власть комитета охраняется роботами-убийцами, контролирующими народонаселение и устраивающими обязательные парады.

Запасы воды и пищи объявлены общими, и суровые правила уравниловки неизбежно ведут к окончательному вырождению человека.

Таков лик "цивилизации". Наверху среди уцелевших ведется варварская борьба за все. Группки существ, когда-то бывших людьми, объединились в молодежные банды, которые с изощренной жестокостью борются друг с другом за каждый глоток воды, кусок пищи, женщину.

Все подчинено одному: выжить! Герой, полумальчик, полуюноша, специалист по выживанию, который существует благодаря своей собаке, обладающей философским умом и даром телепатического общения с хозяином.

Случай сталкивает мальчика с девочкой из подземелья. Они полюбили друг друга, и теперь в мире их уже трое. Но в одной из схваток тяжело ранена собака. Без ее способностей выжить на земле невозможно. И, спасая собаку единственную надежду на жизнь, - мальчик скармливает ей свою Джульетту...

Все атрибуты фантастики вроде бы налицо. Подобное зрелище призвано завлечь неистребимой жаждой неведомого, захватывающего, открывающего завесу будущего. Но вместо мечты подсовывается мысль о неизбежности краха, об иллюзорности счастья, добра и справедливости, труда и творчества, товарищества и взаимовыручки. Убей или будешь убитым, враждебный мир надвигается на тебя, выхода нет - убеждает поток фильмов и литературной макулатуры с этикеткой фантастики. Безответственные вымыслы о наступлении мира кошмара совсем не безобидны: они пытаются убить мечту, лишить людей надежды и веры в будущее, превратить их в податливый материал, для любых манипуляций правящих верхов.

Под прикрытием вымысла идет наступление на человеческую личность, призванное сыграть свою роль в массированных акциях по оболваниванию, ликвидации человеческого в человеке.

Убийство мечты осуществляется разными приемами.

Одно направление фантастики рисует миры господства абсолютного интеллекта, лишенного всех посторонних человеческих черт вроде любознательности, жажды познания, дружбы, любви, нежности. Другое угрожает человеку гибелью не в результате уничтожения его как личности по мере превращения в интеллект-абсолют, а в результате столкновения с пришельцами из других миров. Третье рисует мир духовной и физической деградации людей в машинном обществе, под грузом техники, урбанизации и гибели окружающей среды. Четвертое...

Перечень может быть очень длинным, и каждое из названных направлений фантастики, казалось бы, резко отличается одно от другого.

Ну что общего между: "Он родился, когда время было моложе своего нынешнего возраста и находилось на расстоянии и в измерении, которые невозможно себе представить. Он так давно покинул свой мир до того, как попал на Землю, что сам не знал, сколько времени провел в космическом пространстве. Он так давно жил в том мире, что даже не мог вспомнить, что он собой представлял до того, как наука изменила их род". Речь идет о герое рассказа Теодора Старджона "Золотое яйцо" - продукте бесконечного совершенствования, в результате которого "остались только несколько тысяч сверкающих золотых яйцевидных существ, оболочек с абсолютно развитыми умственными способностями, функционально обтекаемых, красивых и скучающих". И дакие бы приключения ни происходили с яйцом на Земле, как бы профессионально ни был закручен сюжет, авторская фантазия несет читателю мысль об идеальном направлении эволюции рода мыслящих существ: через отделение конечностей от тела и ликвидации всех чувств и нравственных устоев к бесстрастно скучающему разуму, мощному и бесполезному.

Совсем, казалось бы, другой сюжет, к примеру, в рассказе Джона Кэмпбелла "Кто ты?". 20 миллионов лет назад из космоса прилетел корабль, управляемый космическими силами.

Что-то произошло,, и корабль совершил вынужденную посадку на начавшей замерзать Антарктиде, врезался в скалу. Один из членов экипажа вышел из корабля и заблудился в пурге. Он сразу замерз. И вот теперь на него случайно натолкнулись работники американской антарктической экспедиции. Дальнейшие события - борьба суперменов, которыми, к счастью, оказались члены экспедиции, с замерзшими останками пришельца, пролежавшими во льдах 20 миллионов лет и тем не менее обладавшими способностью мгновенно превращаться в любое животное или человека Земли и грозящими, если их не уничтожить, стереть человечество с лица планеты, оставшись в человеческом обличье. "Дело лишь в том, - поясняет Д. Кэмпбелл, - что В протоплазме встреченного нами существа ядра управляют клетками произвольно. Существо переварило Чернека (собаку. - Г. X.) и, переваривая, изучило все клетки его тканей, чтобы перестроить свои клетки по их образцу... Это не собака.

Имитация. Но со временем даже под микроскопом нельзя будет отличить перестроенную клетку от настоящей".

Два различных сюжета. И тем не менее их объединяет общая мысль об угрозе человечеству как виду, о возможности его исчезновения то ли в силу катастрофы, то ли в результате поглощения другой жизнью из космоса, а то и по мере длительной естественной эволюции.

