Лариса ИЛЬИНА

ВРЕДНОСТЬ НЕ ПОРОК

* * *

— Стасенька, Стася! — Голос громыхнул где-то за садом, я поморщилась и снова уставилась на экран.

— Настенька!

Я молчала, словно гробовая доска, и старалась уменьшиться в размерах, надеясь, что так меня дольше не найдут.

— Настя, ты где?

«В Караганде!» — злобно подумала я. Ну что за народ!

Ни минуты покоя! Фильм мой любимый идет, «Свой среди чужих…», нет, с утра пораньше надо орать.

— Настька, куда ты подевалась?

Вопли раздавались уже под самым окошком. Плюнув, я поднялась с кресла, высунулась в окно и гаркнула:

— Ну?!

Внизу стояла Надька. Услышав меня, она испуганно вскинулась, задрала вверх голову и со вздохом плюхнулась на стоявшую под окном лавку. Я молча взирала на нее, а она, обмахиваясь зеленой веточкой, симулировала сильный испуг.

— Напугала-то, боже мой! — Она затрясла головой. — Чего орешь?

— Это ты орешь, словно тебя режут. Чего тебе?

— Чего, чего! — Надька всплеснула руками. — Ты так заорала, что я и забыла, зачем ты нужна!

— Кино идет… — заныла я, решив уладить проблемы по-хорошему. Препираться с Надькой — все равно что пытаться договориться с сосновой смолой. — Не хочешь посмотреть?

— Что за кино? — купилась подруга.

— «Свой среди чужих, чужой среди своих», — торопливо сообщила я, услышав за спиной, что сегодня ночью в камере Ванюкина уже убили.

— Ой, это там.., этот, как его…

— Михалков!

— Нет, ну этот… Красавец такой… Кайдановский, вот!

Ой, как я его люблю!

— Не упускай последнего шанса, иди…

— Иду…

Она оторвалась наконец от лавки и потащилась к крыльцу. Воспользовавшись передышкой, я плюхнулась в кресло. Дверь в комнату распахнулась до предела, в проеме возникла радостная подружка.

— Ох, все-таки здорово здесь у тебя! — Она в очередной раз любовно оглядела мои хоромы.

— Да-а! — протянула я, не отрываясь от экрана. — Садись!

— Здорово! А бабка где? — Не обращая на меня внимания, Надька расхаживала по комнате.

— В город поехала.

— Сколько смотрю, столько удивляюсь: и зачем ты сюда столько денег вгрохала? Живешь здесь только в каникулы, да и то, выпустишь свой класс, ведь уедешь?

Уедешь же, скажи, Стаська? Что тебе после Москвы в нашей дыре делать? Нет, ну ей-богу, не видела я другой такой бабы! Оторвись ты от ящика-то!

Конечно, другой такой Надька видеть не могла. Мое мировоззрение иной раз так сильно расходится с привычными, общепринятыми стандартами, что окружающие недоуменно качают головой и разводят руками. Потому как я — белая ворона. Явление в природе очень редкое. Но здесь, в небольшом провинциальном городе, куда сама судьба направила меня по распределению, я никого об этом не информировала, поэтому просто сказала:

— Надежда! Ты ведь Кайдановского любишь? Да?

— Ну?

— Тогда сядь и уймись. Вот он, смотри, идет, красавец, чего тебе еще надо? Полчаса всего осталось, будь человеком, дай досмотреть!

Надька обиженно повздыхала и уселась в кресло лицезреть любимого актера. Но вскоре я убедилась, что о своей страстной любви Надька явно соврала, потому что через три минуты начала вертеть головой и вдруг радостно крякнула:

— А что у тебя там валяется?

В этом вся Надька. Энергия в ней просто плещет через край. Несомненно, она нашла свое призвание в жизни, став учителем физкультуры старших классов. Раньше, конечно, она мечтала совсем о другом. Занимаясь плаванием, она получила КМС, но на одной из тренировок поскользнулась на мокром кафеле, заработав сложный перелом плеча. Но унынию предаваться не стала, а просто пришла в школу. И в отличие от всех известных мне учителей физкультуры она не просто отдает указания своим подопечным, но и сама носится впереди них, словно антилопа.

— Что это, а? — Не дождавшись ответа, Надька, распрямившись, как пружина, вскочила и сунулась под стоящую рядом с окном этажерку с книгами.

Я раздраженно глянула на подругу и подумала: «Ну куда эта козья радость опять полезла?»

— На! — С видом человека, не требующего благодарности за труды, она протянула сложенный вчетверо лист белой бумаги.

— Молодец! Спасибо! — Я уже разозлилась и рявкнула:

— Сядь, или, ей-богу, выгоню!

Подруга поджала губы и села. Я, не глядя, скомкала лист и бросила в корзину для бумаг.

Следующие двадцать минут дались Надьке нелегко, но она выдержала испытание с честью, при этом почти даже не шевелясь. Оценив такое самопожертвование, с первыми же финальными титрами я повернулась к грустной подружке.

— Надюха! — Я ласково глянула и улыбнулась, испытывая теперь некоторое чувство вины. — Что тебе надо?

Она надула губы, чтобы показать, как безвинно страдала, но через пять секунд не вытерпела и ответила:

— На улицу 50-летия Октября…ну ту, что за Иркиным домом… Понаехало вчера вечером наро-оду! Пропасть.

Машин десять, а то и больше. Все иномарки.., джипы.

Огромные! Один с наш сарай, ей-богу! Чистый Голливуд! — Она перевела дыхание. — И все мужики, мужики.

Здоровы-ые!

Надька умолкла и уставилась на меня, видимо, ожидая, какую реакцию вызовет подобное сообщение. Не понимая, чего именно она от меня ждет, я ответила:

— А! Здорово!.. И что?

— Ничего. — Я собралась взорваться, но Надька торопливо добавила:

— Я только хотела уточнить: две семерки — это ваши, московские?

— Какие семерки? — не поняла я.

— Ну автомобильные. На номерах.

— Ах, это! — протянула я, обрадовавшись, что отделаюсь так легко. — Это наши, московские.

— Ясно. Значит, из Москвы прикатили! Далековато в гости ездят. Да бог с ними. Пойдем, может, искупнемся?

Чего в жару в доме торчать? — Но я ясно видела, что Надька не выбросила из головы свои вопросы, а крепко задумалась.

— Пойдем. Только быстро. Мне к трем в город надо, Евдокия Ивановна просила в школу заглянуть. А у Леши Борисенко папа как раз едет, обещал подбросить.

— А что там? — удивилась Надька. — Я ничего не знаю.

— Да это только по моим. По младшим…

— Вот неймется вам! — всплеснула руками Надька. — Лето только началось! Евдокия на школе завернулась, и ты, смотри, с ней чокнешься. Охота с дачи таскаться?

Еще сто раз успели бы.

— Да чего тут таскаться-то, Надь? На автобусе двадцать минут…

— Не двадцать, а полчаса!

— ..А на машине вообще пятнадцать! И Евдокия Ивановна попросила, ты же понимаешь, мне ей неудобно отказать. Она женщина пожилая, во-первых, во-вторых, сама знаешь, золотой человек, никому никогда не откажет. Так что я лучше съезжу, зато потом буду свободна.

— И то правда, — согласилась Надька.

Завуча младших классов Евдокию Ивановну в школе любили все и за доброе сердце прощали порой некоторую приставучесть. Надька вскочила на ноги.

— Давай переодевайся, а я Ирку позову. Она сказала, если ты пойдешь, и она пойдет.

— Давай! — кивнула я.

Хотя вообще-то не стоило соглашаться. Но кто ж наперед знает?

Деревня Горелки, расположенная в двадцати минутах езды от старинного промышленного города российской глубинки, где я уже два года исправно трудилась учителем начальной школы, была своеобразным дачным поселком.

Начавшая активно хиреть вместе с началом перестройки деревня зачахла бы окончательно, не появись у русских, еврейских, татарских и прочих «новых» мода на дома в ближайшем пригороде. А поскольку у живущих в этом городе людей, имеющих деньги, ближайшим пригородом оказались Горелки, то участь деревни была решена. Немногочисленные уже старички и старушки, с горем пополам доживающие здесь свой век, были невероятно удивлены, когда в одну из весен на деревню словно свалилась с неба армада строителей, техники и прочих признаков цивилизации. Двух— и трехэтажные коттеджи росли, словно грибы после дождя. В Горелках появился газ, вполне сносный водопровод, улицы выровняли гравием, похоронив вековую непросыхающую жижу. Вновь стал функционировать местный магазин, появилось несколько торговых палаток и даже такое совершенно невиданное заведение, как бар «У Лизы». Таким образом, увлечение нуворишей принесло еще одну большую пользу: благополучно забывшие стариков родственнички взяли за правило приезжать сюда на отдых, не имеющие родственников снимали на лето дачи, деревня стала людной и обжитой.

Бывать в Горелках стало модно.

Честно могу признаться, что не приезжать сюда работать у меня было множество возможностей. Но моя беловоронья натура и тут дала себя знать, молча и с удовольствием приняв распределение. Во-первых, по моим понятиям, это должно было закалить мой характер. Во-вторых, знакомство с жизнью жителей глубинки существенно расширило бы мой кругозор. В-третьих, это то, что называют жизненной школой.

О решении своем я не пожалела ни разу. Явившись в первый раз в местное управление по образованию, я наткнулась на секретаршу и объяснила ей суть моего появления. Минут десять после этого я чувствовала себя марсианкой, непонятным образом очутившейся на незнакомой планете. Потому что секретарша, выпучив глаза, разглядывала меня, словно чудо природы, задавала глупейшие вопросы, повторяла их по пятому разу и заикалась. Потом она пришла в себя и нажала кнопку селектора:

— Вероника Константиновна, к вам тут…

Следующие полчаса также проходили под вывеской «Цирк». Вышеупомянутая Вероника Константиновна некоторое время отказывалась поверить моим клятвам, что я явилась из столицы и намереваюсь отработать в местной школе три года. Мой диплом в красной корочке она разве только не попробовала на зуб. Вскоре в ее кабинет сбежалась половина сотрудников управления, с другой половиной я познакомилась лично, в то время когда меня передавали из кабинета в кабинет. В конце концов, эйфория кончилась, на радостях властями было решено предоставить мне аж целую однокомнатную квартиру, почти рядом со школой.

Я быстро подружилась с учительницей русского языка и литературы Иркой Кошкиной и уже известной вам Надеждой Семеновной Зусек. Они-то и посоветовали мне жить во время выходных и каникул в Горелках. У подружек там проживали родственники, и девчонки наперебой звали меня к себе. Чтобы не обижать ни ту ни другую, я решила снять комнату самостоятельно.

Приехав в Горелки, побродив немного по деревне и подивившись размаху и фантазии строительства, я остановилась словно вкопанная, у небольшого, но очень аккуратного двухэтажного домика. Сопровождавшие меня Ирка и Надька переглянулись и в один голос воскликнули:

— Анастасия! Только не здесь!

— Почему не здесь? — удивилась я, решив, что здесь и только здесь. — Что, много народу живет?

— Один человек живет. Но какой! Бабка Степанида восьмерых стоит. Кто только у нее ни снимал, все сбежали. Чуть что не по ней — все, крышка! И думать забудь, пошли дальше!

— Ага, — сказала я, направляясь к резной калитке. — Я одним глазком.

— Стаська, вернись, не валяй дурака! Стаська, мы уходим! — встревоженно закричала мне вслед Ирка, но я уже стучала в крашенную синей краской дверь.

— Иду, иду! — услышала я зычный голос, потом недовольное бормотанье:

— Ходют, колошматют, как оглашенные…

Дверь распахнулась, и я увидела высокую худую старуху, смотревшую на меня подозрительно и с неудовольствием.

— Здравствуйте! — медовым голосом протянула я, на что старуха кивнула, но поморщилась. — Хозяйка, комнатки сдаются?

Она не торопилась отвечать, словно прикидывая, стоит ли со мной связываться, но в конце концов проронила:

— Комнатки? Это у кого, может, и комнатки, а у меня комнаты. Хорошие, большие да светлые. Да тараканов нет, как у некоторых.

— А посмотреть реально?

Старуха удивленно вскинула брови и качнула головой:

— Ишь ты… Реально! Деньги-то у тебя есть, реалыдица? Я дорого возьму. Да кавалеров водить не позволю.

Вот это реально?

— Как скажете. Водить, платить — хозяин барин.

Идет?

— Быстрая какая! Может, тебе не понравится у меня?

— Чтобы это узнать, я думаю, надо зайти в дом.

— Я порядка потребую!

— Я тоже.., люблю…

Бабка Степанида поджала губы, хмыкнула и отступила, пропуская меня в сени. Воспользовавшись предложением, я прошла внутрь. В доме все выглядело так, как я и ожидала: просто и чисто.

— А какую комнату предложите?

Хозяйка молча кивнула на одну из дверей. Я зашла в комнату, подошла к окошку и выглянула на улицу. Девчонки маетно топтались на прежнем месте, с опаской поглядывая на крыльцо. Вероятно, они ожидали моего эффектного вылета с вражеской территории. Я улыбнулась и крикнула:

— А кто-то сказал, что уходит!

Они с удивлением перевели взгляд с крыльца на окно и захлопали глазами. Видимо, расстроились, не увидев ожидаемого.

— Ну чего там? — спросила Надежда.

— Ничего. — Я пожала плечами. — Все в порядке.

Вернувшись к бабке, я спросила об оплате. Она ответила, причем действительно назвав довольно высокую цену. Но цена меня не испугала. Не то чтобы в школе я зарабатывала невероятные деньги, конечно, нет. Зарплату там задерживали, как и везде, безденежье стало привычным. Дело в том, что моя несравненная мама. Вера Николаевна, настояла, чтобы, как она выразилась, «не много мне помогать материально». Небольшая помощь выливалась в ежемесячные переводы, поэтому я, дорожа самостоятельностью, долго пыталась бороться с подобными проявлениями родительской опеки. Но неравная борьба с матерью ни к чему не привела. В конце концов я решила кончить дело полюбовно и сдалась, выторговав взамен ежемесячных личных посещений любящих родителей еженедельный разговор по телефону. Для чего приходилось идти на переговорный пункт, так как телефона у меня в квартире не было. Мама сначала возмущалась этим обстоятельством, порываясь лично устроить разборки на местной телефонной станции. Мне стоило больших трудов удержать ее от этого шага, но мама тут же предложила сотовую связь, на что я радостно ответила, что она здесь не действует. В результате я получила почти полную самостоятельность, а моя сберкнижка превратилась в некоторое подобие кассы срочной взаимопомощи для меня и моих коллег, с небольшим отличием от привычной схемы — тут был лишь один вкладчик.

— Так что? — спросила наконец бабка Степанида. — Согласна?

— Согласна. — Я улыбнулась. — Сегодня можно переехать?

Быстро переодевшись в купальник, я натянула коротенький веселый сарафанчик, сунула в соломенную сумку полотенце. Пляж здесь замечательный. Сама речка не слишком глубока, зато дно — один песок, безо всякого ила. Эта водная артерия, соседствующая с Горелками самым выгодным образом, сыграла далеко не последнюю роль в популяризации деревни. Купаться летом в городе было негде, если не считать нескольких заросших прудов да фонтана на центральной площади.

Стоя посреди комнаты, я раздумывала, что еще прихватить с собой, и на глаза мне попалась корзинка для бумаг. И я вдруг вспомнила о Надькиной находке, подошла и достала скомканную бумажку.

— Так, так… Уважаемая Анастасия Игоревна, — я быстро читала, машинально отмечая многочисленные грамматические ошибки, — без подписи, отлично…

Что за белиберда? Бред какой-то… Я повертела листок, на обратной стороне, внизу и вверх ногами, было начато: «Дор…», затем зачеркнуто двумя штрихами. Кто-то сначала решил обратиться ко мне «Дорогая»? А потом передумал, перевернул лист и написал «Уважаемая».

Я снова заглянула в листок и прочитала уже более внимательно:

«Уважаемая Анастасия Игоревна. Хочу вас придупридить что бы вы вели себя осторожна, одни лучше никуда ни ходили. Лучше побыть дома. Особенно вечером. Извините если что не так».

Я вертела листок так и этак, но больше никакой информации не получила.

— Если это Надькины штучки, — грозно сказала я вслух, — то она об этом пожалеет.

— Стаська, ты готова? — раздалось за окошком.

— Готова! — крикнула я. — Сейчас еще кто-то будет готов.., для кремации!

Выйдя за калитку, я подошла к подружкам.

— Твои проделки? — спросила я, тряся листком перед Надькиным носом. — Ни капельки не смешно.

— Чего ты? — удивилась Надежда, выхватывая листок. — Что это?

Пробежав глазами текст, она посмотрела на меня. Во взгляде сквозило искреннее удивление.

— Что это еще такое? Я-то при чем?

— Это я и хочу выяснить. Кто здесь при чем.

Молчавшая до сих пор Ирка взяла листок, прочитала и крякнула, качая головой.

— Знаешь, — неуверенно протянула она, — если бы меня спросили, то я сказала бы, что это почерк Володи Савченко…

— Из десятого? — с недоверием спросила Надька.

— Ну да.

— Это как ты определила? — Я понимала все меньше.

— Как, как! Учится он у меня. Представь себе: физика, химия и прочее — «пять». Литература и русский — еле-еле трояк. До слез иной раз доведет, просто не веришь, что человек такие перлы может выдавать. А почерк смотри какой красивый. Как мне его не узнать?

— А он подобными шутками когда-нибудь отличался? — спросила я у Ирки.

— Да нет вроде. Парень он, в общем, серьезный. Семейка у него так себе, а сам он ничего. Хотя как чужую душу разберешь?

— Это точно, — согласилась Надька и добавила:

— Только если мы здесь еще полчасика протопчемся, ты в город наверняка опоздаешь.

На пляже почти никого не было. Только мамаша с двумя детьми да две девчонки лет пятнадцати, растянувшиеся на полотенцах.

— А я такая умненькая девочка! — пропела Надька, доставая из объемного баула сверток. — Не знаю, кому как, а мне на пляже первым делом есть хочется, потом уже все остальное!

Она вытащила небольшую салфетку, принялась раскладывать малосольные огурчики, вареные яйца, черный хлеб, помидоры и маленькие охотничьи колбаски.

У меня сразу же забурчало в животе, хотя я точно помнила, что недавно позавтракала. Ирка задумалась на мгновение, потом достала из сумки бутылку газировки.

— А то вдруг пить захочется? — пояснила она, бухаясь на живот и отрывая зубами кусок колбасы.

Я немедленно последовала ее примеру и, энергично двигая челюстями, спросила:

— А от меня, я так понимаю, ожидают пол-литра?

— Ага. — Надька увлеченно чистила яйцо. — Только почему поллитровка? Ожидалась литрушка!

Мы принялись хохотать, пока не выяснили в конце концов, что я теперь должна подружкам пятилитровую канистру чистого медицинского спирта.

— А вы не описаетесь после пяти литров? — вежливо спросила я, а Надька ответила:

— Нет. После пяти литров писаться будет уже некому!

Ирка покатилась со смеху, да так, что чуть не подавилась. Мы с Надькой, конечно же, сразу начали колошматить ее по спине в спасательных целях. Она с писком отбивалась от нас.

Навозившись, мы плюхнулись в рядок на животы.

— А когда я была маленькой, — сказала Ирка, — на пляже секунды не могла просидеть. Сразу в воду. Пока не посинею. А как посинею, меня начинали вылавливать, а я сопротивлялась.

— Все малыши, наверно, любят купаться. Вон посмотри, как та тетка мучается, — я показала на нашу соседку по пляжу.

Ее младший пацан, вытащенный из воды, сидел синий и скрюченный на песке, но от полотенца гордо отказывался в знак протеста. Как только матери надоело стоять около него с полотенцем и она отвернулась, он, словно краб, бочком-бочком засеменил к воде. Мы засмеялись, а Надька крикнула:

— Мамаша, ваш ребенок смылся!.. То есть убежал!

Несчастная мать резво повернулась и увидела сынка почти у самой воды.

— Ну Колька, — закричала она, — или ко мне, или тебе конец!

— Славный выбор! — сказала Ирка. — Надеюсь, он не выберет смерть в пучине.

Несчастное дитя, терроризируемое матерью и преданное зловредной теткой, поплелось с видом каторжника назад. Проходя мимо нас, он повернул голову и с удовольствием показал Надьке язык. Мы с Иркой ткнулись носами в покрывало и завыли, а Надька зашипела:

— Ух ты, блоха иерихонская! Сейчас опять матери скажу!

Дитя поспешно ретировалось, а я спросила:

— Что это за блоха такая? Откуда тебе знать, что в Иерихоне были блохи?

— А где их не было? — пробурчала Надька и засмеялась.

Пока мы веселились, семейство вдруг начало резво собираться домой. До этого они вроде не торопились, ели апельсины, Колька с сестрой, конечно, бросались корками. А сейчас мать строго прикрикивала на детей, те быстро и послушно собирали разбросанную одежду. Они поднялись. Перед тем как уйти, женщина сказала:

— До свидания! — потом почему-то тревожно глянула за наши спины и ушла догонять детей.

— До свидания! — в один голос гаркнули мы, а я; конечно, не вытерпела и оглянулась.

Я быстро уяснила причину поспешного ухода женщины с детьми: за кустом, метрах в тридцати от нас, возле маленького симпатичного столика, неторопливо раскладывала вещи компания, человек десять. Состав вновь прибывших был чисто мужским, вероятно, по этой самой причине контролировать в дружеской беседе отдельные слова и обороты считалось излишним. Вели они себя непосредственно, словно дети, и располагались, похоже, надолго. «Не люблю я подобные компании», — подумала я и вслух сказала:

— Кого как, а меня такие компании не воодушевляют! — и кивнула в сторону мужиков.

Подружки разом посмотрели назад, потом переглянулись.

— Они? — спросила Надька Ирку.

Та кивнула:

— Они самые.

— Никак ваши друзья? Что вы тут, как у гроба с покойником, шепчетесь? Или вон, в кустики идите. Или объясните толком: кто «они»?

— Не бузи. — Ирка явно расстроилась. — Главное, искупаться не успели.

— Это те, Стаська, про чьи номера я тебя спрашивала.

— А! Чего ты, Ирка, расстроилась? Пойдем да искупаемся. Боитесь их, что ли?

— Ну не то чтобы… — протянула Надька. — Просто…

Как бы это сказать? На академиков они не похожи. На инженеров тоже. Цепи — гляди, в воду полезут, утонут.

Мне в голову только одно приходит…

— Уголовники, — быстро подсказала я.

— Вот-вот! Они самые.

— Хотя, с другой стороны, — рассудила я, — я лично знаю пару человек, отсидевших в тюрьме, и ничего, приличные ребята.

— Так-то оно так, — согласилась Ирка, — но как это проверить?

— Тоже верно, — мне пришлось согласиться.

Посовещавшись, мы решили следующее: искупаться без выкрутасов, выйти, по сторонам не смотреть, на окрики (если будут) не реагировать. Берем вещи, а переоденемся в кустах, что под горкой.

— Только не ходите как циркули, — напомнила я. — Это внимание привлекает, будьте естественны.

От жизнерадостной компании, судя по веселью, уже принявшей по первой, нашу лежанку закрывали кусты.

Поэтому мы не торопясь свернули покрывало, убрали весь мусор, оставив только одежду.

— И пойдем, виляя бедрами, и пойдем!.. — веселилась потихоньку Надька.

— Да, елки-палки, — сказала Ирка, заталкивая покрывало в сумку. — Как на боевое задание идем. И это у собственной речки!

— Да, дорогая. — Надька приняла сногсшибательную, но несколько неприличную позу. — Если бы на пляже было еще человек пятьдесят, мы бы им показали, что к чему!

— Таким бугаям, по-моему, хоть сотня. И вообще, мне было бы спокойней, если бы у тебя был скромный, закрытый купальник, а не эти три шнурка.

— В самом деле. Надежда Семеновна, — поддержала я Ирку, — ужали бы как-нибудь свои небесные формы…

— Чья бы корова мычала! Думаешь, если у тебя купальник закрытый, так тебя вообще не видать?

— Ладно, хватит, пошли купаться, а то устраиваете здесь цирк! — оборвала нас Ирка и пошла к воде.

Мы дружно бросились вдогонку. Все наши опасения о неприличном поведении соседей оказались напрасными. Хотя мы и услышали парочку восторженных криков, никто с места не сорвался и на нас не бросился. Косясь незаметно на вражескую территорию, я насчитала девять человек. На нас они больше не обращали никакого внимания.

— Даже обидно, понимаешь! — прошипела Надька и захихикала. — Полчаса готовились, разучивали приемы рукопашного боя, а им хоть бы хны! Ну и мужики пошли!

Мне тоже стало смешно. Конечно, мы развили эту тему дальше и вскоре напрочь забыли и про мужиков, и про то, что я могу опоздать в город. Вода была такая теплая, что сразу и не поймешь, где теплее: в реке или на берегу.

Через несколько минут один из мужиков встал, потянулся и пошел к воде, но не рядом с нами, а немного подальше. Пару секунд, забыв о приличиях, я смотрела на него, чуть не открыв рот: сложен он был как молодой бог.

Оглянувшись на девчонок, я заметила, что они тоже не оставили его без внимания.

— Да-а! — протянула Надька. — Вот это я понимаю!

— Здоровый-то! — Ирка даже потрясла головой. — Где только таких берут?

— Ладно, вылезаем! — скомандовала Надька, и мы гуськом потянулись на берег.

Как оказалось, пока мы обсуждали достоинства молодого человека, на пляже произошли кое-какие изменения. Решив, очевидно, что они вели себя прилично достаточно долго, братки задумали развлечься более активно. Трое из них небрежной виляющей походкой направились к загорающим девочкам. Тут я сообразила, что девчонки, лежа на животах, не шевельнулись, наверное, с самого прихода сюда этой компании.

— Боже мой, да, по-моему, они просто боятся встать! — прошептала я.

Быстро одевающаяся за моей спиной Ирка пробормотала:

— Все просто замечательно обошлось. Я уж и не ожидала…

— А ты что тут бормочешь, — подошла ко мне Надька, — чего стоишь отсвечиваешь? Одевайся скорее…

— Послушай, — я уже не отрывала взгляда от съежившихся на подстилке девчонок, — а не забрать ли нам их с собой?

— Кого? — ужаснулась Надежда. — Мужиков?

Тем временем мужики добрались до девчонок, остановились. Один из них присел на край полотенца и принялся гладить одну из девочек по голове, что-то говоря.

Девочка быстро поднялась на колени, одной рукой пытаясь подтянуть полотенце к себе. Вторая тоже встала и сделала попытку выдернуть из-под весельчака свое полотенце. Теперь уже вся компания с шутками и прибаутками наблюдала забавную сцену, давая товарищам различные советы. И вот один из троицы вдруг резко вырвал из рук первой девочки покрывало. Она не ожидала рывка, поэтому неловко упала на колени. И они сразу же выхватили полотенце у второй. Девочка отскочила в сторону, а мужик средних лет, с седой, коротко стриженной шевелюрой, стал подходить к ней, чуть присев и широко расставив руки в стороны. Друзья надрывались от хохота, а резвые ребята старались вовсю. Подскочив к оцепеневшей девочке, Седой будто бы толкнул ее, я не успела понять, но через мгновение высоко поднял вверх руку с содранным с нее лифчиком. Она вскрикнула и заплакала, жалко прижимая тоненькие ручки к груди. Еще двое великовозрастных идиотов поднялись с лавочки и подошли поближе.

Излишне говорить, что к этому моменту глаза мои были налиты не слезами, нет. Кровью, вязкой и горячей, словно кипяток, обволакивающей мозг приступом дикой ярости. Молча я схватила подвернувшийся под руку Надькин халат и, натягивая его на ходу, рванулась к девчонкам. Сзади в ужасе забулькала Ирка, но я не остановилась. Подлетев к месту увеселения игривых дяденек, я с размаху толкнула в спину седого мерзавца. Не ожидавший ничего подобного, он, нелепо взмахнув руками, полетел к воде. А я, не теряя времени, изо всех сил оттолкнула от второй девочки другого, маленького и толстого, опрокинув его на спину. Больше, пожалуй, времени на маневры у меня не осталось. Загородив собою ревущих девочек, я сжала кулаки и разве что не оскалилась. Опешившие в первое мгновение мужики опомнились. Кто-то спросил, недоумевая:

— Это что такое?

— Откуда взялась эта психованная?

— Это их мамаша, что ли?

— Это их папаша, говнюк, — зарычала я и, оглянувшись за спину, быстро приказала:

— Немедленно взять вещи и бегом по тропинке! Бегом!

Развернувшись вновь к восьмерым мужикам, я почувствовала холодную струйку пота, побежавшую между лопаток. Выражение их лиц не было, в общем, чересчур зверским, но хорошего тоже не предвещало. Покосившись через плечо, я увидела быстро мелькающие босые пятки. Девчонки стремглав неслись вверх по узенькой тропинке, которую я в данный момент героически пыталась собой загородить. Но догонять детей, похоже, никто не собирался. Мне пришло в голову, что сейчас было бы очень славно вежливо сделать книксен, сказать: «Спасибо за внимание!» — и быстренько удалиться в сторону родных кустов. Но мои новые приятели явно были с этим не согласны. К тому же двое уроненных мной на песочек дяденек поднялись на ноги, отряхнулись и теперь явно направлялись ко мне. Седой проявил больше прыти, оказавшись около меня первым. Он молча выбросил в направлении моего лица кулак, и один бог знает, как мне удалось отклониться на пару сантиметров в сторону и вцепиться зубами в его руку чуть пониже локтя. После этого по инерции я начала заваливаться назад, но руку не выпустила, как хорошая собака. Мужик, взвыв от боли, стал падать вслед за мной. Соприкоснувшись с землей спиной и затылком, я сжалась в комок, а мужик вдруг перелетел через меня кувырком и, наткнувшись на прибрежный бугорок, снова отправился в воду. Руку его я, конечно, к тому времени уже выпустила, чувствуя во рту тошнотворный вкус чужой крови. Вежливо откланяться захотелось еще больше. Могу поклясться, что никаким подобным приемам по кусанию и прочему я никогда в жизни не училась, но что получилось, то получилось.

И если уж богу захотелось сегодня оставить мои зубы на месте, то, на мой взгляд, ему было пора опять вмешаться.

С трудом поднявшись на ноги, я вновь оказалась лицом к лицу с веселыми ребятами. И почти что с безразличием увидела, что второй поруганный джентльмен все еще не оставляет попыток со мной сблизиться.

— Интересно! — властный голос с легкой хрипотцой перекрыл вдруг общий гомон и словно пригвоздил к месту коротышку.

Все как по команде развернулись лицом к лавочке, и я увидела немолодого мужчину, весьма, я бы сказала, привлекательного, если бы встретила его на скамеечке в парке Горького, а не здесь. Получив небольшую передышку, я глянула в сторону наших кустов и увидела Ирку и Надьку, застывших, словно истуканы. А Надька к тому же все еще не оделась. Тут я вспомнила, что ее халат на мне, и обрадовалась, поняв, что стирать его придется хозяйке.

«Хоть бы сбегали за кем, дуры!» — сердито подумала я, но тут главный (теперь я в этом не сомневалась) продолжил:

— Так испоганить день!

Он опечаленно качал головой, переживая, будто у него умер близкий родственник. Я же ломала голову, пытаясь определить, про кого он говорит: про меня или про этих паразитов? От этого, по моим понятиям, зависело очень многое. Для меня, по крайней мере.

Вдруг сзади раздалось чуть слышное шуршание. Не успев оглянуться, я почувствовала, что вплотную ко мне кто-то прошел, явно намеренно задев плечом. И поскольку халат на плече тут же промок, я определила, что это тот самый блондин, что плавал рядом с нами. В чем я через мгновение и убедилась. Оглянувшись, я заметила, что тропинка позади меня была пуста.

А блондин преспокойно встал спереди, загородив необъятными плечами всю панораму. Честно сознаюсь, что созерцание его спины на какое-то время вытеснило из моей головы абсолютно все здравые мысли. Завороженно поморгав на все это великолепие, я наконец решила, что хорошего понемножку. И стала потихоньку пятиться назад, рассчитывая, что, увидев меня на горке, девчонки догадаются убраться подальше.

Но не успела я сделать и одного шага, как блондин, не оборачиваясь, протянул назад здоровенную лапу и пребольно ухватил меня за запястье. Только я собралась взвизгнуть, больше от неожиданности, чем от боли, как он еще сильнее стиснул мою руку. Проглотив собственный визг, я замерла. Это что же, пока командир говорит, шевелиться не положено? Я слабо дернулась и вновь ощутила дружеское рукопожатие. И, решив плюнуть в конце концов на всех, я решительно рванула руку, но не удержалась на ногах и плюхнулась на землю. Если не считать, что рука у меня чуть не оторвалась, все обошлось благополучно.

Мой страж резко повернулся, наклонился и, словно куклу, вновь поставил меня на ноги, сурово бросив:

— Не валяй лучше дурака!

И через пару секунд я услышала:

— А ты, значит, решила нам телок заменить, так, что ли?

Все снова начали глазеть на меня, а широкоплечий сторож проволок меня за руку и поставил перед главным.

Что тот говорил последние несколько минут, я полностью пропустила, разглядывая сногсшибательную спину, поэтому не нашлась что ответить.

— Да, резва! — задумчиво добавил главный, разглядывая меня, словно верблюда в зоопарке.

Обойдя меня, затем столик, мой конвоир присел на лавку позади главного. Все остальные с обезьяньим любопытством ожидали, что будет дальше.

— Подойди, Сема… Погляди, какой вред мужику нанесла! И кто? Баба!

Искоса глянув на подошедшего, я увидела его руку и внутренне содрогнулась. Было похоже, что это не я его укусила, а крокодил.

— За все надо платить! — главный театрально развел ручками.

Тут мне показалось, что сидящий позади него с безразличным видом мой сторож что-то негромко сказал.

Но главный, не дрогнув ни одним мускулом, продолжил:

— Я думаю, это справедливо…

— Я ее быстро утихомирю… — прорычал, словно тигр, покусанный Сема, качнувшись в мою сторону.

— А рук-то у тебя много, Сема? — не поднимая головы и не поворачиваясь, спросил вдруг мой конвоир.

Мужики дружно заржали, даже у главного дрогнули губы, но он быстро спрятал усмешку. А мой конвоир вновь сказал ему что-то, чуть громче, но слов все равно не было слышно, и я гадала: заступается он за меня или наоборот? «Ну ты же хороший, скажи, чтобы меня отпустили. Вон ты какая здоровая чертова горилла! Будь человеком хоть раз в жизни! — принялась я канючить про себя. — А ты, паразит, не тяни из меня душу! Я слабая женщина.., хоть и кусаюсь… Сами виноваты, я подобной мерзости стерпеть не могу…»

Когда смех затих, главный лениво переменил позу, подпер рукой подбородок и, глядя на меня в упор, проронил:

— Ладно уж.., гуляй пока, раз такая шустрая… Но… — он выдержал эффектную паузу, — ..лучше тебе на глаза нам не попадаться.., особенно Семе.

Он небрежно махнул в мою сторону рукой и отвернулся. Мужики, словно ровным счетом ничего не произошло, расселись кто куда, и только Сема смотрел лютым волком. Конвоир мой встал, подошел и, схватив меня не слишком галантно за шиворот, потащил через весь пляж к девчонкам. Подойдя поближе, он с силой толкнул меня к ним и усмехнулся:

— Получайте! — и добавил:

— Александр Матросов хренов…

* * *

Не произнеся не единого слова, мы торопливо шагали к деревне. На самой окраине я притормозила и сказала:

— Стойте!

Девчонки мгновенно остановились, поглядывая на меня с виноватым видом.

— Слышь, Анастасия… — Надька хмурилась. — Ты извини, но знаешь.., так быстро все произошло… Короче, мы должны были тебе помочь, но… Лично я испугалась.

— Да ладно, — отмахнулась я, думая лишь о том, как бы сказать Надьке, что воротник ее любимого халата почти совсем оторван таскавшим меня галантным джентльменом. — А вот халат…

— Стаська, ты как кошка за котят… — Ирка тоже волновалась и несла бред. — Мне очень стыдно, что мы тебя.., не поддержали. Но.., я так не умею.

— Ну и характер у тебя! Как рванула… — все никак не могла успокоиться Надька.

«Да уж, — подумала я про себя, — сколько синяков и шишек я получила в жизни за этот характер! Пожалуй, надо сейчас сказать Надьке про халат, пока она так возвышенно настроена. Поправлю-ка ей настроение».

Надежда тем временем подошла и, обняв меня за плечи, с чувством сказала:

— Уважаю я тебя, Стаська!

Она похлопала меня по плечу, выражая тем самым признание моих заслуг перед Родиной, но физиономия у нее вдруг вытянулась. Отстранившись, она молча глянула мне за плечо.

«Эх, не успела! — с сожалением подумала я. — Сейчас начнется!»

Но подходящих для момента слов у нее не нашлось.

Она беззвучно хлопнула челюстью и опечалилась.

— Давайте переоденемся, что ли? — осторожно предложила я. — Вот твой халат, Надя!

Тут Ирка глянула на часы.

— Стаська! Время десять минут третьего! Ты ж опоздаешь!

Я с визгом в мгновение ока стянула купальник, натянула сарафанчик.

— Трусы-то не забудь, бешеная! — съязвила-таки Надька.

— Никогда, дорогая! — ответила я, радуясь, что, судя .но всему, буря меня миновала.

А с другой стороны, ведь не сама же я оторвала Надькин воротник?

Запихнув полотенце и мокрый купальник в сумку, я наскоро попрощалась с девчонками и вихрем понеслась к дому.

Добравшись до калитки, я внезапно остановилась.

Наклонившись, присмотрелась к совсем свежим следам шин. Следы вели от дороги прямо к нашим воротам. Там они не прерывались. Глянув сверху, я увидела, что они ведут прямехонько к бабкиному сараю. И я на ходу стала гадать, что бы все это значило.

Войдя в горницу, первое, что я увидела, было бесчисленное количество пакетов и коробочек. Из-за них появилась улыбающаяся бабка Степанида. А так улыбалась она в одном лишь случае — когда встречалась с моей мамой.

— Стасенька, малышик, а я уже стала волноваться, куда ты делась? — из дальней комнаты, раскинув руки, ко мне летела мама.

Я, конечно, заулыбалась. Потому что, хоть я и не люблю, когда меня зовут малышиком и каждые три минуты волнуются, куда я подевалась, видеть маму я была рада.

Столкнувшись посреди горницы, словно два маневровых тепловоза, мы принялись обниматься, целоваться и нести всякую чушь. Пока мама старательно пыталась задушить меня в объятиях, краем глаза я увидела выходящего из комнаты папу. Затем и Стаса, маминого шофера и по совместительству телохранителя, которого сразу не разглядела среди кучи сумок. Оба они довольно улыбались, дожидаясь, когда мать выбьется из сил здороваться со мной. Наконец она угомонилась.

— Привет, па! — сказала я, обняв папу. — Привет, Стас! Как жизнь?

Стас заулыбался:

— Лучше всех! Как ты?

— Мама, папа! — опомнилась я. — Мне в город позарез надо! Вы располагайтесь, я быстро!

— Может, тебя подвезти? — спросил отец.

— Да не надо! — ответила я, одновременно услышав за окном автомобильный гудок. — Ой, это уже Алексей Викторович!

Высунувшись в окно, я крикнула:

— Алексей Викторович! Извините, еще две минутки!

Отец моего ученика Лешки Борисенко вышел из машины и ответил:

— Хорошо, хорошо! Не торопитесь, Анастасия Игоревна, успеем!

Он прислонился к машине и закурил. Я побежала в свою комнату, на ходу сунув маме пляжную сумку.

— Ма! Разбери сумку, пожалуйста, там купальник мокрый!

Быстро расчесав сырые еще волосы, я влезла в более подходящий для школы наряд, чуть подкрасила губы.

Схватив папку с документами, я вдруг почувствовала такую сильную боль в руке, что от неожиданности ее выронила. Глянув на свою кисть, я увидела медленно, но верно набирающий сочный цвет синяк.

Выйдя из своей комнаты и пряча синяк за спину, я на ходу махнула здоровой рукой родителям, пообещав:

— Я мигом!

Вернувшись через три часа рейсовым автобусом, я застала маму и бабку Степаниду колдующими над ужином.

Когда мои родители решили приехать в первый раз меня проведать, я сразу предупредила маму о бабке. Мама загорелась приехать еще больше. По-честному, я ожидала дня их приезда с некоторым страхом, заранее заручившись бабкиным согласием. Та кивнула, но брови нахмурила.

Весь день я проторчала во дворе, ожидая родителей.

Наконец я услышала шум двигателя, торопливо выглянула за калитку и увидела сверкающий на солнце мамин «Мерседес». Распахнув ворота, не успев даже поздороваться, я замахала руками Стасу, показывая на сарай.

Стас понял, аккуратно загнал туда машину, чтобы ее не было видно. Мама, как всегда, схватила меня в охапку и принялась душить. Но за столько лет и я кое-чему научилась. Ловко отбившись, я предложила:

— Пошли в дом, вам еще с бабкой знакомиться…

Но склоки, которой я ожидала, не вышло. Моя мама умудрилась за два часа сделать то, на что у меня ушел месяц. Вскоре она со Степанидой Михайловной сидели рядом на лавочке и умилялись друг на друга. Я в который раз подивилась на свою мать. Она всегда добивалась того, чего хотела. Уже на правах лучшей подруги мама представила бабке немного смущенного папу. Отец был встречен благосклонно. Стаса мама назвала своим племянником, то бишь моим двоюродным братом, чтобы особо не нервировать старушку, как она потом сказала.

Улучив момент, я подошла к Стасу и со всей силы шлепнула его по просторной спине.

— Привет, двоюродный! — Я заулыбалась, а он, почесав спину, улыбнулся в ответ:

— Привет, двоюродная! — и ловко ухватил меня за нос двумя пальцами.

Мы с ним посражались немного, бабка наблюдала за нами с улыбкой.

Стас работал у мамы уже давно, хоть и был старше меня всего на четыре года. Мы все его любили за добродушие и неизменное спокойствие. Мама утверждала, что телохранитель ей не нужен, с бандитами и хулиганами она и сама разберется (во что я абсолютно верила), но Стас стал незаменимым и надежным ее помощником в бизнесе. Ему она доверяла.

Погостив у нас три дня, они стали собираться, бабка явно печалилась. Как вскоре выяснилось, мама во время пребывания произвела своеобразную разведку. Ровно через неделю без всякого извещения прикатил Стас на джипе, который еле-еле влез в сарай.

— Стас! — Я сделала вид, что удивлена. — Что-нибудь случилось?

— Конечно, случилось! — убежденно ответил Стас. — Вера Николаевна решила, что вам тут много чего не хватает.

Бабка была сражена, я — нет, я-то свою маму хорошо знала, поэтому ожидала чего-либо подобного.

— Она тебя позвонить просила, может, еще чего надо.

— Ага! Самолет надо. «Боинг».

Стас принялся разгружать джип, но этого бабка уже не вытерпела.

— Нет, ну вы гляньте, люди добрые! — зарычала она. — Только вкатился — и давай из машины таскать!

Ну-ка быстро руки мыть — и за стол! Ишь ты…

Стас повиновался, я поплелась за ним, по дороге громко приставая:

— Видимо, твоя тетушка, Стасик, задумала сделать здесь евроремонт. Провозишься все лето! Бедный, бедный Стасик!

Поскольку «Стасик» звучало более похоже на «ослик», изловчившись, двоюродный братик дал мне в сенях щелбан.

И вот теперь, приехав очередной раз навестить дочь, мама с удовлетворением рассматривала воплощение своих замыслов. Ловко орудуя кухонным ножом, она готовила очередной кулинарный шедевр, переговариваясь с жарящей картошку бабкой Степанидой.

Не чувствуя собирающихся над моей головушкой грозовых туч, я с радостной улыбкой влетела в горницу. Семейство встретило меня веселым: «О-о-о!»

Моя руки, разглядывая разлившийся синяк и припухшую кисть, я оглянулась на маму и вдруг заметила ее насупленные брови и потемневшие глаза. «0-го-го! — поняла я. — Сейчас кому-то придется туго». Где-то в глубине души я смутно подозревала, что это буду я, но надежда все же теплилась.

— Ну-ка за стол! — повысив голос, скомандовала бабка Степанида.

Мы дружно промаршировали за стол, распространявший волшебные запахи. За столом все весело болтали и смеялись, обмениваясь последними новостями. Незаметно косясь на маму, я поняла, что головомойка все же ждет меня. Поужинав, не успели мы встать из-за стола, как вдруг за окошком грохнуло так, что от неожиданности я пригнулась. Темнеющее небо разорвали ослепительные молнии, и на Горелки обрушился водопад.

— Ох ты! — запричитала бабка, сунувшись к окошку. — Откуда ж ты, хлебалка, взялся? Ох, положит же все!

Схватив непромокаемый плащ, бабка Степанида рванула прочь из горницы. Следом за ней вылетел Стас.

— Игорь! Они вдвоем не справятся! — воскликнула мама.

— И то! — отозвался, натягивая резиновые сапоги, отец.

Как только за ним закрылась дверь, мать развернулась ко мне и сурово спросила:

— Ну? И что здесь происходит?

Я опешила.

— А… Ужин, потом гроза…

— Не юродствуй! — строго оборвала она меня. — Не маленькая! Это что?

Не сводя с меня сердитых глаз, она, словно фокусник, извлекла откуда-то листок, развернула и сунула мне.

Впору было присесть и начать рвать на себе волосы. Как я могла? Хотя в той спешке, в которой мы летели с пляжа, можно было забыть обо всем. Весь ужас моего положения состоял в том, что мама слишком серьезно относится к подобным вещам и спорить с ней бесполезно.

— А это? — Она сурово указала на мою, ноющую руку, которую я поспешно спрятала за спину.

— Маму-уся! — тоскливо заныла я. — Это же просто шутка! Честное слово!

Без подготовки трудно было врать что-либо убедительное, но и останавливаться тоже было нельзя. Поэтому я на ходу сочиняла рассказ, что мы так веселимся с подружками, меняем почерки и для смеха пишем с ошибками.

— Ты хочешь, чтобы я сейчас надела сапоги, плащ и их навестила?

— Мама, мне не три года. — Я повысила голос, прекрасно понимая, что девчонки не ответят на вопрос одинаково. Ира тут же поделится своими мыслями об этом Володе, а Надька наплетет такого, что сам черт не разберется.

— Ты знаешь, кто это писал?

— Мам, ну это же ерунда! Прекрати, опять весь дом на уши поставишь! Ну что здесь особенного? Чего ты переживаешь-то?

— Малышик…

— Я не малышик!

— Стасенька, поверь мне. Такие «шутки» добром не кончаются. Сейчас лето, поедем в Москву! Ты уж сколько там не была! Все здесь торчишь! Неужели даже не соскучилась?

Видя, что мама немного сбавила обороты, я миролюбиво ответила:

— Никуда Москва от меня не денется. А здесь воздух, река, лес. Да и учебный план у меня. Экскурсии! Я не могу!

Прения продолжались. Мама находила все новые и новые причины, чтобы увезти меня с собой, я также старательно приводила доводы, почему должна остаться.

Возвращаться в раскаленную пыльную Москву совсем не хотелось. Наконец вернулись из огорода бабка Степанида с мужчинами. Мы объявили водяное перемирие, мама принялась хлопотать вокруг промокших насквозь сельскохозяйственных героев.

— Чайку сейчас — самое время! — пробасил Стас. — Захолодало…

— Да, — подхватила бабка. — И откуда такой аспид только взялся! Чуть успели! Одна бы я пропала!

Тут все расчувствовались и стали угощать друг друга чаем и конфетами. Выпив по чашечке (а перед этим — по рюмочке), расслабились, подобрели и начали рассуждать о русских обычаях и народной мудрости. Соглашались друг с другом во всем, даже если три минуты назад утверждали совсем обратное. Закончилось все пением русских народных песен, ведомых уверенным маминым сопрано.

Проснувшись утром, я сладко потянулась, но, вспомнив свою вечернюю промашку, нахмурилась. Хотя, судя по тому, что мама в данный момент не сидела на краешке моей кровати, можно было предположить, что буря миновала. Полежав еще минут пять и окончательно уверив себя в благополучном исходе, я замурлыкала песенку и поднялась. Почти сразу же дверь приоткрылась, и я увидела маму. Встретившись со мной взглядом, она заулыбалась:

— А я слышу — мой малышик поет!

Этого было вполне достаточно, чтобы испортить мне настроение, но далее последовала насторожившая меня фраза, поэтому обидеться я забыла:

— Вставай скорее! Мы все тебя ждем!

Куда это они меня ждут? Это зачем еще? Я все равно никуда не поеду! Просто бред какой-то! Увижу этого Вовика, башку сверну! Я торопливо оделась, причесалась, застелила кровать. Выглянув в горницу, увидела, что все уже сели за стол, на котором красовались оладушки, домашний творог, сметана, варенье и прочие вкусности, приберегаемые бабкой, по-моему, исключительно для мамы.

— Эй, эй! — заволновалась я. — Без меня не начинайте!

— Да, да! — тут же откликнулась мать. — Ждем!

Она подозрительно весело улыбалась. Переведя взгляд на Стаса, я увидела, что он с трудом удерживается от смеха, а в его глазах водят хоровод веселые чертенята. Один лишь папа сидел с более-менее приличным выражением лица. «Ох, не к добру это!» — решила я, направляясь чистить зубы.

За столом царило подозрительное благодушие. Все шутили и смеялись. Наконец мне удалось выяснить, что после завтрака они уезжают домой.

— Я вчера забыла сказать тебе, Стасенька! — улыбаясь, вспомнила мама. — Мы и приехали не ко времени, потому что я уезжаю. На пару недель. А то ты, думаю, ждать нас будешь. У папы в академии, сама представляешь, что за время.

— А-а! — я понятливо закивала. — Теперь ясно! То-то я удивилась…

Это было сказано из вежливости, на самом деле я задумалась, а почему тогда она пыталась переманить меня в Москву? Сама уедет, папа до ночи будет возиться с двоечниками, а я?

— А в Москву зачем звала? Весь день все равно дома никого не будет? — не удержалась я. — Вы со Стасом уедете, папа весь день занят? А я?

— Да нет, — скромно потупилась мама, — Стас со мной не едет. У него отпуск. И ему надо отдыхать!

— М-м! — ответила я, ясно представляя, что в огороде бузина, а в Киеве дядька. — И что?

Неожиданно в разговор встряла бабка Степанида:

— Конечно, Вера права! Совсем замучился парень!

Смотри вон, синяки под глазами. Надо отдохнуть да сил набраться. Так где тебе больше нравится? Мне самой-то все равно, где хочешь, там и поселю.

Я замерла с полным ртом сметаны. Склонившись над тарелкой, судорожно раздумывала, как мне быть, потому что проглотить ее сейчас не могла, а выплюнуть при всех не позволяло воспитание.

— Стасенька, налить компотика? — озаботилась мама.

Титаническим усилием воли я проглотила сметану, подняла на нее глаза, но не удержалась и закашлялась.

Уставший, обессиленный Стасик с большим удовольствием хлопнул меня по спине, да так, что чуть не выколотил с трудом проглоченный продукт. «Ну погоди!» — подумала я и обратилась к маме:

— Это что, заговор?

На меня смотрели четыре невинных наивных человека, практически одновременно моргая удивленными честными глазами. Папа озаботился:

— О чем ты, доченька? Просто надо же Стасику отдыхать, он не железный. Правда, Стас?

Нежелезный Стасик вяло кивал и пытался прикусить две губы одновременно, чтобы не смеяться. «Подожди! — злобно засверкав глазами, решила я. — Ты у меня действительно устанешь!»

— А вместе вам повеселей будет, да и Степаниде Михайловне поможете… — Отец явно старался побыстрее закончить свое выступление, опасаясь волны народных протестов с моей стороны.

Но я лишь скорбно поджала губы и проронила:

— И ты, папа…

Все загрустили. Но тут вмешался Стас:

— Да не буду я тебе мешать! Очень хочется тут за твоими женихами бегать! На хрена мне?

— Да! — обрадованно поддержала его мама. — На хрена ты ему нужна?

Бабка Степанида удивленно вскинула брови и, открыв рот, уставилась на маму. Та ничуть не смутилась и, улыбаясь, обратилась к бабке:

— Правильно я говорю, Степанида Михайловна? — Та неуверенно кивнула. — Ox, — немедленно загрустила мама, — как все же нравится мне имя Степанида!

Настоящее русское, гордое. А так живешь — Верка да Верка!

Бабка сразу оживилась и, довольно улыбнувшись, вступилась за маму:

— Да что ты. Вера! Ерунда! Сама послушай, как твое имечко звучит — Вера! Первое дело на земле. Да еще не зря говорят: Вера, Надежда да Любовь…

Они принялись утешать одна другую, потом мама вспомнила:

— Бог мой, Степанида Михайловна! А рецепт! Уезжать уж, а я совсем запамятовала!

Они быстро встали и удалились на кухню. Мы с папой переглянулись и, многозначительно покивав друг другу, с уважением посмотрели вслед маме. А Стас негромко рассмеялся и сказал:

— Далеко тебе до матери, Стаська!

— Ты у меня дождешься! — пригрозила я ему и вздохнула.

Похоже, здесь меня обскакали.

Когда родители садились в машину, я вдруг вспомнила еще один аргумент:

— Мама! А как же племянник без машины-то? Он через два дня помрет! И до магазина свой зад не донесет.

Вы его забирайте, а он потом на машине вернется.

Идея была гениальная, но, к сожалению, не прошла.

— Не беспокойся, малышик! Я утром Виктору Степановичу позвонила, он уж гонит, наверно. — Она повернулась к бабке Степаниде и пояснила:

— Это наш сосед, он сейчас в отпуске. На рыбалку едет с друзьями, и ему по дороге. Серьезный мужчина, очень вежливый.

Бабка согласно закивала и забормотала:

— Конечно, Вера, о чем речь.

— Откуда это ты позвонила? — удивилась я. — Твоя пиликалка здесь не берет!