Как правило, причиной грядущей гибели человека объявляются наука и техника, вышедшие из-под контроля людей. Следствием развития нынешних тенденций научно-технического прогресса сплошь и рядом провозглашается не всеобщее счастье, а ужас механизации. Эта линия носит по преимуществу антикоммунистический характер. Проповедники катастроф в ужасе остановились перед растущей бездной противоречий, в которую толкает человечество мир капитала. В их работах немало метких критических замечаний в адрес современного капитализма, не способного поставить достижения науки и техники на службу человеку. Но эта неспособность ими абсолютизируется объявляется всеобщей. Мир же организованного, планомерно управляемого общественного производства, создаваемый социализмом, преподносится как наихудшее воплощение всех отрицательных тенденций современных науки и техники, так как этот мир создает якобы возможность захвата монополии над техникой узкой группой бюрократов или даже компьютеров.

Любая постановка вопроса о будущем, будь то исследование ученого или произведение фантаста, свидетельствует об их прямой или косвенной связи с суммой идей, выработанных общественной наукой.

В мире противоположных социальных систем не может быть единого обществоведения. Его идеи всегда отражают социальные позиции тех или иных классов общества. И эти позиции накладывают главный отпечаток на представления об идеальных системах, путях их возникновения и развития, характере будущей жизни на Земле. В советской фантастике все лучшие ее достижения неразрывно связаны с гуманистической научной идеологией марксизма-ленинизма. Не случайно В. И. Ленин объяснял необходимость исторического подхода к любому явлению не только правильным объяснением прошлого, но и безбоязненным "предвидением будущего", "смелой практической деятельности, направленной к его осуществлению" [ Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 26, с. 75. ].

В попытках приоткрыть завесу будущего строя социальных отношений и развертывается столкновение двух основных мировоззрений, общественных идеалов различных слоев и классов общества. Какими бы различными по форме ни были эти идеалы, все их безбрежное море как четкий водораздел рассекает идея: капитализм или социализм, будущее как та или иная форма видоизмененного капиталистического общества или как реализация научного коммунистического идеала.

Огромная социальная и фантастическая литература Запада дает изображение массы вариантов будущего.

В недавнем прошлом господствующим идеалом был мир всевластия техники, спокойного разрешения всех социальных противоречий сегодняшнего дня с помощью машин и компьютеров.

Идея об автоматической смене мотивов поведения человека под влиянием новой техники и технологии прочно вошла в арсенал буржуазного обществоведения и фантастической литературы.

Видным пропагандистом этой идеи был французский специалист в области социального прогнозирования Ш. Фурастье. Его книги "Великая надежда XX века", "История завтра" и другие легли в основу технических вариантов мечты о завтрашнем дне.

Но какой идеал проповедовали они, к какой мечте звали человека? Фетиш технического прогресса, который якобы сам по себе решает все экономические и социальные проблемы и устраняет необходимость революционного свержения капиталистического строя, - вот что навязывалось человечеству. По Фурастье, технический прогресс становится единственным двигателем общественного развития, ведет к общему росту благосостояния и стиранию полюсов бедности и богатства.

Правда, даже те, кто безгранично верит в чудодейственное влияние техники на общество, подчас не скрывают тревог, связанных с ее нынешним использованием. Истекшие 20 лет, когда начались космические полеты, была установлена армия электронных вычислительных роботов стоимостью во многие миллиарды долларов и оказался разгаданным механизм человеческой наследственности, не были "золотым веком". И сегодня взоры, как зачарованные, обращаются в грядущие 20 лет нашего тысячелетия. Фетишистское отношение к возможностям технических чудес уже сейчас порождает подспудную неуверенность и туманное чувство тревоги в связи с тем, что грядуща не явится простой интермедией между принципиально одинаковыми 70-ми и 80-ми годами. В последнее время вместе с потоком фантастической я футурологической литературы наблюдается подлинная инфляция прогнозов на будущее.

Между 17 и 19 часами в Париже средняя скорость движения автомашин достигает максимум 6,5 километра в час. Восемьдесят лет тому назад на лошади, запряженной в пролетку, можно было двигаться со скоростью 9 километров в час. В Рурской области, двенадцатом по плотности населения районе мира, ежегодно погибают под колесами автомашин больше полутора тысяч человек и еще двенадцать тысяч остаются калеками.

На международных симпозиумах ученых, обсуждающих перспективы буйно развивающихся отраслей современных науки и техники, все чаще предпринимаются попытки довести до широких слоев населения проблемы будущего общедоступным языком. Но, спускаясь с высоты своих кабинетов на землю, ученые демонстрируют пораженной и содрогающейся от ужаса публике чудеса техники завтрашнего дня: вычислительные машины с памятью в тысячи раз обширнее, чем регистрирующая способность применяемых сейчас электронных машин; самолеты, способные брать на борт во много раз больше пассажиров, чем крупнейшие современные реактивные гиганты; города и поселки, которые, словно буровые вышки, возвышаются на столбах над поверхностью океанов; автомобили на воздушных подушках или с дистанционным управлением и массовые средства транспорта, которые, словно гильзы пневматической почты, несутся по системе каналов; обучающие машины, искусственные продукты питания, синтетическое сырье и чудовищные порождения опытов по генной инженерии. Буржуазные ученые утверждают, что тот, кто едет верхом на тигре, уже не может сойти с него, но выражают надежду обеспечить не только управление взбесившимся зверем-техникой, но и поставить ее, минуя классовую борьбу, на службу решения общечеловеческих проблем.

Тот же Фурастье утверждал, что технический прогресс, разрешая проблему благосостояния, обеспечивает одновременно и "антропологическую революцию", то есть переход от эффективного, апеллирующего к социально-политическим преобразованиям типа человека к "взвешивающему" типу, который будет рассматривать все явления исключительно в технико-экономическом аспекте. Создание нового человека, по мнению ряда буржуазных теоретиков и писателей, требует устранения "социально-политического экрана", чтобы выявить в чистом виде техническую эволюцию.

Сопоставление важнейших показателей жизни масс в доиндустриальную эпоху с современными показателями "индустриальной эры" используется авторами типа Фурастье для того, чтобы показать якобы глобальные тенденции нынешнего капитализма, экстраполяция которых в следующее тысячелетие и покажет нам облик грядущей цивилизации. Разделив всю историю человечества на два периода: от неолита до 1750-1800 годов (отнесенного к традиционному обществу), от 1750-1800 годов до наших дней (период вступления в "индустриальную эру"), Фурастье заявляет о наметившейся кардинальной "мутации" человечества: для нее якобы характерны существенные изменения в длительности труда и образования, в степени комфорта на работе и профессиональной удовлетворенности, уровне общественной гигиены и продолжительности жизни, в самом поведении людей, их идеалах, мечтах, способах общения и желаниях.

Литература абсурда как бы улавливает первые штрихи создаваемого техническим обществом на базе прежнего человечества мутантного вида. Представители модной ветви религиозного экзистенциализма восхваляют взгляды основоположника искусства абсурда Эжена Ионеско за его проповедь неизбежной нивелировки человеческой личности по мере технической трансформации капитализма. В условиях этой нивелировки жизнь прежнего человека якобы неизбежно превращается в абсурд, ликвидировать который не в состоянии "никакая революция, никакая общественная формация". Навязывая эту мысль, сам Ионеско использует принцип "рациональной иррациональности", часто наделяет всех своих персонажей одними и теми же именами, подчеркивая этим деиндивидуализированность людей. Например, в пьесе "Лысая певица". У умершего Бобби Уотсона осталась вдова, которую зовут Бобби Уотсон. Всех ее детей тоже зовут Бобби Уотсон. И двоюродный брат, за которого хочет выйти вдова Бобби Уотсон, тоже Бобби Уотсон. Так Ионеско выпячивает тезис, что люди становится неотличимыми друг от друга, и в этой безликости им просто не нужны различ,ные имена.

Что это? Просто литературный вымысел или картина будущего, ожидаемого людьми, неотвратимого, как неотвратим и сам технический прогресс?

Да, представьте, именно о таком будущем безликой, "деиндивидуализированной" массы всерьез рассуждают теоретики "индустриальной эры". Сошлюсь опять на Фурастье, ибо его взгляды типичны для этой группы буржуазных теоретиков. Индустриальное общество, как утверждает он, независимо от своей социально-экономической и идейно-политической формы (эта оговорка сделана для того, чтобы облыжно отнести социализм и капитализм к двум разновидностям единого индустриального общества) стремится устранить "неорганизованного" человека, подчинить его технически продуманной рациональности, реализовать введенное Г. Маркузе понятие "одномерного человека" и тем самым лишить людей индивидуальности.

Фурастье считает такой ход событий хотя и отрицательным, но неизбежным. Затормозить процесс превращения людей в технически сколоченное стадо, локализовать тенденции техницизма могут лишь такие внетехнические элементы культуры, как искусство, в котором находит выражение вечный, эффектный, любящий, ревнующий, завидующий и страдающий человек; мораль, помогающая преодолевать паралич воли; философия, рисующая целостную концепцию мира; религия, воодушевляющая человека перед лицом непознаваемого.

Западные сторонники подобных взглядов делают при этой трафаретный антикоммунистический выпад: буржуазная разновидность индустриального общества якобы оставляет возможность для развития таких элементов культуры, тогда как его советский вариант окончательно их ликвидирует.

Расписывая последствия технического прогресса как фатально-предопределенные, буржуазные идеологи объявляют о необходимости отказа от всех идеалов и утопий прошлого, ложно причисляя к утопии и марксизм, от мифов, от надежд на социальную справедливость и равенство. Развитие техники ставит перед человечеством якобы одну задачу: выжить!