— Не берет, — улыбнулась мама, — мы со Стасом с утра в город съездили…

«Надо бы маму в президенты выбрать, — как-то само собой подумалось мне. — А Виктор Степанович вовсе и не сосед. Начальник охраны. А друзья.., да…»

Я понаблюдала пару минут, как она в сторонке вправляет напоследок Стасу мозги. Он вздыхал и топтался, словно конь, согласно кивая на каждое слово. Выслушав все инструкции, он встал около меня, — окинул критическим взглядом и проронил:

— Тоже мне, Корона Российской Империи!

Мама махнула на прощание рукой, расцеловалась с бабкой, и, сверкая начищенными боками, «Мерседес» плавно вырулил из ворот.

— Ну что делать будем? — поинтересовался Стас; когда мы вернулись в дом.

— Да что хочешь, то и делай.., шпион… — огрызнулась я, но потом спохватилась:

— Вообще-то Степаниде Михайловне баньку неплохо было бы срубить… Вот ты бы этим и занялся! Тебе все равно делать нечего… Степанида Михайловна! — заголосила я в сторону бабкиной двери. — Вот тут Стас хочет вам баньку срубить, скажите, что ему делать!

Стас укоризненно посмотрел на меня, поджав губы, но ничего не сказал. Из комнаты выглянула удивленная бабка:

— Да что ты, Стас, погоди… И не отдохнул еще, а сразу уж топором махать! Не дело это! Погуляй сначала, отоспись, а потом и разговоры будем разговаривать!

Согласно покивав ей головой, Стас покосился в мою сторону и расплылся в улыбке до самых ушей:

— Конечно, Степанида Михайловна, как скажете…

Коварная выходка моей мамы не давала мне покоя.

«Чтобы мама оставила Стаса! И вызвала сюда Виктора Степановича! Неужели она и впрямь настолько серьезно отнеслась к этой дурацкой записке? И без Стаса я теперь даже в туалет не смогу сходить! Наверняка по каждому поводу придется ездить с ним в город и докладывать».

Эти размышления отнюдь не улучшали моего настроения. И вовсе не потому, что Стас был каким-то вредным или приставучим, нет, он был отличным парнем, почти членом нашей семьи. Я к нему так привыкла, что иной раз забывала, что у него имеются собственные родители, которых, надо отдать должное Стасу, он никогда не забывал. Просто сейчас… Даже еще вчера утром я наверняка бы обрадовалась, если бы узнала, что он будет здесь. Но со вчерашнего утра все изменилось. И мне очень хотелось поболтаться по Горелкам, поговорить с подружками и кое-что разузнать…

— Стаська! — Я очнулась и торопливо сунулась в окошко.

— Надька, привет! — Увидев улыбающуюся подружку, я поняла, что нашелся человек, которому смогу пожаловаться и который меня поймет. — Заходи скорее!

— Нет, — махнула рукой Надежда, — я сейчас не могу… «Мерседес» увидела, дай, думаю, спрошу… Родители, что ли, приехали?

— Ага! Только они уже и уехали.

— Да? А чего это они так?

Я вздохнула:

— Мама за границу уезжает, поэтому неожиданно нагрянули. И Стаса подкинули…

— Куда подкинули? — удивилась Надька.

— Куда… Сюда, куда же еще! Будет теперь тут отдыхать.., шпион…

— А что ты расстроилась-то? — еще больше удивилась Надька. — Он же хороший парень! И почему шпион?

Тут я изложила подруге всю подноготную неожиданного Стасова отпуска, она поджала губы и сочувственно закивала головой:

— Ну-у, если Вера Николаевна такую тревогу подняла, я тебе не завидую!

Сама себе я завидовала еще меньше, потому что маму свою знала гораздо лучше Надьки.

— Теперь от него не отвяжешься, — пожаловалась я, и, словно нас услышав, в поле зрения показался Стас, облаченный в широкие цветастые шорты, увидев которые я взвыла от смеха и едва не вывалилась в окно.

Но Стас и ухом не повел. Широко улыбнувшись, он подошел к Надьке и протянул руку.

— Привет, Надежда! Все хорошеешь?

Надежда расплылась, словно медовый крендель на солнышке, и радостно запела:

— Стас! Приве-ет!

— При-ве-ет! — передразнила я и буркнула:

— Ну вы тут кудахтайте от счастья, а мне некогда!

Я скрылась в доме, но мое исчезновение, похоже, никого не расстроило. Надька продолжала щебетать, словно канарейка, в тон ей басил Стас. Мне неоднократно приходилось замечать странности в поведении некоторых особ женского пола при общении с маминым телохранителем: они начинали хихикать, словно их непрерывно щекотали. Однако их старания, насколько я могу судить, ни к какому положительному результату не приводили, в общении со слабой половиной человечества Стас был неизменно галантен, но ровен. Поэтому, решив пожалеть Надькино красноречие, я снова высунулась в окошко и проронила:

— Дорогая, ты вроде бы куда-то спешила…

— Ой! — всплеснула руками наша физкультурница. — Спасибо, а я уж совсем забыла! Потом забегу, пока!

Надька моментально исчезла за смородиновыми кустами, мы со Стасом глянули друг на друга, я растянула рот до ушей и молча удалилась. Переодевшись по случаю жары в легонький сарафан и убедившись, что ни бабки, ни Стаса на горизонте не наблюдается, я огородами направилась к Ирке.

Жила она на другом конце деревни у своего дядьки, причем еще два года назад, когда я появилась здесь впервые, это была окраина, теперь же все изменилось. Обогнув птичник, я неторопливо прогулялась до продуктовой палатки, купила мороженое и вышла на Иркину улицу. Называлась она улицей Ломоносова и была до неприличности кривой.

Шагая к Иркиной калитке, я старательно косилась вправо. Именно там, соседствуя садами с улицей Ломоносова, находилась улица 50-летия Октября, та самая, на которую прикатили загадочные гости, разъезжающие на машинах с московскими номерами. Однако буйная растительность сводила на нет все мои старания. Разглядеть соседнюю улицу можно было лишь зимой да поздней осенью. Очутившись во дворе, я окликнула хозяев и, не получив ответа, постучала в окно. Через пару минут на крыльце показалась тетя Лена, жена Иркиного дядьки, полная добродушная женщина, постоянно погруженная в домашние хлопоты.

— Настя! — Тетя Лена устало заправила под косынку выбившиеся локоны. — Здравствуй, деточка! Ты к Иришке? — Я кивнула, уже сообразив, что Ирки дома нет. — А вы разве не встретились? Она в магазин пошла… Ты что, вокруг обходила?

— За мороженым завернула… Ладно, догоню ее. Спасибо!

Почти все магазины в Горелках располагались неподалеку от недавно заасфальтированного глиняного пятачка, расположенного в центре деревни и гордо именуемого площадью Восстания. Кто здесь восставал и по какому поводу, история умалчивает, но это место, по единодушному признанию коренных жителей и многочисленных дачников, само собой считалось местным центром цивилизации, тем более что тут же было расположено первое и оно же последнее административное здание деревни. Оно соседствовало с всенародно признанным и посещаемым заведением «У Лизы», считающимся у населения баром.

Мои попытки догнать Ирку по дороге успехом не увенчались. Лишь добравшись до продуктового магазина, я увидела в дверях хмурую подружку.

— Привет, — сказала я, подойдя поближе, — я за тобой от самого твоего дома чапаю…

— Привет, — вяло отозвалась та, пытаясь улыбнуться, — подождала бы там…

— Ты чего такая? — Я заглянула Ирке в глаза и с удивлением обнаружила, что подружка их прячет. — Что, в магазине батон свистнула?

Ирка все-таки усмехнулась:

— Ты, Настька, иной раз брякнешь!.. Не выспалась просто.

— А что тебе не спалось? — не унималась я, решив все же выяснить причину ее плохого настроения.

Ирка глубоко вздохнула и задумалась, явно размышляя, рассказывать ли о причинах поразившей ее бессонницы, и, развернувшись ко мне, сказала:

— Помнишь этих.., ну что вчера… Надькин воротник порвали?..

— Ну? — оживилась я. — Случилось что?

— Да нет же, — поморщилась Ирка, — ничего. Они ведь в семнадцатый дом приехали, к Савченко…

— К Савченко, к Савченко… — забормотала я, стараясь припомнить. — Это тот пацан, что записку написал?

— Вроде так…

— И что?

— Их участок с дядькиным углами соприкасается. Те два дня ничего, нормально все было, а вчера вечером веселиться принялись, беда. Наверное, как на пляже начали, так и остановиться не смогли! Здорово ты их завела!

— Вот еще, я тут при чем?

— Не знаю при чем… Только вот! — Тут Ирка протянула мне сложенный вчетверо лист бумаги.

«Ирина Захаровна и Анастасия Игоревна! Уезжайте в город». Ни больше ни меньше. Я покрутила листок и так и этак и взглянула на Ирку:

— И откуда это?

— Утром нашла. На подоконнике.

— Почерк вроде тот же?

Ирка кивнула:

— Похоже.

— И что все это может значить?

— Откуда мне знать? Я только знаю, что это Володькин почерк. К нему, вернее, к его старшему брату, приехала братва…

— Сразу уж и братва… — засомневалась я.

— Нет, ты что, слепая? Ты их вчера плохо разглядела, что ли? И брат Вовкин, Вадим, прошлой весной только из тюрьмы вернулся. Это я точно знаю, тетя Лена с Валентиной Петровной дружит, что в пятнадцатом доме живет, как раз рядом с Савченко. А это, видать, однополчане его проведать приехали.

— А с кем они живут здесь?

— Да с бабкой, совсем уж старая.

— Неплохо было бы, конечно, с этим Володей поговорить.

— Правильно, — с сарказмом в голосе поддакнула Ирка, — сходи к ним, сходи. Не забудь со вчерашними мальчиками парой фраз переброситься. Особенно с тем, с седым.

Я задумалась. Вожак этой веселой стаи весьма доходчиво посоветовал мне на глаза им не попадаться. Да и мне самой, если по совести, этого не очень хотелось. Хотя кое для кого я бы сделала исключение… Так, опять меня заносит. Он ведь Надьке весь воротник оторвал, значит, сукин сын. Но… Стоп, никаких «но»!

— Ты же ничего не знаешь! Ко мне вчера родители приехали. И мама записку нашла в сумке. А она, знаешь, как к этим вещам относится? Думала, не отобьюсь. Сегодня утром они с папой уехали, оставили здесь Стаса с букетом инструкций.

— Да? — неизвестно чему обрадовалась Ирка. Я уже говорила, что одно упоминание о Стасе приводит самых слабонервных женщин в состояние, близкое к эйфории. — Это здорово, хороший парень.

— Конечно, хороший, — согласилась я, — только когда следит за кем-нибудь другим, а не за тобой.

С этим Ирка не смогла не согласиться.

— А что ж ты сейчас одна? — поинтересовалась подружка, подслеповато щурясь и закрывая глаза от солнца ладонью.

— Да я через окно удрала…

— А-а!.. А я уж подумала, что это Стас! Похож! — Ирка махнула рукой куда-то мне за спину.

Я оглянулась и увидела Стаса, с беспечным видом покупающего сигареты в киоске. Едва не зашипев от злости, я снова повернулась к подружке:

— Записку убери, бога ради!

Ирка торопливо сунула записку в карман и заулыбалась навстречу Стасу. После взаимных приветствий они начали обмениваться последними новостями. Посчитав, что Ирке достанет ума не брякнуть лишнего, я отошла к киоску. Разглядывая боковую витрину, я потеряла из виду беседующих ребят и вдруг услышала:

— Привет!

Я повернула голову и увидела белую надпись «Nike» на зеленой футболке. Посмотрев вверх, встретилась с насмешливыми синими глазами и сверкающей голливудской улыбкой.

— Как поживаешь?

— Вашими молитвами, — лениво отозвалась я, а сердце застучало, словно паровой молот, я даже подумала: не слышно ли на улице?

— Зубки в порядке?

— Хотите проверить? — притворно удивилась я, трепеща ресницами совершенно против воли.

— С большим удовольствием.

— Предлагаете, чтобы я вас укусила?

— Сделай такое одолжение… — отозвалась, заглядывая мне в глаза, сладкая девичья греза и придвинулась ближе. — Можешь кусать, сколько тебе захочется.

— А мне не хочется, — объявила я, найдя такое предложение слишком экстравагантным, и отступила на шаг, хотя это совершенно не в моих правилах. — Вы вообще как, в своем уме?

Он весело засмеялся, закинув голову, и я убедилась, что все зубы у него на месте.

— Тогда давай просто познакомимся! — выдвинул наконец более приемлемое предложение молодой человек и протянул мне руку:

— Ефим.

Пожимать ему руку, памятуя о вчерашней встрече на пляже и здоровенном синяке, я поостереглась, поэтому убрала свои за спину и отозвалась:

— Анастасия.

— Очень приятно! Только зря ты меня боишься, я вот как раз и не кусаюсь.

Рассуждая здраво, сейчас нужно было бы уйти, но со здравым смыслом у меня возникла небольшая проблемка, поэтому я продолжала стоять и пялиться на необъятную грудную клетку с заграничной надписью.

— Как ваш друг поживает? — вежливо поинтересовалась я.

— Это ты о ком? О Семене? На котором ты свои зубы проверяла?

Я пожала плечами:

— В паспорт ему я не заглядывала. Может, и Семен.

Мерзкий такой, седой.

— Ну это Семен. Живой вроде бы. Руку, правда, пришлось забинтовать, а так все в порядке.

— Жаль, — сказала я.

— А твой дружок как поживает? — улыбнулся Ефим.

— Это какой? — не поняла я, а он кивнул головой:

— Вот этот.

Оглянувшись, я увидела Стаса с Иркой, внимательно изучающих местную доску объявлений метрах в двадцати от нас.

— А-а! Это мой брат. Двоюродный, — не моргнув глазом, соврала я и мило улыбнулась.

— Ясно. А что ты вечером делаешь?

— Вечером? — безразлично переспросила я, замирая от сладкого ужаса, и пожала плечами:

— Еще не знаю.

— Может, встретимся? Тут, конечно, особо не разбежишься, но вот туда можно заглянуть, — он кивнул головой в сторону бара. — Посидим поболтаем?

С тревогой осознав, что глупею прямо на глазах, я вздернула нос и вздохнула:

— Нет…

— Нет? — Мне показалось, что он весьма искренне удивился. — А почему?

«А ты что, голубок, не привык получать отказов от женщин?» Эта мысль всколыхнула мою задремавшую было беловоронью натуру, и я с удовольствием разглядывала недоумевающего молодого человека.

— Знаете, — протянула я и продемонстрировала синяк на руке, — с подобными украшениями разгуливать по барам просто как-то неловко… Мало ли что могут подумать люди! Что меня какой-то придурок за руки хватал или и того похуже…

Ефим округлил глаза и даже сделал попытку потрогать синяк, чего я ему, естественно, не позволила.

— Однако! — Он покачал головой, и его насмешливая физиономия моментально приобрела выражение глубочайшего раскаяния. — Какая у тебя кожа нежная… Извини, пожалуйста… Я готов искупить…

Я сделала страшные глаза и с подвыванием пропела:

— Такие ошибки не искупают… Их смывают.., кровью!

В первую секунду он остолбенел, потом рассмеялся:

— Согласен…

Тут я развернулась и направилась к Ирке со Стасом, на ходу бросив за спину:

— Моя мама настоятельно рекомендовала мне не знакомиться с мужчинами на улице… Всего хорошего…

Что делал после этого мой кавалер, не видела, я не оглядывалась.

— Ну и что ты тут делаешь? — Дойдя до Стаса, я с вызовом уперла руки в бока. — Я теперь до туалета сама дойти не могу?

— Далековато ты в туалет ходишь… — отозвался Стас с досадой. — Да сдалась ты мне! За сигаретами я пошел, ясно? Оставили здесь в чем есть, думаешь, я от счастья помираю? Ладно, мне еще зубную щетку надо купить, я пошел!

— Не кипятись! — смягчилась я, решив, что слишком насела на Стаса. Остался он здесь и правда не по собственному желанию, а, так сказать, по производственной необходимости. — Пойдем, я тебе покажу, где щетки продают…

Когда Стас закупил все мелочи первой необходимости и с ожиданием глянул на меня, я посоветовала:

— Стас, ты бы себе еще шлепанцы купил, по такой жарище в кроссовках не находишься. И здесь тебе не Москва, здесь все по-простому. К тому же на речку гораздо удобнее ходить. Вон там отдел! — Я ткнула пальцем в нужную сторону и развела руками:

— Правда, здесь преимущественно товары китайского производства, но что поделаешь!

Благодарно кивнув головой, Стас двинулся в указанном направлении, а я торопливо добавила:

— Ну мы пошли! Меня Ира как раз на чай пригласила!

Ирка удивленно заморгала, но быстро сориентировалась и согласно затрясла головой. Стас остановился как вкопанный, нахмурился, задумался и затем выдал:

— Во сколько вернешься?

— Чего-о?! — Я тоже сдвинула брови. — Ты что, меня с кем-то спутал, Стас? Я Анастасия Игоревна Белорецкая, учительница начальных классов, беспартийная, не замужем…А, Стас?

Он молча развернулся и скрылся за углом, я подмигнула Ирке и дернула ее за руку:

— А теперь бежим! Стас при исполнении, долго обижаться не может…

Подружка покачала головой и пустилась за мной вприпрыжку, размахивая на бегу разноцветным полиэтиленовым пакетом. В рекордные сроки достигнув улицы Ломоносова, мы наконец притормозили и двинули чинным шагом.

И тут Ирка спросила:

— Этот вчерашний парень сам к тебе подошел?

— Конечно, сам. Я его не видела, слышу сзади: «Привет!», оглядываюсь — он! Но, надо признаться, парень хорош! — не удержалась я и, к моему удивлению, подружка закивала.

Я быстренько пересказала ей содержание нашего разговора, Ирка пожала плечами:

— Ну, может, он и не такой козел, как кажется… Мало ли что Седой выделывал, его-то в тот момент там и не было. Он купался, ты же видела.

— Видела, — кивнула я, но из чувства противоречия сказала:

— Но он тоже видел, мог бы вылезти и остановить их.

— Это только ты у нас всех остановить пытаешься.

«Каждой амбразуре по собственной груди!» — Ирка вскинула вверх руку, словно на митинге.

В это время мы добрались до ее крыльца, в окно выглянула тетя Лена:

— Кваску хотите? Хороший квас получился… Поди, Ира, в погребе возьми… Да идите вон в беседку, в доме-то жарко. Я вам сейчас пирог принесу…

Пироги тетя Лена делала волшебные, поэтому я резво направилась к беседке, плюхнулась в плетеное кресло и стала ждать. Наконец Ирка показалась в двери погреба, держа в руках большую запотевшую банку с квасом, а из дома меня окликнула тетя Лена. Я подошла, она передала мне в окно пирог с яблоками, и, пуская тягучую голодную слюну, я галопом вернулась в беседку. Ирка разлила квас в кружки, я дрожащими руками нарезала пирог.

— Ирка! — раздалось за забором, я вздрогнула и торопливо засунула в рот по возможности большой кусок пирога. Голос принадлежал Надьке, а где голос, там и сама Надька, являющаяся чемпионом мира по скоростному съеданию чужих пирогов.

— Надежда! — отозвалась добросердечная тетя-Лена. — Здравствуй, милая, заходи! Вондевочки в саду, иди пирожка покушай!

Мы с Иркой затравленно переглянулись и потянулись за новыми кусками, хотя еще не справились с первыми.

— Господи, да ты подавишься! — воскликнула, увидев нас, Надька и сграбастала мою кружку с квасом.

Обе мои руки были заняты кусками пирога, поэтому я не могла восстановить справедливость и отнять у нее свой квас.

— Дай запить! — зарычала я, наконец прожевав.

Надежда смиренно вернула мне кружку и уселась рядом. Ирка все это время молча моргала на нас из угла, старательно двигая челюстями.

— А я к тебе зашла, Стас сказал, что вы пошли чай пить. Ну я тоже решила присоединиться.

— Правильно решила, — вздохнула я. — Слушай, а ты случайно Стасу Иркин адрес не сказала?

— Да он не спрашивал, — пожала плечами Надька.

Я было успокоилась, но тут заметила, что пирог исчезает с блюда столь стремительно, словно растворяется в воздухе.

Пару минут царила полнейшая тишина, нарушаемая лишь нашим торопливым чавканьем и сопением.

— Классно! — изрекла наконец Надька, ловко уцепив последний кусок. — Полный отпад!

Я печально оглядела пустую тарелку и согласно кивнула. Было бы гораздо отпаднее, опоздай она хотя бы на пять минут.

— Угадай, с кем наша учителка сегодня разговаривала! — подала голос Ирка, отставляя пустую кружку и блаженно потягиваясь в плетеном кресле.

— Ну и с кем же?

— Ас тем самым милым мужиком, что твой халат воротника лишил. — Ирка повела глазками в сторону и хихикнула:

— Предлагал нашей девушке в бар сходить…

Услышав это, Надька раскрыла рот, словно Ирка сообщила ей о моем твердом и бесповоротном решении лететь на Марс.

— Да ну? Правда? — Я кивнула, а Надька озлобилась:

— А воротник мне пришить он не предлагал?

— Нет, — рассмеялась я.

— Сукин он сын, — сказала Надька, — воротник начисто оторвал… Надеюсь, ты этому подлецу отказала во внимании?

— Конечно!

— Правильно! Хотя вообще-то он весьма и весьма… — Она обвела нас озорным взглядом. — Мужчинка весьма недурен, а? Что скажете?

— Не в бровь, а в глаз! — прокомментировала учительница русского языка и литературы и мечтательно добавила:

— Если бы не в подобных обстоятельствах!

Дружно запечалившись, мы затрясли головами и завздыхали.

Потратив на обсуждение интересной темы еще минут двадцать, мы успели допить банку кваса и теперь медленно, но верно клевали носами, паузы между словами становились все длиннее, и все труднее было удерживать нить разговора. Наконец Ирка встрепенулась, с трудом выползла из кресла и, глянув на нас сверху вниз, внесла предложение:

— Может.., это, полежим под яблонькой на одеяльце?

Полежать под яблонькой на одеяльце было нашим излюбленным занятием во время летних каникул, поэтому, обреченно покивав, мы с Надькой откликнулись на предложение и отправились за одеялом и подушками.

…Часа через полтора я открыла глаза и зевнула. Рядышком тихо посапывала Надька, хозяйки на одеяле не наблюдалось. Лениво потянувшись, я перевернулась на живот и оглядела сад. Однако участки здесь не подмосковные шесть соток, поэтому я довольно долго вглядывалась в зеленое буйство, пытаясь увидеть оранжевую Иркину футболку. Решив, что она скорее всего в доме, я собралась улечься поудобнее, но тут боковым зрением уловила едва приметное движение в дальних кустах смородины. Любопытство взяло вверх, я поднялась и, потягиваясь, пошла в ту сторону. Добравшись почти до забора, я кашлянула и тут же услышала испуганное:

— Ой!

В метре от меня, за кустом, на корточках сидела Ирка, лицо у нее было бледным и, как мне показалось, взволнованным.

— Да присядь же ты! — досадливо буркнула она. — Отсвечивает, как фонарь!

Я, плохо соображая, в чем дело, опустилась рядом и уставилась на нее. Она же что-то внимательно и осторожно разглядывала сквозь щель забора, отделяющего их участок от соседнего.

— Ирка, ты чего? — шепотом поинтересовалась я, завороженная таинственным поведением подруги. — Куда смотришь-то?

Ирка повернулась ко мне:

— Не нравится мне все это… — Я терпеливо ждала продолжения, и по мне отчего-то поползли мурашки. — Видишь этот участок? Это уже по 50-летия Октября, тот самый, здесь Савченко живут…

— Ясно, — отозвалась я, — а что тебе не нравится?

— Все не нравится. Вон тот сарай, — она показала пальцем на добротный сарай белого кирпича, расположенный неподалеку от забора. Сарай явно был сложен не так давно и по сравнению с самим домом выглядел просто шикарно, — построили в прошлом году, как Вадим из тюрьмы вернулся. Тетя Лена еще все гадала, откуда у них деньги взялись, бабка на одну пенсию живет, Вовка учится, а родители оба на заводе. Так всегда еле концы с концами сводили. А пришел старший из тюрьмы, словно с прииска вернулся. Так это ладно, слава богу, если у людей деньги появились. А сегодня утром тетя Лена с соседкой Валентиной Петровной разговаривала, так та сказала, что Вадим на днях бабку в город отвез, к родителям…

— Ну и что?

— Зачем ее летом в город отвозить? Они зимой всегда ездят.

— Мало ли зачем! — пожала я плечами. — Ничего в этом особенного нет.

— А я думаю, это он перед приездом своей братвы сделал.

— И правильно. Чего бабке с ними делать? Одной грязи вовек не вывезешь. Да водку, сама говоришь, они лакают без меры.

— Ой, нет, — покачала подружка головой. — И знаешь что? На люди показываются, не считая Вадима, девять человек. А вечером.., ну, когда стемнело.., я двенадцать насчитала. В темноте только не разглядишь ничего толком. И, понимаешь, ведут они себя осторожно, вот что мне странно! Какого черта они прячутся? Это во-первых… — Тут подруга таинственно вытаращила глаза и еле слышным шепотом сообщила:

— Во-вторых, у них есть оружие!

В этом месте я мягко переместилась с корточек на пятую точку и сказала:

— Э-э…

— Ну! — энергично подхватила Ирка. — А я про что!

Честно сказать, совсем мне такое соседство не нравится.

К тому же дядька с тетей Леной уехать должны, мне здесь что, одной рядом с ними оставаться? Мне уехать нельзя, на мне этот недоделанный огород и парники! И сказать тете Лене не могу, она сразу помрет со страху, она такая!

Я с сочувствием смотрела на подругу, решив, что тоже не очень хотела бы соседствовать с людьми, имеющими при себе оружие.

— А ты откуда про оружие узнала?

Она всплеснула руками:

— Господи, а чего я здесь сижу, по-твоему?

— А зачем ты здесь сидишь?

— Я и полночи из-за них тут проторчала, когда они бузить начали… Но вроде песни пели, пили, ничего особенного. Я так, на всякий случай, решила глянуть… Да засиделась чего-то, сама не знаю, а они затихли. Потом смотрю: из сарая мужик вышел, я его не видела раньше.

Ну я опять уселась… И как раз машина подъехала к воротам, да так тихо, без света. Видно еще плохо, кусты кругом. Так вот в этот сарай два ящика перетащили. У меня же отец военный, сколько мы с ним по гарнизонам помотались! Очень похожи, Стаська, ящики… Ты можешь себе представить, сколько там оружия?

— А чего ты сразу не сказала?

— Чего… Мало ли, думаю, ошиблась! — Ирка развела руками, а я уточнила:

— А сейчас.., не ошиблась?..

Вместо ответа Ирка прижала палец к губам и затем ткнула в забор:

— Только тихо!

Замирая от непонятного волнения, я прильнула к щели. Пока я сориентировалась, что там где, подружка зашипела:

— Вон смотри, видишь мужика в клетчатой рубашке?

Вон там, возле бочек?

Присмотревшись, я наконец разглядела и бочки, и спину мужика в клетчатом, но ничего особенно странного в них не было.

— И что?

— У него пистолет… Под рубашкой кобура…

Я отлепилась от забора и покосилась на Ирку. Ничего чрезвычайного я не усмотрела. Может, он милиционер.

Или омоновец какой-нибудь. В наше время впадать в панику из-за одного-единственного пистолета просто несерьезно. Ох уж эта мне провинция!

— Ладно тебе, Ирка! — ткнула я в бок подружку. — Нагнала страху-то! Ну подумаешь, оружие у человека. Ты же не знаешь, кто он. Может, ему положено иметь пистолет.

Тут Ирка развернулась и, подобравшись ко мне вплотную, выдохнула:

— С глушителем.., с глушителем, понимаешь? На кой хрен милиционеру глушитель? Я когда проснулась, слышу что-то: пум, пум… Но так глухо, непонятно. Только я к забору подошла, смотрю: выходит из сарая, в руке пистолет. А глушитель не сразу свинтил, понимаешь?

— Нет, — чистосердечно призналась я.

— Горячий…

— Что ты хочешь этим сказать? — встревожилась в конце концов я. — Что он сейчас кого-то в сарае пристрелил?

— Ну не обязательно пристрелил… Но стрелял точно.

Мы уставились друг на дружку и молчали. Что говорить и что делать, я не представляла. Единственной мыслью, пришедшей в голову, я не замедлила поделиться с Иркой.

— Может, к участковому сходим?

Участковый милиционер Петр Игнатьевич был в Горелках единственным представителем силовых структур, являлся коренным жителем деревни и пользовался у местного населения вполне заслуженным уважением. В Горелках он знал не только каждую собаку, но и количество блох, на этой собаке проживающих.

Ирка глянула на меня укоризненно:

— А если мы ошибаемся? Опозорим людей, как мне им потом в глаза глядеть? А ежели не ошибаемся, опять-таки нам с тобой башку запросто отшибут. Согласна?

Конечно, я была согласна, про милицию я так ляпнула, на всякий случай.

— Надьке пока не говори, — задумчиво разглядывая мою ободранную коленку, сказала Ирка, — она точно всю милицию на ноги поднимет.

— Ладно, — отозвалась я и снова глянула за забор.

Клетчатого уже не было, да и вообще никого не было видно ни в саду, ни во дворе. — Ну что, пошли?

— Какое «пошли»! — зашипела Ирка. — По-тихому давай, на коленочках…

Так, на четвереньках, мы и двинули из сада во двор, и представьте себе размер Надькиных глаз, когда мы возникли перед ней из-за теплицы с помидорами. Она хапнула ртом воздух и чуточку отступила, дав мне возможность подняться, вслед за мной показалась Ирка, блестя натертыми о траву коленями.

Надька покосилась на нас исподлобья и неуверенно сказала:

— Я даже не хочу спрашивать, что все это значит.

Ирка в ответ кивнула и согласилась:

— Вот и правильно!

Не знаю, чем бы все закончилось, если бы через несколько секунд я не услышала с улицы:

— Анастасия Игоревна, будьте любезны!

Переглянувшись с девчонками, я быстренько стряхнула с коленей прилипший к ним мусор и направилась к забору. Подружки потянулись следом, они никогда не упускали случая поболтать со Стасом на общие темы.

— Слушай, Стаська, — едва сдерживая смех, сумничала Надька, — ты теперь как Ленин в Шушенском.., поднадзорная…

Эти две дуры принялись хохотать, я же кипела со злости.

— Чего тебе?! — с разгону рявкнула я на скромненько стоявшего за забором Стаса.

Он изобразил улыбку и сообщил:

— Виктор Степанович с ребятами машину пригнал.

Ты не хочешь с ним повидаться?

— Нет, — прорычала я, — не хочу. У тебя все?

Стас загрустил:

— А Виктор Степанович хочет с тобой поговорить…

— Вот пусть сюда и идет…

— Его Вера Николаевна просила что-то тебе передать.

Я хрюкнула со злости, однако хорошо знала, что идти все-таки надо. Во-первых, я уважала Виктора Степановича и он ко мне хорошо относился, во-вторых, не стоило дожидаться, чтобы Стас перекинул меня через плечо и пронес через полдеревни. Мысленно еще раз прокляв оставленную в сумке записку, я сказала Стасу:

— Подожди минутку…

— Ну я тогда тоже пойду, — заявила Надька и направилась к калитке, а я развернулась к Ирке.

— Давай я к тебе попозже приду… Посмотрим, что будет…

— Давай, — закивала она, — договорились!

Через минуту, попрощавшись с тетей Леной, мы втроем направились домой. Надька жила неподалеку от нас, так что большую часть пути мы прошли вместе. Она весело болтала со Стасом, я молчала, раздумывая об Иркином рассказе, пытаясь определить, что в нем истина, а что плод ее воображения. Вскоре мы добрались до двора бабки Степаниды, где стояло ни много ни мало четыре «жигуля». Один из них принадлежал Стасу, а на остальных прикатила команда сопровождения.

— Ой, братик, — прогнусавила я, шлепнув рукой по теплому капоту, — твои ножки приехали!

В ответ на это «девятка» взвыла дурным голосом, я с перепугу шарахнулась в сторону, едва не сбив Стаса с ног.

— Вы что, очумели, что ли? — рявкнула я, придя в себя. — Сейчас здесь вся деревня будет!

В то же мгновение из дверей выкатились двое молодых людей в камуфляже. Увидев нас, один из них затормозил, второй быстро защелкал кнопками сигнализации. Машина умолкла, я, косясь на окно бабкиной комнаты, прошипела:

— Что вы, рехнулись здесь машины на сигнализацию ставить?

Сияя довольной физиономией, Стас шутовски развел руками:

— Извиняйте, принцесса, столичные замашки…

В горнице меж тем царило веселье. Стол был накрыт к чаю, причем бабка не поленилась вытащить свой любимый и бережно хранимый ведерный самовар, доставшийся ей по наследству от какого-то далекого предка.

Скатерть, используемая хозяйкой только в честь приезда моей мамы и по церковным праздникам, резала глаза ослепительной белизной и была вся уставлена бабкиными домашними заготовками. Все это великолепие с усердием поглощалось тремя мощными челюстями, на уголке восседала довольная бабка, чинно держа в руке блюдце с горячим чаем. Вошедшие вслед за мной молодцы резво бросились к оставленным по случаю аврала местам и ловко запустили ложки в вазочку с вишневым вареньем.

— Анастасия! — широко разведя руки в стороны, мне жизнерадостно улыбнулся Виктор Степанович Гольков, невысокий, коротко стриженный мужчина средних лет, выступающий сейчас в роли соседа-отпускника. — Это ты там под окном шумишь? — И, не дожидаясь ответа, развернулся к бабке:

— Опять выросла, ну надо же!

Эту сногсшибательную новость Виктор Степанович сообщал мне при каждой нашей встрече, правда, на сей раз он внес некоторое разнообразие, проинформировав об этом Степаниду Михайловну.

Я же поздоровалась с гостями, подсела к столу, налила себе чаю и, пользуясь подвернувшейся возможностью, налегла на земляничное варенье. Тут к нам присоединился Стас, и скоро я забыла о том, что зла на весь свет, смеясь над непрерывно сыплющимися анекдотами Виктора Степановича и правдивыми рыболовными историями охранника, которого звали Валентином. Еще двое ребят оказались заядлыми охотниками, и через пару часов голова моя пошла кругом от лососей, подстреленных в густых зеленых дубравах, и лосей, выловленных за ветвистые рога из бурных студеных речек. Когда чаепитие наконец подошло к концу, я глубоко сожалела о своем обещании вернуться к Ирке, потому что глаза слипались и больше всего мне хотелось лечь спать. Когда мы с бабкой убрали со стола и перемыли всю посуду, Виктор Степанович отозвал меня в сторонку:

— Настя, мама тут тебе кое-что передала… — он протянул небольшой бумажный сверток. — ..сказала, что это подарок твоей подружке на день рождения.

Я обрадовалась:

— Подарок? Вот здорово! А когда же она купить успела?

— Да это не она покупала, — сконфуженно кашлянул в кулак Виктор Степанович, — это я покупал… Когда Вера Николаевна утром позвонила, попросила Стасову «девятку» пригнать, заодно и про подарок сказала. Там, говорит, таких нету, купи, пожалуйста, Степаныч. Объяснила какой, а мне что? Мне нетрудно. Погляди, угодил, нет?

Не переставая в душе удивляться способности моей мамы предусматривать абсолютно все, я распаковала коробочку и с удовлетворением осмотрела витой золотой браслетик, о каком Ирка мечтала ровно столько, сколько я ее знала.

— Класс! То, что надо, Виктор Степанович, большое спасибо!

День рождения у Ирки послезавтра, и она грозилась пригласить нас с Надькой в город в ресторан. Пожаловавшись невзначай маме на то, что никак не могу найти в здешних магазинах нужную вещицу, я, пожалуй, поступила правильно. Мама же поступила как всегда: не занимала время разговорами, а просто сделала. Прав, видно, Стас — до нее мне далеко.

Я отнесла футляр к себе в комнату, раздумывая о том, как бы незаметно исчезнуть из дома при таком большом скоплении народа. Это тебе не бабка Степанида, ребята не зря получают деньги за свою работу, уж чего-чего, а охранять они умеют. Да, как всегда, все значительные события в моей жизни переплетались в один тугой клубок — именно тогда, когда свобода передвижения интересовала меня более всего, ко мне приставляют охранника, а затем присылают еще пятерых. Посидев в задумчивости на кровати, я решила вернуться в горницу, рассудив, что время еще есть, на улице светло и уйти незаметно шансов все равно нет.

В горнице меня ждал приятный сюрприз. Выяснилось, что гости не останутся, а уедут в ночь. Сделав печальные глазки, я понуро закивала и согласилась с тем, что если надо, значит, надо. И вот, распрощавшись с нами, ребята загрузились в машины, и три «жигуля», аккуратно развернувшись, выкатились за ворота.

— Стас, загони свою колымагу в сарай! — крикнула я, хорошо зная, что тот обидится за «колымагу».

Но Стас не желал отзываться, я пошла его искать, чтобы убедиться, что все же испортила ему настроение.

К большому своему удивлению, открыв дверь его комнаты, я увидела, что он преспокойно лежит на своем диване. Так вот почему он не пошел провожать ребят до ворот! Он просто-напросто завалился спать.

— Молодец, — сказала я, тихонечко закрывая дверь, — не такой уж ты приставучий парень.

В горнице все еще толклась бабка Степанида, наводя окончательный лоск, я помогла ей, и скоро мы разошлись, пожелав друг другу спокойной ночи.

За окошком давно стемнело, лениво перебрехивались напоследок собаки, а я лежала, положив руки за голову, и прислушивалась к затихающим звукам отходящей ко сну деревни. Наконец глянула на часы, поднялась, переоделась в джинсы и футболку и осторожно выглянула в окно. Где-то за околицей глухо ухнула сова, я перекинула ногу через подоконник, опять прислушалась и, не заметив ничего страшного, изготовилась спрыгнуть вниз. До земли было недалеко, но прямо под окном росли кусты шиповника, и оцарапаться мне не хотелось. Я примерилась и отпустила руку. В то же самое мгновение внизу что-то зашевелилось и кто-то сдавленно прошептал:

— Настасья Игоревна!

Излишне будет объяснять, что после этого я с визгом шарахнулась в сторону и, неловко зацепившись в полете за что-то ногой, с треском завалилась в самую середину куста. Подо мной раздался полузадушенный вскрик, я активно забарахталась, пытаясь восстановить равновесие, и, свалившись наконец с чьей-то спины, очутилась на карачках.

— Кто здесь? — Я попыталась спросить грозно, но вышло как-то жалко. Вскочив на ноги и прижавшись спиной к стене, я тщетно старалась разглядеть того, кто все еще барахтался в кустах. — А ну, вылезай!

Пока я вверх тормашками летала по кустам, мне очень хотелось, чтобы здесь появился Стас, теперь же, разглядев поднявшуюся на ноги тонкую мальчишескую фигуру, я молилась, чтобы этого не произошло. Потому что я сразу сообразила, что это не кто иной, как тот самый Володя Савченко, по чьей милости я в настоящее время испытываю столько неудобств. Смущенно опустив глаза, мальчишка шагнул ко мне ближе и прошептал:

— Извините.., это я…

«Только бы Стас спал! — думала я, в напряжении косясь на соседнее окно. — Иначе здесь такое будет! Мама ОМОН вышлет». Но я зря волновалась, Стас так и не проснулся, видно, намаялся, бедняга.

— Хорошее ты время выбрал по гостям ходить, — буркнула я, присаживаясь на скамеечку под окном и жестом приглашая мальчишку сесть рядом.

— Я днем не мог… — он опустил голову, и я подивилась странной интонации. Не то чтобы он заплакал, но эти слова явно дались ему нелегко.

Вспомнив в конце концов, что я все-таки педагог, я постаралась придать голосу максимальную доброжелательность.

— В чем дело, Володя? Расскажи, пожалуйста.

Он сцепил пальцы и зашептал:

— Это я вам записку написал. Вы читали? — я кивнула. — И Ирине Захаровне тоже. Она нашла, я видел.

Нельзя ей у забора сидеть, у нее очки отсвечивают…

— Чего? — не поняла я. — При чем здесь очки?

— Они вечером костер жгли, Ирина Захаровна у забора была.., у нее очки, и они отсвечивают от огня.

Тут я сообразила, в чем дело, и задумалась. Так, интересно, а кроме него, еще кто-нибудь заметил сверкающую очками Ирину Захаровну? Следопытка недоделанная, если там и вправду то, о чем она рассказывает, ей запросто отвернут голову, чтобы не совала ее куда не следует.

— А зачем ты писал записки?

Тут парень заерзал и, томясь, пояснил:

— Анастасия Игоревна, вы не подумайте чего… У меня братан есть старший.., он очень хороший.., Он год назад из тюрьмы вернулся… Но вы не думайте, он ничего такого…

— Я понимаю, Володя, — ободряюще покивала я, хотя, признаться честно, пока еще ни хрена не понимала и очень опасалась разбудить Стаса.

— Ему почтальонша один раз телеграмму принесла…

Он тогда стал нервничать, как я понял. И бабушке говорит: «Поезжай в город, я в огороде сам разберусь». Бабка не хотела, но он настоял. И мне говорит, собирайся тоже.

А я говорю: «Чего я в городе не видал, все пацаны здесь».

Ну он разорался, обещал по шее дать… Бабку отвез, а я не поехал. Вадька рукой махнул… А потом к нему друзья приехали. В первый вечер за стол сели, один там все про баб… — Тут Володя крепко задумался, видно, пытаясь сообразить, какими словами передавать разговоры моих пляжных знакомцев, и думал достаточно долго. Определившись наконец, он продолжил:

— И тут Вадька вдруг ляпнул, мол, училки вон Вовкины есть, молодые и красивые. Про вас сказал… Ну, вот так, всю ночь сидели, пили, а этот все порывался по бабам.., то есть хотел к вам в гости… А на другой день сели за стол и стали про кого-то разговаривать, кто одному мужику ихнему руку прокусил…

Я заморгала и съежилась.

— Ну и что дальше?

— А Вадька говорит: "Это и были Вовкины училки.

Одна вот тут, за забором живет".

Он замолчал, я молчала тоже. Причина, побудившая пацана написать записки, теперь понятна, и я была ему за это весьма благодарна.

— Знаешь, Володя, может быть, тебе действительно лучше в город уехать?

Мальчишка кивнул:

— Да я теперь сам хочу. Вадька меня днем из дома не выпускает. Говорит: "Меньше знаешь — крепче спишь…

Сам остался, вот и не ной!" А на фига мне в доме сидеть?

Решил завтра с первым автобусом.

— Володя, а сколько у вас гостей?

Володька задумался, потом затряс головой:

— Человек десять. Точно не знаю, Вадька выходить не разрешал, я только ночью, в окно лазил.

— Ясно, — протянула я, однако на самом деле все было как раз наоборот. И на всякий случай поинтересовалась:

— А что они у вас делают-то?

— Знаете, Анастасия Игоревна, по-моему, они чего-то ждут!

Это прозвучало весьма неожиданно, я покосилась на Володю:

— Ждут? Это интересно…

Поговорив еще немного, я выяснила, что возвращаться сейчас домой Вовка не собирался, решив переночевать в соседском саду. В целом его план я одобрила, однако позволить ребенку спать на земле не могла, ближе к вечеру поднялся ветер, поэтому я решительно загнала ее через окно в свою комнату, строго приказав не шуметь и ложиться спать.

— А вы? — Он высунул удивленную физиономию из окошка, я сердито цыкнула и сказала:

— А у меня дела! Спи давай! Быстро!

* * *

Палить всю ночь на улицах фонари, вероятно, считалось у горелкинской администрации непозволительным излишеством, поэтому ко времени полного сонного затишья большая часть фонарей переставала освещать дорогу припозднившимся жителям. Однако сейчас подобная светомаскировка была мне на руку. В потемках все же спокойнее, не видишь ты, но зато не видят и тебя.

Размышляя подобным образом, я торопливо пробиралась вдоль темных заборов. Совершенно некстати на улице здорово похолодало. Поеживаясь на свежем ветерке, я ругала себя за легкомыслие: из-за всей этой суеты я не додумалась одеться потеплее, ветровка, к примеру, мне сейчас совсем бы не помешала. К тому же я забыла о комарах, которые, почуяв меня, явно воспрянули духом и решили не упускать подвернувшегося шанса на поздний ужин. Так мы и неслись стремглав по спящим Горелкам: я и комары. Оказавшись возле Иркиного забора, я тихо позвала:

— Ирка!

В ту же секунду от темных кустов отлепилась неясная фигура:

— Не ори… Иди сюда…

Подруга сурово хмурилась, скорее всего, сердилась за задержку.

— Где ты болталась? — язвительно осведомилась она. — Уснула, что ли? И ты что, на пляж собралась? В одной футболке тебя комары сожрут. Ну ладно, — смягчилась наконец Ирка, не умевшая, по правде говоря, долго сердиться, — я тебе кофту дам…

— Спасибочки… — отозвалась я. — Я тебе тоже удружу, объясню, как буйную головушку на плечах оставить…

Я вкратце поведала о самых последних событиях, о Володе Савченко и о сверкающих Иркиных очках. Сообщение об очках совершенно ошеломило подругу.

— Ну надо же! — растерянно прошептала она. — А кто-нибудь еще, как ты думаешь, заметил?

Я пожала плечами. Мы немного помолчали, размышляя, и мне уже стало казаться, что сейчас Ирка предложит отменить плановое подглядывание, но она заявила:

— Что ж, придется без очков! Правда, без них я не очень хорошо вижу вдаль…

Я засмеялась, прикрыв рот ладонью. Женское любопытство действительно иной раз не знает границ.

Подстелив под себя телогрейки, мы заняли позицию возле забора. Ирка очки оставила в доме и вообще вела себя очень осторожно. За забором стояла полнейшая тишина, никого не было видно, свет в доме не горел, что в принципе не особенно удивительно по причине позднего часа. Но машины, три джипа и четыре легковые иномарки, присутствовали, темной громадой перегораживая большую часть двора. Минут через двадцать наш интерес к соседнему участку начал уменьшаться, я стала украдкой зевать и подумывать: не накинуть ли на себя телогрейку, на которой сижу? Этот процесс прервала увесистая дождевая капля, с глухим чпоканьем упавшая мне на голову. Я в удивлении посмотрела вверх, через несколько секунд над нашими головами сверкнула молния, почти сразу же отозвавшаяся громовым раскатом.

Мы вздрогнули и переглянулись.

— Ирка, — сказала я, — тебе не кажется…

— Кажется, — ответила она, — бежим!

Мы подхватились с места и, опережая налетевший порыв ветра, рванули к веранде. Едва мы успели захлопнуть за собой дверь, как по стеклам застучал дождь.

— Ну и лето, — буркнула подруга, — то жара, то холод!

— Ирка, — опомнилась я, — телогрейки-то мы не взяли!

Она досадливо крякнула, хлопнув рукой по боку. Покосившись на залитое дождем стекло, махнула рукой.

— Ладно, дядька с тетей Леной все равно завтра утром уезжают, не заметят. Я с утра в город с ними поеду, ресторан на вечер закажу, да мне к врачу надо, — она оглянулась на меня, — надеюсь, ты не собираешься сейчас бежать домой?

Я вздохнула, представив, что скажет завтра Стас, если обнаружит мое отсутствие, и покачала головой:

— Конечно, нет.

— Вот и правильно, — обрадовалась Ирка, — пошли спать!

Укладываясь рядом с подружкой на диван, я поинтересовалась:

— Вы во сколько встанете?

— Не знаю, — беспечно отозвалась та, заразительно зевая, — тетя Лена разбудит!

* * *

Я проснулась от холода и не сразу сообразила, где нахожусь. Повернувшись на бок, наткнулась на дорогую подругу, бесстыдно замотавшуюся в общественное одеяло. Протянув руку, я взяла со стула свою футболку и быстро надела. Футболка была холодной и сырой, мне стало совсем зябко, и я предприняла попытку вытащить из-под Ирки одеяло. Мероприятие успехом не увенчалось, я плюнула и встала.

Взглянув на часы, почесала в затылке, понимая, что, коль уж проснулась, самое разумное было бы отправиться домой Время четыре, бабка и та еще спит. Я торопливо оделась и подошла к окну. Дождь кончился, о нем напоминали только мокрые листья да лужи. Небрежно размытое лиловой акварелью небо стремительно светлело, солнце, встающее в бледных сиреневых облаках, щедро добавило рассвету струящиеся золотые потоки. Не каждый день такое увидишь. Так что, рассудила я, во всем есть свои положительные стороны.

Однако, прежде чем выйти за калитку, я не удержалась и, обхватив себя за плечи руками, чтобы не особенно дрожать, дошла до брошенных телогреек. Они промокли насквозь, я с трудом подняла их и шагнула ближе к забору. В сердце что-то слабенько екнуло, но, вопреки ожиданиям, картина передо мной предстала та же: машины, темный дом и пустой двор. Я почему-то расстроилась.

Вернее, я знала, почему, но признаваться в этом не хотелось даже самой себе. Я надеялась увидеть Ефима.

— Дура, дура, дура ты, — тихонько пропела я, — дура ты проклятая… У него четыре дуры…

По дороге к калитке я пристроила телогрейки сушиться, стараясь повесить их так, чтобы они не попались на глаза уезжающим Иркиным родственникам.

Несмотря на ранний час и все мои старания, по дороге домой мне повстречалась пара местных жителей, с которыми пришлось здороваться. Удивление, написанное на их лицах, навело меня на мысль о том, что им теперь будет о чем посудачить, гадая, откуда это могла возвращаться в такое время незамужняя учительница младших классов.

Добравшись наконец до родного порога и продрогнув окончательно, я на цыпочках вошла в горницу. В доме было абсолютно тихо, если не считать тюканья ненавидимых мною скрипучих старинных ходиков, с которыми бабка никак не соглашалась расстаться. Я облегченно выдохнула и пошла к себе, но потом передумала и, осторожно приоткрыв дверь, сунула нос в комнату Стаса. Через секунду я готова была заорать в голос: Стаса там не было. «Все, — похолодела я, — полный капут…»

В этот момент на лестнице послышались шаги, и я в мгновение ока убралась к себе. Прильнув ухом к замочной скважине, я услышала, как кто-то вошел в горницу, и по громкому зевку опознала исчезнувшего Стаса. Он прошел прямо к себе, волоча за собой ноги, словно пенсионер, и я сообразила, что он всего-навсего ходил в туалет. Возрадовавшись, что не столкнулась с ним, я стянула футболку, развернулась, намереваясь плюхнуться в теплую постельку, и увидела, что в ней, сложив ручки на груди, сладко посапывает Володя Савченко. Я скрипнула зубами, с трудом воздерживаясь от высказываний, и некоторое время смотрела на спящего мальчика. Мальчик был, правда, длиной как раз с мою кровать, однако из-за этого он не переставал быть ребенком, и будить его я, конечно же, не стала. Уныло глянув на будильник, я решила, что если разбудить Вовку через полчаса и напоить его чаем, то он вполне успеет на шестичасовой авто-. бус. Я натянула свитер, подумала, взяла еще плед и устроилась на стуле возле окошка. Положив локти на широкий подоконник, я следила за утренней разминкой птиц в небе и раздумывала о превратностях жизни.

— Эй, Корона Российской Империи! — Я вздрогнула и чуть было не свалилась со стула на пол, потому что правый бок онемел окончательно и на сигналы мозга не реагировал. — Знал я, что ты с чудинкой, но чтоб настолько…

Я заскребла ногтями по подоконнику, силясь встать на ноги, но мои попытки, подозреваю, выглядели весьма жалко, шея тоже одеревенела, и единственное, на что я была способна, так это достойно отвечать.

— А ты — Тюбетейка Туркменской Федерации, — отозвалась я, глядя в окно, поскольку другого выбора у меня просто не было, — шибко умный…

Отлепившись наконец от подоконника, я встала и вдруг увидела под локтем сложенный вчетверо лист бумаги. Я судорожно скомкала его, пытаясь незаметно от Стаса запихнуть под свитер. Совершив к тому моменту поворот на сто восемьдесят градусов относительно подоконника, я увидела, что постель моя пуста, а повернувшись еще на девяносто, смогла разглядеть Стаса, стоящего в дверях в весьма эффектной позе.

— В кровати тебе уже не спится?

— Не-а, — протянула я, энергично растирая шею и гадая, куда же мог деваться мальчик и был ли он вообще. — А время сколько?

— Девять, — отозвался Стас, — Степанида Михайловна в город уехала… Неужели всю ночь за подоконник держалась?

— Держалась… Вот что, выйди-ка, мне одеться надо! — Я решила на всякий случай заглянуть под кровать, к тому же очень хотелось прочитать записку.

— Зачем тебе одеваться? — продолжал отсвечивать Стас. — Ты уже одета…

— Стас, — повысила я голос, — выйди!.. Пожалуйста…

— Подумаешь, — сказал он, — очень надо!

И закрыл дверь. Я тут же сунулась под кровать, но там было пусто. Тогда я вытащила из-под свитера бумажку, развернула и прочитала:

«Спасибо! До свиданья!»

— Тьфу ты! — плюнула я в сердцах.

Значит, Вовка просто-напросто проснулся раньше и ушел, пока все еще спали… А вдруг его Стас видел? Нет, не может быть, он бы не промолчал, не вытерпел. А бабка? Эта уж точно такой бы хай подняла, что чертям тошно стало бы. Выходит, пацан смылся незаметно, вот и хорошо. Скомкав лист, я бросила его в корзину. Но, подумав, достала и разорвала на мелкие кусочки. В нем, собственно, ничего криминального не было, но мало ли!

Я теперь пуганая.

Позавтракав, я сняла висящий на стене календарь и, усевшись возле окна, стала прикидывать, в какой день неплохо было бы съездить на работу. В конце месяца у нас две экскурсии, и вопросы транспорта лежали на моей совести. Конечно, никаких проблем с транспортом не ожидалось, но неплохо все же подготовиться заранее.

— Стас! — крикнула я. — Ты что делаешь?