Так смыкается круг между бульварной фантастикой и буржуазным социальным прогнозированием. Только в этих прогнозах рецепты по выживанию выглядят вполне наукообразными. Несколька лет назад исследовательская группа Технического университета в Афинах опубликовала сценарий того, как будет выглядеть через 80 лет заселение земной поверхности. По этому сценарию половина всей земной поверхности непригодна для жизни. На остальной половине человечество, которое достигнет 35 миллиардов, образует "эйкуменополис", то есть мировой город. Для того чтобы в этом мировом городе, забитом людьми, cсталось что-либо от природы, жилые помещения для 35 миллиардов людей должны быть сконцентрированы на небольшой площади, в результате чего плотность населения составит 100 тысяч человек на квадратный километр. Отсюда делается вывод, что создание системы городов пойдет неизведанными путями, может быть, путем строительства башенных городов.

А представители, казалось бы, далеких от обществоведения и литературы отраслей знаний типа Вернала Тайлера и Карла Асиала из исследовательского отдела "Макдонелл-Дуглас корпорейшн" - концерна в Сент-Луисе (штат Миссури, США), связанного с проблемами межпланетных путешествий, дают технические расчеты "разумных жилых массивов" для выживания.

Эти массивы представляются ими в виде больших организмов: они предполагают существование системы обмена веществ (в жилой массив должны ежедневно доставляться в огромных количествах вода, продовольствие и горючее); системы освобождения от отходов (от экскрементов до отработанного газа); системы артерий (горизонтальные и вертикальные дороги для людей и средств транспорта). Тело массива - стены и конструкции, в пределах которых протекает жизнь. Свой проект Тайлер назвал жилой системой, представляющей собой не винегрет из домов, а "разумно соединяющую" в себе все системы большого городского организма.

Используя счетно-вычислительные машины, авторы проекта втиснули обычный четвертьмнллионный город в двенадцать гигантских башен, соединенных сетью труб.

Каждая башня имеет сто этажей. По своим параметрам она превосходит все строения, когда-либо возводившиеся на Земле.

Двенадцать башен образуют внешнюю оболочку города.

Под ней расположены жилые помещения, заводы, учреждения, рестораны, кинотеатры и плавательные бассейны.

Башни оборудованы автоматической системой снабжения.

Мусор не вывозится. Отбросы по пневмотрубам направляются прямо из квартир в машинное отделение под землей, где и перерабатываются. По пневмотрубам же в квартиры доставляется продовольствие: хозяйка по телевидению знакомится с ассортиментом товаров в магазинах и делает заказ, который с быстротой молнии доставляется на дом пневмопочтой. Дома расположены по кругу диаметром полтора километра и соединены между собой огромными трубами, в которых находятся современные системы транспорта. По подземным трубам можно достичь любой башни в городе за считанные минуты. На высоте сто и двести метров башни соединены движущимися тротуарами в стеклянных трубах. Автомобилей в городе нет. Они находятся в подземных гаражах и могут использоваться только для загородных поездок.

Авторы проекта озабочены лишь тем, что его реализация потребует решения тысяч научных и технических проблем.

Но возникает закономерный вопрос: а как быть с решением проблем социальных? Для кого задуман подобный город-рай?

Не ясно ли, что людям труда, не говоря уже о безработных, там нет места? И вновь мы возвращаемся к исходной точке. Развитие техники и все блага, которые она сулит, предназначаются для узкой элиты, тогда как обезличенная масса, деиндивидуализированная личность, станет лишь ненужным отбросом рисуемой буржуазными идеологами цивилизации, отбросом, обреченным на строго запрограммированную жизнь.

У честных ученых на Западе такая перспектива вызывает серьезную тревогу. "Преклонение перед техническим прогрессом ради него самого должно прекратиться", - заявил один видный американский экономист.

Все чаще раздаются голоса о том, что все более сомнитель.ной становится наука, которая пытается осуществить все, что она в состоянии достичь, не задумываясь заранее над моральными и социальными последствиями. "Способность человека бездумно разрушать свою среду почти безгранична", - говорил американский ученый Стеббинс, профессор Калифорнийского университета.

Многие буржуазные ученые при этом справедливо отмечают, что основную угрозу среде обитания человека несет гонка вооружений и накапливание оружия массового уничтожения.

"Если положение не изменится, - отмечалось в американском журнале "Тру", - то в пещерных погребах гор Манзано, на расстоянии часа езды от старого города индейцев Альбукерка (штат Нью-Мексика, США), могут оправдаться все самые мрачные прогнозы. Там хранится столько водородных бомб, что можно поднять на воздух всю планету".

И в том месте солнечной системы, где сейчас обитает человек, останется огромное черное радиоактивное облако. Подобные тревоги обоснованны. Беда лишь в том, что в них нет даже упоминания о подлинном источнике этой опасности - реакционной социальной системе империализма, несущей миру угрозу напряженности, гонки вооружений, военных конфликтов.

Современные буржуазные идеологи под видом "нового образа мыслей" подсовывают массе прогнозы и фантастику, призванные увести людей от реальных социальных проблем и примирить с курсом на обесчеловечение, проводимым империализмом, пропагандируя опасную идею неизбежности потери веры в социальные идеалы. Как писал западногерманский журнал "Шпигель" уже десять лет назад, цинично оправдывая этот курс, "не оправдалась надежда XVIII века, что просвещение поможет создать новую научно обоснованную и базирующуюся на разуме систему идеалов. И все социал-философские системы с того времени, продолжал "Шпигель", лживо намекая прежде всего на марксизм, - так и не смогли опровергнуть то, что в общем нечего противопоставить пессимистическому выводу, который франкфуртский философ Макс Хоркхеймер в 1946 году сформулировал следующим образом: "Развитие технических средств сопровождается процессом обесчеловечения. Прогресс угрожает уничтожить ту самую цель, которую он призван осуществить, - идею человека". Тем самым людям подбрасывается мысль, что все мечты о социальной справедливости были и остались утопией и научное определение путей раскрепощения человека, данное марксизмом-ленинизмом, тоже якобы осталось в рамках утопизма. Это ныне самый расхожий штамп антикоммунизма. Но утопия и научное социальное прогнозирование принципиально различны.

Мир утопии пришел к нам из дали веков.

".Кто из нас не знает с детства приключения Робинзона Крузо на необитаемом острове? Но весь сюжет знаменитого романа Дефо - сплошная мистификация. В основу был положен действительный случай - английский моряк Селкирк спасся во время кораблекрушения и добрался до необитаемого острова, где пробыл много лет. Но в отличие от литературного Робинзона он одичал и потерял человеческий облик, главной причиной чего было отсутствие общения. Невозможность развития интеллекта вне общества подтверждают и известные случаи существования детей в джунглях, в звериных стаях. Такие дети, как правило, вернуться в человеческое сообщество, стать людьми уже не могли. Человек - самое общественное из всех живых существ. Живя как человек среди себе подобных, он не только страдает от пороков общественной организации прошлого и настоящего, проклинает их, борется против них и стремится изменить общество к лучшему, но и постоянно мечтает об этом лучшем, справедливом мире добра и равенства, любви и взаимопомощи, победы над злом, насилием и угнетением одних людей другими.

Нет народов, которые не сотворили бы своих утопических идеалов. Они очень различны в зависимости от исторических условий и особенностей формирования тех или иных национальных общностей. Классическая западноевропейская утопия мало похожа на славянско-русскую или восточную, но природа их едина: вера в неизбежность социальной справедливости. Знаменитый Герберт Уэллс в 1902 году выступил с лекцией "Открытие будущего". Формулируя свое кредо, он говорил: можно по преимуществу интересоваться прошлым человечества, можно будущим. Правда, прошлое, настоящее и будущее неразрывно связаны. Все это стороны одной действительности. Отнюдь не безразлично, в какую сторону обратить свой взор... А сейчас, в начале двадцатого века, человечеству необходимо видеть свое будущее с особенной ясностью, исследовать все возможные его варианты, добиваться, чтобы осуществились наиболее благоприятные из них. Уэллс имел в виду отнюдь не только техническую, но прежде всего общественную сторону будущего, судьбу человечества, взлет человеческого разума, освобождение от насилия. Уэллс фантаст, стремящийся осознать социально-исторические реалии. Он не ставил задачи создать мир утопии. Его роднит с европейским утопизмом лишь вера в возможность избрать лучший, справедливый вариант будущего. А вера эта уходит своими корнями в христианскую мечту о тысячелетнем царстве праведников, порожденную Библией, которая определяла возраст мира в шесть тысяч лет. Если бог создавал мир шесть дней, а на седьмой отдыхал, то каждая тысяча лет приравнивается к одному дню, и седьмая тысяча, по образцу дня отдыха бога, провозглашалась тысячелетним царством праведников.

Верующие ждали его наступления с неотвратимостью смены дней недели по истечении шести тысяч лет... Этим утопическим идеалом вдохновлялись, по существу, крестьянские движения Томаса Мюнцера или "моравских братьев", о которых вспоминал Л. Толстой в "Легенде о зеленой палочке".

Этот же идеал породил идеи раннего утопического коммунизма Томаса Мора и других утопистов средневековья. Сам Т. Мор был глубоко верующий человек. Одежда лорда-канцлера скрывала власяницу на его теле, стойкость убеждений привела его на эшафот. Но в своей "Утопии" Т. Мор выступил не как проповедник церковных догм, а как мечтатель, опирающийся на светскую утопию "государства" Платона. Мор рисовал остров, где люди равны, примитивны, их желания ограниченны, а потребности умеренны. Это общество уравнено на грани "достойной нищеты", душевного оскудения и строгой общественной регламентации. Примитивный коммунизм выступил как антипод индивидуализму, стяжательству, насилию немногих над большинством. , В этом же русле развивались утопии Т. Терцка (АвстроВенгрия) и Э. Беллами (США), Морисса и С. Батлера (Англия).

А в России народ мечтал о далекой общине изобилия, равенства и братства, которое не боится расцвета личности, включает в себя всех, без различия рас и национальностей, приветствует сильных и мудрых, заботится о сирых и слабых и не нуждается в какой-то особой уравнительной регламентации общественной жизни, кроме равенства всех на Земле, В этой прекрасной стране любой человек возрождается духовно. Второй и третий тома "Мертвых душ" Гоголь задумывал как утопию, где все его герои, включая Плюшкина, переродятся духовно, воскреснут нравственно. Именно нравственное воскрешение личности, а не ее осереднение по воле придуманной регламентации всего и вся питало истоки русской утопии, мечты о праведных землях, например, легенды о Беловодье, граде Игната, Ореховой земле или реке Дарьи.