— Читаю, — недовольно отозвался он, и я тут же поняла, что сегодняшний день ничем не хуже других.

— Мне в город надо, я поехала!

Как я и ожидала, через минуту в горнице появился Стас, держа в руке толстую книгу с закладкой из конфетного фантика.

— Чего это вдруг?

— Ничего не вдруг! В школу надо заехать. А вечером Ирка нас в ресторан пригласила, так что не буду время терять, поеду прямо сейчас, — я глянула на ходики, — автобус через двадцать минут. Ты отдыхай, не стесняйся.

Стас посопел немного, сунул книгу на полку и пошел в свою комнату. Минут через пять вышел переодетый и причесанный.

— А ты что, прямо так поедешь? — он ткнул пальцем в мой халат. — Иди переодевайся!

— А ты куда? — захлопала я ресницами. — Тебе тоже в город надо?

— Ага, надо, — ответил Стас и пошел заводить машину.

«И чего я вредничаю? — вешая календарь на место, размышляла я. — Можно было бы завтра съездить.., или послезавтра…»

Всю дорогу мы ехали молча, я смотрела по сторонам, Стас, естественно, вперед. Выйдя из машины возле школьных ступенек, сказала:

— Не знаю, сколько времени это займет… Думаю, часа три. Хочешь, возвращайся домой, я на автобусе приеду..

Стас молча кивнул и уехал. Я посмотрела ему вслед.

Зачем я это сказала? Ведь знаю, что бросить меня он просто не может, его здесь оставили, чтобы он таскался за мной, словно собачий хвост. Но мне от этого не легче!

Стас славный малый, только нянька мне совершенно ни к чему Я постояла немного на ступеньках, развернулась и направилась к воротам. Через две улицы есть недурная парикмахерская, а мне как-никак вечером в ресторан!

Потому вскоре я сидела в высоком крутящемся кресле, с интересом разглядывая свою новую прическу.

— Вам очень идет! — улыбнулась мне в зеркало парикмахерша, я улыбнулась тоже, показав, что согласна.

Потом я сделала маникюр и, потряхивая кистями рук, долго разглядывала журналы с модными лет пять назад дамскими прическами. Идти в школу мне совсем не хотелось, но раз уж приехала… Я расплатилась и вышла на улицу.

— Анастасия Игоревна! — радостно встретила меня на пороге Евдокия Ивановна, наш завуч, добрейшая пожилая дама с неприлично большим стажем работы в школе. — А я тебя, голубушка, вспоминала! График-то ты у меня оставила!

— Да?! — обрадовалась я, силясь вспомнить, о каком графике идет речь. — А я думаю, куда он делся!

— У меня, у меня, не волнуйся! А насчет автобуса я тебе один телефон дам, сейчас туда и позвоним!

За разговором мы поднялись на второй этаж и зашли в учительскую, где за журнальным столиком шумно пила чай едва ли не половина нашего педсостава.

— Анастасия Игоревна, — развела руками учительница первого "В" Светлана Кирилловна, — красота несказанная, откуда это ты?

— Из парикмахерской, — я скромно потупилась, вообразив, что мою новую прическу заметили.

В течение следующих полутора часов мы говорили о разных женских проблемах, одновременно распивая чай с бисквитным тортом. Сообразив, что Стас наверняка заждался, я потянулась к телефону, и через десять минут все транспортные проблемы были улажены, а я получила полную, честно заработанную свободу не меньше чем на неделю. Попрощавшись с коллегами, я отправилась на улицу, в очередной раз забыв у Евдокии Ивановны какой-то таинственный график.

Спустившись во двор школы, я огляделась, но ни Стаса, ни его «девятки» нигде не наблюдалось. Потоптавшись несколько минут, я обошла школу, но результат был прежним.

Не веря до конца в происходящее, я вышла со двора и направилась в сторону ближайшей автобусной остановки. По дороге, не теряя надежды увидеть знакомую «девятку», я вертела во все стороны головой, но улица была абсолютно пуста, и только страстно купающиеся в теплой белой пыли воробьи вносили в уличный пейзаж некоторое оживление. Прочитав расписание и поняв, что ближайший автобус будет только через полчаса, я собралась обидеться на Стаса и уже прикидывала, в чем именно это будет выражаться, как вдруг возле меня затормозила «Ауди», выглядевшая среди обшарпанных двухэтажных домишек старой улицы довольно экзотично.

Я с интересом разглядывала машину, когда водительское стекло плавно скользнуло вниз и обладатель золотого «Ролекса» и внушительной печатки на безымянном пальце поинтересовался:

— Анастасия, если не ошибаюсь?

Я склонила голову набок и увидела сидящего за рулем мужчину лет сорока, полноватого и лысоватого. Отвечать я не торопилась, размышляя, кто же это может быть и откуда он меня знает. Я его, к примеру, в первый раз вижу.

— Вы меня не узнаете?

Ясное дело, не узнаю…

— Мы были вместе с вами на пляже в Горелках…

Это было чистое вранье, после этих слов я начала потихоньку пятиться назад, досадуя на то, что улица словно вымерла. По мере моего отдаления от машины стало видно, что рядом с водителем сидит пассажир, в котором я, холодея, признала укушенного мною седого Сему. До школы отсюда было метров триста, не меньше, «Ауди» проедет это расстояние гораздо быстрее, чем пробегу я, у нее четыре колеса, а у меня всего лишь пара ног. Которые к тому же сейчас здорово ослабли.

«Ну Стас, — разозлилась я, — нашел время гонор показывать!»

Дальнейшие события заставили меня подобраться для решительного и, весьма возможно, последнего пробега в жизни, потому что Сема вдруг активизировался и вылез наружу. Он развернулся, положил руки на крышу машины и весьма неприятно улыбнулся. Правая рука у него была перебинтована, думаю, именно это он мне и демонстрировал.

— Имейте в виду… — сурово начала я и в то же самое мгновение боковым зрением увидела целую толпу женщин, вышедших из ворот школы. Во рту моментально пересохло, но я была счастлива: это были мои коллеги и направлялись они в нашу сторону.

— Пока! — едва слышно процедил Сема и, не спеша, вернулся на свое место.

Махнув мне ручкой, словно лучшей знакомой, лысый закрыл окно, и машина неторопливо скрылась за поворотом. Я все еще судорожно сглатывала слюну, когда ко мне подошли мои ничего не подозревающие спасительницы.

Я, оправившись от испуга, прикидывала: а что могло бы быть? Надавал бы мне по шее? Ну уж не убил бы, наверное… А вдруг бы укусил? Эта мысль меня здорово развеселила, и в автобус я садилась в самом прекрасном расположении духа. К тому же в нем я нос к носу столкнулась с возвращающейся домой бабкой Степанидой. Мы, обе обрадовались, потому что хоть и недолго, но вместе ехать все-таки веселей.

Забрав у бабки тяжелую сумку, я вылезла из автобуса и, развив, помимо воли, прямо-таки спринтерскую скорость, рванула к дому, оставив Степаниду далеко позади себя. Возле закрытой калитки я обнаружила Ирку, вышагивающую в большом нетерпении три шага влево, потом три вправо. Меня даже поразило усердие, с каким подруга выполняла это нехитрое упражнение, и, подойдя поближе, я сказала:

— Слушай, прямо «Лебединое озеро», не меньше!

Ирка вскинула голову и всплеснула руками:

— Ой, я тебя жду!

Это я поняла и без нее и, поскольку сейчас она мне мешала побыстрее разыскать Стаса, поинтересовалась:

— У тебя что-то срочное?

Вытаращив глаза, Ирка закивала с таким жаром, что у меня задрожали руки и ноги и бабкину сумку пришлось поставить на землю.

— Так, только спокойно… Что случилось?

— Стаська… Телогрейки пропали… — Она отпрянула, следя за моей реакцией. — Те, на которых мы у забора сидели… Понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — ответила я, прикладывая массу усилий, чтобы не обозвать ее, — это значит, что я утром повесила их под навес, чтобы они просохли!

— Под навес? — ошарашенно переспросила она. — Ты?

— Я. У тебя все новости?

— Выходит, что все…

— Тогда пошли…

Я подхватила сумку и ринулась к дому В мгновение взлетев по лестнице, я прошла горницу и ткнулась в дверь к Стасу. Дверь оказалась заперта.

— Стас, — зашипела я, — ты здесь?

Какое-то время стояла тишина, потом заспанный голос отозвался:

— Кто там?

— Я там! — заорала я. — А ты тут?

Я услышала, как Стас прошлепал босыми ногами до двери.

— Ты чего? — Он недоуменно моргал на меня, почесывая затылок и сонно щурясь. — Чего орешь, спрашиваю?

Увидев его, я умолкла. Я от него старалась избавиться?

Старалась. Он меня оставил в покое? Оставил. Чего я, собственно, от него хочу? Ну испугали меня эти двое в машине, ну и что? Если я сейчас расскажу о них Стасу он возьмет меня в охапку и отвезет в Москву, и тогда я не увижу Ефима.

— Так чего? — повторил он, а я пожала плечами и ответила:

— Ничего, просто так!

Он хмыкнул и убрался обратно в свою комнату а доковылявшая тем временем до дома бабка с порога задала вопрос:

— Что ж ты сумку не разобрала?

Ирка, верно оценив мое несколько неадекватное состояние, с веселым щебетанием стала помогать старухе, а я вышла в сад. Через пару минут за мной вышла Ирка.

— Ты чего такая?

Мы уселись на невысокий топчан возле сарая, и я рассказала ей о сегодняшней встрече.

— И чего они хотели?

— Не знаю, это мы не успели обсудить.

— Ну из машины-то он для чего вылез?

— А я откуда знаю? Может, у него нога затекла… Я, честно говоря, струсила жутко. Если бы наши из школы не вышли, то и не знаю, что было бы дальше. И тут еще Стаса нет! Как нарочно. Я думала, он меня возле школы ждет, а он.., дрыхнет! Хотя, с другой стороны, я думаю, он нам больше не будет мешать.

— А он нам мешал? — усомнилась Ирка.

— А как же? Таскался везде. Это мама его накрутила, я знаю. Я им что, ребенок?

Подруга разделила мое возмущение. Чрезмерная родительская опека (по словам Ирки, в Надькиной интерпретации в деле фигурировала большая страстная любовь) в свое время подтолкнула ее к замужеству, завершившемуся, к всеобщему счастью, через шесть месяцев.

После чего Иркина мама, вероятно, опасаясь дальнейших проявлений дочкиной самодеятельности, махнула на нее рукой, что весьма благотворно сказалось на их взаимоотношениях. Пока мы внушали самим себе мысли о полной жизненной самостоятельности, я вспомнила:

— Ой! Поздравляю тебя с днем рождения!

— Ой! — обрадовалась Ирка. — Спасибо! Я и забыла уже!

— Забыла? А ресторан?

— Нет, с рестораном все в порядке. В «Магии» на восемь столик заказала. — Тут она озабоченно взглянула на часы. — Слушай, я пойду к Надьке, предупрежу ее.

— Давай, — махнула я рукой, — полвосьмого на остановке!

Ирка ушла, я позагорала немного на топчане, но это достаточно жесткая конструкция, я и решила перебраться в гамак. Висел он в саду, в тенечке, на столбах, вкопанных еще год назад Стасом. В гамаке я обнаружила забытое мною одеяло, насквозь промокшее под вчерашним ночным ливнем и не успевшее высохнуть. Стоя перед мокрым гамаком, я размышляла о том, что если человеку не везет, то сразу во всем. И одеяло могло бы быть сухим, и в машине вместо Семы мог бы оказаться Ефим, и вообще, я вполне могла бы не приезжать в этот забытый богом город, и… Так, стоп, стоп, что это ты заныла?

Возвращаясь в дом, я, повинуясь внезапному порыву, зашла в сарай, куда по сложившейся уже традиции ставились все приезжающие машины. «Девятка», конечно, была здесь, я обошла ее и, уже выходя, потрогала рукой капот. Машина была пыльной, однако меня удивило другое — она была теплой.

Времени на сборы оказалось предостаточно, я послонялась по дому, делая вид, что слушаю рассказ Степаниды о сегодняшней поездке. Поняв, что заняться нечем, заварила себе зеленого чая и, прихватив книгу, оставленную Стасом на полке, устроилась на кровати.

— Кинг, — прочитала я и удивилась. Вот уж никогда бы не подумала, что Стас читает Кинга. Как-то это на него не похоже.

Однако страсти, описанные в книге, при ярком солнечном свете казались не слишком убедительными, я вздыхала, маялась, но встать и поменять книжку было лень. В какой-то момент, стукнувшись лбом об твердый переплет, я поняла, что шанс уснуть достаточно велик, а этого как раз допускать никак нельзя. Пришлось встать и заняться макияжем. Решив не мелочиться, я заодно надела нарядный костюм и вытащила из дальней коробки изящные туфли. Увидев меня при полном параде, бабка одобрительно закивала головой:

— Очень хорошо! А то все в джинсах своих, прости господи… Хоть на человека стала похожа.

Поскольку похвалить без всяких дополнений бабка просто не умела, вторую половину отклика я пропустила мимо ушей.

— А чего рано-то? — поинтересовалась бабка. — Тебе вроде к полвосьмого?

— Угу, — кивнула я, — заснуть боюсь. Ночью плохо спала, глаза теперь слипаются.

— И чего это тебе не спалось?

Я пожала плечами:

— Погода, наверное…

Тут произошло явление народу Стаса. Безмятежное выражение его лица говорило о том, что человек неплохо отдохнул и жизнью своей вполне доволен. Он лениво потянулся, едва не достав при этом потолок, и кротко вздохнул.

— Настасья, поди помоги! — позвала меня бабка, с трудом передвигая по полу тяжелый бидон.

Стас, конечно же, сразу бросился к бабке на помощь, но я тоже поднялась из-за стола и шагнула в сторону кухни. Увидев меня в боевом оперении. Стас остановился словно вкопанный и заморгал.

— Оу! — протянул он, и тут я сообразила, что в течение уже двух лет, бывая здесь наездами, Стас всегда видел меня в джинсах либо в шортах и с хвостиком на затылке. Он так привык видеть во мне малолетнюю пацанку, что столь неожиданное перевоплощение далось ему нелегко.

Бабка гремела неподъемной посудиной. Стас продолжал стоять столбом, а я, наслаждаясь произведенным эффектом, вздохнула:

— Стас.., не поможешь Степаниде Михайловне?

Он опомнился и кинулся к бабке. Но та уже справилась сама и теперь поджимала губы, красноречиво изображая самый что ни на есть живой укор.

— Извините, Степанида Михайловна, — буркнул Стас и повернулся ко мне:

— Ты что это?

— Что надо, — отрезала я, но потом добавила:

— Я же говорила, у Ирки день рождения, мы в город едем, в ресторан.

— А! — протянул Стас. — Ясно!

Что ему там было ясно, не знаю, он снова ушел в свою комнату, и я услышала, как заскрипели диванные пружины. «Этак он здесь растолстеет так, что в дверь не пролезет!» — подумала я, покачав головой.

Через час я топталась на автобусной остановке. Дорога проходила рядом с деревней, метрах в трехстах. Вскоре я принялась нетерпеливо поглядывать на часы. Автобус должен вот-вот подойти, а подружек все еще не видно.

Я злилась, в сотый раз меряя шагами асфальт остановки.

Подняв глаза, увидела вдалеке на дороге пыльное белое облако. «Прекрасно! Автобус!»

Автобус стоял с открытыми дверями, водитель и пассажиры долго и удивленно таращились на меня, но я с места не трогалась. Отчаявшись, махнула водителю рукой, он пожал плечами и, обдав меня облаком пыли, покатил дальше. «И что все это значит? Неужели что-то случилось?» Осенившая вдруг меня догадка заставила сердце екнуть, но тут я увидела на дороге машину и грозно сдвинула брови. Возле меня с веселым скрипом затормозила Стасова «девятка», с заднего сиденья мне радостно улыбались подружки.

— Ждешь? — полюбопытствовала Ирка. — А нас, видишь, Стас в честь дня рождения предложил подвезти…

Садись!

Ирка распахнула дверцу, я, не переставая сверлить Стаса гневным взглядом, полезла в салон. Не в силах сообразить, какую бы гадость сказать этому зловредному парню, я помычала в бессилии и зашипела:

— Развел свинарник в машине, приличной женщине сесть невозможно!

Стас едва заметно хрюкнул, а девчонки наперебой стали за него заступаться. Поскольку до города на машине ехать было всего ничего, распалиться как следует я не успела.

— Спасибо, Стас! Пока! — улыбнувшись до ушей, Ирка покинула машину, вслед за ней и мы с Надькой.

— Спасибо, Стас! — передразнивая подружку, я скорчила ему рожу, на что он покачал головой и вздохнул.

— Слушай, ну чего ты, а? — укоризненно повернулась ко мне Надька. — Что ты к нему привязалась?

— А почему мне не сказал, что нас подвезет? Я на остановке без малого полчаса проплясала. Думала уж, вдруг что-то случилось! А он ведь это нарочно сделал!

Подождал, пока я вышла, и за вами поехал.., вредитель…

— Ладно, — буркнула Ирка, — смотри под ноги, а то брякнешься!

Брякнуться на ступеньках ресторана с завораживающим названием «Магия» было немудрено. Ступеньки были каменные, к тому же чрезвычайно высокие, скользкие и узкие. Зачем заведению, основной задачей которого было напоить клиента, такие, я бы сказала, опасные ступеньки, непонятно. Однако из-за такой мелочи, как ступени, привередничать не стоило, как ни крути, «Магия» была самым крутым рестораном в городе. Большим плюсом его была гарантированная безопасность, заведение держало марку, возле дверей стояли поджарые охранники, и все конфликты, как правило, заканчивались не начавшись.

Итак, мы вскарабкались к дверям ресторана, крепкие парни, улыбаясь, распахнули перед нами двери, и мы вплыли внутрь. Высокая женщина в строгом костюме вежливо предложила свою помощь, и через полминуты нас проводили к нашему столику. Расположен он был не самым удачным образом, но вполне терпимо: подальше от громыхающей сцены и возле стены. Оглядевшись украдкой, я увидела, что публика в зале вполне приличная, и успокоилась.

— О-о! — протянула Надька, принюхиваясь к ароматам уже сервированного стола. — Мне кажется, что я хочу есть!

— Да погоди ты! — зашипела я на нее. — Зачем сразу есть! Сначала нужно шампанского выпить, поздравить человека!

— Ладно, давайте! — скрепя сердце согласилась она и вздохнула.

Официантка ловко откупорила шампанское, мы подняли бокалы, и только я собралась открыть рот, чтобы сказать что-нибудь сообразное случаю, как на сцене зашипело, захрюкало и сквозь все это громыхнуло:

Нет, не надо слов в этом случае, Все окупит страсть, унесет любовь…

Я едва не выронила бокал, девчонки сначала подскочили вверх, а потом расхохотались.

Я махнула рукой и сказала:

— Ладно, Ирка, короче говоря, мы тебя поздравляем с днем рождения! На, это тебе!

Ирка усердно закивала головой и приняла подарки.

Она долго обнимала Надьку за роскошный альбом шедевров Дрезденской галереи, который давно мечтала купить, а раскрыв подаренный мною футляр и увидев браслетик, завизжала на весь зал. На нас немедленно уставились не менее тридцати пар удивленных глаз, подружка спохватилась и зажала рот. Немедленно нацепив браслет на руку, она завертелась на месте и, не в силах сдержать восторг, затрясла головой. Глядя на ее реакцию, я очень обрадовалась, что так ей угодила. Вскоре Ирка выдохлась и вертеться перестала. Но глаза ее счастливо блестели, поэтому, сами понимаете, шуму за нашим столиком было предостаточно. Мы втроем одновременно болтали, хихикали без всякого повода и не успели моргнуть глазом, как протянувшая руку к шампанскому Надька недоуменно сказала:

— Пусто…

— Да ладно! — недоверчиво махнула Ирка и взяла бутылку. — Надо же…

Привлекши внимание официантки яростным размахиванием рук над головой, мы заказали еще шампанского и только собрались продолжить столь замечательно протекающий девичник, как вдруг возле нашего столика возник улыбающийся усатый мужчина в светло-зеленом пиджаке. Мы разом умолкли, с неодобрением разглядывая незнакомца, но такой холодный прием его не смутил, и он галантно пригласил Надежду на танец. Судя по ее первой реакции, она собралась послать его к чертовой бабушке, но воспитание пересилило, и, тяжко вздохнув, подружка вылезла из-за стола. У нас с Иркой соответственно появилась новая тема для обсуждения, которой мы и посвятили себя без остатка. Понаблюдав за Надькиным кавалером, Ирка разочарованно качнула головой:

— Нет, этот козел нашей Надежды недостоин…

Я кивнула. Мужчина, в общем-то, был неплох, но нашей подружке нужно что-нибудь посолиднее. Танец закончился, мы увидели, как, растягивая губы в улыбке, Надежда решительно трясет головой в ответ на слова кавалера. Похоже, ей он тоже не приглянулся и от продолжения знакомства она твердо отказывается. Наконец мужчина проводил Надьку до столика, последний раз с надеждой заглянул ей в глаза, дрогнул усами и удалился, так и не добившись ответа.

— Отшила?

— Угу, — прошипела Надежда, — вот пристал!

Однако через пару минут кавалер был забыт, и мы снова весело смеялись, болтая о разных пустяках, милых сердцу каждой женщины. Вскоре разговор сам собой коснулся нашего не самого удачного отдыха на пляже, и мы с Иркой наконец поведали Надежде все последние новости, включая сегодняшнюю мою поездку в школу.

— И что теперь? — спросила она, когда мы закончили.

Мы с Иркой дружно пожали плечами.

— Но ведь нужно что-то делать! — энергичная Надькина натура требовала немедленных действий.

— А что можно сделать? Ничего! Ничего, собственно, не случилось…

— Как ничего? А на улице он к тебе приставал?

— Нет. Он просто вылез из машины…

— Девчонок этих с пляжа надо найти!

— Где найти? Ты их знаешь? Может, они из Никитина, а может, из Огольцов, или из города купаться приехали…

Да и что они смогут сказать? Что у них полотенца из рук вырвали?

Надька надулась, пытаясь все-таки измыслить причину, по которой нам немедленно пришлось бы обратиться в милицию.

— Да нет, Надька, ты не о том… — поморщилась Ирка. — Это все одни эмоции, на хлеб их не намажешь…

— А кто Стаське чуть в глаз не дал? — вспомнила Надька и оживилась:

— Этого мало?

— Надежда, — сказала Ирка так, словно разговаривала с ученицей на уроке, — опомнись. Это Стаська его искусала. У него восемь свидетелей. Да и мы с тобой это видели. Ты что же, Стаську, что ли, упечь хочешь?

Но так просто Надежда сдаваться не собиралась.

— А воротник? — ввернула она свой основной козырь и гордо на нас посмотрела.

Такой поворот событий, однако, совершенно не устраивал меня. Это напрямую касалось Ефима, который хоть и обезобразил подружкин любимый халат, мне, по большому счету, помог. И к безобразиям Семы он никакого отношения не имел, его вообще рядом не было. Об этом я и заявила подружкам, которые многозначительно переглянулись и закудахтали, словно куры на грядке:

— Ой-ой-ой… Да-да!

— Да, — с вызовом подтвердила я, — именно!

Надька, смеясь, хлопнула меня по руке:

— Да ладно тебе обижаться! Мы же шутим! Парень и правда обалденный, чего говорить!

Обижаться на подруг я и в самом деле не собиралась, и мы подробно обсудили все достоинства молодого человека, придя к единодушному мнению, что там есть на что посмотреть. Занятые столь увлекательным разговором, мы не обращали ровно никакого внимания на окружающих, и, как выяснилось, напрасно. В какой-то момент у нашего столика возникла улыбающаяся пьяная физиономия, увидев которую мы дружно заморгали, переглянулись и тяжко вздохнули.

— Можно? — несколько неопределенно поинтересовался молодой человек и икнул.

Мы снова переглянулись, и Ирка, как видно, не потерявшая еще надежды на благополучный исход дела, уточнила:

— Что именно?

— Вас! — безапелляционно заявил молодой человек и протянул ей руку.

— В каком смысле? — пролепетала Ирка, с опаской заглядывая в раскрытую ладонь молодого человека, словно надеясь там что-то найти. — Что значит — вас?

— Ну это… — парень маслено расплылся и небрежно покрутил рукой в воздухе. — На танец, короче…

— Какой ужас… — прошептала Надька, косясь на парня. — Тот хоть на ногах держался.

— Этот здесь дольше отдыхает, — прикрыв рот ладонью, отозвалась я, — но в целом ты права…

Пока Ирка растерянно моргала, молодой человек активизировался и шагнул ближе. Сложное телодвижение далось парню с трудом, его занесло, и он налетел на край столика, чудом не переколотив посуду. Эта маленькая неприятность не остудила пыл настойчивого танцора, казалось, напротив, она его здорово позабавила. О нас этого сказать было нельзя: просто дико идти танцевать с едва удерживающим равновесие мужиком, однако тихого, но решительного Иркиного «нет» он просто не заметил.

— Да ладно, пошли! — нетерпеливо тряхнул он рукой и едва не упал сидящей Надьке на голову.

Надька судорожно увернулась и встала, давая возможность ослабленному организму вернуться в вертикальное положение, но парень все понял не правильно. Благодарно икнув, он уселся на ее стул и замотал головой, словно лошадь. Этого никто из нас не ожидал, особенно Надежда. Глаза ее округлились, и она начала набирать в легкие воздух, чтобы высказать нахалу все свои пожелания разом. Но тут наш гость перестал мотаться, поднял на Ирку глаза и спросил:

— Ты, сука, думаешь, что слишком хороша для меня?

Будет выделываться, ломает тут из себя… Тебе цена рубль…

Поскольку во время этой речи он попытался взять Ирку за грудки. Надежда не стала дожидаться окончания сцены, а, ухватив его покрепче за шиворот, рывком выдернула из-за стола и отправила на бреющем полете в пространство. Вывод спутника на орбиту сопровождался изрядным шумом, теперь мы привлекли внимание абсолютно всего ресторана, включая официанток и метрдотеля. Я же попыталась позвать охранника, стоявшего возле дверей, но тот повел себя весьма загадочно. Окинув взглядом наш столик, он отвернулся в противоположную сторону, открыто демонстрируя полнейшую незаинтересованность в происходящем. Мне это показалось странным, но после того, как я увидела, что метрдотель, та самая высокая дама, которая встречала нас у входа, торопливо удалилась из зала, поняла, что мы влипли.

Наш танцор все еще пытался подняться на ноги, когда я повернулась к побледневшей Ирке и сказала:

— Дорогая, мне кажется, что лучше свернуть наши посиделки и продолжить их дома, в интимной обстановке.

— А чего вдруг? — поинтересовалась Надежда, занимая свое законное место. — Подумаешь! Этого козла выкинут сейчас отсюда, и всех дел.

— Видишь ли, — начала я, следя глазами за нашим незваным гостем, сумевшим наконец встать на ноги. Он, прихрамывая, направился в дальний угол зала, где в огороженном от любопытных глаз закутке сидело несколько мужчин весьма, я бы сказала, специфичной наружности. В настоящий момент все они с большим интересом наблюдали за нами, так же как и за своим неудачливым товарищем. Расположение их столика и, самое главное, демонстративное нежелание охраны принимать участие в этом инциденте навели меня на мысль о том, что граждане из этой компании спокойно могут позволить здесь так себя вести. И скорее всего, не только здесь. — Видишь ли, у меня сильное подозрение, что из всех козлов, находящихся в этом зале, ты выкинула того, которого выкидывать нельзя.

— Почему?

— Потому… — Тут я увидела, что от той самой компании отделились двое и направились в нашем направлении. — Господи, кажется, начинается…

— Начинается что? — переспросили девчонки, и, опережая их желание разом оглянуться, я зашипела:

— Не оглядывайтесь! И если что…

— Что если что? — вытаращила глаза Ирка, застыв на стуле.

— ..Не бузите, улыбайтесь, кивайте и со всем соглашайтесь! — последние слова я выпалила скороговоркой и, растянув рот до ушей, пропела:

— Здравствуйте!

Девчонки, сидящие к залу спиной и поэтому не видевшие еще подошедших мужчин, разом замерли, неотрывно глядя мне в глаза и изображая приветливый оскал.

— Здорово, здорово, — послышалось небрежно растянутое в ответ, подруги не вытерпели и скосились на подошедших. — Отдыхаете?

— Ага! — гаркнули мы словно по команде и заулыбались так, что в ресторане смело можно было бы выключить свет.

Украдкой разглядывая подошедших мужиков, я пришла к выводу, что ранее с ними не сталкивалась. Хотя понять, что они собой представляют, было не слишком сложно: блатная манера растягивать слова и своеобразная спортивная униформа говорили сами за себя. Золотые печатки, украшавшие оттопыренные пальчики, смотрелись в сочетании со спортивной формой особенно элегантно.

— Может, потанцуем? — мечтательно протянул тот, что был повыше и обладал весьма примечательными оттопыренными ушами, производящими на фоне отсутствия растительности на голове довольно сильное впечатление.

Мы неопределенно замычали, пряча глаза и, вероятно, испытывая общее желание оказаться под столом.

— Ну че? — уточнил второй, разглядывая наши жалкие ужимки в полном недоумении. — Вы че, вести себя не умеете, в натуре? Вам здесь че?

Я уже была готова согласиться, что не умею себя вести не только в натуре, но и во всех остальных смыслах тоже, однако тут подала голос Ирка:

— Мы бы с удовольствием, только видите, музыка уже кончилась, так что извините…

Это была, конечно, промашка. Оценив сказанное, Ушастый живо развернулся в сторону сцены и крикнул:

— Веня, давай!

И Веня дал. В динамиках снова захрипело, заурчало, но, удачно справившись с накатившим приступом астмы, аппаратура вдруг радостно взвизгнула и заиграла.

И не что-нибудь, а танго. Тут я совсем окаменела и опустила глаза вниз, окончательно и бесповоротно не желая смотреть ни на кого из присутствующих. Таким образом в оборот попали подружки, кавалеры стояли как раз за их спинами, и не увидеть предложенных им рук девчонки не могли. В результате обе они поднялись. Все было в порядке, я осталась в гордом одиночестве, и единственное, чем теперь могла заняться, так это доесть свою отбивную. Наблюдая за танцующими подружками, я раздумывала о том, что, возможно, волнуемся мы напрасно, ничего опасного в общественном месте случиться не может.

В конце концов, я увлеклась, разглядывая, как лихо отплясывают танго мои девчонки, танец непростой и требующий определенной сноровки. Но вот танго закончилось, девчонки рванули к столику, но не тут-то было! Кавалеры остановили их довольно решительно, музыка заиграла, и после небольших препирательств они продолжили танцевать. Я неодобрительно покачала головой, но сделать ничего было нельзя, оставалось только ждать.

Неожиданно к нашему столику, свирепо виляя бедрами, подошла официантка, в руках у нее был поднос, на .котором красовалась бутылка шампанского и ваза с клубникой. Все это великолепие перекочевало на наш столик. Разглядев этикетку на бутылке, я решительно заявила:

— Мы этого не заказывали! — Заказав такое шампанское, Ирка расплачивалась бы за него как раз до следующего своего дня рождения. — Уберите!

— Конечно, вы это не заказывали… — не удержавшись, официантка поджала губы и смерила меня презрительным взглядом:

— Это вам прислали…

Снисходительный тон нахалки помешал мне проявить естественную реакцию и открыть рот от удивления. Решив разобраться с таинственным отправителем позже, я закинула ногу на ногу, оперлась локтем о спинку стула и, качнув указательным пальцем, бросила:

— Шампанское в лед…

— Что? — не поверила своим ушам работница общепита, и крахмальная наколка на ее волосах встала дыбом.

— Шампанское в лед… — повторила я, чувствуя, что начинаю холодеть от ярости, — в лед… Что, вы по-русски не понимаете? Не иначе в Лондоне стажировались?

Глаза женщины заледенели, я сообразила, что сегодняшний счет за ужин мне придется самолично проверять с карандашом в руке. И чтобы окончательно поднять ей настроение, я добавила:

— Шампанское откроете через пятнадцать минут…

Этого официантка вынести уже не смогла. Она стремительно рванула прочь, спотыкаясь от перенесенного шока. Я усмехнулась и оглянулась на танцующих, на которых по причине занятости некоторое время не смотрела. Девчонки мои все еще перетаптывались под медленную музыку, и если у Надежды, судя по виду, все было в порядке, то у Ирки явно возникли проблемы. Очевидно, почувствовав во время танца нежное влечение определенного свойства, кавалер медленно, но верно стискивал подругу все сильнее и сильнее. Ирка терпеливо пыталась покончить с подобными проявлениями дружбы, но весовые категории сторон здорово отличались, поэтому все ее старания ни к чему не приводили. С возрастающим напряжением я следила за ведущей неравную борьбу подругой, пытаясь изобрести оптимальный вариант выхода из сложившейся ситуации. Меж тем компания, делегировавшая из своих сплоченных мужских рядов кавалеров, в данный момент развлекающих моих девчонок, вела себя чрезвычайно непосредственно. Наблюдая за своим активным товарищем, они от души веселились, комментируя происходящее и громко давая советы, вгонявшие Ирку в краску по самые уши. Наконец музыка умолкла, я напряглась, ожидая дальнейшего развития событий. Я мельком успела отметить, как Надежда, легко распростившись со своим кавалером, направилась к нашему столику, у Ирки все оказалось сложнее. Мужик вроде бы разжал руки, Ирка развернулась, чтобы уйти, но он поймал ее за кисть и рванул к себе. Едва не упав, Ирка крутнулась вокруг своей оси и снова оказалась в крепких объятиях.

— Веня, давай! — заорал этот придурок, и вновь заиграло танго.

В то же мгновение я поднялась, резко отодвинув стул и не сводя глаз с отвратительной наглой рожи.

— Салют! — вдруг сказал кто-то сзади, я оглянулась.

Около меня, приветливо улыбаясь, стоял Ефим. От неожиданности я растерялась и несколько мгновений молча его разглядывала, потом торопливо кивнула и вновь развернулась к танцующим. Но тут Ефим резво подался вперед и ухватил меня за руку.

— Куда же ты?

Я попробовала выдернуть руку, досадуя на его несвоевременное появление. В любой другой момент я бы обрадовалась до сердечного приступа, но сейчас передо мной были испуганные глаза и съежившиеся Иркины плечики.

— Эй, — продолжил между тем Ефим, не выпуская моей руки, — может, тебе не стоит туда ходить?

От удивления я прекратила дергаться и взглянула ему в лицо, а он пояснил:

— Видишь ли.., местная братва гуляет…

Да плевать мне на этих козлов, там Ирка, и унижать ее я не позволю никакой братве, ни местной, ни заезжей. Стоящая рядом Надька нервно сглотнула и сжала кулаки.

— Стаська, надо забирать ее и уходить…

Открыла Америку! А я что полчаса уже им втолковывала?

— Похоже, у вашей подружки неприятности, — вздохнул Ефим, — какая жалость…

Я сурово свела брови, а он вдруг притянул меня к себе и, сунув в руки ту самую бутылку шампанского, буркнул:

— Придется в другом месте выпить. — Я дернулась: он велел, — не волнуйся, это я прислал… Неторопливо и элегантно идете к выходу, нигде не останавливаетесь…

Слева от входа черный «Мерседес».., три-восемь-семь.

Рулить умеешь? — Я кивнула. — Хорошо.., заведешь и сядешь рядом.., р-я-д-о-м, поняла? Да, если симпатичный молодой человек из черного «СААБа» поинтересуется, в чем дело, скажешь, что Ефим будет с минуты на минуту…

— А… — начала я, но тут он меня прервал:

— Выметайтесь быстро, иначе через минуту-другую тебя тоже пригласят.., на танец. А я не могу разорваться…

Бери ключи, — и он сунул мне в руки связку.

После чего он вытащил из кармана деньги и бросил на столик. Я схватила Надьку за руку и потянула за собой.

Двинувшись к двери, я поняла, что Ефим был прав: от местной братвы в нашу сторону двигалась небольшая делегация, как видно, всерьез решив устроить сегодня в ресторане вечер эротического танца. Придав Надежде бутылкой шампанского небольшое ускорение, я благополучно вытолкала ее из зала, успев краем глаза увидеть, как к нашей несчастной танцорке подошел Ефим.

— А как же Ирка… — волочась за мной вниз, задыхающимся голосом спросила Надька. — Мы что, ее бросили?

— Через пару минут узнаем, — чистосердечно призналась я, с тревогой оглядывая двери, ведущие на улицу.

Всякое может быть, если стоящая на дверях охрана уже получила соответствующие указания, нам ни в жизнь не пробиться. Как я упоминала, охрана здесь вся как на подбор, один шире другого. Но двери были свободны, двое охранников сидели в холле на диване и мирно беседовали, не обращая на нас внимания. Снизив на всякий случай скорость, мы чинно миновали двери и, соблюдая величайшую осторожность, спустились по крутым ступенькам.

— Где? — завертела я головой.

— Кто?

— «Мерседес»!

— Какой?

— Черный! Где у нас лево? — заорала я, чувствуя, что от волнения начинаю тупеть.

— Там! — ткнула Надька и расстроенно добавила:

— Что б я еще раз в ресторан пошла!

Добравшись до черного «Мерседеса» и разобрав в потемках номер, я принялась дергать дверь, с опозданием поняв, что, как открыть замки, Ефим мне не объяснил.

Но волновалась я напрасно. Не успела я поднять связку, чтобы отыскать нужный ключ, возле меня возник двухметровый бритый детина с бычьей шеей и живописным рваным шрамом через всю щеку. Я охнула, едва не выронив ключи, и страстно захотела грохнуться в обморок, но тут увидела, что то же самое собралась проделать и Надька. Сообразив, что тогда некому будет поведать «симпатичному молодому человеку» о нашей нужде, взяла себя в руки и заблеяла:

— Ефим.., будет.., через минуту…

Парень окинул меня быстрым взглядом, скривил губы, отобрал ключи и молча сел в машину. Заведя мотор, он махнул нам рукой и вылез. Мы с Надькой плюхнулись на мягкие кожаные сиденья и, дрожа от нетерпения, выставились на двери ресторана. Детина куда-то пропал, через несколько секунд я услышала, как рядом заурчала машина. Капали томительные секунды ожидания, ничего не происходило, машинально слизывая с губы выступившие капельки пота, я раздумывала, не является ли все это одной большой нехорошей шуткой.

— Сколько времени? — спросила наконец я. Надежда шевельнулась, но потом спохватилась:

— Не знаю.., часов нет. Погоди, вон на панели время горит.., двадцать семь минут…

— А было сколько?

— Не знаю…

В следующее мгновение с оглушительным звоном лопнуло стекло на одной из дверных створок, по ступенькам кувыркнулся еще один страдалец, не делавший после этого никаких попыток подняться. Из холла ресторана донесся шум, перемежаемый звоном и воплями, но из человеческой речи можно было различить только мат, звучащий на удивление громко и разборчиво.

И вот наконец на крыльце показался Ефим, волочащий за собой полуживую от страха Ирку. Они быстро достигли ступенек и начали спускаться, но тут вдруг Ирка, взмахнув руками, словно лебедь крыльями, качнулась назад и начала заваливаться. Мы с Надькой дружно заорали, Ефим оглянулся, рванул подружку на себя и, чудом удержав равновесие на коварной лестнице, подхватил ее на руки. Преодолев в три прыжка ступени, он в мгновение ока очутился возле машины, распахнул дверь и забросил к нам Ирку, словно мяч в корзину.

Между тем к дверям ресторана вывалила уже целая толпа, настроенная, судя по всему, весьма решительно.

Я глянула в окошко, успев про себя отметить, что молодой человек в «СААБе» ведет себя не слишком энергично, лениво пережевывая жвачку и нехотя поглядывая на улицу. Когда Ефим впрыгнул на водительское место, очнулся, в конце концов, и водитель «СААБа». Машины взревели и рванули вперед, но преследователи тоже времени даром не теряли. Самые рьяные из них успели завести машины и теперь живо разворачивались, намереваясь перегородить нам дорогу.

Ресторан имел свою огороженную стоянку, и, к несчастью, машина Ефима была припаркована не самым лучшим образом. Теперь это обстоятельство могло нам дорого стоить. Решившись еще раз глянуть на улицу, я поняла, что большие проблемы прямо-таки стучатся к нам в окно. «Мерседес» и «СААБ» летели рядышком по узкому проходу, а слева, наперерез нам, несся джип, который, как ни крути, будет на выезде раньше нас. Я уже закрыла глаза, ожидая столкновения, но вдруг откуда-то сбоку перед джипом выпрыгнули «Жигули». Откуда взялся этот ненормальный, я понять не смогла. Не иначе он был пьян вдребезги, однако нам здорово помог.

Водитель джипа, так же, как, вероятно, и мы, и представить себе не мог, что едва ли не в лоб ему вылетит машина, он крутанул руль, надеясь избежать столкновения, джип занесло, развернуло, и мы услышали грохот.

Вертящийся вокруг своей оси джип собрал не менее трех машин, припаркованных на стоянке, подпрыгнул вверх и остановился. Мы, а следом за нами и «СААБ» резво вылетели на дорогу и рванули в хитросплетение старых улочек. «Мерседес» живо запетлял по темным дворикам, распугивая брызнувшие в стороны кошачьи компании.

Заваливаясь на поворотах, я тщетно пыталась разглядеть, что происходит позади, однако единственное, что можно было увидеть, это слепящие фары черного «СААБа». Гнаться за нами, похоже, никто не собирался. Я думаю, что теперешний вид того резвого джипа остудил даже самые горячие головы.

За окном мелькали тихие ночные улицы. Пролетев центральную площадь, Ефим свернул к парку Победы и притормозил. Я выдохнула и искоса посмотрела на Ирку.

Выглядела она так, словно сидела на своих собственных поминках. Рядом маялась прямая, словно палка, Надька, и, судя по глазам, ей что-то очень хотелось сказать. Двинув Ирку в бок локтем, я поинтересовалась:

— Дорогая, ты жива?

Она повернула ко мне голову с совершенно очумевшими глазами и честно призналась:

— Не знаю…

Сидящий за рулем Ефим усмехнулся и глянул на нас в зеркало.

«Ну да, — подумала я, — ему весело… Конечно, он, наверное, таким образом через день в рестораны ходит, ему не привыкать. Хотя в „Магию“ он еще раз вряд ли пойдет!»

Ефим между тем молча вылез из машины и подошел к «СААБу», вставшему в трех метрах позади нас. Его хозяин распахнул дверцу, и, перебросившись парой слов, мужики принялись хохотать, словно мы только что не удирали сломя голову через весь город, а вернулись с просмотра веселейшей комедии. Проследив взглядом за Ефимом, Надька развернулась к нам и, качая головой, вздохнула:

— Отдохнули, елки-палки!

Ирка трагически закивала, а я вдруг рассмеялась. Девчонки замерли и вытаращились на меня, давясь смехом, я пояснила:

— В принципе это было довольно смешно…

Но они переглянулись и нахмурились.

— Это у тебя нервное. Не знаю, Стаська, мне смешно не было. — Ирка надулась и, похоже, собралась обидеться.

— Да ладно вам, — махнула я рукой, — все же обошлось! Зато будет что вспомнить на пенсии.

— Обошлось? — буркнула Надька. — Как, интересно, теперь в городе показаться? Два года болтать будут!

— Ерунда! О чем тут болтать?

— Как о чем? О прекрасном принце, явившемся спасать прекрасную училку младших классов…

Я едва не подавилась от возмущения:

— Каких, каких классов? Это я, что ли, пируэты на лестнице выделывала? Мне привиделось, что это Ирина Захаровна была. Или у меня с головой проблемы?

— Наверное, проблемы, если не догадалась, ради кого он так старался.

— Еще чего! — возмутилась я публично и даже дернула плечом, но в глубине души зарделась от сладкого томления. Я же не круглая дура и кое-что соображаю. И, по совести сказать, вся эта суматоха меня мало уже волновала, гораздо больше волновал факт неожиданного появления Ефима, да еще в таком героическом варианте.

Сейчас я даже жалела, что не пошла танцевать с этим придурком, но кто мог такое предвидеть? Я сгорбилась, собралась впасть в печаль, но тут ткнулась локтем во что-то твердое. Нащупав рукой бутылку, я продемонстрировала ее подругам:

— Эй, гляньте, что я прихватить успела!

— Свистнула, что ли? — спросила Ирка, с интересом разглядывая этикетку. — Похоже, дорогая…

— Что за уголовные наклонности у тебя? Почему сразу свистнула? Прислали к нам на столик, пока вы.., вальсировали.

— Это кто ж так расщедрился?

— Ефим, — равнодушно бросила я и отвернулась к окну.

— Ну-у.. — Тут дорогие подруги явно забыли, что у них подавленное настроение, и наперебой принялись упражняться в остроумии:

— Гляди-ка, мужчина со средствами!

— Смотри, Стаська, за таким перспективным женихом глаз да глаз!

Я усмехнулась и спросила:

— Слушай, спасенная, расскажи, что хоть там у вас случилось?

На вопрос Ирка всплеснула руками и так затрясла головой, что я забеспокоилась, как бы она ненароком не оторвалась.

— Ой, девочки… — Далее последовало минуты три маловразумительных причитаний, но в итоге все обошлось. — Точно не скажу, у меня в голове все перепуталось, помню, подходит твой Ефим…

— Да почему мой? — разозлилась я.

— Ладно… Подходит Ефим и спрашивает: «Нельзя ли, дорогуша, пригласить вашу даму на танец?» А у меня к тому времени глаза уже в разные стороны, а вырваться от этого гада не могу… — В этом месте Ирка всхлипнула, Надька с готовностью сунула ей носовой платок. Но плакать та передумала. — «Пошел…», говорит.., ну, сами знаете куда…

— Кто говорит, Ефим?

— Да нет же, этот.., придурок. Тогда Ефим ка-ак развернется, — Ирка в запале так размахнулась, что мы с Надькой пригнулись, — как даст, тот с копыт… Он меня за руку схватил, а там уже целая орава… — словно вспомнив что-то важное, она нахмурилась, подняла на нас глаза и отчеканила:

— Он их всех, девочки, раз-бро-сал…

— А потом?

— Потом… Потом мы побежали вниз по лестнице…

А там два охранника с резиновыми дубинками наперевес.., как это вам? Но мы даже не притормозили. Я только зажмурилась, не иначе, думаю, будет нам сейчас по шеям… Все вдруг начали орать, Ефим одному охраннику вмазал, другому… Кошмар…

— Здорово! — выдохнула я.

— Стекла во все стороны, полетели, а я на своих шпильках по ним как клоун прыгаю. И на лестнице этой проклятущей, — вспоминая свои злоключения, подруга снова стала размахивать руками, — как меня занесло, я только успела вниз глянуть, ну, думаю, все… Если б твой.., ой, если б меня Ефим не поймал, дай бог ему здоровья…

На этом Ирка рассказ закончила и передернула плечами:

— Знобит, ей-богу! — Она мимолетом глянула на свой новый браслетик, задумалась, поморгала да вдруг как заорет:

— Девочки, альбом!

После чего мы с Надькой испуганно шарахнулись в разные стороны, а Ирка побледнела так, что впору было вызывать «неотложку». Подаренный Надькой альбом остался лежать на Иркином стуле, естественно, во время потасовки она вовсе о нем забыла. Расстроилась, конечно, и Надька.

— Все, пропал мой альбом! — всхлипнула Ирка и пустила слезу.

Теперь все остальные неприятности казались сущими пустяками, нахохлившись, словно мокрые воробьи, мы затихли. Дверь машины распахнулась, и в салон заглянул Ефим.

— Ну что, красавицы, пришли в себя? — весело поинтересовался он, разглядывая нас, но мы хлюпали носами и молчали. — Ладно вам, все кончилось, чего реветь-то?

Но дамы безмолвствовали, Ирка блеснула влажными глазами, закрыла лицо ладонями и ударилась в такой рев, что у парня глаза на лоб полезли. Помолчав немного, он поинтересовался у меня:

— Чего это она такая пугливая? Брала бы с тебя пример… — Он заглянул мне в глаза, но шутить я не била расположена:

— У нее день рождения…

— И прекрасно, поздравляю!

— Подарок в ресторане остался, альбом… Она так его хотела…

Ефим недоуменно поморщился:

— Альбом? Это она из-за альбома?

— Из-за подарка, — хмуро уточнила я, решив, что так ему будет понятнее.

Он сочувствующе покивал головой и из машины убрался.

— Ладно, — подала голос Надька, — не расстраивайся!

Я тебе другой подарю…

— Другой, — безутешно захрюкала Ирка, — он небось денег каких стоит!

Я уже заворочала мозгами, прикинув, что безвозмездно одолжу Надьке денег на другой альбом, но тут снова появился Ефим.

— Так, красавицы, — он устроился на сиденье и развернулся к нам, — сейчас отвезем вас домой, — мы подняли головы и насторожились, — потом заберем ваш драгоценный альбом… — Мы дружно переглянулись и открыли рты.

— Где заберете, в ресторане? — прекратив рыдать, уточнила Ирка.

— А вы где его оставили?

— В ресторане.., на стуле…

— Значит, со стула и заберем.

Ефим посчитал беседу законченной, да и нам сказать было нечего.

До Горелок доехали в тишине. На хвосте у нас по-прежнему висел «СААБ», слепя через заднее стекло фарами. Но от шоссе к Горелкам вела неосвещенная грунтовка, так что без света здесь далеко не уедешь, вернее, уедешь далеко, но это уже будет чисто поле. Подъезжая к деревне, Ефим поинтересовался:

— Куда?

Мы снова переглянулись. Ну уж точно не ко мне. Стас меня в огороде закопает, если узнает, в чем дело. Можно, конечно, что-нибудь наврать, но сочинять и ломать голову совсем не хотелось.

— Давайте ко мне, — посмотрела на нас Ирка, — у меня никого нет, да и день рождения все-таки!

Через минуту «Мерседес» застыл возле Иркиной калитки, мы вылезли и рванули к дому Ефим высунулся из машины и негромко крикнул вслед:

— Шампанское поставьте в холодильник! Без нас не начинать!

После чего машины в мгновение исчезли, а мы остановились и посмотрели им вслед.

— Ну и дела, — протянула Надька, — что значит «без нас не начинать»?

— Догадайся, — ухмыльнулась Ирка и пошла в дом.

«Ситуация, — размышляла я, шагая за ними, — вот он уже у нас в гостях. Шустрый парень…»

Все складывалось так, как не бывает. У меня, по крайней мере. Не успела я влюбиться, как любимый, отмутузив полресторана, благородно спасает мою лучшую подругу.., то есть одну из моих лучших подруг, и отправляется на дополнительный подвиг, бросив через плечо что-то вроде: жди меня, и я вернусь… Когда все так легко, это настораживает. Я привыкла преодолевать преграды и бороться с трудностями. Правда, вполне возможно, преград еще будет выше крыши. Ведь спасал он, собственно, не меня, а Ирку… Различив перед собой на дорожке Иркину спину, я расстаралась и наступила ей на пятку…

Лето в этом году отличалось большим разнообразием, дневную жару сменил свежий ветер, и на улице, и в доме было свежо. Пройдя в кухню, Ирка сразу включила отопление.

— Сейчас прогреемся, — пообещала она, зябко потирая руки, — одно этим лето хорошо — только соберешься огород поливать, сразу дождь идет.

Засунув в холодильник шампанское, мы немного посовещались. Раз уж будут гости, придется накрывать на стол.

— Ничего, — сказала Ирка, — тетка у меня такая запасливая, кое-что соорудим. Будет недуже, чем в ресторане!

Надежда тем временем поставила на плиту чайник, ожидая, пока он вскипит, мы уселись на диван и закутались в плед.

— Что-то мне не по себе, — призналась я.

— Ага, — сморщила нос Надька, — от счастья.

— Неужели они в «Магию» вернутся? — усомнилась Ирка. — Это просто супернаглость.

Меня вдруг осенило:

— Пошли-ка в сад!

— Зачем это? — удивилась Надька, вероятно, забывшая о нашем садовом посту. — Холодно там.

— Пойдем. — Ирка сбросила плед и встала. — Закаляйся, как сталь…

Мы быстренько утеплились вещами из Иркиного гардероба, нам с Надькой, правда, все было несколько маловато, но кто там, в саду, видит?

Пробравшись по-партизански в дальний конец сада, мы, стараясь не шуметь, расстелили на земле телогрейки. Несмотря на поздний час, с той стороны забора был виден свет и слышались голоса. Ловко растолкав нас, Надька прильнула к забору, мотивируя подобное поведение тем, что она здесь впервые и ей гораздо любопытнее, чем нам. Я окинула взглядом забор в надежде разыскать в нем еще одну щелочку, но Ирка махнула рукой:

— И не старайся, нету. Забор у Савченко, что Берлинская стена.

— И Берлинскую разворотили, — не оборачиваясь, прошептала Надька и вдруг зашипела, подзывая нас рукой:

— Девчонки, Ефим…

— Где? — Я шлепнулась рядом, безуспешно пытаясь сдвинуть ее в сторону. — Дай глянуть!

Отлепившись от щелки, она язвительно поинтересовалась:

— Чего на него глядеть, ты его двадцать минут назад видела!

Я оставила это без внимания, но пока перелезала через Надькины копыта, обнаружила возле дырки Ирку, раскинувшую руки в стороны так, словно собиралась забор обнять.

Я сердито засопела, однако промолчала: что я, действительно, Ефима не видела? Усевшись рядом с Надькой, кивнула на забор:

— Ну что там?

— Полный двор народу, — прошептала она, — машины стоят вдоль сарая. И в доме свет горит… Во всех окнах. Интересно, чего это им не спится?

— А Ефим был один или с этим, который со шрамом?

— Не знаю, второго не видела. Как ты думаешь, что все это значит?

— Что именно?

— Зачем они сюда вернулись, а не сразу в «Магию» поехали?

Я пожала плечами:

— Может, за подмогой? Вдвоем им там точно накостыляют. Как бы они потом весь этот табор к Ирке не привели…

— Что? — отлепившись от забора, активизировалась Ирка. — О чем это вы?

— Да так, мечтаем…

— Вы о таких глупостях и не мечтайте! Мне дядька потом голову оторвет.

— И правильно сделает. Не будешь по ресторанам болтаться…

Подождав еще немного, я не выдержала:

— Ирка, я, конечно, понимаю, что у тебя день рождения, но надо же и совесть иметь! Другим тоже посмотреть хочется!

— Какие странные у вас, Анастасия, склонности — подглядывать! — озаботилась подруга. — Это как-то по-научному называется, я забыла как.

— Забыла, вот и молчи, пока не вспомнишь, — отрезала я и придвинулась к дырке.

Дальше все вышло как всегда: не успела я даже одним глазком заглянуть в чужой сад, луну стремительно заволокло черными тучами, и весь двор потонул в темноте.

Разглядеть что-либо можно было лишь под самыми окнами, но там не наблюдалось ни одной живой души.

«Готова поклясться, что сейчас выключат свет», — подумала я, но, как ни странно, ничего подобного не произошло. Свет по-прежнему горел во всем доме, я увидела, как открылись двери сарая и к дому направились четверо мужчин. Когда они добрались до крыльца, дверь в дом открылась, и навстречу им кто-то вышел. Они разминулись, не задерживаясь, четверо зашли в дом, а этот направился к стоящей возле самых ворот темной иномарке. Я чуть не окривела, стараясь разглядеть, не «Мерседес» ли это, но все напрасно. Единственное, что можно было утверждать с уверенностью, это не джип. Меж тем возле ворот на пару секунд зажегся свет в салоне машины, водитель захлопнул дверь и завел мотор, но габариты не включил. Вдруг прямо рядом с нами громко хрустнули ветки, мы инстинктивно сжались, уткнувшись носами в телогрейки. С той стороны забора кто-то стоял.

Я зажала рот ладонью, свободной рукой показывая подругам, чтобы они не шевелились и по возможности умерли. К большой моей радости, они все поняли правильно и дурачиться не стали, осознав, что хотя разделяющий нас забор практически непроницаем, но недостаточно высок.

— Ты здесь? — раздался негромкий мужской голос с хрипотцой, и снова щелкнула под ногой сухая ветка.

— Да, — послышалось в ответ, и мне едва не стало дурно: меня и отвечавшего разделяла пара сантиметров крашеного дощатого забора.

Осознав, что двое мужчин, явно удалившихся к глухому забору для приватной беседы, находятся на столь близком расстоянии, меня начало просто раздирать от желания приподняться и заглянуть поверх забора. Но осторожность, слава богу, все еще крепко прижимала меня к земле, и я продолжала лежать, скрючившись, словно запятая.

— Как это могло случиться? — снова подал голос первый мужчина.

Ответа я не расслышала, вполне возможно, его просто не было.

— Неудачное время, неудачное место и неудачное решение, — продолжил тот, чей голос был словно простужен, и я сделала предположение, что он в беседе главный.

Второй собеседник красноречием не отличался. Прошло довольно времени, прежде чем он подал голос:

— Неверно организованное мероприятие в девяноста случаях из ста не имеет шансов на благополучное завершение…

«Здорово загнул! Это что — производственное совещание?»

— Перенести встречу нереально… Для этого нужны достаточно веские причины, а их нет…

В этот момент я поняла, что говорящие не стоят на месте, а неторопливо перемещаются вдоль забора. Не раздумывая, я двинула на карачках вслед за ними, судорожно ощупывая перед собой землю, чтобы не наступить на что-нибудь неподходящее.

— ..значит, нужен запасной вариант.

— Времени нет.

— Так ничего не получится.

— Если нельзя выполнить их условия, значит, надо диктовать свои…

Вытягивая изо всех сил шею, я старательно вслушивалась в абсолютно ничего не говорящую мне беседу.

— Тогда сделаем так…

* * *

Надька потянулась за чашкой чая, обожглась и, отдернув руку, выругалась. Я без всякого интереса наблюдала за трясущей рукой подругой и вздыхала. Ирка тоже смотрела в нашу сторону, но вряд ли нас видела: глаза у нее слипались, она предпринимала мужественные попытки не уснуть. Окинув взглядом накрытый по случаю ожидания гостей стол, я машинально подцепила пальцем соленый гриб и бездумно направила его в рот. Даже если я буду умирать, соленый гриб попадет туда, куда надо.

— Стаська, прекрати жрать грибы, — немного оживившись, зашипела Ирка, — вторую банку, что ли, доставать?

— Ага, — отозвалась я, — если их еще минут пятнадцать не будет, я доем эту и пойду домой.

— Я думаю, они давно уже спят, — вступила Надежда, — а про альбом наврали, как дурам последним. И мы тут сидим и таращимся в окно. За которым, кстати, уже светает.

Это было чистой правдой. Небо уже начинало светлеть, а обещанного альбома все не было. Конечно, пессимизм Надежды был вполне объясним.

— Со стола убирать будем?

— Ни в коем случае! — раздалось вдруг в дверях, и на пороге комнаты возникла толпа мужиков.

Я говорю — толпа, потому что в первое мгновение я так и подумала: «Толпа». И покосилась на Ирку. Она тоже на меня покосилась, и я бы сказала, что вид у нее был испуганный. Но вот столь внезапно образовавшиеся гости вошли, и я поняла, что их только трое. Просто их габариты для небольшой комнаты были несколько великоваты. Впереди стоял водитель «СААБа», он шагнул вперед, и я разглядела у него в руках злосчастный альбом. Выразить в полной мере радость от созерцания оплакиваемого альбома Ирке, на мой взгляд, помешало зверское выражение лица со страшным шрамом. Ирка парня еще не видела и теперь впала в легкий транс. Я была более-менее подготовлена к зрелищу, поэтому изобразила на лице радость и проблеяла:

— Ой, спасибо…

После этого парень улыбнулся, и зверское выражение вдруг пропало, это было несколько неожиданно, я вытянула шею и заморгала. И тут Надька спасла положение, заверещав:

— А мы вас ждем! Проходите, пожалуйста!

Недюжинную силу воли проявила и гостеприимная хозяйка. Бочком пробравшись к все еще топчущимся возле дверей гостям, она ловко выдернула альбом из лап молодого человека и с явным облегчением исчезла из комнаты. Вероятно, пошла прятать. Я покачала головой, но осуждать подругу было трудно, сегодня она и так натерпелась. Пришлось взять роль хозяйки на себя.

— Садитесь, пожалуйста, — махнула я рукой и улыбнулась. Правда, мне до смерти хотелось зевнуть, но воспитание не позволяло.

— Давайте сначала познакомимся, что ли, — радостно разглядывая стол и потирая руки, предложил Ефим, — а то так давно общаемся…

— Анастасия, — шаркнула я ножкой и склонила головку, Надька проделала то же самое, только ножкой не шаркала. Она к тому времени уже сидела за столом, и шаркать ей было неудобно.

— Надежда!

— Николай, — пробасил обладатель устрашающего шрама и плюхнулся на стул рядом с Надькой.

Хорошее воспитание опять-таки не позволило ей сползти под стол, она с опаской покосилась на соседа и опечалилась.

— А где же виновница торжества? — поинтересовался Ефим.

— Альбом прячет, — объяснила я и смело протянула руку третьему нашему гостю. Его я вроде бы еще не видела. Признаюсь, меня уже стало удивлять количество новых, не виданных доселе мужчин, появляющихся в Горелках, словно из воздуха.

Новичок оказался Юрием, держался скромно и впечатление произвел положительное.

Через несколько минут объявилась хозяйка. Спрятав альбом, она явно успокоилась и выглядела вполне прилично.

— Познакомься, Ира, — сказала я, мужчины поднялись со стульев, что меня, признаться, приятно удивило. — Ефим, твой спаситель, — они друг другу кивнули, — это Николай, а это Юрий…

Представив ей Юрия, я собралась сесть, но тут увидела, что, глянув в лицо нашего третьего гостя, Ирка побледнела и вытаращила глаза «Вот черт, — перепугалась я, — нашла время и место!» Торопливо толкнув ее к стулу, я затарахтела, стараясь сгладить странное поведение подруги Мне это вроде удалось, мы разлили шампанское и подняли бокалы за именинницу. Но она никак не приходила в себя, косилась на Юрия и сидела словно пришибленная. «Да что с ней такое? — никак не могла я взять в толк, начав волноваться. — Вывести, что ли, ее в коридор и спросить?»

Однако пока я переживала, Ирка потихоньку пришла в себя и даже начала болтать, правда, преимущественно со мной, Надькой или Ефимом. Николая и Юрия она упорно не замечала.

— Рад, что вы нас дождались, — сообщил Ефим, склонившись к моему плечу. Место он занял в торце стола, рядом со мной. — Пришлось немного задержаться…

— Понятно, — кивнула я. — Как вас там встретили?

— Хорошо встретили, душевно… А как же еще?

— А-а! Ясно… А вы где альбом взяли? В «Магии»?

— Ну да. А что, не тот альбом? — Ефим посмотрел на Ирку, она торопливо закивала;

— Что вы, тот, тот!

Уладив, таким образом, этот вопрос, мы мило улыбнулись друг другу и выпили шампанское.

Атмосфера потихоньку разряжалась, девчонки перестали ронять еду с вилок себе на колени и весьма осмысленно поддерживали разговоры о погоде вообще и нынешнем лете в частности. Ирка, правда, чуток притормаживала, но не слишком заметно для малознакомых.

Николай ухаживал за Надеждой, Юрий, по непонятной причине произведший на хозяйку столь сильное впечатление, усердно подливал ей в бокал, поэтому скоро у бутылки показалось дно и наши гости заскорбели. Однако скорбь была недолгой. Галантно улыбнувшись, Николай поднялся, подошел к вешалке и извлек из бездонных, вероятно, карманов куртки две литровые бутылки водки.

Ирка икнула и сняла очки.

— Не расстраивайтесь, девчонки, у нас кое-что есть! — радостно сообщил Николай, водружая все это богатство на середину стола. — Ну, за именинницу тост произнесли, теперь за знакомство!

Ефим с Юрием бурно поддержали предложение. Через две секунды первая литровка была откупорена, и недрогнувшей рукой Юрий разлил водку по бокалам. Бокалы были, конечно, не по триста граммов, но достаточно большие, я притихла и втянула голову в плечи. Водку я вообще терпеть не могу, а если выпью столько — умру, не сходя с места. То есть не вставая со стула.

— Знаете, — робко кашлянула в кулак Надька, — я, в общем-то, водку не пью…

Я разозлилась, потому что хотела сказать то же самое, но что повторять теперь как попугай два раза! Хозяйка такими сомнениями, похоже, не мучилась, поэтому забубнила:

— Ой, знаете, я тоже… — и бокал от себя отодвинула.

Но вышло это у обеих как-то не очень решительно, и тут же в три голоса наши гости недовольно загудели, снова пододвинули водку, настаивая, что они должны уважить людей, беззаветно отдавших себя возвращению драгоценного альбома. Крыть было нечем. Хотя несколько минут назад Ефим утверждал, что это мероприятие не стоило им и выеденного яйца, теперь же все выглядело войсковой операцией среднего масштаба.

Словно обращаясь к последней инстанции, подруги дружно бросили на меня тоскливые взгляды, явно надеясь на то, что я их выручу. Но позднее, вернее, раннее время, выпитое шампанское и бессонная ночь не самым лучшим образом повлияли на мою мозговую деятельность. Хлопнув ресницами, я покосилась на Ефима и пожала плечами:

— Ну если только за альбом…

Девчонки дружно вытаращили на меня глаза, а мужики одобрительно загалдели:

— Вот это по-нашему!

После чего я сцапала бокал и лихо отправила содержимое внутрь. Над столом повисла секундная пауза, затем раздался дружный вздох, и своими вылезающими из орбит глазами я успела разглядеть в лицах подружек полную потерю веры в человечество. Однако реагировать на это у меня времени не было, выхватив из рук Ефима услужливо протянутый малосольный огурец, я звонко отхватила кусок, прожевала, проглотила и, наконец, смогла выдохнуть.

— Стаська… — жалобно сказала Ирка. — Я же водку не пью…

— А кто пьет? — встрял Юрий, с удивлением качая головой. — Так, за знакомство по маленькой…

— Да, — подхватила я и захихикала:

— Кто пьет?

— Девочки, девочки, за знакомство… — запел Николай, жестами принуждая их взять бокалы в руки. — За такой тост хоть пригубите!

Вскоре под шутки да прибаутки девчонки выпили-таки по бокалу водки, глаза их оживленно заблестели, речь несколько потеряла смысл, но потекла живее. Кавалеры развлекали нас анекдотами и забавными случаями из жизни, за первой рюмкой незаметно последовала вторая, а там и третья. После третьей мы дружно перешли на «ты», Надька заливисто хохотала и запанибратски шлепала сидящего рядом Николая по плечу. Ирка беспрестанно протирала очки, хлопала ресницами и, зарумянившись, смущенно хихикала в ответ на слова, игриво нашептываемые ей на ушко Юрой.

Я повернулась к Ефиму:

— Расскажи, как вы альбом забрали?

Он пожал плечами:

— Чего ж рассказывать? Вошли в зал, подошли к столику… Там пусто. Подошли к метрдотелю: «Где альбом?» — «Сейчас принесу…» Вот и все…

Тут он придвинулся ближе и заглянул мне в глаза.

В них, однако, все здорово плыло и временами двоилось, но, собрав всю волю в кулак, я сконцентрировала взгляд у Ефима на лбу.

— А с чего это вас там так ласково встретили? — Меня мотнуло, но Ефим галантно придержал за плечо. Руку в итоге он так и не убрал, но сразу я этого не заметила. — Как же тот джип, что вы разворотили?

— Мы разворотили? — удивился Ефим. — Дамы просто рядом ехали… Пьяный на машине вылетел в лоб, вот бедолагу и закрутило…

Ну, да… Я, конечно, пьяная, но не дура же… Боже мой, что же я так нализалась… Меня опять заштормило, пришлось прикрыть глаза, я почувствовала, как Ефим обнял меня за плечи и тихо протянул:

— Ой, девочка моя…

Тут я дернула плечами и высвободилась. Вот еще…

Нахмурилась, но, видимо, недостаточно сурово, потому что Ефим снова тихонько рассмеялся.

— Надо же, смешливый какой!

— Извини… Ужас, какая ты у нас суровая… И храбрая… Ты у нас храбрая, правда, малышка?

Некоторое время я взирала на него в недоумении. Малышкой звали у нас соседскую собачонку, росту и правда небольшого, но гонора и склочности у нее было на десятерых, поэтому подобное сравнение показалось мне достаточно обидным.

— Сам ты…

— Куда мне до тебя! Я бы к девятерым мужикам в жизнь бы не полез!

— А-а! — протянула я, кое-что вспомнив. — Скажи-ка лучше, отчего это ты за детей не вступился на пляже?

Мерзость какая!..

— Настя, да я не успел глазом моргнуть, как ты уже там оказалась… Но неужели ты могла подумать, что они на самом деле…

Возмущенно хрюкнув, я хлопнула ладонью по столу:

— Могла подумать?! А что же я еще могла подумать, глядя на твоих дружков? А этот сукин сын еще подъехал ко мне! Может, он думает, я его боюсь? Козел! Вторую руку пусть лучше за спиной держит!

Словом, я здорово разошлась, размахивая руками перед носом у Ефима, он внимательно меня слушал и не перебивал. Выговорившись, я сообразила, что все, особенно гости, слушают меня с большим интересом.

— А куда он подъехал? — уточнил Ефим, после того как я выдохлась.

— К школе! Подъезжает машина, в ней какой-то лысый козел и этот рядом… Вылез из машины, ручки на крышу положил, придурок… Плевала я на него.

— Настя, а в какой машине? — поинтересовался Николай и мне улыбнулся. — Марку помнишь?

— Конечно, помню, — дернула я плечом, — я же не дикая… «Ауди» темно-синяя… А-8…

— А водитель…

— А водитель лысый козел с «Ролексом». И золотая печатка-череп…

— С «Ролексом»… Это Череп… — сказал Юрий, и они втроем переглянулись.

Потом они подробно выяснили, где, когда и во сколько произошла столь знаменательная встреча, и надоели мне расспросами хуже горькой редьки. Я уже собралась послать их куда подальше вместе с этим самым Черепом, но тут Ефим шустро разлил водку и провозгласил:

— Ну за нас!

— За нас! — подхватила я, обрадовавшись, что они отцепились от меня с расспросами. Пристали, словно он им родственник.

Некоторое время обсуждались темы, общепринятые для малознакомых людей, волею случая оказавшихся за одним столом, но изо всех сил старающихся найти общий язык. Особенно старался Николай, надо признать, это у него получалось. Мы беспрерывно смеялись, слушая заводную болтовню, жуткий шрам на щеке больше не пугал, я, по крайней мере, его уже не замечала.

— Слушай, — подал вдруг голос все больше молчавший Юра, — а что в этом альбоме? Из-за чего весь сыр-бор? Может, покажешь?

— Не… — пьяно протянула Ирка, — ни.., за.., что!

— Это почему?

— А по кочану…

Эта содержательная беседа длилась никак не меньше десяти минут. Юрий неожиданно воспылал неугасимым интересом к картинам национальной галереи Дрездена, Ирка же игриво отмахивалась ладошкой, скалила зубы и кавалеру отказывала. Наконец я не вынесла этих дурацких пререканий:

— Да покажи ты ему этот несчастный альбом! Кусок он от него не откусит!

— А вдруг откусит? — не унималась подруга, шутливо грозя парню аккуратным пальчиком. — Знаешь, какой он шустрый!

Я плюнула и отвернулась. Терпеть не могу, когда ведут себя подобным образом.

— Правда, Ирка, да покажи ты человеку, если он так просит! — вступила в дискуссию притихшая вроде Надька. — Чего ты как собака на сене…

— Сама ты собака, — оскорбилась та.

Оглянувшись на Надьку, я с некоторым удивлением обнаружила, что Николай держит ее ладонь в своей и, судя по мечтательному выражению физиономии, отпускать не собирается.

— О-о-о! — протянула я. — Надя…

А Ирка повела глазками и язвительно посоветовала:

— Ты, Надька, сама иди показывай, чего просят…

Я стала опасаться, как бы дорогие подружки спьяну не устроили перепалку, но тут пробасил Николай:

— Эй, девочки, не ссорьтесь… Так хорошо сидим!

— Да? — покачала плечиками Надежда. — Тебе нравится?

— Мне? Очень…

"Так, — только и смогла подумать я, — начинается!

У обеих прямо-таки на глазах вырисовывается червовый интерес…"

Некоторые грани в поведении подруг оказались для меня, честно сказать, новостью. Раньше, по крайней мере, за ними ничего такого наблюдать не приходилось.

Хотя, по правде, и в подобных мужских компаниях мы вместе не бывали.

Однако сейчас столь быстрое продвижение отношений было мне, мягко говоря, не по душе. Тем более что не далее как сегодня вечером мы ползали под забором у наших гостей, всячески стараясь углядеть что-нибудь интересное. Для подобного интереса были свои причины, и отрицать этот факт просто глупо: от наших гостей за километр веяло уверенностью, силой, а главное — опасностью. И это чувство пьянило хуже водки наши неискушенные наивные головы. Поэтому я очень боялась, как бы захмелевшие девчонки не брякнули чего лишнего. Ведь не кто иной, как хихикающая в данный момент Ирка, сообщала о наших гостях разные страсти. И не более часа назад таращила очки на своего кавалера так, словно увидела привидение, а теперь, заливаясь соловьем, оживленно рассказывала ему о своем увлечении живописью. С чего бы это? Ярко выраженной склонности, так же как и привычки, к чрезмерному потреблению горячительных напитков у подруг не было, может, в этом все дело? Так это или нет, оставалось только гадать до того момента, когда мы снова останемся втроем.

— Настенька! — вдруг ласково позвал меня кто-то и осторожно потянул за руку.

Боже мой, про своего собственного кавалера я совсем позабыла! Вот всегда у меня так: общественное выше личного. Я развернулась к Ефиму, стараясь по мере сил изобразить на лице наличие интеллекта и придать глазам оттенок романтической мечтательности. С мимикой, однако, были проблемы, больше всего хотелось прищуриться или вовсе глаза закрыть. Силясь не потерять плывущее изображение, я сконцентрировалась на носу Ефима и поинтересовалась:

— Что?

— Ты в порядке?

— А почему нет?

— Расскажи мне о себе, — вдруг попросил он, а я растерялась.

Какой из меня рассказчик? Я сейчас как собака — все понимаю, а сказать ничего не могу… К тому же я где-то недавно читала, что женщине сразу все о себе выкладывать не следует. У кавалера, мол, пропадает интерес, и вообще в женщине должна быть загадка… Или женщина должна загадывать загадки? Что-то я запуталась…

— Нет, — мотнула я головой, — лучше ты…

— Хм… Да мне нечего и рассказывать… Обо мне неинтересно. Живу, работаю. Вот и все…

— Действительно, — согласилась я, — интересного мало… С тоски прямо помрешь от такой жизни… А сюда в отпуск приехал?

— В отпуск, — кивнул он, печалясь, — приятеля повидать. Давно не виделись.

— Это кто же твой приятель? — встряла Ирка, прекратив наконец тарахтеть о великом Веронезе, с которым она вечно носилась, словно курица с яйцом. — Уж не Вадик ли?

— А ты откуда знаешь? — удивился Ефим.

Внутри у меня все оборвалось. С ума она, что ли, сошла? Ирка небрежно отмахнулась:

— Да у него все приятели… Вечно полон двор, орут, словно их режут… Бабка, и та не вытерпела, в город сбежала — Ты и про это знаешь!

— Знаю… Здесь все все знают. Деревня…

— Хорошо жить в деревне, — глубокомысленно заметил Юрий и посмотрел в потолок. Я тоже посмотрела и едва не упала со стула. — Сами-то вы местные?

— Местные, — живо кивнула я, восстановив равновесие, — тутошние…

Ирка с Надькой переглянулись и фыркнули.

— И не скучно? Кавалеров-то, поди, не хватает?

— Не хватает, — смахнула я слезу, — хоть топись. Мы пошли намедни, да нам помешали…

— Кто ж посмел? — хрюкнул Ефим.

— Да девять каких-то козлов, — вздохнула Надька, — изгадили мероприятие…

Ефим культурно рассмеялся, показывая, что оценил шутку, и снова разлил:

— Ну чтоб больше такое не повторилось!

Вздыхая и морщась, мы потянулись к бокалам. Закусив соленым грибком, я вздохнула и бросила взгляд в окошко. На улице неудержимо светлело, я вздохнула еще раз и покачала головой. Через пару часов поднимется бабка Степанида, а еще часа через два Стас обнаружит мое отсутствие. «Домой надо, — решила я, косясь на оживленно болтающих девчонок, — им что, им никто слова не скажет!»

Ефим склонился ко мне:

— Настенька! Пожалуйста, не надо так вздыхать… Ну, что мне надо сделать, чтобы ты об этом забыла? — Я опустила на всякий случай ресницы, правда, не поняла — о чем это он? Про что мне забыть? — Послушай, это просто досадное недоразумение… Мне кажется, что я должен попросить у тебя прощения… — Тутя еще больше удивилась и даже начала волноваться, что так до конца и не пойму, о чем идет речь, а жаль, Ефим так красиво говорит! — Я очень сожалею, что все так получилось, но обещаю, что это больше не повторится… Никто не будет больше обижать маленьких девочек…

Наконец я поняла, в чем дело, и обрадовалась, а Ефим, заглядывая мне в лицо, тихо повторил:

— Никто не будет обижать маленьких красивых девочек…

— Смотри, — прошептала я, окунаясь в бездонную синеву ласковых глаз, — не обмани…

— И за это прости… — не сводя с меня глаз, Ефим взял мою руку и осторожно поцеловал синяк на запястье.

Перед моими глазами все закачалось, то ли от выпитого, то ли от услышанного, сердце заметалось, погнав горячей волной кровь по жилам и заставив вспыхнуть щеки пионерским костром.

Продолжение банкета запечатлелось в моем сознании довольно смутно, каким-то неясным мерцающим облаком. Помню, выпили за президента… Потом за нашего участкового Петра Игнатьевича, кто предложил тост, не помню, а Надька требовала выпить стоя, демонстрируя тем самым безграничное доверие и уважение к родной милиции. Тост прошел на «ура!», однако после него даже отрывочные воспоминания о происходивших событиях начисто стерлись из моей памяти до того самого момента, пока, повинуясь безотчетному, накатившему волной чувству страха, я не вздрогнула и не открыла глаза.

Скрипящие ржавые клещи плотным кольцом охватили голову, не давая повернуть затекшую шею, в мозгах грянуло и звонко раскатилось нечто подобное маршу Мендельсона, небрежно исполняемое неумелой рукой на церковных колоколах. Я охнула осипшим горлом и прошептала:

— Господи…

— Я здесь! — бодро раздалось в ответ, а я в ужасе замерла. По-моему, это слишком. С перепоя не умирают.

Или мне опять не повезло?

Через пару минут я поняла, что все еще присутствую на этом свете, шевельнулась и приоткрыла глаза. Сообразив, где я, и оценив обстановку, захотела тут же умереть всерьез.

Это была комната, в которой спали уехавшие ныне хозяева, я лежала на их высокой резной кровати, а рядом со мной, улыбаясь от уха до уха, сидел Ефим. Из одежды я краешком очумевшего глаза заметила на нем лишь джинсы, хотя совершенно точно помнила, что раньше была еще и темно-синяя рубашка на кнопочках. На левом предплечье Ефима синела замысловатая татуировка, на первый взгляд хитросплетение каких-то диковинных растений. Проследив мой взгляд, Ефим усмехнулся и потянулся к рубашке, висящей на спинке кровати. Я икнула, моргнула, открыла рот, и краска нестерпимого стыда залила щеки. Неужели?.. Торопливо ощупав бока, я с некоторым облегчением поняла, что все основные детали моей одежды на месте. Но почему я здесь? И где все остальные?

— Выспалась? — склонив набок голову, поинтересовался Ефим. — Голова не болит?

Совершенно сбитая с толку, я молчала. Жизнь в одно мгновение превратилось в нечто расплывчато-неясное, тонко покалывающее где-то внутри иголочками смутного беспокойства.

— Почему я здесь? — испуганно прошептала я, машинально подтягивая к подбородку пестрое лоскутное одеяло. В нем я без труда опознала произведение Иркиной тети Лены.

— Уснула, — пожал плечами Ефим.

— Уснула? — не поняла я. — А потом?

— Потом? Потом спала…

Я подозрительно сощурилась и постаралась еще раз незаметно проверить детали своего туалета. Кроме туфель, все на месте.

— А перед этим?

— Что перед этим?

— Ну.., перед тем, как уснула?

Вдруг на лице Ефима появилось виноватое выражение, а мое сердце громко ухнуло и оборвалось…

— Видишь ли, Настенька… Перед этим.., ты выпила немного лишнего…

— Ну?!

— Ну ничего… С каждым бывает!

— А после?!

— После чего?

— После того как лишнего выпила, черт! — не выдержала я, взбешенная его бестолковостью. Он просто издевается, задавая дурацкие вопросы, хотя прекрасно понимает, о чем идет речь.

Однако Ефим молчал, воспринимая мое смущение с явным удовольствием. Плотно сжатые губы и веселые бесенята в глазах говорили о том, что он едва удерживается от смеха. Я рывком сдернула одеяло и села:

— Девчонки где?

Он снова пожал плечами. Сбросив ноги с кровати, я собралась встать, но Ефим удержал меня за руку:

— Подожди…

Черта с два! Я не послушалась, а он, видимо, приняв это за элемент любовной игры, руку не выпустил и дернул меня к себе. Марш Мендельсона разом перешел в «Прощание славянки» в исполнении сумасшедших барабанщиков, я вскрикнула и схватилась за голову.

— Ты что! — заваливаясь на Ефима, взвизгнула я и инстинктивно свободной рукой со всего размаха залепила ему пощечину. — С ума сошел!?

— Точно, сошел, — забормотал он, выпуская мою руку и торопливо отдвигаясь в сторону, — совсем забыл, с кем дело имею…

Я сердито фыркнула и, сверкнув глазами, пообещала:

— Еще раз протянешь руки…

— Я понял. Я все очень хорошо понял…

Направляясь к двери, я прикинула, не слишком ли сурово повела себя для первого свидания, решила, что в самый раз, и громко захлопнула за собой дверь.

Дом у Ирки двухэтажный, эта спальня находилась на втором этаже, в самом конце коридора. В коридоре никого не было, кроме их кошки Масленки, получившей свое имечко в самом раннем детстве за маниакальную страсть к маслу. Теперь Масленка была уже взрослой кошкой, и, хотя детских пристрастий не меняла, это не мешало ей быть чертовски умной, иной раз умнее другой собаки. Она, к примеру, с большим энтузиазмом выполняла команду «Фас!», правда, пользовалась при ее исполнении не зубами, а когтями. Плантацию тети Лениной клубники местные пацаны обходили за километр. Ко мне Масленка, слава богу, уже привыкла, поэтому, доброжелательно потеревшись белоснежным боком о ногу, сосредоточенно проследовала к двери, из которой я вышла, и, обернув вокруг себя пушистый хвостик, села и замерла, терпеливо поджидая появления вражеских ног на охраняемой территории.

— Правильно, Маська, — одобрила я, спускаясь вниз по лестнице, — когда он выйдет — распусти ему джинсы на шнурки!

Оказавшись внизу, я огляделась и прислушалась. Тихо, никаких признаков мыслящих существ не наблюдалось.

— Эй! — позвала я и, не рассуждая особо, принялась открывать все двери подряд. — Люди, где вы?! Ау!

Добравшись до угловой комнаты, той самой, в которой происходил столь неудачно завершившийся прием гостей, я покачала головой. Глаз приятно радовала гора грязной посуды вперемешку с огрызками и объедками.

Пустые водочные бутылки сиротливо жались к ножкам стола, глянув на них, я дрогнула. Чтоб я еще раз…"Вообще-то Ирка настоящая свинья. Могла бы и убраться!"

Наконец я добралась до веранды. Дверь, обычно распахнутая настежь из-за разбухших от постоянных ливней половиц, была плотно закрыта чьей-то заботливой рукой. Это меня насторожило. Кому это понадобилось преодолевать трудности, сражаясь с дверью? Я торопливо ткнула ее рукой, но, как и следовало ожидать, она не открылась. Чуть отступив, я изловчилась и налегла на дверь с размаху, крашеные доски прогнулись, застонали и нехотя подались. Влетев на веранду и с трудом удержав равновесие, я огляделась и остолбенела. Да, денек сегодня… То есть ночка… Или утро, я запуталась уже…

На потертом зеленом диванчике возле круглого стола сидел Юра и моргал на меня с самым что ни на есть удивленным видом. На коленях у него сидела всклокоченная Ирка в расстегнутой блузке, она была без очков, поэтому подслеповато щурилась, стараясь разглядеть вошедшего.

В первый момент я растерялась и ойкнула. Но мы же не малые дети, в конце концов, это личное дело каждого, может, у них любовь до гроба. Я деликатно кашлянула в кулак:

— Вообще-то я Надьку ищу…

— А-а-а… — протянула Ирка, пытаясь сосредоточится. — Стаська, это ты!

— Нет, не я. Это папа римский.

— Тебя же Ефим унес…

— Кх-м… Куда унес? — вытаращилась я, холодея. Что здесь вообще творилось?

— Ну наверх…Я ему сказала к дядьке на кровать тебя положить. Ты ж уснула, со стула упала…

«Какой ужас!» — подумала я и густо покраснела. Ну, может, и не особенно густо, но покраснела точно. Не придумав ничего лучше, я спросила:

— А времени сколько?

Юра, до сего момента культурно молчавший и не принимавший участия в нашей интимной беседе, встрепенулся и услужливо сообщил:

— Одиннадцать сорок…

Я схватилась за сердце. Домой хоть не показывайся.

Стас меня со свету сживет и непременно наябедничает маме, которая примется пить валидол и упрекать меня в полнейшей безответственности. Правда, это будет не раньше чем через пару недель, но все равно, я этого ох как не люблю! Ух, шпионище…

— Так где Надька? — снова спросила я, морщась от головной боли. — Мы домой пойдем…

— Она давно ушла. С Колей. Он ее провожать пошел.

У Надьки были небольшие проблемы с ориентацией.

Они и тебя сначала хотели домой отнести, но потом решили, что в деревне этого не поймут. По-моему, они правы…

«По-моему, тоже, — обрадовалась я, представив, как бы они несли меня через всю деревню в этом костюме, — это был бы смертельный номер…»

— Ладно, я пошла!

— Угу! — отозвалась подружка, машинально теребя волосы на затылке новоиспеченного кавалера. — Вечером зайди… Поговорим…. О саде…

После этих слов она тайком от кавалера скорчила таинственную рожу, как видно, намекая, что узнала нечто интересное.

«Ага, — я снисходительно поджала губы, — понятно, она на задании. Мата Хари фром Горелки!»

— Приду, — буркнула я, разворачиваясь и думая о том, что для начала неплохо было бы добраться до дома.

Я вышла на крыльцо и глянула вверх. Солнце стояло в зените, высоко в безоблачном небе весело носились стрижи, и все указывало на то, что денек, начавшийся для меня столь печально, будет отменным. Стараясь не вертеть шеей и не напрягаться, я поковыляла к калитке, держась для верности за ветки кустов. Возле калитки меня ждал сюрприз в виде Ефима, восседающего на невысокой скамейке. Как он сумел оказаться здесь раньше, чем я, было неизвестно. Мимо меня он не проходил, уж я бы его заметила. Не иначе как вылез через окно, видно, Масленка стояла насмерть.

— Ты домой? — весело поинтересовался Ефим, я кивнула. Он прямо-таки поражал своим оптимизмом и жизнерадостностью. — Нам по дороге.

Я хотела равнодушно кивнуть, но тут вдруг в голове что-то гулко ухнуло и раскатилось сухим металлическим дребезжанием. Поэтому я лишь кротко моргнула и чуть слышно всхлипнула. Ефим быстро поднялся с лавочки и распахнул передо мной калитку.

Добравшись до дома Степаниды, я осторожно потянула на себя дверь и заглянула в горницу. Никого. Я прислушалась. Тихо. Просочившись на родимую территорию, я шустро просеменила к своей двери. Дверная петля предательски скрипнула, я шмыгнула в комнату и затаилась. Однако изощрялась я напрасно. В доме явно никого не было. Да всем просто плевать. Так что, Анастасия, можешь помирать в канаве, тонуть в речке, заблудиться в лесу — пожалуйста! Никому и дела нет. Все занимаются только собой. Бабка, как пить дать, упилила в город, летом это ее излюбленное развлечение, а Стас…

Интересно, а чем занят Стас? Вот уж кому здесь точно делать нечего, кроме как меня изводить. Но это занятие он вроде бы бросил, так где его носит?

Неужели толчется, как и все местные лодыри, у пивной палатки с необычайно подходящим названием:

«Донна Анна»? Я сердито скинула уже осточертевший костюм и сунула туфли в коробку. Пойти, что ли, умыться? Лучше пойду попью. Жажда мучила ужасно. Накинув халатик, я выглянула за дверь.

Оказавшись на кухне, остановилась и задумалась.

Раньше мне никогда не доводилось мучиться похмельем, поэтому, что теперь делать, я совершенно не знала. Из чужих разговоров и анекдотов я теоретически представляла, что наутро надо похмеляться, но вот как именно?

Рассолом от соленых огурцов? Или от маринованных?

Или водки выпить? Если водки, то сколько? При одном воспоминании о национальном напитке меня замутило, и я с трудом сдержала рвотный позыв. Мамочки… Я заскулила и села на табурет. Люди, где вы? Через пару минут, справившись с накатившим приступом слабости, я поднялась и сунулась в буфет.

— Надо что-нибудь съесть, — бодро сказала я самой себе и икнула, — да, Стаська, ничего-то ты по-людски сделать не можешь! В кои-то веки приглянулся парень, так нет, надралась и загремела со стула. Хорошо, человек с понятием оказался, до кровати донес… А потом? — снова всполошилась я. — Было что-нибудь или нет? Нет!

Я бы, наверное, поняла. Или не поняла? Ну надо же, как все отвратительно! И ведь главное, не спросишь же!

Тут я расчувствовалась и, шаря в буфете в поисках чего-нибудь совместимого с моим протестующим желудком, всплакнула. Прощаясь сегодня с Ефимом у калитки, мы договорились встретиться в восемь «У Лизы». Доживу ли я до восьми? Нет, не доживу. Вдруг я наткнулась на банку с солеными огурцами. Это как раз то, что мне надо. Дрожащими руками я торопливо открыла крышку и, придерживая пальцами выскальзывающие огурчики, слила рассол в стакан. Надеюсь, это поможет.

— Да… — осуждающе прозвучало сзади, я вздрогнула и с перепугу стакан опрокинула. — Ну надо же!

Привалившись плечом к стенке и скрестив на груди руки, на меня, укоризненно качая головой, смотрел Стас. Я выругалась с досады и, сунув стакан в раковину, принялась вытирать тряпкой стол. Везде свой нос сует!

Стас тем временем продолжал стоять, качать головой и разглядывать меня так, словно играл в игру «Найди семь различий!». Под его взглядом у меня все валилось из рук, и я разозлилась. Уронив два раза подряд на пол салфетку, затем крышку от банки, затем открывалку, я поняла, что необходимо взять себя в руки, и с размаху запустила мокрую тряпку в раковину, но промахнулась, она угодила на пол, а Стас едва не испустил дух, так глубоко вздохнул.

— Не вздыхай, — прошипела я, — в тебя буду кидать — не промахнусь.

Но тот продолжал свое занятие и тянул:

— Да!.. До чего дошла, это надо же! Учительница!

Младших классов! Рассол с похмелья хлещет! Видели бы тебя твои ученики!

Я совсем уже собралась послать Стаса куда подальше, но непривычное состояние организма сыграло со мной злую шутку, я плюхнулась на табурет, обхватила руками гудящую голову и заревела. Стас заткнулся, созерцая мое жалкое состояние, почесал в затылке и молча удалился.

Я украдкой глянула ему вслед, вытерла слезы, подняла с пола мокрую тряпку и поставила на плиту чайник. Если опохмелиться по науке не удалось, хоть чаю попью. Поминутно хватаясь за голову и охая, я с трудом одолела чашку чая и два небольших печеньица. Тут на кухне снова появился Стас, но сил ругаться с ним у меня уже не было, печенье окончательно подкосило мои силы, и глаза потихоньку полезли на лоб. Он уселся напротив и поинтересовался:

— Что, штормит?

Я хотела огрызнуться, но достойного ответа не нашлось. Неожиданно он встал, шагнул ко мне и потянул за плечи:

— Пойдем!

— Куда? — жалко вякнула я, послушно вставая. — Я не хочу…

— Иди, хотелка… — усмехнулся он и, взяв за руку, потащил меня на улицу.

— Зачем? — вяло тянула я, имитируя сопротивление.

Стас вытащил меня в сад, остановился возле кустов крыжовника и приказал:

— Стой здесь!

Я послушно встала, проявляя, вопреки предсмертному состоянию, некоторые признаки интереса к непонятному поведению «двоюродного». Через минуту Стас вернулся, держа в руке стакан с чем-то очень похожим на воду из ближайшей лужи. Настороженно следя за его действиями, я собралась было попятиться, но сзади оказались колючие крыжовенные кусты.

— Я не буду это, — начала я, но тут Стас меня оборвал:

— Заткнись…

Поджав губы, я решила обидеться и стоять насмерть.

Однако никого уговаривать Стас не собирался. Приблизившись вплотную, он вдруг резко ухватил меня свободной рукой за шею, одновременно сунув стакан:

— Пей залпом!

— Нет!.. — замотала я головой, но было поздно.

Не успела я и пикнуть, как Стас одним движением, словно фокусник, вылил в меня содержимое стакана.

Едва не захлебнувшись, я попробовала заорать, в результате чего оставшаяся жидкость, которую хоть как-то удалось задержать, беспрепятственно пролилась дальше.

Питье было отвратительным, теплым и чуть кисловатым.

Мои внутренности решительно отказались от подобного соседства, меня прошиб холодный пот, ноги завибрировали, и, как подкошенная, я рухнула на колени. Меня уже не могло остановить ни присутствие Стаса, ни врожденное чувство прекрасного. Мучительный спазм согнул меня крючком, но тут я почувствовала, как рядом на колени опустился Стас, одной рукой обнимая меня за плечи, а другой заботливо поддерживая мой лоб…

Не знаю точно, сколько прошло времени, прежде чем я смогла разогнуться. Одно могу сказать с, уверенностью — мне здорово полегчало. Ноги и руки, правда, тряслись, со лба градом катился пот, но все это уже были мелочи. Так мы и стояли на коленях перед кустами, Стас прижал меня к себе, я же, уткнувшись носом в его полосатую футболку, горько сожалела о том, что последнее время всячески его изводила и вообще вела себя как последняя свинья. Я так расчувствовалась, что решила поплакать, но поскольку это занятие для меня вещь весьма редкая, слезы, видно, все кончились, я поскулила-поскулила, да и заткнулась. «Ладно, сойдет!» — рассудила я, — и так — Вставай, салага! — снисходительно сказал Стас. — Пошли домой… — и добавил:

— Алкоголичка…

Не в моих принципах спускать кому бы то ни было подобные заявления, но сегодня явно не мой день, я пропустила это мимо ушей и задергалась, пытаясь встать.

— Ну и ну! — покачал он головой. — Ладно, кончай дергаться! Не умеешь пить — не берись!

Я согласно замычала, рассчитывая, что Стас проявит человеколюбие и поможет мне подняться. Он не только не обманул моих ожиданий, но даже пошел дальше: нагнулся и взял меня на руки. Хотя для него это был невелик подвиг, даже не крякнув, он без всякой натуги отнес меня в дом и сгрузил на кровать.

— Надеюсь, — закрывая за собой двери, съязвил Стас, — снять халат ты в состоянии сама…

— Ага, — обрадовалась я и прохрипела вдогонку:

— Стас, а бабка в городе, что ли?

— Нет, к Митрофановым пошла…

Он стал объяснять что-то о ведре, которое куда-то понесла бабка Степанида, я согласно кивала в такт его словам, а глаза мои слипались, слипались, слипались…

Раздраженное громыхание металлической посуды заставило меня подскочить на кровати, я в недоумении вытаращилась на дверь и прислушалась. Очередной удачный бросок не иначе как цинкового корыта об стену дал понять, что сражение в самом разгаре, я задумалась. Может, нас грабят? Через секунду за стеной что-то тонко звякнуло и, соприкоснувшись с полом, разлетелось в разные стороны десятками осколков. «Пожалуй, это банка…» Тут мне показалось, что сквозь непрекращающийся грохот я различила раздраженный бабкин голос, прислушалась и убедилась, что так оно и есть. Да, совершенно определенно она находится в скверном расположении духа. Мое предположение тут же подтвердила сама Степанида, строго выговаривавшая кому-то:

— Ишь ты! Скажи на милость!

После чего снова раздался грохот и вслед за ним более привычный набор бабкиных выражений, повторить который я не берусь по причине природной скромности и хорошего воспитания. Самым ласковым из них была рожа паразитская, однако кого она честила, было непонятно, на личности она не переходила. Мои догадки разрешил раздавшийся совершенно неожиданно голос Стаса.

Разом перекрыв бабкино взвизгивание, он категорично пробасил:

— Это ее личное дело.

Это глубокомысленное изречение заставило меня навостриться и вытянуть шею. Похоже, бабка честит меня.

А Стас (кто бы мог подумать!) за меня заступается! По совести, это ни в какие ворота не лезет! Я имею в виду бабку. Я ведь ей даже не внучка! Какое ее дело? За проживание исправно плачу, кавалеров не вожу, на пол не мусорю… Хочу — завтра замуж выйду, и баста! В тот же самый момент я услышала:

— Вот замуж выйдет, тогда пусть и шляется!

Ох уж эти мне провинциалы! Такие люди дремучие, ужас просто! Одни предрассудки и условности!.. И снова меня насторожил голос Стаса:

— Это ее личное дело…

Хоть один нормальный в этом сумасшедшем доме!

Я глянула на часы: пять. Где тут у нас зеркало? Ладно, если умыться, жить можно… Выходить из комнаты не хотелось, для достойной пикировки с бабкой у меня был явный упадок сил, но словно нарочно мне смертельно приспичило в туалет. Помучившись немного и поняв, что обмануть организм не удастся, я еще раз глянула в зеркало и вышла из комнаты. Мое появление на долю секунды прервало страстный бабкин монолог, Стаса, как выяснилось, в горнице уже не было. Правду сказать, выдержать разошедшуюся бабку непросто. На полу возле плиты я разглядела остатки разбитой банки, Степанида коршуном замерла над ними с веником, явно терзаясь оттого, что некому предъявить претензии за нанесенный ущерб.

Хорошо, что у меня железное алиби… Увидев меня, бабка оживилась, подбоченилась и поджала губы. Я с независимым видом направилась к дверям, этого она уже не снесла, поворачиваясь за мной, словно флюгер, изобличающе ткнула вслед костлявым пальцем:

— Слава богу. Веры здесь нет! Где это видано?!

Прикинувшись, что совершенно не понимаю, о чем речь, я молчком шмыгнула в дверь. Бабка продолжала буйствовать, но вслед за мной не вышла…

Посетив известное заведение, я взбодрилась и прогулялась по саду, мимоходом сунув нос в окно к Стасу.

Комната была пуста. Пошарив в раздумьях по клубничным грядкам, я набрала в горсть ягод и заглянула в беседку, потом под летний навес, с некоторым удивлением убедилась, что Стас приступил-таки к постройке бани, однако его самого нигде не обнаружила. Наконец я добралась до сарая.

— Стас!

В глубине души я испытывала к «двоюродному» большое чувство признательности, и мне непременно хотелось как-то его выразить. Войдя в сарай, я разглядела его любимую «девятку» и лишь затем увидела половину Стаса. Вторая его половина лежала под машиной, заднее колесо было снято и сама «девятка» поднята домкратом.

Я легонько пошлепала пальцем по пыльному капоту и проникновенным голосом поинтересовалась:

— Колесо проколол, да?

Стас выбрался из-под машины, сел и хмуро спросил:

— Тебе чего?

Это было немного грубовато с его стороны, но я не стала обращать внимания, желание сказать Стасу что-нибудь хорошее пересилило.

— Ничего, — я улыбнулась, — посмотреть… Машину чинишь?

— Чиню.

— Сломалась, да?

— Да.

— А-а! Понятно. — Он посмотрел косо и усмехнулся. — А сам починить сможешь?

— Смогу.

— А! А что сломалось?

Стас произнес фразу, в которой я услышала два знакомых слова: «капот» и «двигатель», в конце прозвучало слово «накрылся», я кивнула, переминаясь с ноги на ногу, Стас моргнул на меня пару раз и опять залез под машину. Теплой дружеской беседы, какие частенько случались у нас в прежние времена, очевидно, не получалось.

Стас на меня злился, мало того, он явно тяготился моим присутствием. Решив не сдаваться так просто и попробовать еще раз, я обошла вокруг «жигуленка», чертя по поверхности пальцем, наткнулась на несколько вмятин и царапин и, предположив, что это должно его расшевелить, радостно сообщила:

— Ой, Стас, смотри, у тебя тут машина помята!

Некоторое время в сарае царила гробовая тишина, потом Стас сердито засопел да как рявкнет:

— Иди, Стаська, отсюда!..

Я подпрыгнула и выкатилась вон.

— Подумаешь! — пренебрежительно тянула я, торопливо шлепая к площади Восстания. — Обиделся! Просила я его здесь оставаться? Или они что, думают, я без них «Спокойной ночи…» смотрю и спать ложусь? А бабка тоже хороша! Нет, пора с этим кончать! Всякая там демократия хороша по телевизору, а когда тебе каждый норовит своим мнением в глаз тыкнуть — это полный беспредел. Стоило за столько верст ехать, чтобы на третьем десятке получить сладкую парочку из бабки с нянькой!

Настроенная самым решительным образом, я стремительно приближалась к очагу культурного времяпрепровождения горельчан, машинально поправляя свежеуложенную прическу и поминутно поглядывая на часы.

Опоздать я не боялась, но и приходить раньше было не в моих привычках. Природная вредность требовала прибыть к месту свидания тютелька в тютельку, чтобы удостовериться, что и кавалер прибыл точно к назначенному сроку. Минутная стрелка замерла в строго вертикальном положении, когда я, последний раз украдкой глянув в маленькой карманное зеркальце, обогнула трансформаторную будку и вышла к магазину промтоваров, что был расположен как раз напротив бара «У Лизы».

К вечеру на площади, или, как это называлось у местного населения, «на круге», собиралось довольно много народу. Количество, естественно, варьировалось в зависимости от времени года и погодных условий, однако сегодняшняя благодать гарантировала присутствие как минимум двух третей способных самостоятельно передвигаться горелкинских обитателей. И, окинув площадь взглядом, я поняла, что так оно и есть. Большая часть народу живописно располагалась возле «Донны Анны», «Лиза» в большей степени привлекала дачников, то есть горожан, явно пытающихся разнообразить бесхитростный деревенский отдых элементами привычной жизни.

Не успела я приглядеться к витрине магазина, отражающей толпящийся возле бара народ, как от толпы отделилась высокая статная фигура и двинулась в мою сторону.

Я оглянулась. Глаза против воли стали округляться, и дыхание сбилось.

Ефим к нашей встрече, безусловно, подготовился.

Сногсшибательный летний костюм, хотя и не был омрачен присутствием галстука, сразу поражал воображение качеством пошива и, насколько я в этом разбираюсь, ценой. Однако самым эффектным дополнением к наряду божественного синеглазого блондина был букет пурпурных роз, причем раздобытый не иначе как в городе, поскольку в Горелках подобное просто не произрастало.

Все это великолепие, провожаемое не одним десятком завидующих женских глаз, размашистым шагом стремительно приближалось ко мне, а я вдруг смешалась и растерялась. Так, мне только еще покраснеть не хватало!

«Совсем ты одичала, Анастасия, за два года на периферии! Если уж букет голландских роз производит на тебя столь мощное впечатление, то дальнейшее твое поведение становится настолько непредсказуемым, что…»

— Привет!

— Привет, — жалко вякнула я, пряча глаза и тщетно стараясь улыбнуться.

Подозреваю, что Ефим моментально оценил произведенное на меня впечатление, потому что довольно заулыбался и протянул мне цветы:"

— Это тебе!

Заполучив колючие стебли, я немного очухалась, сделала мах ресницами и романтично понюхала ближайший бутон. Он, как и предполагалось, почти ничем не пах, зато привычный ритуал вернул меня к простейшей изученной схеме свидания, и я мурлыкнула:

— Спасибо…

Ефим снова расплылся в улыбке и поинтересовался:

— Ну что, в баре посидим или, может, прогуляемся?

Нажим, с которым он произнес последнее слово, меня насторожил, глянув в окаймленные густыми черными ресницами глаза, я чуть сморщила нос и доверительно сообщила:

— Я есть хочу!

Он понятливо кивнул и предложил мне руку. Ловко уцепившись за его локоть, я пристроила поудобнее букет и засеменила рядом. Поднимаясь по лестнице, Ефим склонился и шепнул:

— Ты производишь на всех мужчин сногсшибательное впечатление!

Я, как и положено, слегка смутилась, тщетно пытаясь разглядеть из-под опущенных ресниц штабеля поклонников, не увидев ничего интересного, выступила с ответным комплиментом:

— А по-моему, все присутствующие здесь леди забыли собственную фамилию, тараща на тебя глаза!

Ефим довольно улыбнулся, а мне пришлось признать, что мой комплимент гораздо ближе к истине, Чем его.

С трудом сдерживая нестерпимое желание скорчить рожу и показать окружающим язык, я чинно проследовала вслед за кавалером к стойке, взгромоздилась на высоченный табурет и заглянула в карту вин. Букет я водрузила на стойку, что явно пришлось не по душе бармену. Он затосковал, надувая щеки, и принялся яростно протирать бокалы. Тут вмешался Ефим.

— Леня! — ласково позвал он, а я подивилась тому, что человек здесь без году неделя, но уже знает имя бармена.

— Да, я вас слушаю, — едва не выпал из-за стойки Леня.

Ефим кивнул на букет, это произвело на бармена самое благоприятное впечатление, он радостно улыбнулся и пропел:

— Конечно!

В результате мой букет в мгновение ока оказался в высоченной керамической вазе, перед Ефимом возникло виски, а передо мной — мартини.

— Тебе нравятся цветы?

Я кивнула.

— Ты такие раньше видела?

Сначала я удивилась. Что значит «такие»? Еще раз покосившись на вазу, я убедилась, что ничего сверхъестественного там нет, и неопределенно кивнула головой…

Красивые розы, конечно… Но они сейчас на каждом углу… Ой, так это ж в Москве! Здесь-то таких и правда нет.

Теперь я покосилась на Ефима, раздумывая, на самом ли деле он не признает во мне москвичку или придуривается? Два года, конечно, свое дело сделали, и я, вероятно, многое переняла от местного населения, но поверить в то, что неистребимое московское «аканье» исчезло бесследно, не могла.

— Не-а, — отозвалась я, — не видела. Здесь все больше астры да золотые шары…

Ефим покровительственно кивнул, как видно, гордясь подвернувшимся шансом приобщить провинциалку к прекрасному, и добавил:

— Это розы.

В любом случае, это уже было лишним, я поджала губы и, едва удерживаясь от смеха, кивнула:

— Это я поняла.

Боже мой, неужели он и в самом деле считает меня такой дремучей? Приду домой — надо будет еще раз глянуть в зеркало. Тут меня посетила интересная мысль, и я спросила:

— А чем ты занимаешься?

Ефим осторожно коснулся моих пальцев и негромко ответил:

— Я сижу рядом с самой красивой девушкой на свете…

Я скромно потупилась. , — А до этого?

— Вообще?

— Вообще…

Состроив физиономию, которая, как я предполагала, делала меня года на три моложе и выражала наивную любознательность и непосредственность, я улыбнулась и стала ждать ответа. Ефим нежно пожал мне пальцы и начал рассказывать о полной безысходности и серых буднях столичной жизни. Я внимательно его слушала и трясла головой, временами удивляясь про себя, в каком же занудном городе умудрилась прожить столько лет, совершенно об этом не догадываясь. Вполне возможно, мое двухгодичное отсутствие повлияло на облик столицы самым отрицательным образом, так, что я даже стала подумывать, не вернуться ли мне обратно, пока Москва вовсе без меня не зачахла.