И вера в землю праведную всегда была сильна среди народа.

Не случайно в пьесе Горького "На дне" Лука рассказывает о человеке, который верил в такую землю, где все у людей славно-хорошо. Хотел этот человек пойти на поиски земли праведной, своей единственной радости в жизни, да встретился с ученым. "Покажи ты мне, сделай милость, где лежит праведная земля и как туда дорога? Сейчас этот ученый книги раскрыл, планы разложил... глядел-глядел - нет нигде праведной земли!.. Человек - не верит... Должна, говорит, быть... Ищи лучше! А то, говорит, книги и планы твои - ни к чему, если праведной земли нет... Ученый в обиду. Мои, говорит, планы самые верные, а праведной земли вовсе нигде нет". Так Горький подводит итог краха извечной крестьянской мечты не об изобилии и технических чудесах, а о праведности, справедливости, человечности. Печален этот крах... "Жил-жил, терпел-терпел и все верил - есть! А по планам выходит - нету! Грабеж!..

И говорит он ученому: "...Подлец ты, а не ученый..." Да в ухо ему раз. Да еще... А после того пошел Домой иудавился".

По-разному завершался крах утопии, но вера в справедливость оставалась неистребимой. Можно ли не восхищаться мечтой казаков Кирсановского поселка, собравших в 1898 году на общей сходке огромные деньги по тем временам - две тысячи пятьсот рублей, да и пославших трех станичников - уральских казаков с наказом найти во что бы то ни стало Беловодское царство?! Станичники объехали полмира, а через пять месяцев из Японии, через Владивосток, вернулись в свой поселок ни с чем. Один из путников - Хохлов Г. Т. - вел дневник, опубликованный в 1903 году. Об этом путешествии упоминал Короленко не как о курьезе, а как о мировоззрении огромной части русского народа с неистребимой верой в жизнь праведную, достойную человека, без всякой государственной регламентации.

"Красота спасет мир", - мечтал князь Мышкин у Достоевского. В идеале красоты человеческой, синониме социальной справедливости, главный смысл русской народной социальной утопии [См.: КлибановА. И. Народная социальная утопия в России. Т. 1 и 2. М., 1977].

Все утопические идеалы исходили из внутреннего самоусовершенствования личности. Нравственное возрождение личности в русской утопии или ее подчинение государственной регламентации и формирование заданных человеческих параметров в западном утопизме рассматривались как необходимые предпосылки построения общества социальной справедливости.

Игнорирование материальных условий человеческого бытия, диалектики развития общественной жизни, примитивное представление о ликвидации частной собственности и возникновении коллективизма в виде грубой уравниловки, в целом нищего существования было ахиллесовой пятой социальных утопий. Но они дали толчок научному обществоведению, философии, экономике, социализму, расцвет которых подготовил условия для марксистского анализа общественной жизни.

К. Маркс и Ф. Энгельс с помощью диалектико-историко-материалистического миропонимания проанализировали самые сложные, кажущиеся на первый взгляд пестро-хаотическими общественные явления. В противоположность субъективной социологии молодой В. И. Ленин в книге "Что такое "друзья народа" и как они воюют против социал-демократов" развил марксистское материалистическое понимание функционирования общества и его перспектив. Ленин опирался на "Капитал" Маркса, справедливо отмечая, что с его созданием представление о развитии общества стало "научно доказанным положением", "синонимом общественной науки"[ Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 1, с. 140. ]. Вся суть этого положения выражена Лениным с гениальной краткостью и емкостью.

Указав на то, что Маркс в "Капитале" представил закон движения капиталистической общественно-экономической формации как естественноисторический процесс и создал теорию классовой борьбы, Ленин сделал вывод, что это впервые возвело "социологию на степень науки" [Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 1, с, 428. ].

Впоследствии Ленин не раз возвращался к основной идее о том, что необходимо давать анализ общества "как единого, закономерного во всей своей громадной разносторонности и противоречивости процесса" [Л е н и н В. И. Поли. собр. соч., т. 26, с. 58. ].

В основу такого анализа Ленин всегда вслед за Марксом и Энгельсом ставил материальные производительные силы, точно определенные условия жизни различных классов.

Научное социальное прогнозирование общественного развития показало всю ограниченность социальных утопий и вместе с тем повлекло за собой острое столкновение различных мировоззренческих позиций. И фантастика и футурология явились разными формами отражения этого процесса. Бурное развитие машинной цивилизации усложнило проблему, но не изменило ее существа.