Жизнь Ефима выглядела абсолютно беспросветной до той самой минуты, пока, раздевшись на горелкинском пляже, он не поднял глаза и не увидел меня. Я к моменту повествования о пляже уже цвела и пахла, как мимоза в парке, застенчиво трепетала ресницами и смущенно выводила пальцем на полированной поверхности стойки крючки и загогулины. Интересно, а как он отреагирует, если я признаюсь, что тоже живу в Москве, отрабатываю в местной школе последний год, выпускаю своих третьеклашек и могу быть свободной, аки та птица, что, пролетая вчера над нашим садом, нагадила на сохнущую на веревке Стасову футболку?

Вдруг Ефим перепугается до смерти, узнав, что любовь всей его жизни, приняв признания за чистую монету, вцепится в него в Москве мертвой хваткой? Такого надругательства над моими чувствами я перенести не смогу, поэтому мысль признаться во всем Ефиму прочно засела в моей голове, и я стала поджидать удобного момента, чтобы выяснить, в конце концов, не пытается ли это синеглазое сокровище всего-навсего завести легкую интрижку с провинциальной учительницей начальных классов.

— Еще мартини? — поинтересовался Ефим, когда закончил свое жизнеописание.

Я дернула плечом и протянула:

— Вообще-то я хочу есть…

— Ах да! — спохватился Ефим, моментально соскакивая со стула и помогая мне. — Прости, Настенька, совсем забыл!

Мы перешли из бара в зал со столиками. Бодро вышагивая в предвкушении ужина, я размышляла о том, что вести серьезные разговоры гораздо удобнее, сидя на нормальном стуле, а не как курица на насесте на высоком табурете. Ефим поддерживал меня под локоток, и слава богу, потому как, добравшись до свободного столика, я огляделась и увидела сидящего метрах в пяти от нас Сему.

Есть мне сразу расхотелось, но деваться было уже некуда: столик находился возле стенки, а с другой стороны меня бодро подталкивал к стулу Ефим.

— Здорово, Ефимушка! — пропел, увидев нас, Семен и явно оживился, глаза прямо-таки заблестели, и губы расползлись в улыбке до самых ушей. — Вот где ты пропадаешь!

Ефим оглянулся. По его лицу, мимолетно скользнула тень неудовольствия, но в следующую секунду он повернулся к Семену и протянул руку:

— Здорово, Сеня!

После чего они чинно расстались, Ефим сел напротив меня, постаравшись загородить от Семена, а тот повернулся к своим друзьям. За столиком, спиной к нам, сидели еще двое мужчин, кто это был, я не разглядела. Четвертой в этой живописной компании была дама, судя по виду, местная матрешка. Настроение, несмотря на все прилагаемые усилия, у меня испортилось, я тоскливо изучала меню, машинально бросая косые взгляды за спину Ефима. Он это заметил.

— Настенька.., поверь, тебе совершенно нечего бояться.

Я тоже улыбнулась, показывая спутнику, что рядом с ним мне и сам черт не страшен. В самом деле, чихала я на этого Сему, если он попробует испортить мне вечер с мужчиной моей мечты, я ему обе руки оттяпаю. Просто совершенно не хочется видеть это гнусную рожу, вот и все. По крайней мере, я так думала.

— Так ты бизнесмен? — продолжила я начатый разговор. — И как успехи?

— Как у всех, Настенька. Успехи разные бывают, пока все хорошо. Вести бизнес в Москве сложно… Москва — это государство в государстве, свои законы, свои правила… А теперь, когда я тебя встретил…

Расправляясь с шашлыком, я еще раз с удовольствием выслушала, какая я замечательная, красивая и необыкновенная. Решив немного пощадить красноречие Ефима, я стала рассказывать ему о своей работе, о своих малышах и так увлеклась, что лишь в самую последнюю секунду увидела возникшую за спиной Ефима красную рожу Семена. Он был здорово пьян, я поняла это через полсекунды и, заткнувшись на полуслове, уставилась на него, Ефим оглянулся и тут же встал.

— Здравствуй еще раз, — раздраженно бросил он, становясь между столиком и незваным гостем. — Чего тебе?

Сеня тяжко вздохнул, пытаясь молча сдвинуть Ефима в сторону, но это, скажу я вам, сделать не так-то просто.

Ефим убрал его руки и еще раз спросил:

— Тебе чего?

Не скажу, чтобы он пытался вести с ним светскую беседу, но и никаких особо агрессивных действий тоже не предпринимал. Этому я обрадовалась, потому что зал небольшой, если они начнут здесь руками размахивать, не дай бог, меня заденут. К тому же с Сеней еще двое, и сейчас они со все возрастающим интересом наблюдают за этой толкотней. Наконец Семен вполне членораздельно сказал:

— Я просто хочу к вам присесть…

— Моя девушка не хочет, чтобы к нам кто-нибудь присаживался, — весьма доходчиво объяснил Ефим, а меня словно горячей волной окатило. Как он сказал?

«Моя девушка»? Здорово звучит, просто прекрасно. Каждому сразу стало понятно: я — девушка Ефима, а не кто-нибудь.

На моем лице, видимо, что-то отразилось, потому что Сеня, глянув на меня, принял это на свой счет. Из красного лицо его сделалось багровым, набычившись, он прорычал:

— Правильно сказал Гордей, эта сука…

Ефим, не дав ему обнародовать цитату какого-то неизвестного Гордея, вдруг хватанул Сеню за грудки и тряханул так, что тот захрипел. Его дружки вскочили с места, как, впрочем, и большая часть посетителей. Я вцепилась обеими руками в сумочку, ни секунды не сомневаясь, что здесь сейчас произойдет потасовка, однако они бросились к Сене, в два голоса призывая Ефима успокоиться и не шуметь. С трудом вырвав Сеню из рук разъяренного оппонента, они потащили его вон, а Ефим злобно клацал им вслед челюстью и явно хотел сказать что-то непечатное. Матрешка понуро поплелась вслед за мужиками, бросая тоскливые взгляды на недоеденный ужин.

Я в это время сидела за столиком девочкой-ромашкой, хлопала ресницами, демонстрируя быстро проходящий испуг и восхищение действиями моего защитника.

— Испугалась? — Ефим сел рядом, я хотела сказать правду, но быстро передумала и утвердительно кивнула.

— Эх, ты! — он усмехнулся, обнял меня за плечи и поцеловал в висок. — Я же сказал, что со мной тебе бояться нечего…

Граждане, может, я сплю?

«Неужели это все правда? — Я машинально гоняла по бокалу соломинкой оливку и искоса поглядывала на Ефима. — Он слишком хорош для меня.., слишком хорош… Ерунда собачья, он и мизинца моего не стоит. Так не бывает… Господи, до чего он хорош! Блондин… Всегда терпеть не могла блондинов. Пожалуй, я и сейчас их терпеть не могу. Кролики безглазые. Все, кроме одного…»

Все это вертелось в моей головушке стремительным пестрым клубком, не имеющим ни конца ни начала. Одновременно я слушала Ефима, который рассказывал какую-то историю из далекого пионерского детства, укрепляющую меня во мнении, что пай-мальчиком он сроду не был. Хотя он мог рассказывать что угодно, даже как он совершал беспосадочный перелет Москва — Сатурн, я все равно бы слушала. Легкий ужин, расслабляющая музыка и пара бокалов мартини внесли свою лепту в происходящее. Пронзительные синие глаза то обжигали, заставляя пылать мои щеки, то уплывали, растворяясь в покачивающейся голубоватой дымке, дразнили и смеялись, красиво очерченные чувственные губы улыбались, голос глухо манил, а я задыхалась и была счастлива.

— Ефим! Здорово!

Я подпрыгнула на стуле и испуганно огляделась. Это еще кто? Наконец в полумраке бара я разглядела парня, склонившегося к нашему столику. Да это Коля!

— Здорово! — отозвался Ефим, хлопнув его по плечу, и предложил:

— Присаживайся!

— Ты извини, Ефим, — тут Коля глянул на меня, и его физиономия приобрела оттенок легкой грусти, — я за тобой… Срочно…

Мы втроем переглянулись и поджали губы. Ефим глубоко вздохнул. Пришелец ответил еще более глубоким вздохом, и я поняла, что расстаться все же придется.

В тот момент это показалось мне просто ужасным. Я не хочу. Анастасия, ты дура, смотри рыдать не начни. Вот забавно будет выглядеть. Меня немного утешил явно расстроенный вид Ефима, похоже, ему тоже не хочется расставаться. Ведь мы могли бы еще погулять по берегу, дойти до… Черт, да ведь не умираешь ты, возьми себя в руки!

— Мы завтра встретимся, ладно?

Я кивнула:

— Угу!

После этого Ефим оживился, повернувшись к Коле, выразительно глянул на него, и тот живо сообразил:

— Ну я на улице подожду. Покурю…

Он исчез, а Ефим взял меня за руку и потянул к себе.

Я послушно подалась, словно беспозвоночное, и, почувствовав его губы, закрыла глаза.

— Пойдем!

Мы направились к выходу, я вспомнила:

— А цветы?!

Ефим кивнул и через минуту вернулся с букетом.

Я крепко прижала розы к себе, несмотря на то, что они весьма сильно кололись. Николай терпеливо ждал внизу у ступенек.

— Настенька, я тебя проводить не могу… Прости меня, ладно? — Ефим заглянул мне в глаза, и я, конечно, кивнула. — Ну до завтра!

Махнув на прощание, они быстро направились в сторону магазина «Продукты». В свете неярких фонарей я увидела на краю площади огромный черный джип.

Хлопнули дверцы, и через мгновение машина исчезла за углом.

Добравшись до дома, я захлопнула за собой калитку и, привалившись к ней спиной, закрыла глаза.

— Вон она, явилась! — раздался с веранды недовольный бабкин голос, и мое прекрасное настроение как ветром сдуло.

Надоели они мне, видеть их больше не могу.

— Явилась? — прошипела бабка, сверкнув глазами на букет. — Нашлялась?

Я подобралась и радостно сообщила:

— Ага! А вам какое дело?

Бабка взвилась:

— Как какое?! Ты тут живешь али нет? Перед людями только позоришь! Какая ты учительница после всего?

Срам!..

— В чем срам? Чего ерунду мелете? Я что, дитя малое?

Поздновато меня учить, вам так не кажется?

— Учить ее поздновато, гляньте, люди добрые! Она у нас сама учительница! Кого хошь научит! Чему ты научишь? Как дома не ночевать да вино лакать? Молодая девка, а никакого стыда нет…

Что и говорить, сцепились мы с бабкой не на шутку.

Права она или нет, сейчас не имело никакого значения.

Я прекрасно знала: стоит ей уступить один раз, и она всю плешь тебе проест со своими доисторическими нравоучениями. Можно, конечно, плюнуть на них и уехать в город. Но сбегать не в моих принципах. К тому же Ефим здесь, а не в городе, поэтому делать мне там нечего. И что это бабка так взъелась? Аж позеленела вся. Что особенного произошло? Всякое бывает в жизни, зачем же так волноваться?

— Хватит орать! — гаркнула я в конце концов. — Я вам не внучка, чтобы всякие бредни выслушивать! За проживание исправно плачу, не нравлюсь — завтра же съеду, Контраковы тоже вон дачу сдают…

После этого бабка вдруг побледнела и схватилась за сердце. Ой, не перестаралась ли я? Я ей, конечно, не родня, но знаю, что она ко мне здорово привязалась и, несмотря на показную суровость, за меня переживает. Но только лишь у меня мелькнула тень мысли о том, что, пожалуй, надо немного сбавить обороты, бабка развернулась и выдохнула:

— Чтоб завтра ноги твоей здесь…

Я опешила и открыла рот. Этого я никак не ожидала.

Степанида тем временем развернулась и ушла к себе, громко хлопнув на прощание дверью.

Ситуация, однако. Все так быстро перевернулось с ног на голову, что я даже растерялась. Ведь, в общем-то, я говорила не серьезно, так, в запале. Мы частенько с бабкой переругивались, она это дело уважала, размяться для разрядки, но так мы с ней никогда не ссорились. И никогда такой злющей я ее не видела. Я села на лавку и подперла кулаком подбородок. Может, что-то случилось, чего я не знаю? Следя за беспрерывно мельтешащим маятником треклятых ходиков, я растерянно барабанила по столу пальцами. Может, пойти к ней, спросить, в чем дело? Нет, я не могу. Это ведь она на меня набросилась, как с цепи сорвалась. Так, а где Стас?

Не успела я о нем подумать, как он возник передо мной, и вид имел такой, словно я только что кого-то убила.

— Ты озверела, что ли? — Он сел напротив и сцепил перед собой пальцы. — Что с тобой?

«Так, — сообразила я, неожиданно разозлившись, — этот игрок не из нашей команды…»

— В чем, собственно, дело?

— Настя… За что ты на нее наорала?

— За что? За то, что лезет куда не надо!.

— Она за тебя переживает…

— Она не за меня переживает. Она переживает за то, что люди скажут. Как же, у Степаниды Михайловны такая жиличка, такая жиличка! Вы слыхали? Она домой после «Спокойной ночи, малышня!» не пришла! Представляете, какая развратная особа?

Я вытаращила глаза и затрясла головой, изображая всю глубину ужаса, охватившего ближайших соседей.

Стас сжал губы, и по его скулам заходили желваки.

— Я вижу, что еще кое-кого мое поведение не устраивает. Стас, дорогой, ну хоть ты объясни мне, как быть?

Что теперь — закопаться, в землю лечь? Можете вы наконец понять, что я не маленькая уже? Я не ребенок, Стас. Все делают, что хотят, и все из лучших побуждений, а ты слова сказать не можешь, сразу обиды! Что, не так?

Тебя я, конечно, понимаю, ты тут по долгу службы, работа у тебя такая, но мне, сам подумай, легче от этого?

Высказав в лицо Стасу все свои претензии, я жестом предложила ему ответить.

— Ты просто дура, Настя, — отозвался вдруг он, я даже икнула.

— Я дура?

— Ты. Утверждаешь, что шибко взрослая, а сама несешь околесицу.

— Это почему же?

— Потому что.., последние несколько дней ты словно по фазе двинулась… Дома не ночевала и надралась, словно сапожник последний. Смотреть тошно было.

— А что же ты смотрел? И в сад меня таскал?

— Да чтобы ты горницу не загадила! — рявкнул Стас. — И бабка права, кому это терпеть приятно? Если бы она за тебя не переживала, она бы тебя выгнала давно!

— А она и выгнала!

— И правильно сделала!

— Да она.., да ты… — Тут у меня от обиды горло спазмы перехватили. — Вы все.., из-за денег! Я ей все в доме сделала, а ты.., мама тебя купила! За зарплату свою стараешься!

Стас вскочил на ноги:

— Дура!

Я грохнула по столу кулаком:

— Не смей на меня орать! Не смей! Кто ты такой? Холуй .. Ненавижу тебя! И всех вас! Завтра вы от меня избавитесь, можете радоваться!.. Видеть тебя не могу!

Взлетев с лавки, я рванула к себе, едва не сбив Стаса с ног. Оказавшись в своей комнате, развернулась и со всего маха шарахнула дверью. Дом дрогнул, через мгновение за стеной что-то скрипнуло и грохнулось оземь. По дощатому полу раскатились во все стороны детали, и ненавистные скрипучие ходики прекратили свое существование. Тренькнула, распрямившись, пружина, и во всем доме воцарилась гробовая тишина.

Закинув руки за голову, я лежала, не раздеваясь, на кровати и таращилась на потолок. За последние полчаса я раз двадцать дословно вспомнила наш последний со Стасом разговор, каждый раз переживая все заново.

Обида клокотала в груди, горько щемило сердце, и глаза наполнились непрошеными слезами.

"Никому я не нужна. Ни-ко-му… И правильно. Кому нужна такая дура, как я? Ну и плевать. Мне тоже никто не нужен. У меня квартира в городе есть. Пусть тут вдвоем с бабкой целуются. Они оба хорошие, правильные, вот и ладно. Зато у меня есть Ефим. Он так и сказал:

«Моя девушка!» Значит, он — мой парень И его не интересуют ни мои деньги, ни моя мама. Он считает меня провинциалкой, что ж, пускай так. Я нравлюсь ему такой, какая есть"

Мысли о Ефиме наполнили грудь теплом, я заулыбалась и постаралась представить: что он сейчас делает? Он в отпуске, куда, интересно, его Коля так срочно вызвал?

Может, это что-то опасное? Почему сразу опасное? Ирка могла нафантазировать бог знает чего, с нее станется!

Хотя они, конечно, лихие ребята, это сразу видно. Может, этот Юра Ирке что-нибудь рассказал? Так, я же совсем забыла, что обещала к ней прийти! Я посмотрела на часы. Самое время. Чтобы не повторить ошибку позапрошлой ночи, я натянула теплый свитер, джинсы и бейсболку. По сложившейся уже традиции сунулась было в окно, но остановилась.

— Я ни от кого прятаться не собираюсь, — напомнила я себе и решительно направилась к двери.

Но проявлением абсолютной самостоятельности я никого не шокировала. В горнице никого не было, даже свет не горел. «Ах, так, — подумала я, — тогда беру свою зубную щетку и останусь ночевать у Ирки! А потом и совсем к ней перееду!»

Завернув щетку в полиэтиленовый пакетик, сунула ее за пазуху и, не таясь, покинула бабкин дом.

* * *

Добравшись до улицы Гагарина, я притормозила, немного подумала и свернула на улицу 50-летия Октября, напоминая себе в целях профилактики, что от любопытства кошка сдохла. К моему счастью, на этой улице фонари чрезмерным усердием население не баловали, но, справедливости ради надо признать, что на это были свои причины. Здесь велось весьма активное строительство дачных коттеджей, особенно в дальнем конце, и половина улицы была перекопана. Осторожно лавируя среди ям и кочек, я прикинула примерное расположение дома Савченко и, подойдя поближе, завертела головой, стараясь отыскать табличку с номером.

— Так, где же ты… Так, так… Ага, вот!

Обнаружив искомый дом, я осторожно приблизилась к зеленому забору в надежде разыскать в нем какую-нибудь щелочку. Но забор у семейства Савченко был добротный. Широкие доски ладно подогнаны одна к другой и прочно закреплены.

Я не слишком опасалась вертеться возле чужого забора. Ближайший горящий фонарь находился отсюда метрах в пятидесяти, да и тот не особо усердствовал, за забором стояла полнейшая тишина, наводившая на мысль, что если мы с Иркой снова проторчим сегодня в саду, то мало что увидим. Вскоре мне надоело здесь топтаться, и я решила вернуться назад, до улицы Гагарина: так к Иркиному дому можно было пробраться гораздо быстрее.

Не успела я пройти двух соседских участков, как услышала слабый шум подъезжающей к повороту машины.

Не знаю, почему я сразу ударилась в панику, в принципе встречаться с машинами мне доводилось и раньше, но сейчас на пустынной ночной улице звук мотора напугал меня до полусмерти.

— Так, не сходи с ума, — торопливо забормотала я, судорожно оглядывая место, где могла бы укрыться, — это обычная машина, самая обычная.., я так думаю… Господи, ну почему она должна ехать именно к ним? Ерунда…. ерунда.., ой, мамочки!

Единственным местом, куда, по моему разумению, в этот момент можно было спрятаться, был строящийся, а потому пустой коттедж на противоположной стороне улицы, на два дома дальше, чем дом Савченко. К этому моменту я уже приплясывала возле зияющей пустыми проемами окон новостройки, неотрывно глядя в сторону тихо подкатывающей машины. Поняв, что машина едет с выключенными габаритами, я не стала предаваться размышлениям о причинах столь странного поведения шофера машины глубокой ночью, а шустро нырнула в проем будущей двери будущего шикарного особняка.

Присев на корточки, я гадала, где же все-таки она остановится, и не слишком удивилась, когда машина замерла возле ворот Савченко. Пару минут ничего не происходило, потом ворота дрогнули, и иномарка вплыла внутрь.

— Я задумалась, не переставая поглядывать на зеленый забор. Если Ирка уже в саду, значит, она тоже видела эту машину. Может, ей удалось разглядеть, кто это проявлял такую исключительную осторожность? Стараясь не перепачкаться, я передвинулась ближе к оконному проему.

Отсюда видно лучше, но есть ли смысл ждать? Я огляделась вокруг. Строительство здесь началось не так давно, был вырыт подвал, и уже лежал фундамент, грудой навалены блоки, к тому же все перекопано и под ногами чавкает глина. На телогреечке гораздо удобнее, к тому же вдвоем куда как веселей.

Согнувшись, я двинулась обратно к дверному проему, внимательно оглядела улицу и шагнула. Почти одновременно распахнулась калитка дома номер семнадцать, и на улицу неторопливо вышел высокий мужчина. Я благоразумно ретировалась и про себя чертыхнулась. Любопытство, однако, пересилило, и я снова высунула нос наружу. И весьма вовремя это сделала, потому что гражданин, вышедший темной ночью подышать свежим воздухом, направлялся точнехонько к моему убежищу. Но самым отвратительным было то, что он был уже не один, теперь их было двое, и они здорово торопились, толкая перед собой груженую строительную тележку, крытую брезентом. Единственное, на что меня хватило, — так это вытаращить глаза от ужаса. Я превратилась в соляной столб и поделать с этим ничего не могла, неотрывно следя за быстро приближающимися мужиками. Неожиданно колесо тележки наехало на камень, она дернулась, и высокий парень тихо выругался:

— Черт!

Его голос привел наконец меня в чувство, я осторожно попятилась, одновременно оглядываясь по сторонам.

Через пару секунд они подойдут к двери, значит, выйти отсюда у меня нет никакой возможности. Меня моментально бросило в жар, я не знаю, зачем они прикатили сюда ночью тележку, но уверена, что встречаться с этими ребятами сейчас нельзя. Я глянула вверх. Незаметно перелезть через недостроенную стену не получится, есть ли здесь еще одна дверь на улицу, я не знала. Значит, единственное, что остается, это забиться в самый дальний угол. Шустро опустившись на четвереньки, я двинулась вдоль фундамента, ежесекундно оглядываясь и стараясь определить, где находятся ночные визитеры.

Сзади скрипнуло колесо, я сообразила, что они где-то в районе будущей кухни. Я направилась к виднеющемуся впереди дверному проему, переступая с величайшей осторожностью, под ногами чмокала глина, и мне приходилось передвигаться, словно на коньках, накатом. В какой-то момент я по неосторожности едва не угодила в довольно глубокую яму, успев в последний момент уцепиться за выступ фундамента. Очутившись в итоге в большом помещении, я потерянно вертела головой, не в состоянии в темноте определить, куда двигаться дальше.

Я прислушалась.

Из-за недостроенных перекрытий едва доносилась какая-то возня, что-то глухо звякнуло, и мне показалось, что это звук лопаты, вонзающейся в глину. Мужики шепотом переговаривались, вернее, переругивались, и, несмотря на нервную дрожь, меня вдруг одолело сильнейшее любопытство, отчего я едва не взвыла с досады.

«Глупая, глупая баба, — возвращаясь на трясущихся коленках к дверному проему, причитала я, — куда тебя, дуру, несет! Господи, сейчас они меня увидят… Нет, не увидят… Значит, услышат. Глина-то как чавкает!» Продолжая ругать себя, я добралась-таки до проема, перевела дыхание и медленно выглянула. Я увидела стоящую в проходе тележку, в паре метров от нее в потемках возились два неясных силуэта, чертя, как показалось в первый момент, по земле лопатами. Это меня удивило, но потом я поняла, что они сгребают глину.

— Ну хорош… — сказал один из них, разгибаясь. — Давай помоги!

Они отставили лопаты и подошли к тележке, тот, что был повыше, сдернул брезент на землю.

— Раз, два, взяли!

Поднатужившись, они рывком потащили что-то тяжелое, я вытянула шею, чтобы лучше видеть, и через пару секунд с силой закусила губу и опустилась на корточки. На глину, гулко шлепнув, свалилось безжизненное человеческое тело. Мужики ухватили его за руки и резво поволокли, я поняла, что рядом заранее выкопана яма, куда они, не медля, столкнули труп. После чего принялись энергично махать лопатами, комья глины застучали по одежде, потом звук изменился, и я смогла наконец оторвать взгляд от могильщиков. Стараясь унять молотящее сердце, я откинулась затылком к холодной кирпичной стене, стало немного легче, однако осознать реальность происходящего было сложно.

Кто эти двое и кого они здесь только что закопали?

Неужели Ирка была права? А я ведь ей не поверила, по совести говоря… Все это перестало походить на таинственную забаву, это было уже черт знает что, и разбираться нужно не нам, а милиции. А где же Ефим? Неужели он тоже причастен к этому? Ну а как же, он же с ними… Выходит, это настоящие бандиты.., и он бандит? О господи… Я закусила кулак и едва не заревела, зареветь мешал страх, цепкой рукой держащий за горло. Меж тем ребята закончили махать лопатами, и длинный негромко буркнул:

— Ладно, по-быстрому перекурим, и за дело… Где яма?

— Там, у стены, — махнул в мою сторону маленький, а я едва не отправилась в обморок.

Я быстро сообразила, в какую яму чуть не съехала возле этой двери. И значит, что у них есть еще чего закопать… То есть, наверное, кого… И мне следует незамедлительно выбираться из этого угла, потому что если они подойдут к той яме, то непременно меня увидят. Но как добраться до другого выхода, не попадаясь им на глаза?

Единственный реальный шанс покинуть эту комнату — это пересечь дверной проем и пройти по доскам, перекинутым над подвальным помещением. Мне казалось, что в другом конце комнаты темнеет еще один проход, но так ли это — разобрать было невозможно, к тому же неизвестно, есть ли выход оттуда или это тупик. Беспрестанно вытирая катящийся со лба пот, я никак не могла ни на что решиться, когда вдруг за стеной произошло движение:

— Ладно, покатили…

Скрипнули колесики, и я сообразила, что выбора у меня уже нет, последний шанс — рвануть через комнату по доскам, уповая лишь на то, что от неожиданности могильщики растеряются. И я напряглась, трясущимися губами зашептав: «Раз, два…», как вдруг за стеной в кустах что-то затрещало, я вздрогнула, а один из двоих выдохнул:

— Что за черт?

Они замерли, замерла и я, похоже, что в этот момент мы втроем занимались одним и тем же: гадали, что это было?

— Надо глянуть… — услышала вдруг я, и сердце тонко екнуло в ожидании чуда.

В общем, в чудеса я особенно не верю, привыкнув больше полагаться на собственные силы, но сейчас произошло именно то, что я без раздумий отнесла к разряду чудес.

Робко высунув кончик носа из двери, я увидела, что один из мужиков осторожно направился к выходу, а второй, развернувшись ко мне спиной, с интересом наблюдает за своим товарищем. Не испытывая более судьбу, я мелкими шажками прошелестела мимо двери, пролетела, едва касаясь досок, над подвалом и окунулась в кромешную темноту следующей комнаты. Она имела большой плюс — на противоположной стене четко виднелась дверь, ведущая на улицу. Очутившись там в мгновение ока, я поняла, что это будущая веранда, вероятно, она предполагалась деревянной, поэтому ничего, кроме сиротливо сереющего фундамента, здесь не было. Я на максимальной скорости выскочила из проклятого дома.

Добравшись до кустов, бросилась на корточки, трясясь, словно отбойный молоток, и обернулась. Погони не было, еще несколько секунд я вглядывалась в темноту, пытаясь восстановить дыхание и взять себя в руки. Приложив руку к сердцу, я вдруг замерла от непонятного волнения и не сразу сообразила почему. Моей зубной щетки не было, я ее, вероятно, выронила в этом коттедже.

«Плевать, — решила я в конце концов, — не возвращаться же за ней. К тому же опознать хозяина по зубной щетке невозможно.., кажется».

Оставив на этом все сомнения, я потихоньку развернулась и двинулась в конец участка, к самой окраине.

Домов там больше не было, потихоньку разваливалось несколько старых сараев да темнела вдалеке бывшая конюшня.

Дав огородами здоровенный крюк едва ли не вокруг половины Горелок, я выбралась наконец к бабкиному дому, решив временно отложить переезд к Ирке, так же как и запланированный визит. Надеюсь, узнав завтра, что случилось, она поймет, почему меня не дождалась.

Осторожно пробравшись к своему окну, я совсем уже собралась влезть на подоконник, как вдруг, осмотрев себя, поняла, что в глине с головы до ног. Не раздумывая, стащила свитер и джинсы, бросила их на пол комнаты и только после этого влезла сама. В доме было тихо, я прислушалась и осторожно высунула нос из двери. Убедившись, что в горнице никого, на цыпочках пробежала на кухню и принялась отмывать лицо и руки, глины на мне было столько, что скоро я выбилась из сил, устало уткнулась мокрым лицом в полотенце и на мгновение замерла.

Вернувшись в комнату, залезла под одеяло и зажмурилась. Мне необходимо уснуть. Но, как я ни старалась, перед глазами упорно возникали два размытых силуэта, а в ушах звучал скрип вонзающейся в мокрую глину лопаты.

Я ворочалась с боку на бок, зажимая ладонями уши, но все было напрасно. Я приподнялась и села, но тут за окошком что-то хрустнуло, и в мгновение ока я оказалась с головой под одеялом. Замерла, прислушиваясь и вдруг услышала осторожный стук в стекло. Я слезла с кровати, подошла к окну и, трясясь от ужаса, выглянула наружу. Сначала ничего не увидела, потом прямо передо мной возникло чье-то лицо, и я в испуге отпрянула.

В стекло снова осторожно стукнули. Уже сообразив, что это Ефим, я съежилась, не решаясь открыть. Потом, словно во сне, протянула руку и толкнула створки.

— Настя… — раздался тихий шепот, а я все еще никак не могла отозваться. Мне было страшно.

Ефим поманил, и я склонилась к нему, дрожа то ли от ночной прохлады, то ли от волнения, и он вдруг прошептал:

— Настя, помоги мне, пожалуйста…

Я осторожно взяла в руки плоскую коробку черного бархата и вопросительно глянула на Ефима.

— Открой, — кивнул он, устраиваясь на краешке моей кровати, — не бойся…

Легко ему об этом говорить. Когда пятнадцать минут назад он одним прыжком перемахнул вдруг через подоконник, я едва не заорала в голос, однако Ефим успел притянуть меня к себе и закрыть рот поцелуем. Я только всплеснула руками и обмякла, словно снеговик на солнышке, а поцелуй был таким долгим и нежным, что я успела позабыть даже свое собственное имя. Потом я молча моргала на незваного гостя, не в силах решить, страшно мне или уже нет. И пока я предавалась размышлениям, Ефим легонько подтолкнул меня к стулу, сунул в руки эту самую бархатную коробку и мягко попросил:

— Прости, если напугал…

Я в недоумении разглядывала то коробку, то Ефима, совершенно сбитая с толку последними событиями, а теперь еще и совсем непонятным поведением возлюбленного. В волнении теребя бархат, я наконец решилась:

— Ефим… — он ответил мне улыбкой, и я продолжила:

— Сегодня вечером… Вернее, ночью… Я хотела пройти к Ире… Понимаешь, я поссорилась со Степанидой Михайловной и со Стасом… Впрочем, это не важно.

Я случайно попала в недостроенный дом, тот, что на 50-летия Октября. А из ворот дома твоего друга двое мужчин вывезли тележку… Я видела, как они кого-то закапывали там… Ну там, в том недостроенном доме…

Выпалив все это скороговоркой, я уставилась на него, однако в ответ он точно так же уставился на меня, и некоторое время мы молчали, потом он вкрадчиво поинтересовался:

— Настя, у тебя с головой все в порядке?

Дурацкий, прямо скажем, вопрос, и сейчас на него трудно было ответить утвердительно, однако я кивнула, и Ефим снова поинтересовался:

— Ты сама-то поняла, что сказала?

Мне пришлось повторить все еще раз более подробно и медленно, и по мере продолжения рассказа лицо Ефима менялось, и вскоре он выглядел так, словно я огрела его с размаху кирпичом по затылку.

— Настя, — попросил он наконец, — пожалуйста, скажи, что ты пошутила, и не пугай меня больше. У меня и так проблем выше головы, а ты такие шутки шутишь…

— Шутки? — едва не взвилась я к потолку, но, вовремя вспомнив, что если услышит Стас, то нам точно не поздоровится, убавила громкость до минимума и зашипела:

— Ты думаешь, что я вру?

— Нет, я не думаю, что ты врешь. Я думаю, что ты просто что-то перепутала. Кто-нибудь мусор выкидывал или еще что, а тебе в потемках бог знает что привиделось…

Надо же до такого додуматься! Телевизор надо меньше смотреть… Я в этом доме два часа назад был. И никого, кроме хозяина, не видел. А он был абсолютно живой и абсолютно здоровый. Правда, малость выпивши…

— Ничего я не перепутала. Я видела…

— Настя, ты выгляни на улицу. Темнота — глаз коли, свои руки толком не разглядишь. Ну кого они закопали?

Ты узнала?

— Нет, — тряхнула я головой, — далеко было…

— Вот видишь!

Мы спорили еще довольно долго, наконец Ефим не выдержал, поднялся и сказал:

— Ладно! Если ты такая упрямая, иди бери лопаты, пойдем откапывать твоих покойников!

Я ахнула и позеленела. Можете меня застрелить, но я туда больше ни ногой. По крайней мере, ночью.

— Нет уж, — сказала я, — что-то мне этого не хочется.

Давай завтра…

— Давай, — согласился Ефим, — а теперь, пожалуйста, открой коробку!

Через пару секунд я в недоумении разглядывала какие-то невзрачные стекляшки неопределенно-зеленого цвета. Они тускло поблескивали ровными рядами ячеек, я потрогала один камешек пальцем и подняла глаза на Ефима. Он пересел с кровати на соседний стул и поинтересовался:

— Ты знаешь, что это такое?

Я покачала головой и пожала плечами, Ефим усмехнулся и сообщил:

— Это изумруды…

Тут уж я решила, что теперь мне придется доказывать Ефиму, что у него с головой не в порядке, но, опередив меня, он добавил:

— Необработанные.

Пришлось кивнуть с умным видом, потому что в этом случае сказать мне было нечего, до этого момента я сталкивалась с изумрудами только в ювелирных изделиях.

Мои познания об этом камне заканчивались на том, что он должен быть зеленым и прозрачным. Лежащие передо мной стекляшки походили на изумруды так же, как корова на газель, хотя цвет имели, безусловно, нужный, но я бы через такую красоту перешагнула не глядя.

Поняв, что я в полной мере насладилась созерцанием содержимого коробки, Ефим поймал мою ладонь и, слегка сжав, шепнул:

— Пожалуйста, помоги мне…

— Чем? — удивилась я, чувствуя себя глупее некуда.

Ефим немного помялся и вздохнул:

— Их надо спрятать.

— Спрятать? А откуда они? Я имею в виду, откуда они у тебя и зачем тебе необработанные изумруды?

— Это мой бизнес, Настя… Я, вернее, наша фирма занимается изготовлением ювелирных изделий. Но материал для них… Ты понимаешь? Одним словом, без небольшого нарушения закона в этом бизнесе трудно обойтись… Как, впрочем, и во многих других. Иногда приходится заключать сделки, не совсем законные… Но без этого просто невозможно работать…

— Понятно, — кивнула я на коробку, — сюда вы, значит, приехали за этим?

— Да. Должна была состояться самая обычная сделка, партия не слишком большая, короче, ничего особенного. Стороны договариваются об условиях, посредники обеспечивают честность с обеих сторон, ну и, естественно, безопасность. Это здешние бизнесмены, мы с ними не раз уже работали, и всегда был полный порядок. И в этот раз все было нормально, но вдруг продавцы заявляют, что деньги, которые были уплачены, фальшивые. То есть наши деньги. А этого не могло быть, потому что за это отвечаю я, и отвечаю за каждый бакс, что был в том «дипломате»… Но деньги действительно оказались фальшивые, а это может значить только одно — их поменял кто-то из своих в самый последний момент. И я должен эту сволочь найти, и как можно скорее. Поэтому я хочу оставить камни у тебя, и чтобы про это ни одна живая душа, кроме нас с тобой, не знала… Сейчас я, Настя, никому верить не могу… Никому…

После чего Ефим умолк и вздохнул, я задумалась, барабаня пальцами по столу и честно пытаясь понять, что обо всем этом думаю. Конечно, если бы сегодня ночью нелегкая не занесла меня в недостроенный коттедж, проблема Ефима взволновала бы меня гораздо сильнее.

И я бы, не раздумывая, кинулась ему помогать. Но я видела то, что видела, и те двое вышли из дома Савченко, и закапывали они трупы. Ну, по крайней мере, один труп точно. А вот знает ли об этом Ефим или нет, неизвестно.

Судя по его реакции, надо признать, весьма естественной, можно предположить, что он в это дело не замешан.

Иначе вряд ли бы он решился обратиться ко мне за помощью. Гораздо логичнее было бы в таком случае меня… как лишнего свидетеля… Господи, нет… Что-то я уже заговариваюсь… Тут я покосилась на Ефима. Анастасия, совсем ты заигралась, и правда, телевизор надо меньше смотреть… А вдруг это все взаимосвязано? Тот, кто подменил деньги, убил еще кого-то, кто им мешал… Так, а если Ефим должен эти деньги найти, значит, они могут убить и его… Мамочки… Ведь так вполне может быть.

Я не замедлила поделиться своей догадкой с Ефимом, он посмотрел на меня пристально, потом глубоко вздохнул и поднялся:

— Пошли!

— Куда?

— В тот дом, Настя. Возьмем лопаты и выкопаем то, что тебя так беспокоит. Я понимаю, что тебя больше волнует, что вдруг я к этому причастен. И если мы друг другу ни на грош не верим, толку не будет никакого. Давай побыстрее с этим разберемся, потому что времени у меня нет. Прости, честно нет…

Однако я с места не тронулась.

— Ефим, я тебе верю.. Я тебе, конечно, помогу… Но ты сам подумай, ведь если кто-то решился на подмену денег, значит, он пойдет и дальше, чтобы дело не выплыло наружу… Это же, наверно, большие деньги?

Ефим кивнул, я подошла к нему и, уткнувшись лбом в плечо, сказала:

— Давай сначала спрячем твою коробку!

Минут через пять, тщательно упаковав ее в полиэтилен, мы осторожно перелезли через подоконник и некоторое время прислушивались, опустившись на корточки. Было тихо и очень темно, я поднялась и, согнувшись, осторожно пошла вдоль дома в сторону сада.

Обогнув беседку, прошла за летний навес. Здесь, ближе к забору, Стас начал строить баню, я с удивлением отметила, что дело продвигается довольно быстро. Несомненно, «двоюродный» нашел себе занятие по душе.

Я огляделась. В углу аккуратно сложены толстые доски, потоптавшись вокруг и проверив конструкцию на прочность, я пролезла между ними и забором. Здесь была щель, как раз подходящая по размеру. Убедившись, что тайник вполне подходит, я пропихнула туда коробку, для верности прикрыв небольшой доской.

— Порядок, — прошептала я, отряхивая ладони.

Ефим стоял рядом, придерживая на всякий случай доски, я протянула руку, и он помог мне выбраться. Руки его были горячи, и я не слишком удивилась, когда, выдернув из-за штабеля, словно морковку с грядки, он обнял меня и поцеловал. Я замерла и закрыла глаза, безвольно качнувшись в теплой волне, все звуки разом смолкли, и тело стало невесомым.

— Настя… — тихо выдохнул мне на ухо Ефим, щека у него было горячей и мягкой, я потянулась к ней губами, чувствуя, как мое лицо начинает пылать, а мозги, вероятно, под воздействием повышающейся температуры плавятся.

И тут вдруг в горнице зажегся свет, мы дружно вздрогнули и в секунду оказались на четвереньках. Я услышала покашливание Стаса и быстро сообразила, что, вероятнее всего, он сейчас выйдет на улицу, потому что удобства у бабки во дворе, а то с чего бы ему ходить ночью по дому? И пройдет он прямехонько мимо нас, так что надо срочно менять дислокацию. Я энергично зашипела, объясняя Ефиму, в чем дело, он быстро сообразил и, чмокнув меня в нос, шепнул:

— Приду завтра, коробку заберу… Спасибо.. — . Ты самая храбрая, малышка!

В следующее мгновение он уже был возле забора, а я — возле своего окна. В тот самый миг, когда я перекинула ногу через подоконник, Ефим одним прыжком перемахнул через забор.

* * *

Я проснулась от какого-то постороннего шума, здорово похожего на жужжание мухи. Однако для мухи это было громковато, я села на постели и потерла глаза. Солнце вовсю слепило в окошко, глянув на часы и огорченно вздохнув, я слезла на пол. Бессонная ночь дала о себе знать, все тело ломало, посмотрев на пол возле подоконника, я увидела свои перемазанные глиной джинсы и свитер.

— Стирать придется… — застонала я и, припомнив вдруг все произошедшие ночью события, вздрогнула. — И что ж мне теперь делать?

Меж тем шум, напоминающий жужжание, усилился, в нем появились отчетливо слышащиеся причитания:

«Святые угодники, что делается-то!», и я догадалась, что в нашей горнице с очередной сплетней окопалась старинная Степанидина подружка Киревна, древняя бабулька, неуемная на язык и ноги. Судя по тоскливым завываниям, сегодня в программе была страшилка, рассказывать которые Киревна была большая мастерица.

Она вообще всегда знала все происходящее не только в Горелках, но и в окрестностях, словно внутри у нее был передатчик, настроенный на местную волну.

— Здравствуй, Настасья! — оживилась Киревна, стоило мне только высунуть нос из-за двери.

Дождаться, пока она уйдет, чтобы не попадаться ей на глаза, у меня не хватило терпения, плюнув, я решила, что имею полное право умыться, все-таки пока я еще в этом доме живу. Кивнув в ответ старушке, я направилась к умывальнику, старательно избегая встретиться взглядом с бабкой Степанидой. Впрочем, сама бабка делала то же самое, поэтому особого труда это не составило.

— Слышь, чего говорю-то, Настасья? — продолжала Киревна, с интересом наблюдая за мной. — Не знаешь еще?

Я не знала, поэтому покачала головой, про себя тихо злясь, потому что зубы почистить было нечем. Моя любимая зубная щетка лежала где-то в мокрой глине, в проклятом недостроенном коттедже, рядом с… Тут меня слегка замутило от воспоминаний, но краем уха я неожиданно услышала:

— ..Да, да, у подружки твоей, что учительницей в школе работает! Полдеревни уж там… Все крыльцо как есть в крови, говорят, и упокойники есть…

Когда смысл сказанного дошел до меня, я выпрямилась и вытаращила на бабку глаза.

— Кто?.. — спросила, заикаясь. — Где?

— Где? Да там, возле крыльца…

— Чьего крыльца?!

— Там… Да Кошкины, Лена и Дмитрий… Они-то к сыну уехали, самих дома нет…

Последние слова я услышала уже в сенях. Скатившись с лестницы, я, как была в халате, со всех ног понеслась в сторону дома Кошкиных.

Возле дома стояла огромная толпа. Увидев такое количество народа, я охнула, и ноги вдруг сделались ватными.

— Петр Игнатьевич! — крикнул кто-то. — Вы за Анастасией Игоревной посылали, она здесь!

Толпа разом оглянулась на меня, и я увидела идущего от Иркиной калитки участкового. Фуражка каким-то чудом цеплялась за затылок, лицо его было красным и мокрым, торопливо вытирая платком струящийся пот, он удрученно качал головой.

— Анастасия Игоревна, здравствуй, — он осторожно подцепил меня под локоть и, заглядывая в лицо, спросил:

— Что, нехорошо тебе? Уже разболтали?

После этого мне совсем стало худо, и ноги отказались слушаться, но я несколько раз сглотнула и спросила:

— Что там?

— Да там, Настя… — отозвался Петр Игнатьевич, отводя взгляд. — Сроду такого не видал… Да ты не бледней, не бледней… Подружки твоей там нет. И не знаю, где она. А вот возле крыльца… Послушай, ты, конечно, можешь этого не делать, но тут дело такое… Короче, труд соседи увидели… Пока начальство не нагрянуло, может, глянешь… Не наш он, не местный. Понимаешь, о чем я?

Это я понимала. Возле Иркиного крыльца неизвестный труп, а мне надо на него идти глядеть. А может, это…

Нет, только не он… Господи, ну почему я не уехала в Москву? Сидела бы, смотрела телевизор… Не могу я видеть трупы… Я не хочу… Обреченно подняв глаза на участкового, я кивнула. Он сразу оживился, махнул рукой, и любопытствующие, с завидным упорством пытающиеся заглянуть за калитку, отпрянули. От калитки Иркино крыльцо никак нельзя было увидеть, это обстоятельство здорово раздражало и огорчало местное население.

— За Надеждой пошли, — проинформировал по дороге Петр Игнатьевич, очевидно, полагая, что это должно меня ободрить, — думаю, сейчас уж здесь будет.

В этот момент мы добрались до крыльца, возле самых ступенек я увидела что-то прикрытое белой простыней.

Я затряслась помимо воли, очень стараясь взять себя в руки, и тут поймала себя на мысли, что действительно страшно хочу, чтобы рядом была Надька.

— А Ира где? — пролепетала я севшим вдруг голосом и неожиданно поняла, что абсолютно не желаю видеть то, что находится под этой белоснежной простыней.

— Не знаю… Нету… Готова? — глянул мне в лицо Петр Игнатьевич.

Готова я, конечно, не была, но кивнула, одновременно в душе ругая себя последними словами за слабость.

Тут участковый отогнул край простыни, и я, подавившись собственным взвизгом, уставилась в широко раскрытые глаза бледного усатого мужика. Рот его был как-то неестественно криво раскрыт, словно он пытался скорчить дурную рожу, за синюшной нижней губой виднелись мелкие ровные зубы. В глазах у меня поплыло.

Такую физиономию я не пожелала бы увидеть злейшему врагу, однако, несмотря на сильнейшее желание грохнуться в обморок, где-то под самой черепной коробкой слабенько екнуло: «Я его видела…»

— Настя, Настя, — вернул меня к действительности Петр Игнатьевич, с силой встряхнув за плечо, — что, нехорошо тебе? Ну-ка, иди сюда, присядь, подумай маленько… Ну что, признала?

Благодарно дрогнув краем губ за то, что он отвел меня за соседний сиреневый куст и усадил на лавочку, я кивнула.

— Угу, — сказал участковый и почесал в затылке, — ладно, отдыхай пока…

Он исчез за кустом, я сидела не шевелясь и боясь оглянуться. Но через несколько минут я малость отошла, перестала трястись и стала вспоминать, где же могла видеть того, кто отдыхал сейчас у Иркиного крылечка в неудобной позе. За последние дни я перевидала столько народу, что в голове все путалось, однако в одном я была уверена — я его видела.

Возле куста послышалось шуршание, я оглянулась и обнаружила бледнющую Надьку, безвольно стекающую с рук участкового на лавку рядом со мной. Я торопливо подхватила ее под руки и помогла сесть, она окинула меня отсутствующим взглядом и жалобно вякнула.

— Пригляди за ней, — озабоченно пробормотал Петр Игнатьевич и обрадовался:

— Тоже признала… Только пока молчит… Ну ладно, посидите… Начальство прибыло, пойду доложу обстановку…

Участковый вновь растворился среди зелени, я глубоко вздохнула и ткнула Надьку локтем. Она взглянула на меня затравленно и заморгала.

— Надь, — шепнула я, — что делается-то?

Поскольку она пришибленно молчала, я снова ткнула ее в бок, на этот раз посильнее. Надька поморщилась и замычала. Потом подняла на меня глаза и принялась вдруг трясти возле шеи ладонью, словно пыталась зарезаться. Я решила, что вид покойника произвел на подругу гораздо более сильное впечатление, она явно никак не могла прийти в себя. Хлопнув ладонью по лавке, я поднялась и осторожно выглянула из-за сирени.

Крыльца отсюда, слава богу, не видно, зато хорошо видна целая толпа народу, топтавшаяся возле. Мелькали люди в форме и в штатском, и на лицах их был написан живой интерес, но никак уж не ужас. Они, безусловно, гораздо более привычны к подобным зрелищам, чем мы с Надькой.

Я прошла вдоль беседки и вышла к уже основательно натоптанной нами за последние дни тропе. Обошла теплицу и, немного не доходя до забора, остановилась. На земле были расстелены две телогрейки, я долго смотрела на них, стараясь понять, почему же этот факт мне так не нравится.

Тут я услышала, как меня окликнул Петр Игнатьевич, развернулась и неожиданно увидела в лопухах справа от тропинки что-то красно-белое. В первое мгновение мне показалось, что это скомканная тряпка, но сердце отчего-то сжалось, шагнув ближе, я с ужасом поняла, что передо мной Иркина кошка Маська. Что именно произошло с ней, я понять не успела, сообразив лишь, что кошка мертва, а ее белоснежная шерстка слиплась от запекшейся крови. Зрелище это было явно не для моих нервов, и я заголосила во все горло, одновременно плюхнувшись на землю, потому что ноги меня уже больше не держали.

Тут возле меня очутился Петр Игнатьевич. Вслед за участковым показалась толпа самого разнообразного народа, и на меня обрушился град вопросов. Но наш участковый показал себя молодцом, оглянувшись вокруг, он быстро сообразил, в чем дело, и, стащив фуражку, вытер со лба пот:

— Матерь божья, что делается!

Он помог мне подняться, и я вновь очутилась на лавочке рядом с Надеждой. Теперь настала ее очередь приводить меня в чувство, я сидела истукан истуканом, не реагируя на окружающих. Возле лавки продолжали вертеться люди, вскоре ко мне пробился Петр Игнатьевич, рядом с ним была молодая женщина в белом халате, которая без всяких разговоров вкатила мне в руку укол. Это окончательно подкосило мои силы, я закрыла глаза и решительно отказалась отвечать на вопрос сурового молодого человека в штатском: почему я сразу направилась туда, где находилось умерщвленное животное?

* * *

— Так вы утверждаете, что незнакомы с этим человеком?

Я в десятый раз кивнула и опечалилась. Молодой человек в штатском печалился вместе со мной, удрученно подперев голову рукой и вздыхая. Который час, вертясь на неудобном колченогом стуле, я честными глазами моргала на прилипчивого следователя, тщетно стараясь сообщить ему нечто, что удовлетворит наконец-то его неуемное любопытство.

Кабинет, стул и люди, задающие вопросы, менялись несколько раз, столько же раз меня любезным голосом просили сообщить все, что может быть полезным для раскрытия преступления, столько же раз благодарили за сообщенные сведения, и все начиналось заново.

Периодически я сталкивалась где-нибудь с тоскующей Надькой, мы обменивались жалобными вздохами и вновь скрывались за разными дверями. Иногда возникал участковый, ободряюще улыбался, хлопал меня по плечу и советовал потерпеть еще немного, ничего не поделаешь, следствие должно учитывать все возможные версии. Часа через четыре мы наконец встретились с Надькой в коридоре.

— Я отпросилась покурить, — нервно сообщила мне Надежда, — не могу больше…

Я отпросилась по несколько другой причине, однако обе версии позволяли нам уединиться в туалете, что мы, собственно, и проделали.

— Что ж ты не куришь? — поинтересовалась я, усмехнувшись.

Между нами, Надька не курила вовсе, просто врожденная скромность не позволила ей выдвинуть другую уважительную причину. Она раздраженно заявила:

— После такого и закуришь, и запьешь…

— Точно… — согласилась я. — Ты что рассказывала-то? Ты мужика-то этого.., убитого.., узнала?

Надька передернула плечами и кивнула:

— Господи, как не узнать… Я ж с ним танцевала…

Только он был в зеленом пиджаке. А сейчас в одной рубашке. Ой, мамочки, — запричитала вдруг она, схватившись за виски руками, — сниться он мне теперь будет, ох, чую, что будет. Горло его в глазах стоит…

Она снова заныла, я уточнила:

— А что его горло?

— Как что? — всплеснула Надежда руками. — Перехвачено горло отсюда досюда… Весь кровью залит до самых коленок…

— Да? — ужаснулась я, только сейчас сообразив, что добросердечный участковый, пожалев мои нервы, показал мне одно лишь лицо. — Я, честно сказать, подумала, что его задушили или чего в этом роде…

— Задушили… Я Игнатьевичу говорю: «Он в зеленом пиджаке?» — «В зеленом? — говорит. — Да нет, вроде нету пиджака, сама вот смотри…» Да простыню и откинул.

А там… Ой, плохо мне, Стаська, ей-богу, плохо. Рубашка вся как есть залита, и горло перехвачено, словно мясник рубил. Простыню Игнатьич прикрыл, да не натянул, как было, так она вся вмиг промокла…

Пару минут мы с Надеждой поплакали друг у дружки на плече, но меня надолго не хватило.

— Ты что рассказывала следователю?

— Что спрашивал, то и рассказывала. Что отмечали день рождения в «Магии», убитый подошел, пригласил.

А как звать, не знаю. Он, может, и говорил, да на черта мне его имя сдалось? Только кажется мне, что, кто он, им и без меня хорошо известно. Допытывались, почему он у Ирки на крыльце оказался. Это и я сама хотела бы знать.

Но больше всего мне хотелось бы знать, куда сама Ирка подевалась. Ума не приложу. Тебе Петр Игнатьевич сказал что-нибудь?

— Про Ирку нет… В доме все убрано, словно она куда собралась. Ты ж Ирку знаешь, она может потихоньку в город смотаться, никого не дергая. Только вот зачем?

Мне она ни слова не сказала. И вообще я к ней вечером зайти хотела. Она сказала, что узнала кое-что интересное…

— А что?

— Так откуда ж мне знать? У меня тогда голова разрывалась, света белого не видела… До расспросов ли мне было? А она говорит, зайди вечером… И на Юру этого косит… Но она такая радостная была… Ну ты понимаешь… На коленках у него сидела.

Надька усмехнулась:

— Я ее радость тоже заметила… Трудно было не заметить. Она на этого Юру словно с цепи сорвалась. И тот тоже рад стараться. На веранду вышла, гляжу — батюшки, пустилась наша Ирина Захаровна во все тяжкие…

Я пожала плечами. У Ирки своя голова на плечах, насколько я успела узнать подругу, довольно умная. Не думаю, что Ирка наделает глупостей. Только вот неплохой сюрприз будет ее ожидать, когда она вернется.

— Как ты считаешь, — прервала мои размышления Надежда, — не могло быть так, что этот.., ну тот, что был в зеленом пиджаке, пришел к ним, а этот Юра — приревновал или еще чего?..

— Мне это тоже в голову приходило, — созналась я, — только объясни мне, с чего он сюда приехал и как узнал, где Ирка живет? Скорее можно предположить, что он тебя бы разыскивал… Слушай, может, Ирка дома? Я имею в виду в городской квартире?

— Действительно, — оживилась Надежда, — я об этом не подумала… Надо следователю сказать… Пойдем!

— Подожди, — ухватила я ее за руку, — я тебе еще не все рассказала…

Коротко изложив подружке свои ночные злоключения, я умолчала лишь о Ефиме. Я дала ему слово о камнях не говорить никому, как бы мне ни хотелось посоветоваться с Надькой, нарушить слово я не могла. Когда я закончила рассказ, на Надьку было страшно глядеть.

Губы тряслись, и сама она сделалась белая, словно полотно.

— И кто это был?

— Не знаю… Темно же было…

— А это не…

— Не Ефим, не Юра, не Коля. Говорю, не знаю…

— А ты… — робко поинтересовалась Надька, — ничего не перепутала?

Почему, интересно, все считают, что я страдаю галлюцинациями? Я, конечно, не спорю, темно было. Очень даже темно, ну и что? Я же не сумасшедшая, чтобы не понять, что мужики что-то зарывают. Зачем нормальным людям идти копать на чужой участок? У них свой собственный — обходить замучаешься. Так.., на чужом копают, если не хотят копать на своем… Мудро, ничего не скажешь…

— Стаська, — вдруг толкнула меня под руку Надька, — оглохла, что ли? Что делать, спрашиваю, будешь? Может, следователю расскажешь?

Любовь к милиции развита у Надежды безмерно. Она всегда утверждала, что это оттого, что ее прадедушка по маминой линии при последнем царе служил в Петербурге жандармом, оставаясь при этом порядочным человеком и отличным семьянином. Однако, по моему разумению, просто Надежда при всей своей внешней суровости отчаянная трусиха.

— Не рви душу, — вздохнула я, — не знаю, что делать…

Как думаешь, что я скажу, когда меня спросят, как я там ночью оказалась?

Надька задумалась.

— Вот что. Давай вернемся домой и сходим туда. А потом, если что, скажем участковому…

— А если он спросит, почему сразу не рассказала?

— Скажешь, в шоке была. Ты была?

— Была…

— Вот и ладно!

Мы вышли в коридор, где сразу наткнулись на следователя. Он томился возле окна, увидев нас, оживился и сказал:

— Нам надо уточнить еще кое-какие детали… — и расплылся, как блин на масленицу.

* * *

Солнце уже сползало в закат, когда старый синий «жигуленок» подкатил к Горелкам, и Петр Игнатьевич поинтересовался:

— Девчата, где вас высадить-то?

— Здесь, — дружно ответили мы с Надеждой, — немного прогуляемся…

Сидеть уже не было никакого терпения, болел позвоночник, а желудок выбился из сил подавать сигналы о своей близкой кончине. Участковый притормозил, кряхтя, мы вылезли наружу, поблагодарив его за то, что привез обратно. Утром нас увозили отсюда с большим энтузиазмом и желанием, когда наконец отпустили, оказалось, что доблестная милиция вся, как один, занята срочными и неотложными делами.

— Вы б заглянули ко мне домой на пару минут, а? — высунулся в окно Петр Игнатьевич и заискивающе улыбнулся. — Потолкуем чуток, а то ведь все недосуг было…

Ему-то, может быть, и недосуг было, а я наговорила на месяц вперед. Но не уважить участкового было нельзя, надо отдать ему должное — в отделении он всячески старался ускорить процесс и избавить нас от лишней суеты.

— Петр Игнатьевич, — жалостливо затянула Надька, — кушать хочется, сил нет…

— Да я вас, девчата, накормлю…

— Что вы, Петр Игнатьевич, — встряла я, опасаясь, что Надежда согласится, — не надо. Мы сейчас быстренько перекусим и к вам зайдем. Мне хоть переодеться, я ж весь день в халате…

Участковый бодро кивнул и уехал. Мы с Надькой переглянулись и дружно вздохнули.

— Витька меня убьет, — ныла Надька, обреченно шлепая по укатанной грунтовке, — ты его знаешь…

Витьку я знала. Он был старшим Надькиным братом, причем старшим настолько, что это позволяло ему обращаться с сестрой как с дочерью. У Витьки были две собственные дочки, старшая всего на три года младше Надежды, поэтому никакого различия между ними он не делал. Именно в доме брата проводила все лето Надежда, тогда в семействе Зусек образовывалось, включая Витькину жену Свету, сразу четыре представительницы прекрасного пола, доводившие иной раз мужика до нервного припадка. Поэтому в обращении со слабой половиной человечества Виктор был неизменно суров, и, конечно, такое происшествие, как сегодняшнее, просто так он сестренке не спустит.

— Ладно тебе ныть, — оборвала я подругу, — не у одной тебя проблемы. Я с бабкой и Стасом вдрызг переругалась. Даже к Ирке думала перебраться, пока ее дядька с тетей Леной не вернутся. А видишь, что вышло…

Надька сразу предложила поесть у нее, мотивируя это тем, что дома меня вряд ли дожидаются с ужином. Я же была склонна думать, что Надежда рассчитывает на то, что в моем присутствии Витька не станет слишком уж сильно ругаться. Но предложение приняла с удовольствием. Так, болтая, мы добрались до улицы 50-летия Октября. Решив покончить со всеми сомнениями разом, мы мужественно плюнули на усталость и голод и стояли теперь возле зеленого забора дома номер семнадцать.

Днем улица выглядела, конечно, совершенно иначе, мне пришлось немного поднапрячься, чтобы вспомнить, как все было.

— Сюда, — махнула я рукой и, испытывая некоторую неприятную дрожь в коленках, направилась к нужному коттеджу. Однако, оказавшись внутри, я растерялась. — Это должно быть здесь, — бормотала я, оглядывая серые кирпичные стены, — вот в том проходе…

Подружка тенью следовала за мной, с молчаливой надеждой заглядывая в глаза. Ей, как и мне, очень хотелось, чтобы все это оказалось не правдой. Походив по стройке еще немного, я вдруг поймала себя на мысли, что это, пожалуй, вполне возможно. При дневном свете коттедж словно перевернули на сто восемьдесят градусов.

— Вот здесь… — ткнула я пальцем и принялась растерянно чесать в затылке.

— Ты уверена? Мне не хочется действовать тебе на нервы, но здесь.., цемент… Может, в другом проходе?

— Может, — согласилась я, — только похоже, что в этом. Я имею в виду по расположению.., цемент — это, конечно.., несколько неожиданно… Подожди, должна быть еще яма. В той, в дальней комнате. Я пока тут ползала, едва в нее не угодила…

— Какая комната? — стоя за моим плечом, поинтересовалась подруга. — Правая или левая?

— Должна быть левая… А вот та дверь, а здесь доски над подвалом…

— Нет тут никаких досок, — буркнула Надька.

Могла бы и не говорить, я и сама не слепая. Ну нет, дуру из себя я делать не позволю. Я решительно вернулась назад и подошла к окну, из которого наблюдала за машиной.

— Вот дом, направо наискосок, все верно. Дальше…

Вот коридор… Так… Где-то здесь… Если смотреть отсюда, то… А если отсюда… Не может такого быть…

Я со злостью топнула по полу, потом еще раз и еще.

Ничего не случилось, цемент не расплылся под ногами, и вообще выглядел он так, словно лежал здесь сто лет, между стенкой и полом проросли уже какие-то колючки.

Ямы в дальней комнате тоже не было, ни в правой, ни в левой, и совсем не было похоже, что здесь вчера копали.

Так, я знаю, что делать!

— Надька! — крикнула я. — Иди сюда! Когда эти двое катили тележку, она наехала на камень. На довольно большой камень. И он должен лежать на дороге, на прямой между этим коттеджем и семнадцатым домом. Это первое. Второе — здесь должна валяться моя зубная щетка. В пакетике. Я ее выронила, пока ползала. И точно здесь, потому что она меня колола, когда я на корточках была. А в саду ее уже не было. Ясно?

— Ясно. Давай искать.

Мы тут же направились на улицу, где минут двадцать ходили по кругу, опустив головы. Пройдя раз десять до дома Савченко и обратно, я остановилась.

— Сроду не видала таких улиц. Хоть бы для приличия какой камешек бросили или бумажку. А то просто смотреть противно.

Надежда ободряюще хлопнула меня по плечу:

— Да ладно, погоди расстраиваться. Ну пнул кто-нибудь этот камень в сторону… Щетка — гораздо более убедительная улика. Стопроцентная. А камень к делу не пришьешь. Пошли!

Чтобы обшарить дом и сад, мы потратили минут сорок, заглянув во все щелки и отодвинув все, что отодвигалось.

— Глупость какая! — меня брала непонятная досада на то, что я не могу найти даже малейших следов своего здесь пребывания. Я же не лунатик, и это был не сон, валяются же на полу под подоконником мои перепачканные джинсы и свитер!

Так я и мучилась до тех самых пор, пока Надежда не замерла на пару минут, а потом вдруг выдала:

— Стаська, а может, ты всего-навсего коттеджи в темноте спутала?

Господи, ну почему это мне самой в голову не пришло? Их тут на улице штук десять еще строит, чего я в этот уперлась? Но тогда получается, что я следила не за семнадцатым домом?.. А за каким же? Я вытерла пот со лба.

— Может, проверим? — робко спросила Надька, я кивнула. Чего уж теперь!

Через полчаса мне пришлось признать, что вероятность ошибки все же существует. Это могло произойти в том случае, если я изначально ошиблась домом. Тогда подходил соседний коттедж и коттедж через участок.

В обоих случаях стены серого кирпича и веранды предполагаются. Вскоре Надька меня окликнула:

— Глянь, тут вроде яма…

В третьем коттедже в дальней комнате и впрямь оказалась яма. Она была ровной и аккуратной, но мне не подходила по одной довольно веской причине: она явно пустовала. А вдруг они не успели зарыть второй труп, может, их спугнули? Я же так и не узнала, что там трещало в кустах. А если они сбежали, то вряд ли прихватили с собой первого, того, что должен лежать в проходе возле кухни. Однако, излазив всю землю вдоль и поперек, мы не нашли ровным счетом ничего. Надька стала косить на меня с большим сомнением, но пока молчала, я отряхнула ладони и махнула рукой:

— Черт с ними! Значит, я сумасшедшая.

Подруга здорово обрадовалась такому повороту событий, она заскакала вокруг меня козлом и принялась тараторить, словно заведенная. Сворачивая на улицу Ломоносова, я оглянулась, но ничего не изменилось, недостроенные дома все так же глядели пустыми оконными проемами, возле стен высились кучи кирпича и горы глины. Я плюнула и догнала Надьку.

Согнувшись над раковиной и не глядя друг на друга, мы с Надькой сердито сопели, старательно терли перемазанные глиной руки и выслушивали гневную обвинительную речь старшего Надькиного брата. Его обычно веселая жена Светлана суетилась, торопливо собирая на стол и изредка бросая в нашу сторону печальные взгляды. Надькин расчет на то, что мое присутствие хоть как-то сдержит Виктора, полностью провалился, единственное, на что я смогла повлиять, так это на то, что Витька заменил местоимение «ты» на «вы».

Как выяснилось, в наше отсутствие в доме побывал следователь, который расспрашивал о последних знакомствах Надежды, о том, где, когда и с кем она бывала в последнее время, намекая, как я догадывалась, на наших новых знакомых. Местная торелкинская служба оповещения, как всегда, работала исправно, и о наших знакомствах милиции, вероятно, уже известно во всех подробностях. У бабки Степаниды наверняка тоже уже побывали, и теперь она проклинает тот день и час, когда пустила к себе такую недостойную жиличку.

Витька тем временем разошелся не на шутку, и, если бы мы не были такими голодными, кусок в горло у нас бы точно не полез. Но мы с Надькой жалобно моргали и слушали, не забывая уписывать с тарелок за обе щеки.

Глядя на нас, Света едва не прослезилась и пошла за добавкой. Брата же подобная прожорливость явно раздражала, пробежавшись пару раз взад и вперед по кухне, он ядовитым голосом поинтересовался, не поднести ли нам по стопочке, насколько ему известно, с этим никаких проблем у нас нет. Когда я вежливо согласилась на предложение, Витька взвился, потеряв дар речи, перепугавшаяся Надежда скороговоркой выпалила, что нас срочно просил зайти участковый, мы дружно подхватились из-за стола и вылетели во двор. Вслед нам раздалось почти классическое:

— В город! К матери! Сегодня же! Не хватало мне позора на седую голову!

— И ведь отвезет, злыдень, — оглядываясь на родимый порог, прошипела подружка, — я его знаю… Слушай, а куда же делись мужики? Я имею в виду этого твоего Ефима, Колю… И Юрочка-красавчик… Ой, а я тебе говорила про дачу?

— Про какую дачу?

— Про дачу этого Коли?

Я притормозила и уставилась на подругу:

— Ты можешь внятно изъясняться? Что за привычка — кота за хвост тянуть? У него что, дача здесь?

Надька тоже остановилась и задумчиво потерла переносицу:

— Не помню, может, ты к тому времени уже уснула?

Деликатно кашлянув, я попробовала сделать приветливое лицо, демонстрируя внимание, однако очень хотелось дать подружке пинка для ускорения мыслительного процесса.

— Да, пожалуй, ты к тому времени уже упала… Понимаешь, у меня в тот момент тоже кое-какие проблемы с мироощущением были. Ирка с Колей о чем-то говорили, а он сказал: «У меня тут дача недалеко. Не то, что ваша деревня, место тихое, никто не мешает». И стал вроде звать на шашлыки, мангал, говорит, есть и все такое…

И речка вроде бы… Не могу я точно вспомнить, путается все.., ну ты меня понимаешь. Ирка, кажется, обрадовалась, сказала, что обязательно съездим… И все красавчику этому глазки строила. Я даже думала — окосеет… А я тоже, честно говоря, там прикорнула. Глаз уж было не разодрать, я и легла на диванчик, что на веранде. Жесткий, зараза, как утюг… А Ирка, та вроде не спала. Все с Юрочкой шушукалась. Стаська, знаешь, что мне в голову приходило? Мы с Колей, потом ты с Ефимом вежливо ушли, а Юрочка остался…

— Ну, — кивнула я, — вполне возможно. Когда я уходила, у меня не было чувства, что они собираются расстаться.

Это было сущей правдой, поэтому мы задумались и некоторое время шли молча. В голове у меня все так перемешалось, что я даже никак не могла разобраться, о чем думать в первую очередь.

— А где дача у Коли? Неужели он тебе не сказал?

— Не знаю, — пожала Надька плечами, — может, он и сказал, да я забыла. Не помню, хоть убей… А после того как он меня проводил, я его больше и не видела…

Тут мы подошли к дому участкового. Я продолжала ломать голову над всем произошедшим, Надька прикрыла за собой калитку и вдруг вспомнила:

— Да, вот еще что! Я когда с Иркой прощалась, она шепнула: «Знаешь, кто это? Клетчатый!» Черт ее разберет, что она имела в виду?

Я уже тянулась стучать в дверь, однако слово «клетчатый» почему-то тревожно всколыхнуло сердце, и я уточнила:

— А про кого?

— Да про Юрочку вроде, про красавчика.

Вот оно что! Теперь понятно, почему, увидев его впервые на пороге комнаты, на Ирку напал столбняк. Она сказала, что видела за забором человека с оружием, и назвала его как раз «клетчатым». И что же тогда получается? Получается, что сначала она едва не впала в транс, а потом не слезала с его колен. Хреновина, ей-богу! Однако ничего такого, что могло бы хоть как-то объяснить отсутствие Ирки в собственном доме, по-прежнему не было.

Через пару минут мы сидели за столом у Петра Игнатьевича, его жена предложила нам чаю, мы согласились, с умилением разглядывая коробку свежего овсяного печенья.

— Ну что скажете, девчата? — склонил голову набок участковый, с интересом наблюдая, как мы стремительно уничтожаем его бакалейные запасы. — Расскажите в двух словах, что про все это думаете?

— Петр Игнатьевич, — вздохнула Надька, провожая печальным взглядом последнее печенье, которое я исхитрилась уцепить перед самым ее носом, — я рассказывать уже больше не могу. Вы лучше спрашивайте, я думаю, так быстрее получится.

На это весьма разумное предложение участковый согласился, я, впрочем, тоже. Начинать все заново в сто сорок четвертый раз не было ни сил, ни желания.

— Вы отмечали Ирин день рождения в «Магии»? Так?

— Так?

— Убитый… Зовут его, то есть звали, Михалков Андрей Владимирович, пригласил на танец.., тебя?

Надька кивнула.

— А говорил чего-нибудь?

Подружка кокетливо крутанула глазками:

— Ну говорил, конечно… Как зовут, хорошо танцую и тому подобное. Хотел еще на танец пригласить, но я ему сразу отказала…

— А почему?

— Да кто его знает… Как-то не приглянулся он мне.

Я и внимания особого на него не обратила, так, потанцевала, чтобы не обижать человека.

— А потом?

Последующие события мы рассказали довольно подробно, упомянув и пришедшего на помощь героя, и разбитое стекло, и забытый альбом, и Колю вместе с его шрамом. О продолжении банкета у Ирки я, конечно, предпочла бы не рассказывать, но, поскольку была уверена, что о нем участковый уже наслышан, пришлось упомянуть и об этом. Единственное, о чем мы, не сговариваясь, умолчали, так это о моем бесславном падении со стула и Надькином сне на веранде.

— Ясненько, — задумчиво поскреб затылок Петр Игнатьевич. — А больше вы с этими ребятами не виделись?

Надька честно тряхнула головой, а я потупилась:

— Я с Ефимом вечером в баре была…

В глазах участкового мелькнуло неодобрение, но он его быстренько припрятал. Я ведь уже упоминала, что Петр Игнатьевич был далеко не дурак.

— А тот, третий, Ирине Захаровне, выходит, приглянулся?

Мы не освещали, естественно, этот факт в деталях, но в общих чертах подтвердили. Участковый задумался, мы с Надькой сиротски жались друг к дружке, терпеливо ожидая, когда же выполнение нашего гражданского долга завершится окончательно. Тут мне пришло в голову, что если уж сегодня весь день нам задавали вопросы все, кому не лень, то и мы имеем право задать парочку.

— Петр Игнатьевич, — вывела я из задумчивости лейтенанта, — а этот.., как его, ну которого у Ирки на крыльце… — Надька приподняла брови, участковый тоже сосредоточился:

— Михалков?

— Ну да… Он кто? Местный?

— А как же! Его каждая собака в городе знает. Простырь.

— Это что такое?

— Это кличка. Простырь. Простой очень. Душевный парень.

— Господи, — пробормотала я, теряясь, — и кто он, этот Простырь?

— Тебе как, по трудовой книжке или по жизни? По трудовой — грузчик в продуктовом магазине «Талисман», а по жизни — бандит.

Мы с подругой дружно отвалились от стола и разинули рты. Дело приняло интересный оборот. На Иркином крыльце перерезали горло местному бандиту по кличке Простырь. Надюха икнула:

— Может, он их убил?

— Кого? — насторожился участковый.

— Ирку с Юрой…. — На мой взгляд, версия вышла немного притянутой.

— Почему? С чего ты взяла?

— Ну их же нет дома… А он бандит. Пришел к ним…

— Они были знакомы?

— Не знаю. Кажется, нет. Но куда-то они делись.

А может, в город к Ирке уехали?

— Нет, в городской квартире у Кошкиной никого нет, проверяли. А почему ты говоришь об убийстве? — никак не мог успокоиться Петр Игнатьевич. — Есть факты?

— Нет, слава богу, — испугалась Надька, — фактов нету Если только Масленка…

— Чего? Ах, кошка! Да, непонятно, кому понадобилось такое зверство с животиной сотворить. Хотя кошечка была, конечно, не чета иной собаке. Спроси у окрестных пацанов, в чей сад они не полезут… А что вы, девчата, о своих новых знакомых скажете, о москвичах? — тут участковый вздохнул. — Хотя они еще за день до того разъехались. Я по долгу службы интересовался. А ты когда, Анастасия, в баре была?

— На другой день, вечером. А Ефим потом сразу уехал. — Я опустила глаза и заткнулась. Рассказывать мне больше было нечего. Я видела, с каким напряжением следила за мной Надежда, ожидая, скажу ли я о том, что видела сегодняшней ночью. Поняв, что я решила промолчать, она с облегчением перевела дух.

Я догадывалась, что Надька, так же как и Ефим, скорее всего, считает, что я ошиблась. Или все это мне приснилось. Но я знала то, что знала, и сдаваться не собиралась. Сегодня придет Ефим, и я заставлю его пойти со мной. Во-первых, с ним не так страшно, во-вторых, в темноте все снова станет на свои места.

— Да-а-а, — протянул Петр Игнатьевич, хлопнув себя по колену, — вот времена настали… Раньше при таком происшествии здесь бы не только наше, все областное начальство землю бы нюхало! А теперь? За Огольцами, у рыбхоза, машину расстреляли, «Тойоту» здоровенную, три трупа, так хоть бы что! Глухарь! Этих бы глухарей в леса выпускать, то-то бы дичи было!

Он поднялся, удрученно качая головой, вскочили и мы. Попрощались, участковый обещал сразу сообщить, если объявится Ирка, мы пообещали то же самое.

Оказавшись на улице, мы переглянулись.

— Ну и дела, — развела руками Надька. — Простырь какой-то! Никогда бы не поверила, что он бандит. Или грузчик. Голос тихий, вежливый. Улыбался все время.

Руку мне поцеловал… Что и думать, не знаю. Теперь от каждого угла шарахаться будешь, не то что от человека…

Ну что, куда идем?

— А куда еще, по домам. Вон уж темно почти. Все равно делать нечего, ждать надо.

Подруга кивнула, и мы не торопясь побрели вдоль резных палисадников, щедро украшенных сверху раскидистыми яблоневыми ветвями.

— Стаська, а вдруг этот Простырь к Юрке приехал?

Может, он его знал?

— Откуда? Юрка из Москвы, Простырь местный.

Я вот что подумала: может, он приехал из-за ресторанной заварушки? Разбираться?

— Чего с Юркой разбираться, его там вообще не было.

— Ирка была.

— Ерунда. Если и был резон кому набить морду, так это Ефиму. Дверь расколотил, джип изуродовал…

Чтобы сократить путь, мы свернули на боковую тропинку между заборами, обогнули участок и вышли на Знахарскую, маленькую кривенькую улицу, идущую до самой окраины, и, перейдя дорогу, попали в длинный проулок, огороженный с двух сторон заборами. В ту же секунду дорогу сзади нас перегородили грязные «Жигули», а на другом конце проулка возникла в просвете темная мужская фигура.

— Мама! — четко произнесла Надька, и за спиной раздалось шипящее:

— Заткни пасть, шалава, не то ноги вырву…

Надька, так же как и я, к своим конечностям относилась с трепетом и любовью, поэтому мы не издали больше ни единого звука, до тех самых пор, пока не услышали:

— Кого спрашиваю, оглохли, что ли?

— Вы же сами сказали молчать… — отозвалась Надежда и сделала это, на мой взгляд, весьма напрасно. Это только в кино хороши всяческие разговоры и пояснения, когда на три слова приходится два выстрела и без краткого содержания никак не обойтись. Сейчас все происходило взаправду, и тот, кто стоял за нашими спинами, вдруг схватил Надежду за шею и с чувством приложил ее головой о ближайший забор.

Я инстинктивно дернулась, потому что бездействовать в подобных обстоятельствах не в моих правилах, однако стоящий впереди детина в линялых джинсах ловко извлек из-за пояса пистолет и весело сказал:

— Но, прими!

«Что я ему, лошадь?» — приуныла я, одновременно с грустью соображая, где слышала его голос. Почти сразу же меня осенило: все та же «Магия», чтоб ее черти взорвали. Этот горилла в облезлых джинсах танцевал в ресторане с Иркой, следовательно, за спиной должен находиться лысый и ушастый. Мое открытие в одно мгновение сделало наше существование серым и совершенно безрадостным. Пока Надежда, держась за щеку и охая, возвращалась в вертикальное положение, горилла спросил:

— Где твой хахаль?

Вопрос явно относился ко мне, торопливо сглотнув и едва не отсалютовав по-пионерски, я выпалила:

— Если вы спрашиваете о том, с кем мы ушли позавчера из «Магии», то наверняка я сказать не могу. Но в тот вечер он сказал, что завтра уезжает в Москву. А завтра было вчера, следовательно, сегодня он уже в Москве.

Или в Подмосковье.

Горилла умилился и чуть не пустил слезу. У меня было чувство, что сейчас он погладит меня по головке, до того его проняла моя откровенность.

— Что за девочка, — радостно оскалился он, — просто чудо! Все рассказала или еще что-нибудь знаешь?

— Про что? — сплоховала я и тут же получила сзади по загривку.

— Про все. Сюда с вами их трое приехало? — я кивнула. — Потом они с вами всю ночь были?

— Да!

— Точно?

— Точно! — Я вложила в голос всю честность, на какую была способна.

Воцарилось недолгое молчание, потом за нашими спинами произошло движение, и я на всякий случай втянула голову в плечи. Стоявший сзади подал голос, и я вновь убедилась, что у меня хорошая память на голоса.

Это был Ушастый:

— Ну ладно, в натуре, гуляйте пока. Только языки заткните подальше, а то не ровен час…

В этот момент я зажмурилась, желая проверить, не сон ли это, а когда открыла глаза, передо мной никого не было. Я оглянулась. Ни Ушастого, ни «жигуля». Покосившись на подругу, я поняла, что все это время она простояла с закрытыми глазами.

— Надь, — позвала я, тронув ее за рукав, — ты в порядке?

Надька всхлипнула и вдруг заплакала, я обняла ее за плечи и вздохнула:

— Все, они ушли…

Она кивнула и открыла глаза:

— Больно…

Левая щека ее была ободрана, и похоже, что без здоровенного синяка здесь не обойтись. Пока я с сочувствием разглядывала ее тяжкие телесные повреждения, Надька перестала ныть и полюбопытствовала:

— А зачем ты им соврала, что мы втроем из «Магии» приехали? И что они всю ночь рядом были? Откуда ты можешь это знать наверняка, ты же дрыхла?

— Ты бы хотела, чтобы я этим козлам все детали описывала? Тебе здесь стоять понравилось? Если хочешь, попробуй их догнать и рассказать всю правду полностью.

— Единственное, чего я хочу, так это больше никогда с ними не встречаться. А если такое, не приведи господи, случится, чтобы у них не было никаких претензий за неточные сведения.

Постояв еще немного, мы осторожненько вышли из проулка, огляделись и, не сговариваясь, бегом рванули по домам.

Я заварила чай, нарезала хлеб, вытащила из холодильника кусок колбасы и уселась за стол. В горнице никого не было, ужина тоже, Где находился Стас, неизвестно, бабку, поднимаясь по лестнице, я увидела в саду. Не знаю, что она там делала в темноте, спрашивать я, конечно, не пошла. Пожевав в гордом одиночестве, я допила чай, потом сполоснула кружку, убрала колбасу и ушла в свою комнату. Наконец я смогла переодеться, ближе к вечеру стало холодать, и в одном халатике я замерзла.

С удовольствием натянув мягкий пушистый свитер, я сладко потянулась, подумав, что неплохо было бы завалиться в кровать, но Ефим придет за коробкой, так что смысла ложиться все равно нет. Чтобы не трястись от страха, заново переживая неожиданную встречу, я решила, пока есть время, навести порядок в своем письменном столе. Давно собиралась этим заняться, да все не доходили руки.

Перетряхнув пару ящиков, я посмотрела на часы, прикидывая, сколько еще ждать. Не терпелось поделиться с Ефимом всеми ужасами сегодняшнего дня, к тому же давным-давно пора меня кому-нибудь пожалеть. Глядя в окошко, я задумалась, машинально перевела взгляд на пол и вдруг почувствовала какое-то смутное беспокойство.

Оно нарастало, хотя я никак не могла сообразить, в чем дело, встала и подошла к окну. Наконец поняла. Пол был чист. Конечно, не сам этот факт меня обеспокоил, это как раз было совсем неплохо, плохо было другое: на чистом полу не было моего грязного свитера и джинсов.

Потоптавшись вокруг и ничего не обнаружив, я заглянула под кровать, под стол, сунулась даже в шкаф, хотя была абсолютно уверена, что не суну туда грязные вещи даже под наркозом. Но их нигде не было, и это было довольно странно, деваться из комнаты грязному белью было некуда.

«Может, бабка взяла? Зачем? Хочет постирать, чтобы помириться? Нет, на нее это не похоже. Если бы мы не поругались, тогда возможно, а так… Стас? Это уж совсем невероятно. Он бы их не заметил, даже если бы на них стоял… Тогда в чем дело? Или я и правда свихнулась?»

Занятая своими мыслями, я настолько увлеклась, что не сразу расслышала, как в окно осторожно стукнули.

Потом еще раз, я прислушалась и наконец сообразила, что к чему. «Ефим!» Я рванула к окошку и через несколько мгновений оказалась в жарких объятиях, позабыв на время все свои проблемы.

— Я так соскучился, — шептал мне Ефим на ушко, закрыв глаза, я кивала и улыбалась. — Я так по тебе соскучился…

Прижавшись к его груди, я думала о том, что все неприятности, случившиеся за сегодняшний день, вполне могут немного подождать.

— Как дела, малышка? — коснувшись губами моего виска, спросил он. — Чем ты сегодня занималась?

В общем-то, можно отвлечься ненадолго, все-таки у меня есть что рассказать. Ефим сел в кресло, я устроилась у него на коленях. Однако сейчас все, о чем я говорила, уже не казалось таким непоправимым и страшным.

Рассказывая о встрече с весьма нелюбезными типами, я даже потихоньку начала веселиться, но, глянув на возлюбленного, вдруг обнаружила, что глаза у него сделались странными, словно больными.

— Ефим, — запнулась я, — ты что?

Он улыбнулся, но довольно кисло, я всполошилась и стала допытываться, что его так расстроило. И, несмотря на то, что он старался убедить меня в обратном, поняла, что у нас неприятности.

— Ты нашел деньги? А того, кто их подменил? Что же теперь делать? Придется вернуть камни, да? Слушай, может быть, что-то можно исправить? Хочешь, я тебе помогу?

Тут Ефим против воли фыркнул и покрутил головой:

— Настенька.., спасибо, конечно. Я тебе благодарен за помощь, правда, очень. Ты у меня самая лучшая… Иди сюда! — он крепко прижал меня к себе и, уткнувшись лбом в мою грудь, вздохнул.

Я сидела, кусая губы и раздумывая, кого мне надо убить, чтобы помочь любимому. Не сумев добиться от Ефима всей правды, я немного помялась, прикидывая, насколько уместно сейчас лезть к нему со своими заморочками, и все же решилась:

— Послушай, мне очень надо… Я о том коттедже…

Мы с Надькой туда ходили, только днем я запуталась, что где. Давай вместе сходим, а то я совсем с ума сойду.

Тут еще вещи грязные пропали…

Я растерянно заморгала, Ефим глянул на меня исподлобья и хмыкнул. Несколько мгновений он рассматривал мое лицо, потом губы его дрогнули, и он широко улыбнулся:

— Ладно… Раз уж ты чего вбила себе в голову… Только сначала я должен отдать коробку, ладно? А потом будем выкапывать твоих покойников…

Мы аккуратно махнули через подоконник, осторожно шагнув к окну Стаса, я прислушалась. Тихо. Я удовлетворенно кивнула и поманила Ефима. Когда он приблизился, я глянула вверх и шепнула:

— Дождь будет.

— Почему? — удивился Ефим, разглядывая небо.

— Вот увидишь, — пообещала я. — Послушай как следует…

— Что послушать? — не понял Ефим.

— Небо.

Он только головой покачал. Меж тем я добралась до досок, в которые вчера спрятала пакет с коробкой, и уже собралась лезть к забору, как вдруг под ногой звонко хрустнула сухая доска. Мы моментально застыли, словно каменные изваяния, я в напряжении скосилась на окна, ожидая, не вспыхнет ли там свет. Тянулись томительные секунды, ничего не происходило, и я облегченно выдохнула. Ефим тоже шевельнулся, укоризненно качая головой. Он прав: следует быть осторожнее. Что мы будем врать, если нас здесь застукают, я просто не представляю.

«Скажем, что хотели помочь Стасу достроить баню», — усмехнулась я, шаря рукой под досками. Прошло какое-то время, прежде чем до меня дошло — коробки на месте нет. Я попыталась изогнуться, чтобы просунуть туда голову и посмотреть, но это было невозможно — для такой умной головы, как моя, щель была слишком узка.

Развернувшись к Ефиму, я хотела открыть рот, но он меня опередил:

— Настенька, где коробка? — Я поняла, что он волнуется, потому что голос у него вдруг сел и ему пришлось повторить снова:

— Коробка где?

Я все еще молчала, ожидая, что найдется какое-нибудь разумное объяснение ее отсутствию, но, увидев, как побелело вдруг лицо Ефима, поняла, что случилось страшное.

— Ты кому-нибудь говорила?

Я отрицательно мотнула головой, забормотав торопливо:

— Нет, нет, честное слово…

Ефим помог мне вылезти и полез туда сам, но, сколько ни шарил, ничего не изменилось. Наконец он выпрямился, отошел в сторону и сел на спиленную чурку. Я кинулась к нему, позабыв об осторожности. Остановив меня жестом, он прижал палец к губам.

— Куда она делась, Ефим? Я никому не говорила, клянусь тебе, ни одной живой душе… Ефим, что будет? Кто мог ее взять?

Прерывая поток моего нервного красноречия, Ефим притянул меня к себе, обнял за плечи и пробормотал:

— Тихо… Дай подумать…

Думал он довольно долго, я замерла, с напряжением вглядываясь в его глаза. Молчать и бездействовать у меня не хватало нервов, я очень опасалась, что сейчас как минимум взвою или заклацаю зубами.

— Настя, — прошептал он, — мне придется уехать… на какое-то время. Я разберусь со своими проблемами и вернусь. Здесь остаться я не могу, мне нужно съездить в Москву — Тут я заскулила, он пригрозил пальцем:

— Тихо! Обещаю, что вернусь…

— А вдруг что-нибудь случится, — не вытерпела я, — и я не буду знать… Я так не могу, понимаешь?

Он вдруг улыбнулся:

— Понимаю, почему нет… Пойми и ты, глупышка, я же не могу взять тебя с собой. Если удастся выбраться на большак (я охнула и похолодела), мой «мерин» ночью только ленивый гаишник не приметит. Здесь не Москва, я здесь чужак, и если меня ищут, то каждый пень вдоль дороги об этом знает… Хотя не думаю, что они раньше утра хватятся…

Не знаю, пытался ли он таким образом меня успокоить. Если так, это у него не получилось. Закрыв глаза и представив, как за Ефимом гонятся все местные гаишники и бандиты, я не просто испугалась, я ужаснулась.

— Тем более, — впившись пальцами в его коленку, торопливо зашептала я, — тебе даже из области не выехать.., на «Мерседесе» своем… А я могу взять Стасов «жигуленок»… И ты не знаешь, как посты объехать, а я знаю, два года подряд с пацанятами по местам боевой славы в походы ходили…

Так я вцепилась в него, словно бульдог, мертвой хваткой, не давая вставить слова, с жаром доказывая, что без меня ему не обойтись. Ефим слушал, временами оглядываясь на темные окна и пытаясь убавить громкость, я отталкивала его руку, злясь на то, что он не понимает таких очевидных вещей. Я здорово разошлась, в конце концов, и сама не знаю как толкнула чурку, на которой сидел Ефим, он всплеснул руками, и они упали: и он и чурка.

Я, не удержавшись, свалилась на них сверху, отбив при этом себе локоть и стукнувшись лбом об Ефимову коленку. Шума не было, чурка стояла на травке, и завалились мы молча, самым громким звуком было соприкосновение лба с коленом. Оказавшись на земле, я первым делом перевернулась на спину и уставилась на окна. Любимый проделал то же самое. Встретившись с ним взглядом, я поняла, что выиграла.

Ефим сидел на моей кровати, наблюдая за сборами, я бесшумно носилась по комнате, заталкивая в сумку самое необходимое, все-таки не ближний свет, всякое может случиться. Однако самое сложное было впереди, я собиралась взять ключи от Стасовой «девятки», обычно они лежали на полке в горнице, но если он их вдруг убрал, придется идти к нему в комнату. О таком варианте даже думать не хотелось, и Ефиму я об этом ничего не сказала. Пока собирала вещи, мучительно размышляла, не оставить ли бабке и Стасу записку, но мысль о том, что кто-то посторонний может узнать, куда мы направились, останавливала. Когда собралась, подошла к двери и осторожно выглянула. В горнице было темно и тихо, я тенью скользнула к полке, чувствуя, что от волнения сердце перестало работать вовсе. Я протянула руку и замерла, прислушиваясь, потом пошарила в стеклянной вазочке, тихо звякнув, ключи сами очутились в ладони. Вернувшись в комнату, я гордо продемонстрировала результат своих усилий. Ефим кивнул и поднялся; направляясь очередной раз к окну, я оглянулась назад и почему-то вздохнула.

Сарай у бабки не запирался. Открыв двери, я на ощупь отыскала выключатель и зажгла свет.

— Выключи, — зашипел Ефим.

— Из дома не видно, — возразила я, но он повторил:

— Выключи, кому сказал! Из дома не видно, зато с улицы видно. Дверь в машине открой, этого вполне достаточно. — Он подошел ближе и пробормотал:

— Надо глянуть, неплохо было бы ее отсюда накатом вытолкнуть, чтобы не шуметь.

Я послушалась, открыла дверцу и уселась на водительское место, а машина почему-то качнулась. Ефим тем временем внимательно ее разглядывал, особенно вмятины, которыми так некстати украсил машину Стас.

Ему что-то не нравилось, он хмурился, потом долго разглядывал номера и качал головой. Как я ни старалась, но все-таки нервничала — и чего он возится, не ровен час Стас проснется. Налюбовавшись наконец на номера, Ефим обошел машину, поднял глаза и поманил меня пальцем. Я торопливо вылезла и, подойдя, растерянно ойкнула. Заднего колеса у «жигуля» не было, он по-прежнему был на домкрате. Мало того, колеса не наблюдалось вообще, куда его дел Стас, я понятия не имела.

Сунулась в багажник и развела руками. Пусто. Все еще не веря в неудачу, я пошарила по сараю, но ничего не нашла.

— В этой машине, пожалуй, далеко не уедешь, — буркнул Ефим, я виновато кивнула, лихорадочно скрипя мозгами.

— Послушай, плевать на «жигуленок», поедем на твоей… Главное из области выбраться, а там разберемся.

Грунтовками ночью, конечно, быстро не проедешь, зато безопасно… Поедем! Где твой «мерс»?

Однако Ефим не торопился отвечать, монотонно постукивая ногой по полу, он смотрел в одну точку, словно меня и не было. Тут я толкнула его в плечо и отчеканила:

— Или ты берешь меня с собой, или я сейчас так заору, что сюда вся деревня сбежится…

— Это называется шантаж, — он вздохнул.

— Точно, — подтвердила я, бросая ключи на переднее сиденье, — пошли, шантажируемый…

Если бы меня попросили угадать, куда в нашей деревне можно спрятать «Мерседес», чтобы никто его не нашел, я сроду бы не отгадала. Ефим же особо не мудрил, загнав машину в старую конюшню возле речки. Конюшня преспокойно разваливалась уже не первый год и так примелькалась жителям, что как строение ее давно не воспринимали.

— Здорово, — сказала я, усаживаясь на переднее пассажирское сиденье, — это, оказывается, теперь не конюшня, а гараж. А почему ты ее у друга во дворе не ставил, все надежнее, чем за гнилой калиткой?

Ефим покосился и неохотно пояснил:

— Машина всегда должна быть под рукой. И чтоб никого не дергать, если отъехать надо.

Я задумалась над его ответом, и язык у меня просто чесался спросить, не Ефим ли подъехал в ту жуткую ночку к дому Савченко. И силуэт машины похож, и повадка та же — мы почти бесшумно выкатывались без габаритов. Но вскоре я отвлеклась от своих мыслей, потому что заметила, как нервничает Ефим: губы сжаты, и глаза-щелки так смотрят, что прямо страх берет. Я помимо воли стала косить по сторонам, нервно сжимая кулаки, хотя толком и не понимала, что может случиться. И кто теперь стал нашим врагом, надеюсь, у Ефима будет время меня просветить.

Меж тем мы медленно объехали Горелки вдоль реки.

Чтобы попасть на шоссе, необходимо было проехать по улице Миляева, она выходит к окраине на грунтовку, а там, через поля, еще около километра. Ехать ночью без света через ржаные поля — то еще занятие, мы едва двигались, словно пробираясь на ощупь. Я тщетно пыталась разглядеть что-нибудь впереди, дорога, так же, как и шоссе, была пуста, но Ефим вдруг в сердцах ударил по рулю и выругался:

— Черт!

Оглянувшись назад, я увидела фары автомобиля, выруливавшего из Горелок на грунтовку; в отличие от нас сидящие в ней не прятались и не осторожничали. Машина резво вылетела на дорогу, лучи света то пропадали на мгновение, то дрожащими столбами врывались в черную ночную бездну. Решив, вероятно, не выяснять, кто же находится за рулем, Ефим врубил фары и нажал на газ.

«Мерседес» рванул вперед, словно только и ждал этого мгновения. Мужественно пережидая горячую волну страха, я защелкнула ремень безопасности и закрыла глаза. Выехав на асфальт, который, надо признаться, изобиловал многочисленными колдобинами, и не обращая на них никакого внимания, мы полетели в сторону города. Ефим молчал, изредка бросая быстрые взгляды в зеркало заднего вида, подпрыгивая на очередной кочке, я с тоской думала о том, чем все это может закончиться.

Вскоре шоссе нырнет в лес. Робко мечтая в душе, чтобы любимый хоть чуть-чуть сбросил скорость, я снова оглянулась. Дорога здесь делала поворот и уходила вверх. Через мгновение я увидела то, что хотела. Выехавшая вслед за нами машина неслась на предельной скорости, и, если только за рулем не сидел сумасшедший, было очевидно, что это по нашу душу.

— Это за нами? — не выдержала я в конце концов, Ефим кивнул. — А кто это?

— Не знаю, — процедил он сквозь зубы, и я сообразила, что беседовать он не настроен вовсе. Однако обстоятельства вынуждали, и, если только Ефим не собирался лететь подобным образом до самой Москвы, пора было вмешаться.

— Через четыре километра левый поворот, метров пятьдесят после моста… Мостик дохленький, на такой скорости… И вообще, сейчас дорога петлять начнет…

Не думаю, что Ефим ко мне особенно прислушивался, он и сам все видел, не сбросить скорость здесь было нельзя. Мне сильно полегчало, тем более машины сзади видно не было, наверное, тягаться с «Мерседесом» было сложновато.

— Пока оторвались, — бросил Ефим сквозь зубы, — но как приклеился, собака, как репей…

Я вглядывалась в окно. Как я и предполагала, погодка вскоре дала о себе знать, небо обложило полностью, и начал накрапывать дождь. Дождь в подобных обстоятельствах дополнение крайне неприятное, но я утешала себя мыслью, что мы сумеем оторваться от преследователей и свернем с шоссе раньше, чем они сообразят, в чем дело. Сейчас мы снова окажемся на открытой местности и увидим слева огни города. Дорога здесь проходит по равнине километра три, потом снова начинается лес, перед самым лесом — мост. Если мы успеем добраться до моста до того, как та машина покажется на равнине, то гонку мы выиграли. Ни один умник не догадается, что мы уйдем на проселочную дорогу.

Таким образом, я почти праздновала победу, размышляя о том, что гоняться с «Мерседесом» по ночному лесу — дело зряшное, а три километра по прямой для него и вовсе пара пустяков. Я уже открыла рот, чтобы изложить Ефиму свой «план захвата Парижа», но тот вдруг громко чертыхнулся. Сзади за поворотом мелькнул луч света. Ефим затормозил так резко, что я чуть не удавилась на ремне безопасности, выключил габариты и вывернул руль влево. На мгновение перед глазами мелькнул знак «кирпич» на облезлом деревянном шлагбауме, задние колеса взвыли вместе со мной. С чувством приложившись головой о стекло, пару секунд я вообще ничего не соображала. Я схватилась за голову и икнула. Пока я отвлекалась на успокоение организма, машина продолжала лететь вперед. Я с некоторым удивлением заметила, что двигаемся мы почему-то боком. После чего осознала, что поводов для веселья у нас очень мало. Ефим, матерясь, тщетно пытался выровнять машину, но все было бесполезно. Мокрая глина на дороге превратилась в каток. «Мерседес» вдруг тряхнуло, он взлетел ввысь, я заорала, пытаясь во что-нибудь вцепиться руками. Тут мы влетели в какой-то странный кустарник, лобовое стекло вдруг дрогнуло и покрылось десятками мелких трещин.

Мне показалось, что на машину сверху что-то рухнуло, крыша загрохотала, нас перестало вертеть, но не успела я обрадоваться, что осталась жива, как «Мерседес» начал заваливаться вперед, словно кто-то поднимал его за багажник.

Это было очень странно. Сжавшись в комок, я пыталась сообразить, что случилось, и неожиданно увидела, как капот машины стал необъяснимо меняться. Пока я моргала на все это через треснувшее стекло, Ефим открыл свою дверцу и вывалился вон. На меня же напало странное оцепенение, я не могла оторвать глаз от темного мерцающего пятна, неумолимо наползающего на капот. Меж тем машина накренилась еще больше, я начала соскальзывать, теперь меня удерживали лишь ремни безопасности. Уперевшись рукой в торпеду, я попыталась отстегнуть ремень, но собственный вес мешал. Пугающая чернота поползла вдруг по лобовому стеклу, покрытое тысячами трещин, оно долго не выдержит, это я понимала, поэтому предприняла попытку вылезти из-под ремня. Но тот, кто пробовал когда-нибудь такое проделать, знает, что это дохлый номер.

Тут моя дверца распахнулась. Не задавая вопросов, свободной рукой Ефим с силой вдавил меня в спинку сиденья и перехватил ножом плотную ленту ремня. Сухо чмокнув, лента мгновенно исчезла. Ефим швырнул нож на землю и, ухватив меня двумя руками за грудки, рывком выдернул из машины, словно репку из известной сказки. Не удержав равновесия, Ефим опрокинулся навзничь, я, естественно, снова упала сверху. Однако шуму в этот раз было гораздо больше, мало того, что Ефим беспрестанно выдавал ругательства одно виртуознее другого, за моей спиной раздавалось такое шлепанье и хлюпанье, словно там резвилась парочка бегемотов. Я живо вскочила на ноги и оглянулась туда, где десять секунд назад находился «Мерседес». Трудно было разобрать что-либо в такой темнотище да вдобавок при проливном дожде, но то, что я смогла разглядеть, меня просто потрясло. Перед глазами слабо блеснули отражатели задних фар, и багажник машины медленно скрылся в черной вязкой жиже.

Ефим потерянно стоял рядом со мной, я покосилась на него, вздохнув. Человек попросту был в шоке и пока не мог понять, что же все-таки случилось. Он не мог знать, что в этих местах вперемешку с лесополосой шли карьеры, их разработка была прекращена уже давным-давно, задолго до моего приезда сюда. Здесь планировалось строительство то ли завода, то ли фабрики, но вскоре все заглохло, выяснилось, что здесь совершенно неподходящая почва. Выкопанные котлованы неизменно заливало, не зря у дороги висел запретный знак, места считались гиблыми, и население привыкло просто обходить их. А вода в ямах постепенно затухала, превращалась в жижу, и, хотя края карьеров подмыло, думаю, они все еще оставались глубоки. Иначе с чего бы такая мощная машина скрылась в яме целиком. В начале дороги кустарник был обнесен заграждением из колючей проволоки, похоже, именно она разбила стекло в машине, а вырванный из земли кол ударил по крыше. И сейчас мы с Ефимом стояли рядышком и растерянно смотрели на слабо колышущуюся поверхность.

— Черт, сумка в багажнике! — едва не простонал любимый, стиснув зубы. — Все вещи в багажнике…

Он сделал попытку подойти к краю ямы, но его ноги тотчас ушли по колено в грязь. Неловко взмахнув руками, Ефим оступился. Почва под ногами поехала, я с воплем бросилась вперед и, упав на коленки, уцепилась за его ремень. Извозившись, словно две свиньи, мы все же выбрались и без сил рухнули на твердую почву. Мне очень хотелось зареветь, но, взглянув на свои руки, я сообразила, что вытереть слезы нечем, а без этого что за радость плакать? Прошло несколько минут, Ефим поднялся и протянул руку.

— Вставай, — хмуро бросил он, — на земле холодно…

На земле было не только холодно, но и чрезвычайно сыро, я поднялась и посмотрела ему в глаза. Что теперь делать? Мне, например, в голову ничего дельного не приходило. Но тут Ефим показал, что настоящий мужчина не теряется ни при каких обстоятельствах, даже если он только что самолично утопил свой собственный «Мерседес» в черной вонючей луже. Побегав каких-нибудь десять минут вдоль ямы, он остановился, посмотрел, как я старательно выбиваю зубами зажигательный мотив, и сказал:

— Бешеный!

Звучало это завораживающе и обнадеживающе, оставалось только надеяться, что он не себя имеет в виду.

Я поняла, что не ошиблась, с возрастающим интересом наблюдая, как Ефим извлек из кармана куртки нечто, что я приняла сначала за сотовый телефон, и стал в него орать:

— Бешеный, Бешеный, прием!

— Сотовый здесь не берет! — жалко пискнула я, но Ефим махнул рукой, чтобы я заткнулась, и снова стал пугать местных лягушек.

Сообразив, что это рация, я приуныла, в подобные глупости я не особенно верю. Да и кто, интересно, должен ему ответить? Через несколько минут Ефим выдохся, тряхнул напоследок рацией и убрал ее в карман.

— Не отвечает! — сообщил он. Я заметила, что особой грусти в его голосе нет. — Ну что, замерзла?

Кивнув, я шмыгнула для убедительности носом, Ефим понимающе покивал:

— Все вещи того.., тю-тю… Переодеваться не во что…

Это я и без него знала, еще я знала, что замерзла окончательно, и, если мы простоим под дождем еще полчаса, воспаление легких и смертельный исход мне обеспечены.

— Что делать будем? — поинтересовался он. Мне показалась несправедливой попытка переложить на меня часть ответственности за наше спасение, и я, хотя уже имела на этот предмет кое-какие мысли, пожала плечами.

— До города сколько? — спросил он. Я обрадовалась, поняв, что его мысли работают в нужном направлении.

— Отсюда километра три, — предположила я, — но точно не могу сказать, с линейкой я здесь не лазила. Слушай, а эти, которые на машине, как ты думаешь, где они?

— Вот бы узнать, — хрюкнул Ефим, — одно могу сказать: если бы они знали, где мы, точно были бы здесь.

Это порадовало, мысль о преследовавшей нас машине беспокоила меня с той самой минуты, как мозги встали на место после всех эффектных кульбитов. Значит, нас они не заметили. Это, конечно, не совсем по моему плану, но тоже ничего.

Бросив прощальный взгляд на столь подло подкараулившую нас яму, мы осторожно перебрались через сорванную проволоку и пошли через кусты к дороге. Время терять нельзя, ночь на исходе, скоро начнет светать, и в таком экстравагантном виде в населенном пункте лучше не показываться. Добравшись до шоссе и убедившись, что оно пустынно, мы быстро зашагали в сторону города.

Дорога давалась мне нелегко. Отшагав по шоссе около километра, мы свернули на грунтовку, ведущую через поля к городской окраине, так было намного ближе, но дождь превратил дорогу в месиво, и скоро я едва передвигала ноги от усталости. Ефим тоже устал, но старался выглядеть молодцом, подбадривал меня и даже пытался рассказывать анекдоты. Но то ли мое чувство юмора немного притупилось, то ли он был не мастак рассказывать, на все его попытки я даже ни разу не улыбнулась.

По мере приближения к городу я все больше мучилась вопросом: как мы откроем дверь? Ключи я с собой брала, но сейчас они вместе с деньгами и документами покоились на дне вонючей ямы, так что особенно рассчитывать на них не приходилось. Я озадачила этим вопросом Ефима. Однако моего спутника вопрос здорово развеселил. Я надулась:

— Чему ты так обрадовался? Или ты домушник?

— Да ладно тебе, Настя! — отмахнулся Ефим. — Нашла проблему! Замки — они только от честных людей…

— Ага! — обрадовалась я. — Ты, выходит, нечестный?

— Выходит, что волк овцу в загон заводит…

Ладно, что я в самом деле… Подумаешь, замок! На моей памяти на счету любимого были гораздо более значимые подвиги, так что я напрасно беспокоюсь… Интересно, а кого он овцой назвал? Меня? А он у нас, значит, волк? Тоже мне… В этот момент я поскользнулась на пригорке и со всего маху шлепнулась лицом в грязь, успев лишь жалко вякнуть.

— О господи! — всплеснул руками Ефим и кинулся на помощь.

Эта небольшая неприятность отняла у нас много сил и времени. Оказавшись на ногах, я с великим трудом смогла разлепить глаза, а вымыть лицо было нечем, несмотря на то, что воды кругом хоть отбавляй. Пришлось подставить лицо под дождь и вытираться Ефимовой рубашкой, чище после этого она не стала. А небо неумолимо светлело, бросив тревожный взгляд на восток, Ефим покачал головой. Собрав остатки сил, мы припустили по чавкающей дороге, я проклинала весь белый свет, дожди и мерзкие вонючие котлованы. Теперь Ефим трогательно придерживал меня под локоток, чувство единения было налицо, и остаток пути мы преодолели довольно быстро.