Если старая, домарксова философия покорно остановилась перед хаотической бессмысленностью общественного процесса, то марксизм убедительно показал, что противоречие между идеалом и реальностью имеет исторические корни в классовом обществе и может быть гармонизировано общественной революционной деятельностью людей. Марксистское социальное прогнозирование тем и отличалось от утопических картин идеального совершенства, от утомительной лжи западных фантастов, что на место мифотворчества и утопии оно поставило науку. "...Мы не стремимся, - писал К- Маркс, - догматически предвосхитить будущее... Конструирование будущего и провозглашение раз навсегда готовых решений для всех грядущих времен не есть наше дело..." [Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 1, с. 379. ] Научное прогнозирование опирается на анализ конкретной исторической практики, учитывает возможные изменения, связанные с творчеством последующих поколений, отражает свободу выбора как олицетворение человеческой мечты.

А сегодня, делая вид, будто научного марксистско-ленинского анализа перспектив социального прогресса не существует, и клевеща на реальный социализм, буржуазные обществоведы и писатели-фантасты рассуждают о крахе "утопизма" и рисуют мрачные картины неизбежной гибели человека.

В чем же видят "спасение" буржуазные идеологи, апеллирующие к наиболее массовой, серой и забитой мелкобуржуазной среде современности? Методологические основы таких рецептов во многом заимствованы из трудов антипрогрессистов Э. Фромма, Ж. Эллюля, Г. Арона и др.

Сложные условия существования современного общества по-разному отражаются в идейно-политическом сознании различных слоев буржуазии. Одной из форм такого сознания в настоящее время все шире выступает политическая идеология так называемого "нового" консерватизма, не обремененного якобы грузом консервативной идеологии прошлого. Это сложное идейно-политическое явление, которое не поддается однозначному истолкованию. В нем и претензии на воспроизводство буржуазного либерализма, и конвергентные иллюзии традиций плюралистического общества, и откровенно тоталитаристские нотки.

Распространение скепсиса по отношению полезности для людей неконтролируемого технического прогресса, страх перед технизированным будущим и "тоска по застою", распространяемые идеологами неосисмондизма, послужили для них основанием провозгласить прогресс "бациллой, грозящей уничтожить всю землю", объявить, будто в современных условиях понятия "прогрессивный" и "консервативный" меняются местами.

Западногерманский идеолог К. К. Кальтенбруннер в книге "Трудный консерватизм" пытается всячески оправдать существование консервативных настроений и выдвинуть аргументы в пользу "нового" консерватизма. Формулируя свою позицию, он пишет, что западная демократия не может отказаться от консерватизма без ущерба для себя: развитие экономического, сырьевого, экологического и других кризисов, растущее понимание неуправляемости западных государств, разочарование в "утопически революционном принципе надежды" и другие факторы современной жизни делают якобы консерватизм крайне актуальным, ибо консерваторы, мол, не желая уничтожения уже созданной институциональной системы, ратуют только за пересмотр отношения к безудержному прогрессу и безбрежной эмансипации оказавшегося слабым человека. Как заявляет Кальтенбруннер, консерватизм считают склонным к насилию, "отрицанием всего, что стремится вперед и ввысь", но "новый" консерватизм демонстрирует всего лишь трезвое понимание роли консерватизма в современной жизни. Кальтенбруннер всячески пытается отмежеваться от тоталитарного фашизма. "Тоталитарная система господства, - пишет он, - в своей смертельной борьбе за тотальное самоутверждение и экспансию внутри и вовсе не может более опираться на консерватизм. Наоборот, логика тоталитарной системы требует радикальной ликвидации всех оставшихся и всех потенциальных носителей консервативных позиций.

В связи с этим он пугает человечество тем, что если оно отвернется от консерватизма, то станет жертвой "лживых утопий" и погрузится в состояние варварства. Сквозь поток этих угрожающих картин явственно прослеживается направленность проповеди неоконсерватизма: не просто затормозитьтехнический прогресс и "поставить под контроль технологическое индустриальное развитие, а обеспечить противодействие левым силам, деятельность которых клеветнически трактуется как "сползание - в катастрофу". Западногерманский ученый М. Грайфенхазен в книге "Свобода против равенства" проводит мысль, что сторонники неоконсерватизма пытаются борьбой против социального равенства, сводимого к примитивной уравнидовке, задержать демократизацию западногерманского общества.

Таким образом, хотя представители неоконсерватизма придерживаются на словах различных мировоззренческих ориентации, часть из них в прошлом примыкала к демократическим движениям и даже заигрывала с левыми силами, другая часть причисляла себя к старым либералам, подключение к этому течению мелкобуржуазных идеологов вносит в него реакционную струю тоталитарного авторитаризма фашистского толка, на которую так падка обывательская мелкобуржуазная масса в периоды резкого обострения капиталистических противоречий и социальных катаклизмов.

Пытаясь включить в эту массу и рабочий класс, увести его от идеалов научного социализма и столкнуть в болото антипрогрессизма, обволочь реакционной утопией устойчивости мелкой собственности и примитивного ремесла, упоминавшийся Кальтенбруннер декларирует, будто в случае серьезного кризиса рабочие рискуют потерять больше, чем только свои цепи, клеветнически изображает их как главную силу консерватизма.

Представители левой социал-демократии справедливо считают, что неоконсерваторы, по существу, борются против "левых преобразователей системы", ратуют за возрождение староконсервативных, реакционных представлений о государстве и обществе, за огульное отрицание социального прогресса, за антидемократизм. Выдвигая представление о человеке как о существе по своей природе несовершенном, ограниченном, неподдающемся дисциплинированию, неоконсерваторы мелкобуржуазного толка выдают тоску по сильной власти, способной обеспечить порядок и сохранить стабильность условий существования мелкобуржуазной массы в капитализме, "очищенном" от противоречий своего развития. Авторитарное государство представляется ими чуть ли не в виде единственного гаранта "действительности конкретной свободы" личности в гегельянском истолковании.

Уроки истории свидетельствуют об опасности вспышки мелкобуржуазных иллюзий и попыток их претворения в жизнь.

Эти же уроки свидетельствуют о том, что наиболее подверженная ударам капиталистического роста мелкобуржуазная масса превращается в социальную базу самой мрачной реакции именно в периоды обострения противоречий капиталистической системы. Так было в России в начале века, когда только последовательно пролетарская линия большевиков во главе с В. И. Лениным вырвала в процессе социалистической революции страну из мелкобуржуазного хаоса и насилия, в Германии 30-х годов, где фашистский шрам не зарос и до наших дней, в Китае после отхода в 60-х годах от интернациональной пролетарской линии и попытки реализации на практике маоизма, в ряде других стран. Все это свидетельствует об опасности вспышек мелкобуржуазного реакционного романтизма, которые могут быть использованы крайне правыми силами.

В мире, наполненном буржуазной литературой, призванной убить в человеке мечту о социальной справедливости, воскресить мракобесие и политическую реакцию, правда и подлинно оптдмизм концентрируются на стороне научного коммунизма.

Вот,почему решающее значение приобретает жизнеутверждающий анализ социального облика будущего в научных исследованиях и научной фантастике, показ человека будущего, его духовного и интеллектуального мира. Никакое описание чудес техники решить эту задачу не может. Коллективизм выступает как антипод индивидуализма, прежде всего мелкобуржуазного индивидуализма. Но его трактовка как источника ликвидации человеческой индивидуальности в корне ложна. Именно социалистический коллективизм и является той единственной питательной почвой, на которой расцветает многогранная человеческая индивидуальность.

Коммунистическое общество, по мысли Маркса, направленное против "грубого, уравнительного коммунизма", вовсе не является абстрактным отрицанием мира культуры и цивилизации. Уравнительный коммунизм, требующий всеобщей нивелировки и общности нищенских благ, не допускающий ничего, что возвышается над определенным низким уровнем, есть всего лишь отражение психологии старого жадного обывателя в новом историческом движении.

По Марксу и Энгельсу, коммунизм вовсе не собирается "насильственным образом" устранить таланты. Напротив. В пределах коммунистического общества - единственного общества, где самобытное и свободное развитие индивидов перестает быть фразой, - это развитие обусловливается именно связью индивидов, связью, заключающейся отчасти в экономических предпосылках, отчасти в необходимой солидарности свободного развития и, наконец, в универсальном характере деятельности индивидов на основе имеющихся производительных сил. Дело идет здесь, следовательно, об индивидах на определенной исторической ступени развития, а отнюдь не о любых случайных индивидах, не говоря уже о неизбежной коммунистической революции, которая сама есть общее условие их свободного развития. Сознание своих взаимоотношений также, конечно, станет у индивидов совершенно другим и не будет поэтому ни "принципом любви" или devonement (самоотверженностью), ни эгоизмом" [Mapкс К. и Энгельс Ф. Соч.,.т. 3, с. 441].

Миру нищеты, уравниловки, насилия над личностью, чудовищной унификации, к которому ведет капитализм, коммунисты - противопоставляют материальный и духовный расцвет личности на коллективистской базе производства, труда и жизни, совершенствование не по пути нивелировки людской массы, а самих условий существования подлинно развитой личности труженика, творца, обогащенного духовно и нравственно. Этот идеал научно обоснован марксистско-ленинским мировоззрением, именно он вдохновляет лучшие произведения советских фантастов. Об этом говорил космонавт В. Севастьянов при обсуждении фильма "Космический рейс" накануне дня космонавтики в 1980 годуг "Мне сейчас вспоминаются картины Р. Викторова "Москва "*-.

Кассиопея" и "Отроки во Вселенной", а также телеспектакль "Солярис"... Конечно же, каждому из нас хочется видеть на экране не технические подробности и устройства космических кораблей будущего, а человека будущего. Фантастический жанр предоставляет художнику широчайшее поле эксперимента. Необычные условия космического полета... все это фон, высвечивающий новые.черты человека..." Советская фантастика, творящая видение совершенного человека из будущего, отталкивается от реальной действительности пробуждения в личности каждого начал творца и созидателя, развития всесторонних способностей и душевной гармоничности людей новой социальной формации.

Content

Хромушин Геннадий
Тупики и перспективы фантастики