Ступив наконец на асфальт окружной дороги, я обрадовалась до полусмерти. Катя в темноте по размякшей глине, я уж думала, что это никогда не кончится.

Очутившись в городе, Ефим проявил максимум осторожности и предусмотрительности, хорошо понимая, что два таких глиняных чучела останутся на свободе до первого попавшегося милиционера. А там поди докажи, что ты не верблюд, а твои документики плавают в весьма неподходящем месте.

Пока мы обходили мой дом, я твердила, как заклинание: «Последнее усилие, последнее усилие…» Только мысль о том, что через несколько минут я окажусь в своей теплой и сухой квартире, придавала силы, и я передвигала ноги. Двор, к моему безмерному счастью, был пуст, что не удивляло. В это время и в такую погоду на улице не встретишь даже местных сумасшедших. Мы вошли в подъезд, и я стала тревожно оглядываться, мне казалось, что за нами должен тянуться мокрый глиняный след.

— Вот, — ткнула я пальцем в дверь с незамысловатой цифрой «пять», — сюда…

Ефим подошел, нагнулся, разглядывая фронт работ, потом почесал затылок и повернулся ко мне. Лицо его выражало явную растерянность, которую, впрочем, он попытался скрыть.

— Ты уверена, что это квартира, — я вытаращила глаза, — а не банковский сейф, к примеру?

Я смущенно кашлянула. Я же не виновата, что мама так серьезно относится ко всяким глупостям… Но доказать, что такая дверь мне ни к чему, я не смогла, чтобы не расстраивать маму, которая будет в Москве с ума сходить, не украли ли еще ее малышика. Теперь-то я понимала, что мамина забота выходит мне боком.

— Может, через балкон? — робко спросила я минут через десять. К этому моменту я уже сидела на холодном полу лестничной клетки, практически потеряв всякий интерес к жизни.

Ефим прекратил возиться с замком и заинтересовался:

— А как окна расположены?

Я прошелестела:

— Маленькое с торца — это холл, угловое — балкон, потом кухня. Ее окно рядом с козырьком, думаю, дотянуться можно…

Ругая в душе миг слабости, в который согласилась на эту мерзкую бронированную дверь, я снова потащилась под дождь. «Вот помру от воспаления легких, — злобно думала я, — пускай меня этой дверью сверху прикроют…»

Пару минут Ефим внимательно разглядывал окна, я ежилась и готовилась к скорой кончине.

— А форточка на кухне заперта? — поинтересовался он, я пожала плечами. — Тогда бы не было проблем. Слушай, чего-то я не пойму, на окнах — это стеклопакеты, что ли?

Заскорбев без меры, я кивнула. Я не виновата…

Ефим оглядел меня с большим интересом, качнул головой и буркнул:

— А все говорят, что учителям зарплату не выплачивают… Ладно, пошли… — Пока мы поднимались по лестнице, он спросил:

— Как твой сейф изнутри-то открыть?

Я торопливо объяснила, Ефим кивнул, подошел к окошку, расположенному над козырьком подъезда, и скомандовал:

— Иди к двери, жди…

Через секунду я уже топталась возле двери, жалобно поскуливая и боясь одного — Ефима кто-нибудь увидит, и его заметут как домушника. А я умру под дверью.

Время тянулось беспощадно медленно, дрожа от волнения и холода, я неотрывно смотрела, ожидая, когда же ручка двери дрогнет и поползет вниз. Терпение мое иссякло, вероятно, вместе с последними жизненными силами, я припала к двери всем телом и почти сразу же загремела в родимый коридор. К счастью, Ефим сориентировался и исхитрился меня поймать.

— Ты открыл!.. — только и смогла счастливо пробормотать я, уткнувшись носом в его живот.

— Открыл, открыл… — закряхтел любимый, пытаясь перебросить мои ноги через порог и захлопнуть дверь, — только не шуми… Всему дому необязательно знать, что мы здесь… Вставай, Настя, хватит дурака валять…

Хотела я обидеться, но потом передумала. Если разобраться, он прав. Он тоже устал, а проблемы у него — не чета моим. Конечно, переживает человек. Ни машины, ни документов, ни денег. Ладно, утром ему сюрприз сделаю, схожу в нашу кассу взаимопомощи.

Поэтому я поднялась, оглядела свою грязную одежду и улыбнулась:

— Молодец, ты через кухню? — Ефим кивнул. — Форточка была открыта? Вечно ее закрыть забываю…

— Не думаю, что это ты… — сообщил вдруг он, я растерялась:

— А кто же?

— Интересный вопрос. Автографов нет…

Прикинув, не шутит ли он, я проследовала на кухню, Ефим за мной. На карнизе и подоконнике грязные следы, однако это вовсе не удивительно: мы оба в глине с головы до ног.

— Видишь ли.., открыта была не форточка, а окно.

Просто прикрыто, но не заперто. И следы. Видишь? Это не мои, и это не глина, просто грязь с улицы. Скорее всего, кто-то через форточку открыл окно. И не так давно, дождь уже шел… — Тут он задумался, потом повернулся ко мне:

— Посмотри, вещи все целы? Господи, Настя, что с тобой?

Ефим кинулся к крану, налил воды и сунул мне стакан:

— Выпей!

Я послушно хлебнула, моргнула, всхлипнула, и по щекам крупным горохом покатились слезы. Никогда не приходило в голову, что в моей квартире с такой бронированной дверью будет разгуливать какой-то паразит без всякого на то приглашения. А вдруг…

— Настенька, глупенькая, ну чего ты испугалась? Я же с тобой… А здесь никого нет… Вот видишь? — Ефим демонстративно открыл все имеющиеся в квартире двери. — Наверно, пацаны хулиганили… В окно сунулись, а потом трухнули… Видишь, в квартире полный порядок…

Да не плачь же, ради бога! Ну смотри!

Он потащил меня в комнату. Проморгавшись, я и в самом деле увидела, что в комнате порядок, все на своих местах. Вечно у меня голова не тем занята, люди в магазин уходят, все окна проверят, а я уехала почти на месяц… Так, а когда я последний раз здесь была? Я усмехнулась. Как раз в тот самый день, когда на пляже с Ефимом.., как бы это назвать? Познакомились, пожалуй, не подходит. Я ездила в школу и зашла, чтобы полить кактус… Точно… Открывала я форточку или нет? Ей-богу, под пытками и то не вспомню…

— Ты уж в следующий раз проверяй окна, когда уезжаешь! — услышала я продолжение своих мыслей и улыбнулась.

— Рассвело уже, — глянула я в окошко, — в самый раз успели… Ладно, я в душ, чур, первая! Ты пока одежду сними, — тут Ефим глянул на меня лукаво и приподнял бровь. Я смутилась и торопливо добавила:

— Я тебе халат дам, а вещи потом постираем…

После чего живо удалилась из комнаты. И не надо на меня так смотреть. Пока я разыскивала свой любимый махровый халат, Ефим неторопливо прогуливался, внимательно разглядывая квартиру, потом протянул:

— Неплохо училки живут…

Я не виновата…

— На, — я протянула ему ярко-красный халат в желтых цветочках, — больше на тебя ничего не налезет…

— Может, тогда ничего не надо надевать? — скорчил он невинную рожу, я хрюкнула, подхватила свои чистые вещи и рванула в ванную.

Несколько секунд я стояла, напряженно разглядывая задвижку на двери, потом решительно протянула руку и защелкнула замок. Через мгновение дверь слабо дернулась — Ефим испытывал удачу. За дверью послышался вздох разочарования, я беззвучно рассмеялась, прикрыв рот ладонью. В течение следующих двадцати минут я позабыла обо всем на свете. Я и не подозревала, какое это блаженство — стоять под горячим душем после того, как ты битых три часа валялась в холодной мокрой глине.

Может, и есть что-нибудь лучше, но мне об этом ничего не известно.

— Иди, — объявила я, появляясь в дверях кухни, — твоя очередь…

После чего я заткнулась и стала застенчиво косить в сторону. Ефим сидел на табуретке в позе роденовского мыслителя, а из одежды я в первый момент разглядела только сигарету. Грязные вещи кучей лежали возле двери, я напрягла зрение, но нижнего белья там вроде не обнаружила. Это меня ободрило, и я громко повторила:

— Можешь идти мыться, ванная свободна!

Ефим встрепенулся:

— Что?

Тут я разглядела, что трусы его находятся там, где и положено, и совсем успокоилась.

— Ты уже все? Хорошо… Только не шуми, пожалуйста, не надо внимание привлекать…

Он поднялся и шагнул к двери, перед моими глазами мелькнуло воспоминание о неповторимом проходе Ефима по пляжу, и щеки вспыхнули. Он дрогнул краешком губ и протянул ко мне руки, чтобы обнять. Но я попятилась, опуская глаза, вместе со сладким волнением воспоминание о пляже всколыхнуло в сердце странную неприязнь. Ефим усмехнулся и, поймав мое лицо в ладони, поцеловал в нос:

— Не грусти, малышка…

После чего проследовал в ванную. Оглянувшись вслед, я заметила на его икрах глубокие царапины. Склонив голову, я задумалась и прошептала:

— Где же ты так?

Пока любимый плескался под душем, я собирала на стол, благо бакалейных запасов у меня хватало. Обнаружив в недрах почти пустого холодильника давно потерянную банку тушенки, я без колебаний водрузила на плиту кастрюлю для варки макарон, так что к тому моменту, когда Ефим вымылся, кухня распространяла просто волшебные запахи. Они заставляли меня беспрестанно сглатывать голодную слюну и в ожидании окончания процесса доводить сервировку стола до совершенства.

— Ого, малышка, да ты у нас еще и прекрасная хозяйка! — воскликнул этот милый парень, направляясь прямым ходом к столу. — А запах!

Я собралась застенчиво улыбнуться в ответ на похвалу, но, увидев Ефима в своем красненьком халатике, который едва спускался ниже бедер, а на груди не сошелся вовсе, охнула и покатилась со смеху.

— Тихо ты! — шепотом рявкнул Ефим, шустро подскакивая и затыкая мне рот. — Сказал же, никакого шума!

Конечно, я замерла, прошло несколько мгновений, мы молча смотрели друг другу в глаза. Он медленно убрал от моего рта руку, потом легонько потянул к себе.

Глаза его переливались, словно застывшие звездные брызги, ни у кого я не видела таких красивых глаз, сердце дрогнуло, и все вокруг закружилось в бешеном вальсе вокруг неземных мерцающих озер…

Не знаю, сколько времени прошло, но я вдруг обнаружила, что сижу на кухонном столе и на рубашке моей расстегнуто совершенно неприличное количество пуговиц. Ефим навис надо мной глыбой, красненького халатика на нем не видно вовсе, а я поняла, что мне просто необходимо о чем-нибудь поговорить.

— Ой, — пискнула я, задыхаясь, — макароны совсем остыли!

— Угу… — отозвался Ефим, вплотную занявшись пуговицей на моих джинсах.

— Ой, совсем остыли… — Я судорожно забарахталась на столе, хорошо понимая, что под таким напором никакая пуговица долго не продержится.

Ответом было согласное на все «ага!», и я почти ударилась в панику, однако тут меня что-то отвлекло, я насторожилась. Потянув воздух носом, извернулась и оглянулась на плиту.

— Мамочки! — заорала я. — Горим!

Из кастрюли с макаронами валил веселенький дымок, отшвырнув Ефима, словно котенка, я рванула к плите.

Выключив газ, схватилась, обжигая пальцы, за крышку.

Я взвыла от боли, крышка полетела в одну сторону, а во все другие веером брызнули макароны. Правда, внешним видом они теперь больше напоминали поп-корн. Когда я перестала выть и трясти рукой, Ефим ядовито поинтересовался:

— Что, макароны совсем остыли? — Но его трудно было винить, ясное дело, расстроился парень. — Как ты думаешь, теперь хоть один человек в доме не в курсе, что ты здесь?

— Тушенка осталась, — буркнула я, игнорируя его сарказм, — и печенье. Ты есть будешь?

— Нет, не стоит рисковать… Надо отдохнуть, всю ночь на ногах… Где мне лечь?

Язык безумно чесался сказать, что на коврике за дверью, но я себя пересилила:

— Сейчас постелю…

Пока я таскала из шкафа постельные принадлежности, Ефим устроился в кресле и хмуро уставился в одну точку.

— Что потом делать будем? — поинтересовалась я, чтобы немного разрядить обстановку.

— Надо подумать… — не сразу отозвался он. — Деньги нужны. Главное — в Москву попасть, остальное будет делом техники…

— Бронетанковой? — решила я пошутить, но любимый так сверкнул белками глаз, что я торопливо добавила:

— У меня на книжке есть деньги… Когда Сбербанк откроют, можно снять…

Это сообщение явно его обрадовало, он оживился, в глазах появился блеск:

— Это хорошо… Но это самый крайний случай. Я не привык одалживать, тем более у женщин… Бешеного надо разыскать…

«Опять про бешеного! — отметила я. — Кого это, интересно, он так величает?»

— А кто у нас бешеный? И как мы его будем искать?

И зачем нам бешеный?

— Да это кличка Бешеный, — засмеялся Ефим. Так я ж не дура, я это уже поняла. — Кольку так прозвали, бог его знает почему…

— Колю? Который со шрамом?

— Ну да. Если его найти, то и машина будет, и деньги.

Проблема в том, что я точно не знаю, где он сейчас. Пока есть время, подождем, он должен на связь выйти, если рядом…

— Где рядом, в городе? У этой пиликалки какой радиус действия?

— Нормальный радиус, — он бросил на меня снисходительный взгляд, — у него дом в этих местах, от бабки достался, но точно где — не знаю.

«Верно, Надька говорила про какую-то дачу…»

Видя, что Ефим малость отошел, я принялась приставать к нему с вопросами, но он отвечал неохотно, скорее, чтобы отвязаться. Застелив свою кровать чистым бельем, я любезно предложила Ефиму устраиваться, видя, что с его языка готов сорваться вопрос о том, где лягу я, торопливо сообщила:

— Вставай, это кресло-кровать, я себе здесь постелю…

Ефим поднялся, сохраняя на лице полнейшее равнодушие, и даже джентльменски помог мне раздвинуть эту на редкость громоздкую конструкцию. Через пятнадцать минут мы молча лежали, каждый в своем углу, я поморгала немного на потолок, потом в глазах все задвоилось, и я уснула…

Я проснулась, но открывать глаза не торопилась.

Ощущая кожей две горячие точки, упорно буравящие мне лоб, я знала, что это смотрит Ефим. И что у него на уме, одному богу известно… Он подошел и сел на край моей кровати.

— Ладно, не прикидывайся… Ведь проснулась уже…

После этого, конечно, делать было нечего, я разлепила веки и глянула на Ефима сквозь ресницы. Судя по солнцу, время далеко за полдень, неплохо мы поспали.

— Я не прикидываюсь, — отозвалась я недовольно.

Терпеть не могу, когда меня разоблачают. — Просто я всегда долго просыпаюсь…

— Ага, — кивнул он и склонил голову набок, — я заметил.

— Ну что, Бешеный не объявился? — сменила я тему, решив настроить Ефима на деловой лад. Что-то не очень мне его взгляд нравится, да и руку мне на коленку он зря положил. Все же кажется, что для более интимных отношений я еще не вполне готова. — Так мы его будем дожидаться, или, может, мне пойти деньги снять?

Ефим насмешливо сморщил нос, весело глядя мне в лицо, словно угадал мои мысли:

— И хочется, и колется, и мамка не велит?

Я помедлила с ответом. Его слова, а особенно тон меня здорово покоробили, однако я не была уверена, что правильно поняла, поэтому уточнила;

— Это ты о чем?

Он рассмеялся, легко и задорно, глядя на это, я неуверенно улыбнулась, а Ефим наклонился и быстро меня поцеловал:

— Все в порядке, малышка! Ты у меня умница!

Удовлетворившись тем, что попала в разряд умниц, я направилась умываться. Наткнувшись на грязные вещи Ефима, принялась заталкивать их в стиральную машину, но тут он появился на пороге и поинтересовался:

— У кого из соседей есть стиральная машина?

Прикинув, я качнула головой:

— Ни у кого…

— Значит, все поймут, что это ты стираешь?

Поняв намек, я задумалась. Это что же, руками стирать? Джинсы? Ужас какой… Я сурово сощурилась и объявила:

— Я руками не могу…

Джентльмен искренне озадачился:

— Почему?

— Когда мы на твоем «Мерседесе» летели, я так сильно руку ударила, болит, прямо терпенья нет… — не моргнув глазом, соврала я. И чтобы до него лучше дошло, намекнула:

— Вообще-то мне есть во что переодеться…

Пришлось Ефиму, образно говоря, засучить рукава и вплотную заняться своей одеждой. Нежно прижимая к себе «больную» руку, я вертелась рядом и давала ценные указания. Под моим чутким руководством с задачей Ефим справился прекрасно.

Следующие два часа я провалялась на кровати, изредка заглядывая в раскрытую книгу и маясь от скуки. Ефим все это время усердно орал в рацию, ну не орал, конечно, а, сдвинув брови, сурово вопрошал:

— Бешеный, прием… Бешеный, ты меня слышишь?

Ответь…

Однако Бешеный словно оглох. Наконец я начала психовать, сверля Ефима нервным взглядом.

— А если он уже давно уехал? Или рацию потерял? Чего мы дожидаемся? Нельзя же месяц сидеть на одном месте и разговаривать с рацией! Поговорил бы лучше со мной, может, толку больше было бы…

Такая постановка вопроса Ефима заинтересовала:

— Что ты предлагаешь?

— Я же говорила, у меня есть деньги…

Он глубоко вздохнул:

— Боюсь, ты просто недопонимаешь ситуацию… Мы не можем просто так разгуливать по городу. Нас ищут.

Вернее, меня. Или встреча с двумя мужиками, которые приложили твою подружку об забор, тебя не впечатлила?

Ты не задумывалась о том, как они вас нашли? А тот, кого зарезали на крыльце у Иры? По моему разумению, твоя подружка все прочувствовала в полной мере. Иначе не слиняла бы в один момент. Думаю, Юрка ей объяснил, что к чему.

— Не понимаю, — нахмурилась я, — Ирке-то что грозило? Чего ей бояться?

— Как чего? — Ефим искренне изумился. — На крыльце ее дома труп, и ты сама говорила, в каком виде…

Или тебе этого недостаточно?

Я закинула книжку за спину и села, поджав ноги. Такое объяснение мне не нравилось, но, как ни крути, это первое, что пришло в голову следователю, участковому, мне и даже Надьке. Ей, правда, мерещилась ревность, а выходит, может быть, кое-что покруче. Возможно, этот Простырь пришел за камнями… Или, вероятнее, за Юрой. Или хотел у него что-то узнать… О камнях? Или о том, у кого они? А они у Ефима… И Юра Простыря.., за друга… А почему он его зарезал? Ирка видела у него пистолет. Не хотел шуметь… Ерунда, пистолет был с глушителем, в этом можно быть уверенной, Ирка разбирается не только в импрессионистах. Так, что тогда остается?

Что Ирка или живой свидетель, или мертвый… Мертвого не нашлось, выходит, она действительно сбежала с Юрой. Господи, как все перевернулось с ног на голову…

— Ты чего мечешься? — окликнул меня Ефим. — Вспомнила что-то?

— Да нет… Просто думаю… Пытаюсь представить…

А у друга твоего пистолет был?

— Пистолет? У какого?

— У Юры…

— Да откуда у него пистолет? — дернул Ефим плечами. — Что за глупости… Что он, бандит какой-нибудь?

Звучало это несколько фальшиво, особенно последняя фраза. Суть от того, кто как называется, не меняется.

Бандит, бизнесмен, спортсмен… А пистолетик-то был, ты хоть крути глазками, хоть нет.

— Откуда, сказать не могу. Но Ирка сама видела…

С глушителем. У нее отец был военным…

Тут Ефим вдруг хлопнул себя по колену и сквозь зубы процедил:

— Черт.., — потом кулак стиснул и снова:

— Черт, черт…

Похоже, мое сообщение здорово его озадачило, поразмышляв какое-то время, Ефим спросил:

— А когда она видела?

Я кратенько изложила версию того, как однажды подружка случайно заглянула на соседский участок.

Ефим молча выслушал, поднялся и ушел на кухню.

Я направилась следом, взяла чайник, поставила на плиту. Спросила:

— Есть хочешь?

— Нет…

— И я не хочу… Слушай, уже вечер, скоро банк закроется, не успеем деньги снять… Я же вижу, как ты нервничаешь… Брось эти дурацкие замашки, я не собираюсь тебя содержать, в Москве отдашь…

Он посопел-посопел сердито, потом по столу стукнул:

— А в чем мне на улицу выйти? В твоем халате? Все мокрое!

— А зачем тебе идти? Сам говоришь, тебя ищут. А я кому нужна? Одна я и быстрее сбегаю, Сбербанк недалеко, через две улицы. Одна нога здесь…

— Ладно, ладно, не тарахти… Вдруг с тобой что случится? А мне здесь сиди переживай?

— Так ты о ком беспокоишься? Обо мне или о своих переживаниях?

Пристыдив его таким образом, я поняла, что своего добилась. Торопливо сунувшись в ящик стола, взяла сберкнижку, выгребла из угла мелочь — на всякий случай, вдруг автобус подвернется, все быстрее получится.

Махнув рукой, я пропела:

— Я пошла! Никому не открывай!

Он досадливо хмыкнул и буркнул:

— Погоди, не вылетай… Дай я сначала посмотрю.

Ничего достойного внимания на лестничной клетке Ефим не обнаружил и, похоже, расстроился. Поняв, что я все-таки уйду, отступил в сторону:

— И чтоб одна нога здесь…

— Ага! — весело пискнула я и вылетела на улицу.

* * *

Выйдя из подъезда, я огляделась. Все как всегда: собачки на детской площадке, детишки на помойке, бабульки на лавках. В дальнем конце двора местные мужики с азартом колотили по столу костяшками домино, возле забора полная краснолицая женщина уныло шлепала палкой по большому цветастому ковру. Картинка для букваря, да и только. Чтобы не привлекать к себе лишнего внимания, я юркнула под окна и обошла дом сзади. Добравшись до дороги, повертела головой, но автобуса не увидела. Да ладно, здесь недалеко, прогуляюсь.

Однако, помня наставления Ефима, по сторонам поглядывала и старалась придерживаться кустов и деревьев.

Правда, минут через пять эти шпионские штуки мне надоели, к тому же кусты закончились: я вышла к площади Якова Рейса, а кустов тут днем с огнем не сыскать.

Мне оставалось до Сбербанка совсем ничего, я уже видела дом с покатой серой крышей, как вдруг заприметила впереди группу детишек, толпящихся возле палатки мороженого. Четверо из них были мои, парочка Светкины, из второго "В", остальные постарше, но все физиономии знакомые, тоже из нашей школы. Дружеская встреча педагога с воспитанниками у меня на данный момент не планировалась, я плавно удалилась за памятник героям революции и задумалась. Или обходить полквартала, или ждать, пока вся орава затарится продуктом. Куда они потом пойдут, неизвестно. Если в мою сторону, придется прятаться, бегая вокруг памятника, либо залечь за скамейку. Как это будет выглядеть со стороны — вопрос. Я глянула на часы, время еще было, решив не мелочиться, не торопясь, двинулась вправо.

Обошла ряды палаток, перешла дорогу и оглянулась.

Ребятишки все еще толклись возле мороженого. Что ж, придется пройти по параллельной улице. Я подошла к «зебре», прикинув, что на зеленый уже не успею, остановилась. К светофору плавно подкатывали машины. Раздумывая о том, что здесь теперь иномарок ничем не меньше, чем в столице, я окинула их задумчивым взглядом. Следом за белой «Волгой» весело мигала правым поворотником темно-синяя «Ауди». Я почему-то стала медленно наклоняться, чтобы глянуть на водителя иномарки, то же самое проделал мужчина, сидящий на переднем пассажирском сиденье, — наклонил голову и посмотрел на меня. Он пошевелил губами, и через мгновение к лобовому стеклу нагнулся почти лысый водитель, и мы втроем, не моргая, смотрели друг на друга. Особо напрягать память, чтобы вспомнить, кто это, не надо было, в мозгах отпечаталось — Череп, и я загрустила.

Одновременно с этим загорелся зеленый для транспорта, «Волга» шустро двинула на поворот, а вот «Ауди» осталась на месте. Сзади немедленно раздались негодующие гудки, но это уже мало кого беспокоило, пассажир с переднего сиденья, не спуская с меня взгляда, начал плавно вытекать из машины, помимо этого, задние дверцы дрогнули с обеих сторон и начали открываться.

Я попятилась назад ровно на три шага, развернулась и припустила во весь дух в сторону, обратную движению машины. За спиной быстро защелкали подошвы ботинок бегущих, и, судя по звуку, водитель «Ауди», особо не церемонясь, вывернул руль и выехал на тротуар.

«…Остап несся по серебряной улице легко, словно ангел, отталкиваясь от грешной земли…» — кажется, там было что-то вроде этого; испытывая большие затруднения с дословным воспроизведением классиков, я летела, не разбирая дороги, через маленькие пыльные дворики, с разбегу перемахивая через ограды клумб и распугивая удивленных обывателей. Старт был взят весьма недурно, даже не оглядываясь назад, я знала, что между первым преследователем и мной довольно приличное расстояние, огорчало другое. Я спринтер, а это значило одно — если граждане, несущиеся за мной в данную минуту, в ближайшее время не изменят своих планов, мне придется плохо. Перелетая через очередную лавочку, я пыталась сообразить, чем же вызвана эта нелепая погоня.

Первое, что пришло в голову, памятуя, с кем именно мне довелось встретить гражданина, названного Черепом, — памятный укус на горелкинском пляже. Но последующие события: убийство, пропажа изумрудов — все это вносило в мои предположения определенные коррективы. Не исключено, что именно эта машина выехала за нами вчера из деревни, тогда более-менее понятно, отчего ее пассажиры вот уже минут семь проявляют такую исключительную настойчивость. Скоро я поняла, что здорово устала, оторваться хоть на какое-то приличное расстояние не удалось, значит, теперь меня возьмут не мытьем, так катаньем. Стиснув зубы, я упорно продолжала бежать; оглянувшись возле одного из дворовых выездов, убедилась, что за моей спиной трое мужчин, тот, что сидел на переднем сиденье, и еще двое, помоложе. Несмотря на то что товарищ с переднего сиденья непременно сдохнет еще до ближайшего перекрестка, радоваться было рановато. Двое других здорово испортили мне настроение, в плотно сжатых губах и размеренных экономных движениях я угадала не только стайеров, но и твердое решение довести дело до конца.

Нет, ребята, я никак не могу уделить вам хоть сколько-нибудь времени. Если я не вернусь домой, Ефим с ума сойдет и, чего доброго, примется разыскивать меня по городу. Итак, мы давали очередной круг почета по местным окрестностям, сопение за моей спиной раздавалось все ближе, но в то же время все тяжелее и громче.

Преследователей оставалось лишь двое, потерянный на очередном повороте пассажир переднего сиденья лежал, вероятно, где-то под кустом, силясь глотнуть кислороду.

Провожаемые не одним десятком недоуменных глаз, мы приблизились к парку Победы, и я решилась на отчаянный шаг. Очень рассчитывая на то, что ребята нездешние, собрав последние силы, я пронеслась по центральной аллее до фонтана и нырнула в буйство кустов боярышника. В считанные мгновения я оказалась на небольшой вытоптанной полянке, подлетела к высокому дощатому забору и стала судорожно перебирать по нему руками. Нет, я не двинулась по фазе от перенапряжения, я отчаянно искала строжайший секрет всех местных пацанов, благоговейно передаваемый из поколения в поколение, — две доски забора, держащиеся лишь на верхних гвоздях. За забором находился ботанический сад, за вход бралась символическая плата, но мальчишки, которые ни за что не пошли бы любоваться ботаникой, не берись за это деньги, считали своим долгом пару раз в месяц посетить местную оранжерею. И если администрация сада, потеряв чуткость или прикупив пару гвоздей, ликвидировала лазейку, тогда мне конец. Однако через три секунды вместе с доской радостно дрогнуло сердце, и я вмиг оказалась по ту сторону забора. Аккуратно пристроив доски на прежнее место, я не стала выяснять, сообразят ли ребята, что произошло, а поспешно заковыляла прочь, бежать уже не было ни сил, ни возможностей.

Решив добраться-таки до Сбербанка, я глянула на часы и обомлела. Он уже закрыт, ничего себе мы побегали!

Тревожно поглядывая назад, я вышла из ворот ботанического сада и остановилась. Делать было нечего, оставалось только идти домой, я представила, как расстроится Ефим, и затосковала. Взяв курс на дом, я поплелась вдоль дороги, периодически оглядываясь, но она была пуста.

Прихрамывая на обе ноги одновременно, охая и чертыхаясь, я торопливо семенила по раздолбанному тротуару, отчаянно надеясь на появление общественного транспорта.

С самого детства я отличалась повышенной везучестью, поэтому транспорт, конечно, появился, правда, не общественный, а личный. Это была все та же темно-синяя «Ауди», чтоб ее черти слопали! Видимо, оставшись в машине в гордом одиночестве. Череп не решился ее бросить, а кружил по городу, пытаясь нас отыскать. И сегодня ему явно везло гораздо больше, чем мне. Мы увидели друг друга практически одновременно, взвыв от злости, я шарахнулась влево. Череп выскочил из машины и припустил за мной.

Как соперник по бегу Череп был для меня просто нулем, с одной маленькой оговоркой — так было час назад.

Сейчас же он шустро ковылял за мной на своих пухлых коротеньких ножках, я на своих длинных, но тоже ковыляла. Дотянув до старых двухэтажных домишек, оглянулась, Череп замахал руками и что-то крикнул, я не стала переспрашивать, а увеличила скорость. Мы обежали продуктовый магазин и детский сад, Череп проявлял стойкость и крепко держался на хвосте. Район, в который мы сейчас попали, я знала плохо и отчаянно пыталась сообразить, как оторваться от погони.

Наконец я заметила, что расстояние между нами немного увеличилось, это придало сил, и я рванула вперед.

Передо мной возник четырехэтажный дом с аркой, вероятно, более поздней постройки, чем соседние. Рванув в арку и пробежав несколько шагов, я едва не закричала.

Дом представлял собой своеобразный колодец с одним-единственным выходом, той самой аркой, через которую я сюда попала. Поняв, что сама себя загнала в ловушку, сделала по двору круг, отчаянно надеясь, что еще не все потеряно. Ну что ж, в доме существуют подъезды, медлить больше нельзя, я кинулась к первому, как вдруг услышала:

— Анастасия Игоревна, идите сюда…

Подпрыгнув от неожиданности, я оглянулась. Из дверей соседнего подъезда на меня растерянно моргал Володя Савченко, мой злой гений и, как я мгновенно сообразила, спаситель. Едва не сбив его с ног, я влетела в подъезд и закрыла за собой дверь. Говорить я не могла, так же, как, впрочем, и дышать, навалившись грудью на обшарпанные перила, я судорожно ловила ртом воздух.

Однако Володя схватил меня за руку и потянул наверх.

Спотыкаясь на неверных ногах, я послушно двинулась следом.

— Анастасия Игоревна, что случилось? — захлопнув дверь, Володя повернулся ко мне. — Я вас с балкона увидел… Вы.., бегали?..

Он уставился на меня, я плюхнулась на обувную тумбу и выдавила:

— Ага… Почти…, то есть бегала, конечно.., то есть убегала…

Поскольку слюны во рту больше не осталось, то и сказать я больше ничего не могла. Проявив добросердечие, ребенок скрылся на кухне и принес мне стакан кваса.

Минут пятнадцать я сидела, закрыв глаза и прижавшись затылком к холодной стенке, дыша, словно ездовая лайка после гонки. Усевшись у противоположной стены на корточки, Володя терпеливо дожидался, пока я приду в чувство.

— Ты как внизу очутился? — поинтересовалась я, отдышавшись. — Шел куда-нибудь?

— Не-е… — протянул он, — я вас увидел. С балкона.

А это.., за вами, да? Ну тот, толстый?

Я кивнула. Володя многозначительно изогнул брови и качнул головой:

— Ничего себе… Интересно…

— Чего тебе интересно?

— Ну… Странно… Это же Череп. А чего он бегал, он зря бегать не будет, пальнул бы пару раз, да и всех делов…

— Чего-чего? — Тут я вытаращила глаза и икнула от переизбытка кваса в организме. — Ты чего несешь-то?

Куда пальнул? Что значит пальнул? Из чего пальнул?

Володя хмыкнул:

— Вы что же, Анастасия Игоревна, даже не поинтересовались, кто за вами бегает?

— Да ты знаешь, нет, не поинтересовалась. Как-то недосуг все было оглянуться. До него за мной еще трое бегали, тоже не представились. Так что сил на вопросы у меня не осталось. Зато ты, похоже, хорошо информирован, поделись, уважь училку…

Тут Володя меня перебил:

— Хотите, я вам чаю заварю? Пойдемте на кухню…

Предложение я одобрила, кряхтя, поднялась и, уцепившись рукой за стреляющую поясницу, направилась вслед за хозяином. Под ногами тонко поскрипывал давно не лакированный паркет, обои и в коридоре, и на кухне чистенькие, но явно старые. Обстановка в квартире довольно скромная, хотя, безусловно, здесь чувствовалась женская рука, весьма успешно создавшая ощущение тепла и уюта. Оглядываясь вокруг, я вдруг вспомнила, что здесь должна находиться вывезенная из деревни Савченко-старшим бабушка.

— А родители где?

— На работе, — гремя чайником, отозвался Володя.

Я решила продемонстрировать, что тоже кое-что знаю:

— А бабушка?

— У соседки… Время-то, — он кивнул на настенные часы, — как раз «Любовь до гроба» по первой началась…

Им теперь поодиночке смотреть неинтересно, соберутся кагалом, чай хлещут и сериал обсуждают.

— «Любовь до гроба»? — задумалась я. — Что-то мне такого названия не попадалось…

— А вы сериалы смотрите? — ужаснулся вдруг мальчик и едва не уронил чайник себе на ногу.

— Нет, — торопливо заверила я, поняв, что немедленно потеряю всяческий авторитет, если малость не совру, — я только кино.

Пару минут мы обсуждали проблемы нашего телевидения, сойдясь на том, что показывают много всякой ерунды, и я потихоньку вернула его к главной теме:

— Так что ты говорил о Черепе?

— А чего он за вами бегал?

— А я первая спросила… Он твоему брату дружок?

— Какой дружок! — едва не всплеснул руками Володя. — Череп здесь в авторитете! Его только разве комары не знают, да и то перелетные! Если кому сказать, что он за вами как пацан бегал…

— Вот этого как раз и не надо! — всполошилась я. — Мне только этого и не хватает!

— Да это я так… Чудно только. Он все время на машине ездит, тачка у него крутая, навороченная…

— Так Череп, выходит, местный? — Володя кивнул. — То-то я гляжу, номера тутошние. Местный… — я замешкалась, — бизнесмен?

Володя уставился на потолок и, решив, очевидно, что училка младших классов не может не быть двинутой, согласился:

— Можно и так сказать…

— А в гости к твоему брату он приезжал?

— Не… Что вы! — В голосе пацана зазвучало явное уважение. — Череп в большом почете…

Из чего я поняла, что Савченко-старший у местных бандитов в небольшом почете, и обрадовалась. Это позволяло надеяться, что Ефим «со товарищи» к данной категории граждан все же не относится. Я хлебнула чаю, помакала ложку в вишневое варенье, любезно предложенное хозяином, и задумалась, прикидывая, как бы попедагогичнее выведать у ребенка о друзьях старшего братика. Пока я корчила из себя Макаренко, время неумолимо таяло и на небольшую опрятную кухоньку всерьез накатывали сумерки.

— А ребята, которые к твоему брату приехали, они кто?

Володя подумал, повздыхал, смешно хмуря брови, наконец отозвался:

— А кто их разберет… В армии вместе служили…

— А Ефим?

— Ефим?

— Ну высокий такой, симпатичный… Блондин, глаза синие…

— Я в глаза им не заглядывал, — недовольно буркнул мальчик, дернув плечом. — Может, он и Ефим, почем мне знать!

— А Юру и Колю знаешь?

Он снова пожал плечами.

— Коля здоровый такой, со шрамом через всю щеку…

— Ах, эти! Эти трое особняком держались… Да я и видел-то их пару раз. Слышал, что одного Бешеный зовут, другого — Жук. Очень этот Жук беспокойный. Все чего-то вертелся, вертелся, словно укушенный. Но они точняк в почете, это я отвечаю.

Постеснявшись показать свою неосведомленность в местном жаргоне, я не стала уточнять, что представлял собой этот самый почет и в какой именно области он присваивался. Уважение в мальчишечьем голосе совершенно не гарантировало, что столь высокое звание характеризует их как почетных академиков. Пока я кусала губы, досадуя, что мое расследование далеко не продвинулось, Володя заерзал на табурете, бросил взгляд на часы и пробормотал:

— Через пятнадцать минут бабка вернется…

Поняв намек, я поднялась, поблагодарила парня и пошла к двери.

— Только не говори никому, что я здесь была, ладно?

Он кивнул, я с удивлением увидела, что лицо у Савченко-младшего грустное, а глаза несчастные, словно больные. Я протянула руку и крепко тряхнула его кисть.

— Вовка! Не грусти!

Я уже одолела лестничный пролет, когда Володя вдруг встрепенулся и решительно заявил:

— Анастасия Игоревна, я с вами!

— Зачем это? — Я растерялась. Что мне с ним делать?

— Провожу… Темно уже… — пробубнил Володя, догоняя меня.

Сначала я воспротивилась, а потом согласилась. Вдвоем веселее, к тому же мальчишка глазастый и вполне может помочь избежать нежелательной встречи. В своей правоте я убедилась довольно скоро. Ему хватило одного мгновения, чтобы, окинув опытным взглядом пыльный двор, небрежно бросить:

— Порядок!

Переведя дыхание, я выскользнула из подъезда. Торопливо покинув каменный колодец, едва не ставший для меня ловушкой, мы повернули вправо и нырнули в сплетение полуразрушенных деревянных строений, представляющих собой нечто вроде складов. За складами тянулась широкая грунтовая дорога, обрамленная живописными кустами, сплошь усеянными какими-то крупными желтыми ягодами. Освещения на грунтовке не было, и, хотя еще не совсем стемнело, две долговязые фигуры, вынырнувшие внезапно перед самым нашим носом, перепугали меня до полусмерти. По сложившейся уже традиции я едва не рванула в бега, но Володя, ловко ухватив меня за кисть, торопливо шепнул:

— Тихо, все в порядке…

Я почему-то поверила, однако глаза опустила вниз, надеясь, что лицо в сумерках разглядеть трудно.

— Здорово, Вован!

— Здорово! — отозвался Вовка, они шумно поздоровались, выколотив при этом друг у друга пыль из курток.

Через пару минут оживленная беседа несколько ослабла, затем повисла короткая пауза, и неожиданно я услышала:

— Твоя?

При этом задавший вопрос весьма недвусмысленно кивнул в мою сторону, я обомлела, а Вовка, с силой стиснув мои пальцы, небрежно отозвался:

— Ага… — после чего выпустил мою руку и, словно нехотя, обхватил за плечи. — Ну ладно, мы отваливаем…

— Давай… — отозвался высокий крепыш в белой толстовке и вдруг вспомнил:

— Да, тут Череп был… — Внутри у меня все оборвалось, и ноги медленно, но верно стали подкашиваться. — ..пацанов загрузил… Телку искали… Сказал, что где-то здесь должна быть, кто найдет, денег обещал. Училка из новопосадской школы… Ты вроде должен знать…

Я так и осела, обхватив Вовку правой рукой и намертво вцепившись в его футболку. Выдержка у Вовки была не чета моей, он оживился и с большим интересом спросил:

— Да?! А че за училка?

— Младших классов вроде…

— Младших… — разочарованно протянул он. — Хрен их, младших, знает… Они вообще на другом этаже…

Может, наших каких надо? А то физичка у нас ну такая сучка…

Парни заржали:

— На фиг ему твоя физичка!

Вовка равнодушно пожал плечами, и мы двинулись вперед, ребята одинаково взмахнули руками и неслышно растаяли в темноте.

— Слава богу, что ты со мной пошел, — зашептала я в некотором замешательстве, прикидывая, как избавиться от крепких ученических объятий, — не то пришлось бы мне снова козлом по всему городу скакать…

— Не пришлось бы, — спокойно заметил кавалер, бросив на меня снисходительный лукавый взгляд, — у Боцмана разряд по бегу, от него не убежишь…

Я запечалилась и плечами поерзала, однако движение на мальчика впечатления не произвело, зато он поинтересовался:

— Ты не замерзла?

Едва не подавившись своим ответом, я мотнула головой. Так, моя дорогая, что-то тебя опять не в ту сторону несет. То водки напьешься, то со своим учеником в обнимку рулишь… Нет, не со своим, конечно… А с Иркиным и Надькиным… Учеником твоей школы. Я плавно, но весьма решительно качнулась влево, повернулась и взяла Володю под руку.

— Давай через площадь, так короче будет, — буркнула я, вспомнив о Ефиме, который, наверное, уже не знает, что и думать о моем отсутствии.

— Лучше обойти. Вечером здесь много народу собирается, из нашей школы тоже. А для нас это совершенно лишнее.

Я не смогла отказать ребенку в здравомыслии, хотя лазать по кустам мне уже смертельно надоело.

— Куда это ты так летишь? — поинтересовался вдруг мальчик после того, как я в очередной раз с размаху преодолела ограду на бульваре. — Он тебя там ждет, что ли?

— Послушай, — сердито отозвалась я, барахтаясь в зелени, — что-то я не пойму, с какой стати мы перешли на «ты»?

Володя недовольно засопел за моей спиной, прошло несколько секунд, и он отозвался:

— Извините…

— Извиняю.

Минуты через три мы вышли на соседнюю улицу, я остановилась:

— Все, дальше я сама…

— Я пойду посмотрю, — перебил он, не слушая, — поднимусь на этаж, гляну… Стойте здесь.

— Не надо, — пискнула я, пытаясь ухватить его за руку, но он даже не оглянулся. Я плюнула и зло сказала:

— Второй этаж, пятая квартира…

— Знаю…

Откуда, скажите на милость? Ну-ка, педагог без стажа, пошевели мозгами! Налицо прямо-таки нечеловеческое бескорыстие… Что за резон пацану писать учительнице записки с предупреждением, тайком вылезая ночью в окно и рискуя навлечь на себя гнев старшего брата? На первом листке с обратной стороны было написано «Дор…», зачеркнуто, и написано «Уважаемая…».

Вовка начал писать мне записку, начав ее словами «дорогая»? Какой у вас напрашивается вывод? У меня один — Вовка влюблен… Причем в меня. Да, ситуация деликатная, что ни говори. Здесь необходимо чувство такта и чего-то там еще, чего именно, никак не вспомню. Не успела я еще измыслить какого-либо мудрого решения для достойного выхода из сложившейся ситуации, как передо мной снова возник Володя.

— Ни единой души. Можете идти спокойно, я отвечаю… — Это меня ободрило, но тут он добавил:

— Ваш… этот.., дома…

— А как ты узнал? — удивилась я, немного смутившись.

Он дернул плечом, показывая, что обсуждать это не намерен.

— Слушай, Вовка, а вчера ты в окно ко мне не лазил? — осенило вдруг меня, но он посмотрел с большим удивлением:

— В окно? Я? К вам? Нет…

Я покивала головой и протянула ему руку:

— Ну ладно, я пошла! Большое спасибо, ты мне очень помог! Без тебя я бы пропала!

Володя тряхнул мою кисть:

— Да ладно, ерунда! До свидания!

После чего развернулся и моментально исчез в кустах.

Не успела я слабенько пошуршать под своей любимой бронированной дверью, как она распахнулась, явив моему взору сверкающие глаза и раздувающиеся ноздри любимого. Минут через пятнадцать Ефим закончил судорожно ощупывать мои конечности, прекратил шипеть и булькать и смог наконец членораздельно поинтересоваться:

— Что случилось?

Решив перестраховаться на тот случай, если выдержка Ефиму все же изменит и он, чего доброго, сгоряча надает мне по шее, уткнувшись лицом в ладони, я села на банкетку и горько зарыдала. К тому же мне было обидно: случись нечто подобное с Ефимом, я бы первым делом поинтересовалась, не что случилось, а все ли с ним в порядке. Но мужик есть мужик, и где уж нам, слабым созданиям, ожидать от них сердечности. Пока я старательно увеличивала влажность в квартире, Ефим смотрел, сердито сжав губы, потом вздохнул, шагнул ближе и опустился рядом на корточки. Я прибавила еще звук, со словами: «Тихо, тихо, малышка!» — Ефим обнял меня за плечи и прижал голову к груди.

— Ну не надо плакать… Пожалуйста… Слышишь, малышка, не плачь…

Вняв просьбам, я всхлипнула напоследок и промокнула глаза о его плечо.

— Вот и умница. Где ты "была столько времени? Я уж не знал, куда бежать… Думал, что-то случилось…

Мой рассказ вышел гораздо короче, чем время, которое я пробегала, однако на Ефима он произвел весьма сильное впечатление. Я умолчала о спасительном вмешательстве Володи, рассудив, что не следует вмешивать ребенка в опасные взрослые игры. Поэтому я с чистой совестью и тоской в голосе соврала, что просто отсиживалась в чужом подъезде.

— Послушай, — доверчиво поинтересовалась я, когда страсти немного утихли, — а чего этому Черепу от меня надо? Ты представить себе не можешь, до чего по-дурацки все это выглядело! Я его всего один раз видела, какие у него могут быть претензии?

— У Черепа могут быть любые претензии, — усмехнулся Ефим. — Ему достаточно считать, что это входит в сферу его интересов.

— А ты откуда его знаешь?

Ефим подумал и неохотно отозвался:

— Я же говорил, что у меня здесь дела. Надеюсь, тебя не интересуют подробности?

— Почему не интересуют? Очень даже интересуют.

Особенно после того, как в результате получасовой разминки я подвернула ногу…

Мое любопытство любимого утомляло; безусловно, он относился к категории граждан, не привыкших делиться своими проблемами. Он поскучал немного, но все же сообщил:

— Ты видела Черепа с Седым. Ну с тем, что на пляже…

Семеном… — Я кивнула. — А они не должны были быть вместе. Седой, он.., как бы тебе объяснить.., он охранник. Обеспечивает безопасность при проведении сделок.

Ты же понимаешь, мы работаем с налом. Он наш охранник. Он не мог находиться в одной машине с представителем другой стороны, не мог, по крайней мере до того, как будет завершена сделка. Ты догадываешься, что это значит? — Вероятно, в моем лице было что-то такое, что позволило Ефиму думать, что догадываюсь. — А сделка сорвана, Семен исчез. Он понял, что ты его видела с Черепом, и рассказала нам…

Тут я запуталась окончательно:

— Не понимаю. Как он об этом догадался? Вы его уличили во время сделки? Значит, он деньги подменил?

И камни он украл?

— Настя, ты предполагаешь, что ему после этого позволили участвовать? Это же не кино, чтобы по столам прыгать и из автоматов палить! Подобные операции всегда рискованны, кому охота башку подставлять? Сначала все прошло нормально, а дальше ты знаешь…

— Как же это может быть? — не унималась я. — Все прошло нормально, деньги были настоящие, а потом оказались фальшивые! Ведь те, кто вам камни продавал, проверяли их! Семен в сделке не участвовал, следовательно, это не он. Значит, баксы потом подменили, свои же! Вы при чем? Почему нужно возвращать камни?

— Пойми, настоящие баксы пропали от пяти до двадцати минут после сделки. Их не просто вынули и положили другие, поменяли кейс! Откуда люди могли знать, в чем именно будут деньги? Кейс абсолютно такой же, это невозможно сделать за десять минут.

— Значит, кто-то из ваших в точности описал чемодан вашим.., партнерам? Кто-то из них приносит на сделку копию и в удобный момент меняет? То есть, ты думаешь, что это были Семен и Череп? Семен обманул вас, а Череп своих?

Ефим развел руками, но я поняла, что вроде так он и думает. Выходит, с моей помощью Ефим смог вычислить в своих рядах предателя, однако сделку не отменили, а провели… Все разъехались, а через какое-то время продавцы предъявляют претензии за фальшивые баксы?

Сделка крупная, поэтому в дураках никто оставаться не желает… Правильно я думаю?.. За баксы отвечает Ефим, естественно, теперь все шишки его. Семен, не дожидаясь развязки, сматывается, и, похоже, правильно делает, потому как отпереться не в состоянии. Пожалуй, теперь мне понятно, зачем Череп так жаждал меня видеть…

Только почему это он преспокойно разъезжает по городу, по идее, он должен был моментально свалить после такого куша… Ладно, до этого момента я еще кое-что понимаю… А какое отношение ко всему происходящему имел, царствие ему небесное, некто Простырь, закончивший свой бренный путь в самом, я бы сказала, неподходящем месте? И куда делся «клетчатый» Юра, причем делся не один, а с моей подругой? А если с нашей стороны… Тут я осеклась. Да-да, именно так я и подумала: «с нашей стороны»… Анастасия, с какой нашей, твое дело, образно говоря, сторона, неужели у тебя все-таки не хватит мозгов спокойно отсидеться подальше от всей этой давно уже не забавной истории? «Пожалуй, не хватит…» — грустно подумала я и вздохнула. Итак, если с нашей стороны участвовал не Седой, а Юрий? А с другой — Простырь? Все тогда выходит очень складно. Отсутствие на сделке Седого ничего не изменило по той простой причине, что он просто был ни при чем… А Юра там был… После чего они с Простырем не смогли договориться, проще говоря, не поделили деньги. И Простыря прикрывают простынкой, а Юра.., и Ирка… Выходит, конечно, не очень красиво, что я подозреваю подругу в подобном, но кто может знать, как поведет себя женщина, покажи ей целый чемодан долларов?

— Этого не может быть… — услышала я вдруг и не сразу сообразила, что настолько увлеклась, что стала рассуждать вслух. Пожалуй, надо быть осторожнее, про себя в сердцах иной раз такое ляпнешь! — Юрка этого сделать не может…

— Почему это?

— Юрка не может, — упрямо повторил Ефим, — у нас с Юркой столько всего было… И откуда ему Простыря знать?

— А вдруг знал? Вон у Коли здесь дача рядом, откуда ты знаешь, с кем он знаком? Вдруг он когда-нибудь Юрку с Простырем знакомил?

— Юрка сюда первый раз приехал, — отрезал Ефим.

Голос звучал сердито. Я подумала, что эту тему следует пока оставить. — Ладно, слушай! Я на Бешеного вышел, он рядом, но сейчас приехать не может. Ночуем здесь, утром он подъедет. Собери с собой какие-нибудь вещи, только самые необходимые… И чтоб сумка под рукой была… И давай спать…

— Давай, — согласилась я, повертелась под вопросительным взглядом любимого и добавила:

— Устала, сил нет, если через две минуты не усну — умру на месте…

После чего я рванула в направлении ванной, демонстрируя тем самым, что отсчет времени до моей близкой кончины пошел…

Повинуясь безотчетному порыву, я подняла голову и прислушалась. В квартире царила тишина, которую вполне можно было бы назвать мертвой, если бы не сопение спящего Ефима. Глаза слипались, и голова была тяжелая, я потрясла ею, чтобы немного разогнать сон, и села. Во рту все пересохло, страшно хотелось пить, обреченно вздохнув, я поднялась и поплелась на кухню.

Мышцы на ногах сильно ломило. Добравшись до ближайшего табурета, я присела и принялась энергично растирать икры. Когда боль немного отпустила, встала, налила воды, поднесла стакан к губам и снова замерла.

В сердце отчего-то проник неприятный холодок. Поставив стакан на стол, я глубоко вздохнула и осторожно шагнула к кухонной двери. Во всей квартире было темно, в целях конспирации Ефим запретил включать вечером свет, но глаза уже привыкли, я хорошо видела весь холл и Ефима, спокойно спящего в комнате. По-прежнему было тихо, однако невесть откуда взявшееся чувство тревоги не отпускало, напротив, оно все усиливалось, поэтому большого удивления, когда входная дверь вдруг плавно дрогнула и стала открываться, я не испытала. Зато чувство страха я испытала с лихвой.

— Ефим! — заверещала я, подскакивая вверх от переизбытка чувств. — Ефим! Дверь!

И в то же мгновение увидела, как Ефима словно подбросила гигантская пружина, он вскинулся, растерянно выкрикнув:

— Что? — Тут же входная дверь распахнулась полностью, и в холл стремительно ворвалась громадная черная фигура.

Ефим вскочил на ноги и молча бросился навстречу незваному ночному гостю. Утробно охнув, они сшиблись в дверях комнаты. Взвизгнув от ужаса, я откатилась к кухонному окну, свернувшись калачиком и заткнув уши руками. Из комнаты меж тем раздавался дикий грохот, трещала мебель и тоненько откликалась в шкафу посуда.

Подвывая от страха, я на четвереньках подползла к двери комнаты и заглянула внутрь. Двое на полу активно барахтались, беспрестанно отвешивая друг другу увесистые тумаки, вот они завертелись клубком, и я вдруг увидела, как ночной визитер лихо подмял Ефима. Не помня себя, я вскочила на ноги и бросилась вперед, однако мой благородный порыв закончился не совсем так, как я рассчитывала. Пытаясь скинуть с себя противника, Ефим взбрыкнул ногами, попав при этом мне аккуратненько под дых. Глухо квакнув, я отлетела к противоположной стенке и сложилась пополам. Несколько секунд я старалась вздохнуть, и тут ладонь неожиданно наткнулась на что-то твердое.

«Медведь», — подумала я и угадала. Это была бронзовая статуэтка, сбитая, вероятно, во время драки с комода. Уцепив медведя за морду, я рванулась и с размаху опустила бронзовое основание на широкую спину гостя.

Удар пришелся куда-то под шею, человек молча дернулся и обмяк. Выронив статуэтку, я зажала руками рот и попятилась к двери. На минуту воцарилась тишина, слышно было только тяжелое дыхание Ефима. Наконец он спихнул неподвижное тело в сторону.

— Молодец… — прохрипел он и закашлялся. — Молодец, малышка…

Поднялся на ноги, подошел ко мне. Тараща глаза, полные слез, я тонко взвыла:

— Я его убила.., убила… Убила, да? Ефим?

— Тихо, — прошипел он, обнял меня за плечи и вытеснил в холл, — ни слова больше… Сейчас здесь архангелы со всей округи будут… Вот твоя одежда… Одевайся быстро… Не лезь в комнату, без тебя разберусь. Где твоя сумка?

— А?.. — бессмысленно отозвалась я, лихорадочно кусая ногти. — Я его убила, да? Ефим, кто это? А?

— Настя! — Тут он тряхнул меня за плечи так, что моя голова замоталась, словно у пьяной. — Быстро одевайся!

Сумка с вещами где? Синяя сумка с твоими вещами?

Господи, ну откуда я могу знать, где она? На полу моей комнаты лежит человек, которого я только что.., мамочки… Я наткнулась спиной на стенку и поползла вниз.

— Черт, — рявкнул Ефим, — что за дурная баба!

Он подскочил вплотную и стащил с меня ночную рубашку, после чего, малость оживившись, я сфокусировала взгляд на его лице. Ефим швырнул мне в руки джинсы, и я начала торопливо одеваться. Ефим вихрем метался по квартире, видимо, что-то разыскивая. Когда он снова пронесся мимо, я жалобно сказала:

— Я сумку на кухне под стол поставила…

Не отвечая, Ефим ринулся на кухню, выхватил баул из-под стола и сверкнул глазами:

— Уходим…

— Может, «Скорую помощь»? — проблеяла я, послушно направляясь к двери.

Ефим не ответил, лишь подтолкнул меня в спину, что-то больно задело по лопатке, я оглянулась и увидела в руке любимого пистолет. Оттого, шагая через порог, я чуть замешкалась, а в комнате вдруг раздался шорох, и в дверной проем шагнула черная фигура. «Не убила!» — чуть не закричала я от радости. Ефим резко выбросил назад руку, и грохнул выстрел. Человек в дверях крутанулся влево, и его отбросило в комнату. От грохота я оглохла, однако приводить меня в чувство Ефиму было недосуг, он схватил меня свободной рукой, и мы скатились с лестницы.

Я сидела, крепко обхватив коленки руками, и тщетно стараясь согреться. После того как мы покинули мою квартиру, прошло минут сорок, не больше, но за это время мы успели добраться почти до окружной дороги.

Здесь, возле оврага, на отшибе ютилось три брошенных деревянных дома, явно предназначенные под снос, земля вокруг заросла бурьяном в человеческий рост, и, кроме бродячих котов, живых существ не наблюдалось. Последнее обстоятельство устроило Ефима, махнув мне рукой, чтобы не двигалась, он быстро прошелся по скрипучим половицам ближнего дома, заглянув во все углы.

— Иди сюда, — поманил он, это были первые слова, произнесенные им с момента выстрела. Волнения в голосе, так же, как и в движениях, не было, стиснув ледяные от ужаса пальцы, я послушно поднялась на крыльцо. — Подожди здесь, я посмотрю вокруг.

Оглядевшись, я не нашла ничего подходящего для того, чтобы сесть. Побродив среди куч пыльного хлама, махнула рукой и села на пол. Чувствовала я себя отвратительно, внутри все противно дрожало, изредка накатывая тянущими приступами тошноты. Несмотря на довольно теплую сегодняшнюю ночь, меня трясло. Покопавшись в сумке, вытащила свитер и торопливо натянула. Но согреться никак не удавалось, так я и сидела, согнувшись крючком, старательно выбивая зубами барабанную дробь.

Последние события привели меня в полнейшее замешательство. И не столько бурный ночной визит, сколько выстрел, сделанный Ефимом с легкостью и, я бы даже. сказала, определенным изяществом. Откуда у него вдруг взялся этот пистолет? Похоже, он лежал в моей собственной сумке, иначе с чего бы он ее так усердно разыскивал? Не из-за моих же сменных носков! Ох, не нравится мне это все, с самого начала и до самого конца…

— Эй, ты где тут? — услышала я наконец и поднялась Ефиму навстречу. — Чего в свитере, замерзла, что ли? А с меня вот пот градом…

Наверное, если бы я час назад пристрелила живого человека, мне тоже было бы жарко. Ни о чем другом думать я сейчас не могла.

— Он жив?

— Кто?

— Тот человек в моей квартире, что ты дурацкие вопросы задаешь! Что с ним, как ты думаешь?

— Забудь о нем… Ничего не было, тебе просто показалось.

— Теперь тебя посадят, — с трудом удерживаясь, чтобы не зареветь в голос, выдавила я, — а ты ведешь себя так.., так, словно ничего не произошло.

— Ага, посадят, — весело согласился он, — если поймают. А не поймают, так не посадят. Правильно я рассуждаю?

Веселье Ефима просто сводило меня с ума.

— Откуда у тебя пистолет? — угрюмо спросила я, стараясь не смотреть ему в лицо. — Ты вроде говорил, что пистолеты только у бандитов.

— Еще у милиционеров.

— А ты милиционер?

— Милиционер! — отрезал Ефим. — Хватит трепаться! Через два часа Бешеный будет ждать да Майской, возле магазина. Знаешь, где это?

— Конечно, знаю. Рядом, минут пятнадцать отсюда.

У какого магазина, который круглосуточно работает?

— Да.

Через два часа мы стояли недалеко от дверей единственного в этом районе продуктового магазина, работающего в ночное время, возле него постоянно толпились посетители, так что внимания к себе мы не привлекали.

Вскоре возле нас плавно притормозил черный «СААБ», и мы скользнули в салон. Все это не заняло и трех секунд, а мы уже катили по пустому шоссе куда-то в сторону окраины.

— Чисто? — поинтересовался Ефим, оглядываясь назад.

— Как в бане… — довольно отозвался Коля. — Здорово, Настасья! Чего кислая такая? Ефим довел?

Я вымученно улыбнулась и поздоровалась. Прекрасного Колиного настроения я не разделяла. Чему они все так радуются? Хотя Коля, наверное, про убийство еще не знает, думаю, это известие немного подправит ему настроение. Однако, прислушиваясь к их разговору, я поняла, что Коля полностью в курсе всех проблем, видно, Ефим связался с ним по рации, пока я мерзла в той деревянной развалюхе.

— Как же он, собака, на это решился? — поинтересовался Коля, я насторожилась, ловя каждое слово.

— Да, с норовом пацан оказался, — усмехнулся Ефим, — сам не ожидал. Ну ничего, дожмем…

У меня от любопытства начало челюсти сводить, но понять, о ком они говорят, я никак не могла. Они еще много чего интересного говорили, но то ли у меня контузия от выстрела образовалась, то ли я поглупела за последнее время без меры, не знаю. До сего момента мне представлялось, что самое главное для нас сейчас — это попасть в Москву, ведь пропали драгоценные камни, деньги оказались фальшивыми, то есть все плохо, и без помощи нам не обойтись. Теперь же Москва отошла куда-то на второй план, зато вопрос отсутствия Юры волновал их необычайно. Меня он, признаться, тоже здорово беспокоил из-за Ирки, однако, сколько я ни ерзала ушами по спинкам передних сидений, дальнейших наших планов не уразумела.

— Вот и приехали! — оглянувшись назад, подмигнул мне Коля. — Будь как дома!

Ефим вылез из машины, я повертела головой по сторонам и увидела, что мы где-то в лесу, за городом, и прямо перед нами высоченный деревянный забор с железными пиками на каменных опорах. Место глухое, никаких строений по соседству я не заметила. С чего вдруг Колиной бабушке пришла фантазия жить в столь уединенном месте, было загадкой.

«Ну и бабулька была! — думала я, в некоторой растерянности разглядывая неприступную ограду. — Не меньше чем в КГБ служила старушка, если так любопытных глаз не жаловала!»

Ефим тем временем открыл массивные ворота, мы въехали внутрь, Коля скомандовал:

— Вылазь!

Я не заставила себя упрашивать и, прихватив сумку, послушно вылезла. Теперь я могла хорошенько рассмотреть дом. Сейчас такой редко встретишь, это был настоящий дом, двухэтажный, деревянный, потемневший от времени и непогоды. Выглядел он очень впечатляюще, бревна были огромные, шероховатые, я не удержалась, подошла поближе и потрогала их рукой. На окнах были самые настоящие ставни с резными балясинами, такие же балясины над высоким крыльцом с витыми перилами. Все вместе — и забор, и дом, и еловый лес — казалось сказочным, правда, из такой сказки, где непременно были злодеи и разбойники. Однако внутри ощущение сказки полностью пропало, обстановка была самая обычная, причем наследнику всего этого богатства явно не помешало бы прибраться.

Я послонялась немного по дому, с любопытством разглядывая на стенах немудреные пыльные эстампы. Зачем мы сюда приехали и что будем делать дальше, я не представляла. Исследуя помещения, обнаружила две спальни на втором этаже и стала прикидывать, что получится, если придется здесь ночевать. Одна спальня, чур, моя, а вторую пусть делят между собой как хотят.

— Настя, — услышала я снизу Колин бас, — иди сюда!

Есть охота, сообрази чего-нибудь по-быстрому!

Есть мне и самой давно хотелось, торопливо проскрипев вниз по весело поющим ступенькам, я направилась в кухню.

— Вот, это помещение в твоем полном распоряжении! — широко разведя руки в стороны, гостеприимно известил хозяин. — Ты тут сама сообрази что к чему, а мы пока пивка хлопнем…

Очень мило, похоже, они решили, что привезли с собой бесплатную кухарку, а не нужно ли еще полы вымыть, ты только свистни… Проводив Колину спину суровым взглядом, я решила на первый раз их простить.

Так и быть, приготовлю настоящий обед, некормленый мужик, что носорог, никакого ума, одни рефлексы. Только не думайте, что теперь от плиты я дальше раковины не отойду, не на ту напали, любезные!

Часа полтора, высунув от усердия язык, я провозилась на кухне, на плите весело булькали кастрюльки, шипели сковородки, а пот с меня катился градом. Продукты в этих хоромах в большинстве своем были консервированного происхождения, вроде зеленого горошка или бычков в томатном соусе. Но для хорошей хозяйки, говорила я себе, прилежно налегая на консервный нож, это никакого значения не имеет, она и слону бантик привяжет, как любила говаривать моя мама. К тому же за тумбой я обнаружила полмешка картошки и лук, так что процесс шел полным ходом и результат обещал быть отменным.

Когда в священнодействии забрезжил наконец слабый свет завершения, я подумала, что неплохо было бы закончить эту блестящую пищевую симфонию чем-нибудь вроде витаминов. На здешней земле укроп и петрушка вырастали сами, даже если хозяева были законченными тунеядцами. Коля смахивал именно на такого, но, возможно, в память о бабушке огород за домом воспроизвел из своих недр нечто, что я смогу порезать в салат.

Сад, как я и подозревала, находился в довольно запущенном состоянии, трава здесь не знала косы, а земля — лопаты. Деревья и кустарник росли, как им заблагорассудится, единственным местом, выглядевшим более-менее прилично, был небольшой цветник, разбитый возле застекленной веранды. Я прошла вдоль стены и присела на корточки, разглядывая мозаику разноцветных лепестков. Вдруг над самой моей головой на веранде со скрипом открылись створки окна. Я вздрогнула от неожиданности, а из дома вылетел непогашенный окурок, угодив аккуратно в середину клумбы. Удивительно, при таком оригинальном подходе к садоводству здесь растет еще что-то, кроме репейника. Только я собралась вслух выразиться по этому поводу, как наверху заскрипели половицы, кто-то подошел к окну и звонко чихнул.

— Буде здрав, боярин! — услышала я голос Ефима и сообразила, что это Николай сыплет инфекцию мне на голову, — И что дальше? Как он среагировал?

Тут мое воспитание вступило в неравную схватку с любопытством, и, пока исход ее не был ясен, досталась на месте, так и не сказав ни слова.

— Как среагировал? Никак. Бровью не повел. Стоял и смотрел на меня как на новые ворота. Я грешным делом даже подумал, что нас накололи. А потом ничего, разошелся. «Ваши условия?» — спрашивает. Ну я ему сказал все чин-чином, чтоб без проблем, но, видать, мамка его не тем местом учила…

— Да-а… — задумчиво протянул Ефим. — Нет ума у людей. А ты какой срок назвал?

— Четыре дня… Теперь уж три…

— Нормально. Гордей сейчас у Белого. Рвет и мечет, конечно, но четыре дня у нас есть. Замириться все равно не смогут, и четыре дня здесь не срок, но все же лучше, чем ничего… Сова на связи? Менты «Тойоту» раскрутили?

— Нет, Сова сказал, все чисто. Никого не было. Ты как в воду глядел. Назарьевские пацаны разбираются, у них мочилово по-свойски идет, «Тойоту» туда списали.

Рыбхоз прямо на границе с их районом, тремя жмурами больше, тремя меньше… Но так это менты, у них зарплата, у нормальных пацанов — трудодни…

— Хорошо… — Ефим помолчал, а когда заговорил, голос был какой-то вкрадчивый, словно он не знал, с чего начать:

— Слушай, Бешеный… Тут такое дело… Во-первых, Седой где-то здесь… Рядом, гад, вьется, я чую. Череп девчонку по городу час гонял, да она не только на язык, но и на ноги удалась. Понимаешь, о чем я?

— Седой у него? Так… Хочет точно выяснить, кто его подставил… Не зря тогда пацаны Черепа баб о нас спрашивали. Череп не дурак, даром что недоделанный… Думаешь, разберется что к чему?

— Не знаю… Вряд ли, конечно. Надо было мочить Седого сразу, не было бы проблемы. И Сову За то, что упустил…

Тут ножки мои плавно поползли в разные стороны, и я мягко соприкоснулась пятой точкой с землей. Трудовой пот, выделенный при героическом исполнении кулинарного долга, моментально испарился, ладони заледенели, и сердце одним рывком оказалось в горле.

— Чего теперь базарить! — согласно вздохнул Коля. — Ясный перец, лопухнулись. Но кто ж знал, что все так пойдет! Уж какая маза сначала была! Ты знаешь, я все думал, может, это Сова Мутного прикрывает? Тот обдолбался, как всегда, и вырубился. Зря ты Сове поверил…

— Бешеный… — перебил его Ефим. — Деньги не у Седого…

— Не у Седого? А у кого?

— И Седой, и Череп в городе! С чего бы? Крыша съехала под пулей ходить?

— Ну?

— Ну что — ну? Где Юрка?

— Юрка? — совсем растерялся Бешеный, а я поняла, что Ефим сейчас изложит ему мою собственную версию. — Ты сам сказал, уехал… Что Гордей послал…

— Это Юрка Сове сказал, что Гордей послал. А Сова мне… Вспомни, кто предложил баксы у той бабы в доме спрятать. Никуда его Гордей не посылал. Я знаю…

— Да ты что?! — зарычал вдруг Коля, на веранде что-то грохнуло и затрещало. — Чего ты молотишь… Сволочь… Да ты что… Ты на Юрку катишь, что ли? Что ж ты раньше молчал?

Поскольку Ефим не отозвался, я уж было подумала, что Бешеный его придавил сгоряча, но высунуться и посмотреть храбрости мне не хватило. Однако я не угадала, прошла пара минут, и Ефим отозвался. Голос звучал неохотно, даже как-то с ленцой, словно обсуждать это ему совсем не хотелось:

— Слышь, Колян, не мути.., без тебя тошно.

— Я не верю, братан, не верю, и все. Я Жука лучше себя знаю, он меня из-под обстрела на себе вынес… Не мог Юрка, не мог…

— Здесь тебе не Афган, — вдруг зло рявкнул Ефим, — здесь бабки такие, что не у одного Жука башню свернуть могло… И не ной, словно баба… Искать надо…

— А девчонка?

— Девчонка здесь будет сидеть. По-хорошему. Все надо доводить до конца… Ладно, все… — Что-то скрипнуло, похоже, Ефим поднялся. — Пойдем есть. За это время даже она должна была что-нибудь приготовить…

В то же мгновение я подхватилась и, пятясь задом до самого угла дома, кинулась назад. Все это я проделала инстинктивно, не задумываясь над тем, почему вдруг решила сделать вид, что разговора этого не слышала. Да, лучше бы я его не слышала…

Все эти умные мысли посетили мою головушку несколько позже, сейчас же я бездумно топталась возле сковородки с безнадежно сгоревшей картошкой и кастрюлькой с наполовину выкипевшим супом.

— Настя, что-то горелым пахнет… — раздалось сзади, и через мгновение в дверях кухни появился любимый. — Ба! Да у тебя картошка подгорела! — Он подошел ближе, повел носом и поправился:

— То есть сгорела…

Я жалко шмыгнула носом и кивнула. По большому счету, я не виновата. Нечего было так долго разговаривать. Но по известным причинам привести этот аргумент в свою защиту я не могла. В носу подозрительно защекотало. Моргая на Ефима стремительно набухающими глазами, я всхлипнула и ударилась в рев. И надо было признать, что рыдала я не из-за испорченного обеда. Мне вдруг стало нестерпимо страшно.

— Да ладно тебе! Нашла из-за чего! Из-за картошки!

Я сейчас сам почищу, ты иди отдохни пока…

Послушавшись доброго совета, я моментально вымелась из кухни. В дверях я столкнулась с Колей, с любопытством поинтересовавшимся:

— Ну, чего тут у вас?

Поворачивая за угол, я краем уха услышала:

— Ворона криворукая…

Обед проходил в молчании, я все больше стучала вилкой по зубам, в конце концов прикусила язык и снова разрыдалась. Мужики смотрели на меня в терпеливом ожидании, деликатно не задавая никаких вопросов. Однако присутствовавшие в изобилии на столе бутылки с горячительными напитками сделали свое дело, словоохотливости у них прибавилось, и глаза заблестели. Коля попытался уговорить и меня принять стопку-другую, но я стояла насмерть, памятуя, чем последний раз закончились подобные опыты. Вскоре Коля затянул что-то жалобное, Ефим вдруг принялся ему подвывать, я насторожилась и озадачилась.

К окончанию обеда оба мужика были откровенно пьяны, что было просто удивительно: на дне рождения подруги они выпили в несколько раз больше, но даже и не поморщились. Правда, в прошлый раз мне было несколько сложнее оценивать происходящее, но сути это не меняет. Вывод напрашивается один: в доме у Ирки нас просто подставили. Зачем? Ситуацией, насколько я в этом разобралась, никто не воспользовался… Кажется…

Может быть, когда мы с Надькой на пару прикорнули на полчасика, они куда-то уходили? Безусловно, что-то знает Ирка… Которая, если учесть услышанное мной сегодня, должна была знать о деньгах, ведь спрятать их у нее предложил Юрка… У Ирки в комнате был тайник, ну не тайник, конечно, а такое углубление в углу, прикрытое планкой, если не знаешь — не найдешь. Без самой хозяйки они бы его век не нашли, а больше прятать негде. Так… А если прятали деньги, то все это происходило до того, как прошла сделка с камнями… Черт, совсем я запуталась… Я раздраженно хлопнула ладонью по столу.

Мало того, что в голову не идет ни одной путной мысли, так еще эти двое стонут, словно их трамвай переехал.

Подняв глаза на этих недоделанных теноров, я оживилась. Не зря говорят, что у пьяного на уме.., не воспользоваться ли ситуацией, играть с собой в загадки мне уже до смерти надоело. Я ласково улыбнулась, набирая в грудь воздух, но сказать так ничего и не успела. Закончив жалобно тянуть «…налейте, налейте скорее вина, рассказывать нет больше мочи…», Коля вдруг со всего размаха громыхнул обоими кулаками о столешницу, посуда брызнула в разные стороны, Коля взревел носорогом и снова обрушился на ни в чем не повинную мебель.

В ужасе взвыв, я вытаращила на забавника глаза и окаменела, закусив кулак. Коля продолжал буйствовать, стола ему показалось мало, он вскочил и принялся молотить по стенам и лягать попадающиеся на пути предметы.

С каждым ударом он огорченно, но весьма заинтересованно спрашивал: «Ты, Жук? Ты?» А Ефим вытянул под столом ноги, сладко потянулся, вздохнул и кротким взглядом уставился на товарища.

— Не дрейфь, — проронил он наконец, моргая на меня мутными глазами, — все в норме. Это у него с Афгана, ему там по кумполу съездили. Теперь он иногда нервничает. Это ненадолго, устанет — угомонится…

Я понятливо кивнула и поежилась. Пожалуй, теперь я догадалась, почему у Коли такая кличка…

За окном стемнело. Мы сидели на первом этаже в гостиной, Ефим смотрел телевизор, я подавленно молчала.

Коля мирно спал, свернувшись на полу калачиком, по завершении послеобеденной выходки он допил из горлышка водку и спекся. До дивана он недотянул, хотя не думаю, чтобы его это особенно смущало. К моему удивлению, особого ущерба дому Коля не нанес, стены, по крайней мере, выдержали. Пришлось нам с Ефимом на пару заняться уборкой, я выбросила осколки, он расставил по местам мебель.

Вскоре мне показалось, что Ефим тоже задремал, я осторожно поднялась и пошла к двери.

— Куда ты? — окликнул он вдруг. Не останавливаясь, я ответила:

— В туалет…

Ефим шустро поднялся и направился ко мне:

— Я тебя провожу…

Я не поверила своим ушам:

— Куда проводишь? В туалет?

— Ага, — отозвался он, — темно уже, страшно… Места здесь глухие…

— Кому страшно?

— Тебе.

— Мне не страшно! — отрезала я, полагая, что разговор исчерпан. Но не тут-то было! Ефим уверенно направился следом, зевая на ходу.

Мне все это очень не понравилось. Я вышла на крыльцо и направилась в сторону сада, где находились удобства. Не так мне хотелось в туалет, как посмотреть, что представляет собой ограда на дальнем конце участка.

Возможно, она достаточно низкая… Или есть дырка…

И с чего он вдруг потащился меня провожать? Может, у меня на лице написано то, что я хочу сделать? Зайдя из принципа в известное заведение, я немного постояла, наблюдая в щелку за расположившимся неподалеку на тропинке кавалером. Он не торопясь закурил, мечтательно глядя на звезды, и, казалось, был бесконечно доволен жизнью. Уходить он явно не собирался, я плюнула и вышла.

— Как дела? — улыбаясь глупейшим образом, поинтересовался любимый. — Все в порядке?

Я изобразила суровую мину и отчеканила:

— В конце концов, это неприлично…

— Это точно… — ласково согласился он и попросил:

— Подыши здесь пару минут кислородом!

После чего Ефим чинно проследовал в туалет, я проводила взглядом спину, усердно пытающуюся сохранить равновесие, и шагнула с тропинки в кустарник. Разобрать, что это за растение, по причине темноты мне не удалось, однако царапалось оно весьма чувствительно.

Наконец кустарник закончился, впереди и справа виднелись деревья, зато слева я разглядела высокую ограду, упирающуюся острыми пиками в самые небеса. Я добралась до забора почти на ощупь, шаря вокруг, словно слепая, гладкие струганые доски заскользили под пальцами, и я едва слышно чертыхнулась. Дырок, выломанных досок или еще какой подобной глупости в таких заборах не бывает; Думаю, если обойти весь участок по периметру, картина будет та же. Задрав голову, я прикинула — метра три… Бегаю я хорошо, а вот прыгаю не очень. Перебирая руками по ладно пригнанным одна к другой доскам, двинулась вдоль ограды, тут вдруг до меня донесся треск, словно сквозь джунгли продиралось стадо бегемотов.

Я сообразила, что это Ефим.

— Настя!. Настя! — Голос звучал испуганно. — Настя, ты где?

Шагнув от забора, я прижалась к стволу толстой березы, на слух определяя направление его движения. Вот захрустели ветки метрах в десяти левее, споткнувшись в очередной раз, Ефим позвал:

— Настя! Настя! — и споткнулся еще раз. — Настя!

Вот дура!!!

Тут бы мне и промолчать, подождать, пока он набьет себе еще одну шишку или уйдет в дом за фонариком, может, за это время удалось бы найти дырку в заборе, однако, словно та ворона, которую так страстно уговаривала спеть лиса, я высунулась из-за ствола и гаркнула:

— Сам дурак!

Через пять минут после этого Ефим гостеприимно распахнул передо мной дверь одной из спален на втором этаже и широко развел руки:

— Прошу, малышка, апартаменты люкс!

Я прошла внутрь комнаты, кося одним глазом на любимого, ожидая, не последует ли с его стороны очередной провокации.

— Где постельное белье? — поинтересовалась я, поскольку широченная двуспальная кровать была абсолютно пуста, а ночью иной раз бывает прохладно.

— Сейчас выясню! — бодро отозвался Ефим и спустился вниз.

На даче у меня явно ограничена свобода передвижения, но не в спальне. Если уж хозяин позволяет себе валяться, словно свинья, на полу, я вполне могу позволить порыться в чужом шкафу без спросу Разыскав все, что нужно, я застелила кровать, потом попробовала запереть дверь изнутри. Но закрыться не смогла, замок запирался только на ключ, а его, сколько я ни искала, не нашла.

Строить баррикады тоже смысла не было, поскольку дверь открывалась в коридор.

«Где наша не пропадала! — вздохнула я, забираясь под одеяло. — Будем надеяться, что с очередным приступом самодеятельности Бешеный подождет до утра…»

Глаза совсем слипались, и голова почти ничего уже не соображала, когда я уловила слабый шум возле двери.

Я прислушалась. В замке зашуршало, и я услышала два тихих щелчка. Меня закрыли снаружи! Вот так номер!

Сон как рукой сняло, я села, поджав ноги, и уставилась на дверь. Скрипнули половицы, кто-то отошел от двери, и стало тихо. «Все-таки ключ у этой двери есть!» — утешила я себя и осторожно легла, свернувшись калачиком.

Спать совсем расхотелось, я лежала на спине, положив руки за голову, и смотрела на потолок. Лежать вот так ночью без сна — дело довольно противное, я начала считать до ста, потом до двухсот, до трехсот… Пользы от этого не было, я постоянно сбивалась со счета, в голову лезли всякие мысли, в большинстве своем тоскливые.

Я лежала и думала о Степаниде Михайловне, о том, как я первый раз пришла к ней снимать комнату, как мы самозабвенно воевали первый месяц… Вспомнила, как знакомила с ней маму и папу… Потом вспомнила свой день рождения, когда мне исполнилось одиннадцать. Торт со свечами был огромный, и гостей было человек двадцать, а может, и больше. Я дунула на свечи, и вся воздушная верхушка торта оказалась на лице у Стаса и его мамы, тети Киры… До сих пор помню, какими глазами он на меня тогда смотрел. Пару дней после этого я опасалась, что он все-таки подкараулит и надает мне тумаков. Но Стас не надавал мне тумаков ни через два дня, ни позже. Такая уж нелегкая доля выпала Стасу, с самого младенческого возраста ему приходилось за меня заступаться, я вечно попадала в разные истории. А поскольку его семья жила в соседнем подъезде, а его мама и моя с колыбели считались лучшими подругами, и как-то само собой выходило, что мы со Стасом тоже друзья. Дружба получалась своеобразной: я доводила до белого каления кого-нибудь из старших пацанов, на мой визг появлялся Стас и, провожая ласковым взглядом спину моего обидчика, обреченно вздыхал. Стас с детства отличался тем, что был способен впечатлить оппонента одним взглядом, и все окрестные пацаны хорошо знали: если он тяжко вздохнул, значит, та мелкая шмакодявка, как он меня называл, снова вляпалась в неприятности. А ему, Стасу, придется идти разбираться. И это его злило и раздражало, но в память о безоблачных днях, проведенных нашими мамами в одних яслях, иначе поступить он не мог.

Я сама не заметила, как начала улыбаться, вспоминая свои детские проделки. Да, несладко приходилось со мной Стасу… Тут я вспомнила, что здесь все испортила…

Как у меня только язык повернулся… Что я ему тогда сказала? «Мама тебя купила…» И еще добавила: «…ненавижу, и тебя, и всех вас…» Господи, ну почему я ему это сказала? Прав был Стас, когда заявил, что я по фазе двинулась…

Я дотронулась до щеки пальцем. Так и есть, слезы раскаяния текли рекой, обжигая лицо и, что было еще хуже, сердце. Хватит с меня. Завтра же покину эту берлогу, свои изумруды пусть разыскивают без меня. Я им не ищейка. Мне надо домой, в Горелки, я помирюсь с бабкой и объясню Стасу, какая я свинья. И даже попрошу прощения. Только с тем условием, что они маме ничего не расскажут. Преисполнившись таких благородных замыслов, я успокоилась и завернулась в одеяло, напоследок вздохнув…

Мне приснилось, как в пятом классе Витька Макеев надавал мне тумаков за то, что я порвала его венгерскую резинку, из которой он расстреливал маленькую серую мышь, непонятно откуда взявшуюся в классе… Он схватил меня за косу, я беспомощно дергалась в тисках его рук, без всякого результата молотя кулачками по плечам, и вдруг неожиданно для себя самой заорала:

— Стас!!!

Однако Витька все давил и давил, я начала задыхаться, стены поплыли и закачались, а в глазах потемнело…

— Стас, Стас! — Я рывком сорвала с себя одеяло и села на кровати, тяжело дыша. Пот катился градом, губы тряслись, всхлипнув, я прижала к груди руки и вдруг увидела прямо перед собой Бешеного.

Он сидел на кровати, разглядывая меня с неподдельным интересом. Я ойкнула, торопливо натянув одеяло.

Проводив мой жест взглядом, Бешеный хмыкнул:

— Тебе явно не я приснился…

— Меня Витька душил… — сообщила я, лишь потом сообразив, что информация эта Бешеному ни к чему.

— Видать, не додушил… — запечалился парень, я согласно кивнула, прикидывая, с какой это радости он сюда приперся. — Как спалось?

— Комары… — буркнула я.

Он рассмеялся, откинув назад голову:

— Да, конфетка, тебе здесь не столица с кондиционерами!

Тут почему-то у меня противно потянуло в животе и стало так неуютно, что к глазам подступили слезы. «Господи, что это? Что со мной? Почему я так испугалась?»

Я смотрела на Колю, и, больше всего мне сейчас хотелось, чтобы он вышел за дверь. Вместо этого он весело спросил:

— В сортир пойдешь?

— Чего? — не поняла я. — Зачем?

Бешеный фыркнул, словно конь, и пожал плечами:

— Ты чего, маленькая?

— Да, — сказала я, — то есть нет… Выйди, пожалуйста, мне одеться надо…

— Ну-ну, жду за дверью…

Я одевалась, автоматически нащупывая одежду и ничего не видя вокруг. "Почему я испугалась?.. Почему?..

Он сказал: «…тебе здесь не столица…». Откуда ему знать?

Ни он, ни Ефим не знают, ведь я не говорила… Ефим уверен, что я местная, одни только голландские розы чего стоили… Почему он так сказал? И почему я испугалась?"

Если бы пару дней назад мне рассказали о том, что будет со мной происходить, я смеялась бы до колик. Колики, правда, у меня и сейчас были, только нервного свойства. Выглядывая на улицу через узкую щель в двери туалета, я упрямо повторяла себе, что этого не может быть.

Все повторялось, как в дурном сне: на тропинке стоял Бешеный и задумчиво курил, разглядывая плывущие по безмятежному небу легкие облачка.

— Слушай, — заявила я, поравнявшись с Николаем, — пойду пока по саду прогуляюсь.., до завтрака.

Он выбросил окурок, покивал, словно соглашаясь, и положил мне на плечо руку:

— Пойдем, радость моя… А то придется до самой пенсии гулять, завтрак ведь тебе готовить…

Моя вялая попытка протестовать положительного результата не принесла. Бешеный вежливо, но решительно загнал меня в дом и запер дверь. Глядя, как поворачивается в замке ключ, я стиснула зубы и сжала кулаки. Это становилось интересным.

Однако не выражать вслух свое настроение у меня ума хватило, через пятнадцать минут мы на пару с Колей мирно уплетали яичницу, очень мило при этом беседуя.

После бутылки пива Бешеный стал и вовсе покладистым, заулыбался, я тоже любезно оскалилась и поинтересовалась, где Ефим.

— Дела у него, — миролюбиво сообщил Бешеный, — скоро будет…

Мы поболтали немного, потом я невзначай спросила:

— А когда же мы в Москву поедем?

— В Москву? — изумился Коля и вдруг засмеялся. — Зачем тебе в Москву?

— Ну.., как… Ефим говорил, что нам нужна помощь…

Что одним нам не справиться…

— Да… — неуверенно отозвался Бешеный, мне показалось, что он немного растерялся. — Ну мы, конечно, поедем.., позже…

— Когда камни найдем?

Реакция Бешеного была весьма забавна: он посмотрел на меня с сомнением, потом незаметно пододвинул к себе поближе лежащий на столе кухонный нож.

— Чего?

— Изумруды…

— А-а.., изумруды… Ядра чистый изумруд… Ты о чем вообще-то?

Теперь настала моя очередь смотреть на Бешеного с сомнением. Хорошо бы понять, дурака он валяет или нет. Он что, не знал о сделке? Или хранит секрет фирмы?

Некоторое время мы жевали молча, однако я видела, что Бешеного просто распирает. Наконец он не выдержал:

— Насть, что за камни ты собралась искать?

— Изумруды… — почти прошептала я, опуская глаза.

Впору было схватиться за голову и зареветь.

— Ты не волнуйся, мы все найдем, — сказал Бешеный голосом, вселяющим оптимизм и надежду на будущее, — все найдем… Ты не хочешь отдохнуть?

Взглянув ему в лицо, я покачала головой. Не похоже, что он придуривается. Скорее, считает, что это я с придурью.

— Ваша фирма занимается ювелирными работами?

По совести говоря, я уже давно поняла, что это не так.

Тогда что за камни я прятала среди досок и куда они делись следующей ночью? Меня бросило в жар, потом в холод. Бешеный, глядя с сочувствием, вдруг оживился:

— Слушай, а что тебе ночью сегодня приснилось? Ты так металась во сне…

Как я была бы счастлива, если бы все это мне приснилось! И ты, и Ефим, и Седой, и изумруды… А те, кто закапывал труп, может, они тоже мне привиделись? И мои пропавшие грязные джинсы? И дядька с перерезанным горлом?

— Кто такой Простырь? — вопрос вырвался сам собой, зачем я его задала, и сама не поняла.

Однако Бешеный отреагировал более чем эмоционально.

— Зачем тебе? — не сказал, а прямо прорычал, словно тигр, и шрам на щеке вдруг посинел. — Ты его знаешь?

Я затрясла головой, до смерти перепугавшись.

— А чего спрашиваешь?

— Просто… Участковый сказал, что у него такая кличка… На крыльце.., у подружки… Она пропала.., и Юрка ваш…

— Что на крыльце? — спросил он вдруг совершенно спокойно, словно не сверкая только что глазами, как Зевс. — При чем подружка?

Видя, что он малость успокоился, я тоже перевела дух.

А то в такой нервной обстановке разговаривать я не могу.

И так ничего не соображаю, а когда нервничаю, и то, чего не знаю, путаю.

— У подружки на крыльце убили человека.., перерезали ему горло. Нож рядом был… И кошку убили, Масленку… А Ирки нет. Участковый сказал, в доме порядок, все убрано… И в городе ее нет…

Про Ирку Бешеный уже не слушал:

— Простырь у нее на крыльце? И рядом нож? — Я кивнула, и конечности у меня стали холодеть, когда увидела, как стало меняться выражение его лица.

— Мне надо отдохнуть… — пискнула я придушенным голосом и, выскочив из-за стола, бросилась наверх.

Если что и огорчало меня в данную минуту, так это отсутствие запора на двери спальни. Периодически прислушиваясь к доносящемуся снизу грохоту, я носилась по комнате, судорожно пытаясь сообразить, чем забаррикадировать дверь. Ничего стоящего на глаза не попалось, я кинулась к шкафу, но там преобладали тряпки и бумаги. Грохот внизу усилился, схватившись рукой за сердце, я зашептала:

— Раз, два, три.., раз, два, три… — и осторожно приоткрыла дверь.

Бешеный продолжал безумствовать на первом этаже.

Просочившись на трясущихся ногах в коридор, я мимоходом подумала: «Видно, здорово ему в Афгане по башке съездили…» Подошла к двери второй спальни, запора на ней тоже не было, значит, и здесь не спрячешься. На глаза попалась веревка, не слишком прочная, да выбирать было не из чего. Я схватила ее, увидела гантель, прихватила и гантель, потом сунулась в шкаф. Но и тут были одни вещи, я выругалась и открыла второй. Во втором шкафу находились предметы более интересные, однако разглядывать все это великолепие мне было недосуг. Увидев нечто вроде маленького ломика, я торопливо его взяла, прикрыла дверцы и вдруг задумалась. Постояла, глядя в одну точку, и снова медленно открыла дверцу.

— Де жавю… — пробормотала я и вернулась в комнату.

Прошло часа три. Шум внизу утих, видно, Бешеный притомился. Гантель, привязанная веревочкой к ручке горизонтально полу, охраняла дверь, на которую, впрочем, никто и не покушался. Когда мне надоело разглядывать сооруженную конструкцию, я встала с кровати и подошла к окну. Спальня располагалась как раз над стеклянной верандой, так что я имела возможность любоваться чахлым цветником и думать. Любоваться, правда, приходилось через стекло, как я ни старалась, рамы не открывались. Я дергала их безо всякого толку битый час, лишь потом обнаружив, что они заколочены гвоздями.

Несмотря на тишину, спускаться вниз как-то не хотелось. Кто знает, какие формы припадков, кроме крушения мебели, еще существуют у Бешеного! Я покачала головой. Никак не могу взять в толк, что именно привело его в такое буйство. Одно ясно — это как-то связано с убиенным.

Выходит, Бешеный об этом убийстве не знал. Вполне возможно, что в Горелках его тогда не было. А Ефим знал, но Бешеному ничего не сказал. Почему? Может, Простырь Колин родственник? Или друг? Близкий друг ему Юра, Ефим говорил про Афган, сам Бешеный орал, что Жук его на себе из-под обстрела вынес. Значит, вместе служили. Это ясно. Так, теперь далее… Простыря находят убитым у дома, где последнее время находился Юра. Жаль, что я не поняла, какое именно впечатление произвела на Бешеного новость о смерти Простыря: это он обрадовался или наоборот. Идти уточнять не хотелось.

Я так задумалась, что не сразу сообразила, что вижу Бешеного внизу под окном. Он прошел мимо клумбы и направился куда-то в глубь сада. Двигался он абсолютно спокойно и выглядел нормально, словно не бесился недавно, как сумасшедший. «Так, может, пока его нет в доме, мне удастся удрать?»

Еще вчера вечером я твердо решила сделать это при первой же возможности. Кажется, она у меня появилась.

Шустро скатившись вниз, я ринулась к двери. Очень хорошо, что гостеприимный хозяин позади дома. Через забор мне не перелезть, остаются только ворота. Ворота и немножечко везения. С замирающим сердцем я взялась за ручку входной двери. Она плавно нырнула вниз, дверь дрогнула и подалась.

Ворота были заперты на здоровенный висячий замок, но рядом имелась калитка с узкой смотровой щелью. Не теряя времени даром, я просеменила к ней, вертя на всякий случай головой во все стороны. Хозяин избушки замечен не был. Я взглянула на запор и даже растерялась, не веря в такую удачу: на калитке красовалась элементарная кованая задвижка. Решив для страховки посмотреть на улицу, я без усилий открыла задвижку. Осторожно высунув голову, огляделась. Метрах в двадцати начинался лес и тянулся вправо и влево, сколько я могла видеть. Влево вдоль забора шла утрамбованная грунтовка, она сворачивала за угол, по всей видимости, это единственная дорога из этого благословенного места.

Я шагнула за калитку, в то же самое мгновение из-за угла забора показался капот черного автомобиля. Если я права, то это «СААБ», значит, вернулся Ефим, а я, как всегда, слишком долго размышляла, прежде чем сделать хоть что-нибудь путное. Обо всем этом я подумала секунд через десять, в мгновение ока взлетев на второй .этаж. С улицы раздалось бибиканье, я бросила взгляд в окно и заметила Колю, возвращавшегося из сада. В одной руке он держал стеклянную банку с чем-то белым, в другой была корзинка, и пусть меня повесят, если в ней не лежали яйца. И если только он не снес их сам, то где-то в дебрях обширного сада разгуливала курица. И, кажется, корова. «Может, у него там погреб?» — попробовала я выдвинуть более приемлемую версию, сильно сомневаясь в наличии курятника.

Я продолжала наблюдать, за воротами снова загудела машина, Бешеный быстро поставил свою ношу возле клумбы и почти бегом ринулся во двор. Такая спешка меня заинтересовала, я спустилась в гостиную и прокралась к окошку. Бешеный тем временем уже открыл ворота, Ефим въехал во двор, а потом произошло самое интересное: не успела машина остановиться, как Бешеный распахнул водительскую дверцу и выволок Ефима.

Ефим, как, впрочем, и я, ничего подобного не ожидал, поэтому сначала не сопротивлялся. Бешеный что-то орал ему в лицо и тряс за грудки. Слов разобрать я не могла, окна были закрыты, открыть их я не рискнула.

Ефиму такой горячий прием явно не понравился, он резко ударил Бешеного обеими руками в грудь, тот оступился, но на ногах удержался. После чего они заорали друг на друга и вдруг бросились в бой, словно два петуха.

Я, признаться, опешила от такого зрелища, оба мужика обладали весьма солидной комплекцией, и стычка здорово напоминала лосиные разборки во время гона.

К моему большому облегчению, дело кончилось десятком оплеух, после чего они остановились, помахали руками и быстро направились к дому. Я бросилась вверх по лестнице, про себя отметив, что уже устала бегать туда-сюда. Оказавшись в спальне, я снова прикрутила гантель к ручке, поставив ее в распор к косяку. Пусть джентльмены для начала успокоятся, в таком возбужденном состоянии нечего им глаза лишний раз мозолить. Я села как паинька на кровать, сложила ручки на коленочках и стала думать. Информации для размышления теперь было хоть отбавляй, и я прилежно скрипела мозгами, силясь-таки понять, кто же во всей этой странной истории козел отпущения. Видно, я здорово задумалась, потому что не сразу услышала, как стучат в дверь.

— Настя! — позвал Ефим. — Эй, Настя, почему молчишь? Ты в порядке? Зачем закрылась?

Я замешкалась с ответом, а он принялся трясти дверь, гантель билась о косяк, не давая ей открыться. Через несколько секунд с вопросом: «Настя, что случилось?», Ефим рванул дверь что есть силы, она распахнулась, прощально стукнувшись о косяк, гантель перевернулась и выпала из веревки на пол. Точнее, на ногу любимому Об этом немедленно стало известно всей округе, Ефим взвыл и запрыгал на одной ножке. На вопли прибежал Коля, посмотрел на нас с удивлением и поинтересовался:

— Что за шум, а драки нет? Ты за что его так?

— Это не я, — начала я оправдываться, — это случайно.., гантель, она сама…

— Да ладно, — морщась, махнул Ефим рукой, — ерунда…

И похромал вниз. Я пошла следом, чувствуя себя так неловко, словно и правда нарочно уронила гантель ему на ногу. Пока мы спускались по лестнице, я обратила внимание на Ефимовы ноги. Кроссовки перепачканы чем-то зеленовато-черным, и на джинсах такие же брызги. А тут еще Бешеный пробурчал:

— Всю машину мне уделал… Мыть сам будешь…

— Ладно врать, — с упреком отозвался Ефим, — коврик только и грязный…

Они лениво препирались какое-то время, я подумала, что для людей, полчаса назад с энтузиазмом мутузивших друг друга на свежем воздухе, они на удивление любезны.

— Когда обедать будем? — повернулся ко мне Ефим. — Слона бы съел… Насть, сообрази чего, а я пока ополоснусь…

Нет, вы это слышали? Ты шуруй на кухню, а я буду принимать ванну… Тоже мне… Я хотела высказаться о равноправии и самоопределении, но тут Коля весьма ловко бочком-бочком запихал меня в кухню, сообщив:

— Сейчас сметану принесу…

«Иди ты со своей сметаной… — подумала я, в сердцах хлопая дверцей холодильника. — Вам, дорогие мои, здорово повезло, что я тоже хочу есть…»

Я чистила лук, когда до моего слуха донесся характерный стук. «Это дверь, — быстро сообразила я. — Бешеный вышел, Ефим моется… Пора…»

В этот раз я не медлила. Спустившись с крыльца, прямой наводкой направилась к калитке. Дернула щеколду, толкнула дверь… В лес или по дороге? Пожалуй, лучше…

— Куда это ты намылилась?

Голос за спиной прозвучал грозно, в нем не было и намека на привычную Колину шутливость. Ну я, конечно, не имею в виду моменты, когда он бросался на стены.

Я оглянулась. Ко мне шел Коля, и лицо его… В общем, выражение его было так себе, не люблю я разглядывать такие рожи. Однако сейчас деваться было некуда, я развернулась, уперла кулаки в бока и нахмурилась:

— Ты чего на меня орешь?

— Куда собралась, спрашиваю? — Голос теперь был тихий, но чрезвычайно противный. — За грибами, за ягодами?

Сам того не подозревая, Коля подал идею, своих собственных у меня пока не было.

— Какие сейчас грибы? — оборвала я сурово. — Одуванчиков хотела нарвать.., для салата… Ясно?

Коля смешался:

— Чего? Каких еще одуванчиков? Офонарела, что ли?

— Ах, — насмешливо протянула я, — несчастное дитя столицы! Не знает, что такое салат из одуванчиков!

И, поняв уже, что побег временно отменяется, качая головой, пошла к дому. Оказавшись на кухне, снова занялась обедом и не успела накрыть на стол, как появился Ефим, вымытый и сияющий, словно новый пятак. Одет он был весьма демократично, в розовенькое полотенце вокруг бедер. Поигрывая перекатывающимися буграми мышц, он сладко пропел:

— Ну как?

Я не поняла, что именно он имел в виду. То ли обед, то ли мои впечатления. Впечатления, по совести признаться, были, и еще какие, даже такой воспитанной и скромной девушке, как я, трудно было отвести от него взгляд.

— Веселенькое полотенце, — похвалила я, расставляя тарелки, — надеюсь, оно не размотается.

— Ну, никогда не знаешь, как поведет себя полотенце…

Не сводя глаз с моего лица, Ефим двинулся плавно, словно потек, а я перестала дышать и не выпуская из рук последнюю тарелку, не менее элегантно скользнула к другой стороне стола. Теперь мы двигались по кругу, однако игра в горелки Ефиму не понравилась, он вильнул бедром и придвинул стол вплотную к окну. Посуда на столе задребезжала, а я оказалась в углу.

— Обед готов… — Кажется, это вышло у меня не совсем кстати.

Поскольку между нами теперь оставалась одна лишь тарелка, которую я судорожно прижимала к груди обеими руками, я заволновалась. А когда я волнуюсь, то слабею прямо на глазах, вот и сейчас силы меня покинули, пальцы разжались, и тарелка, естественно, упала. Любимому на ногу. Ефим снова взвыл, тарелка разлетелась на мелкие осколки по всей кухне, а в дверях образовался Коля. Похоже, он снова хотел поинтересоваться, что за шум, но, разглядев нас, хрюкнул и протянул:

— Мне сильно кажется, что я не вовремя…

— Вовремя, вовремя! А то все остынет… — торопливо забормотала я, благополучно выскользнув из угла. — Садитесь за стол, ради бога!

Ефим сверкнул на нас по очереди глазами:

— Пойду оденусь…

Коля весело оскалился:

— Дыши ровнее, братан!

Ефим направился к двери, я посмотрела ему вслед.

Царапины на икрах подживали, но все еще были хорошо .видны. «Где же ты так?..»

После обеда я сделала строгое лицо и возвестила:

— Посуду будете мыть сами!

Мужчины заволновались, ужаснувшись подобной перспективе. Думаю, мне довелось бы выслушать немало аргументов, почему ни один из них не может этого сделать, если бы вдруг за воротами не раздался автомобильный гудок. Они дружно переглянулись, и на лицах не осталось и капли дурашливости. Ефим поднял брови:

— Сова? — Коля кивнул. — Настя, иди к себе.

— Куда? — не поняла я.

— К себе. Быстро! — прикрикнул Ефим, поднимаясь. — Иди наверх!

Пока я моргала, Коля схватил меня за руку и без всяких церемоний потащил к лестнице. Сопротивляться ему было все равно что локомотиву, и я довольно быстро оказалась в той же самой спальне, в замке два раза повернулся ключ, и все стихло.

— Зараза! — крикнула я и пнула дверь.

Итак, приехала какая-то Сова. То есть какой-то Сова.

И этот Сова прикрывал… Дохлого.., нет. Стеклянного… который.., как это.., обдолбался. Нет, не Стеклянный…

Оловянный… Вот черт, забыла! Я начала злиться и мерить комнату шагами. Оказавшись у окна, задержалась, что-то привлекло мое внимание. В саду под окнами стоял Бешеный, он что-то говорил тому, кто находился на веранде. Я с досадой обвела взглядом оконную раму.

С закрытым окном ничего не слышно, а без слов любоваться на гостеприимного хозяина мне совершенно не интересно. Тут я глянула на подоконник. А ну-ка… Та самая железная загогулина, которую я прихватила из шкафа в соседней комнате, но достойного применения ей не нашла. Сдается мне, она здорово похожа на гвоздодер.

Я не слишком сильна в столярных инструментах, но…

Первый гвоздь покинул насиженное место через десять секунд, со вторым и третьим пришлось немного повозиться, а вот четвертый стоял насмерть. Содрав костяшки пальцев и обломав два ногтя, я стиснула зубы и зашипела. Но одного гвоздя, конечно, было недостаточно, чтобы меня остановить. Основательно расцарапав раму, я сумела подцепить непокорную шляпку.

— Вот так! — удовлетворенно прошептала я, любуясь результатами трудов.

Бешеный все еще стоял под окном, я осторожно потянула раму на себя, чуть слышно скрипнув, она подалась.

Чтобы меня не увидели снизу, я опустилась на корточки и прильнула к щели.

— Куда ты смотрел, козел? Он же опять торчит! На хрена ты тогда его сюда приволок? Чего с ним делать?

Я башку тебе, Сова, сверну! Ты мне сам за него ответишь…

— Коля, я не знал… Клянусь тебе, Коля… Он должен был его закопать, но у него совсем крыша съехала, я не мог с ним ничего сделать…

— А зачем ты его с Седым оставил? Знал же, что он как овощ…

— Так я же не могу его к себе привязать Я спал…

Я затаила дыхание, боясь пропустить хоть слово. Голос чужака был странно знаком, но я напрасно напрягалась, голос путался в калейдоскопе воспоминаний и догадок. Наконец я услышала Ефима:

— Так это ты Седого упустил?

На веранде послышалась возня, что-то грохнуло и покатилось по полу.

— Мутный, мать твою, — взревел Ефим, — разуй глаза, сволочь… Тебя спрашиваю…

«Ах, вот как! — спохватилась я. — Мутный! Из-за него сбежал Седой…» Отвечал ли Ефиму Мутный, я не слышала, однако доносящиеся звуки позволяли предположить, что кое-кому на веранде приходится несладко.

Меж тем Бешеный достаточно равнодушно взирал на все происходящее. Он закурил, помечтал немного, разглядывая цветочки на клумбе, и подошел к дому. Встав на фундамент, подтянулся и заглянул на веранду. Мне пришлось открыть окно шире и высунуть голову наружу.

— Эй, Мутный, — лениво позвал Бешеный, — зачем ты оставил Простыря на крыльце?

Тут вдруг на веранде кто-то завизжал, завизжал так, что меня бросило в холодный пот. Я инстинктивно отпрянула, а визг не прекращался, в нем было что-то страшное, животное, переходящее в безумный утробный вой. Человек был не просто напуган, он был напуган до смерти. Визг оборвался так же внезапно, как и начался.

— Это не я, не я… — забормотал кто-то торопливо, я попыталась сглотнуть тяжелый холодный комок, застрявший в горле, и не смогла. — Я не могу… Это они…

Они приходят ко мне… Приходят каждую ночь…

— Заткнись, сволочь… — заорал Сова. — Да он с иглы не слезает.., на меня, гад, все свалить хочешь? Ты Колину финку на крыльце забыл, теперь под придурка косишь?

Я увидела, как Бешеный вдруг протянул вперед руку, словно пытался кого-то остановить:

— Подожди, зачем…

А на веранде что-то затрещало, и на улицу со звоном брызнуло стекло. Бешеный, матерясь, соскочил с фундамента и отпрыгнул в сторону На мой взгляд, проделал он это весьма вовремя, иначе шрамов бы у него точно прибавилось. Неожиданно снизу раздалось то ли кваканье, то ли бульканье, руки у меня затряслись, я судорожно вцепилась в подоконник, чтобы не оказаться по ту сторону окна. Пугающее кваканье быстро перешло в хрип, и что-то тяжело шлепнулось о половицы… Мои пальцы разжались сами собой, я опрокинулась на спину, встать не получилось. Борясь с мучительным приступом тошноты, я отползла в дальний угол комнаты. Словно сквозь вату услышала раздраженный Колин голос:

— На хрена, мать вашу… Весь пол загадили…

Сжавшись в комок возле шкафа, я давилась горькими спазмами, очень хотелось заплакать, но слез не было.

Обхватив руками голову, заскулила, стараясь заглушить все еще звучавший в ушах предсмертный хрип. «Надо закрыть окно, — зашептала я, раскачиваясь из стороны в сторону, — иначе они поймут, что я все слышала…»

Сколько времени я себя уговаривала, не знаю, но когда все-таки смогла добраться до окошка, увидела, что Бешеный еще внизу.

— Да пошел ты… Надо было раньше думать! На хрен он мне здесь нужен, вези, закапывай его куда хочешь…

Я осторожно, чтобы не скрипели, закрыла створки.

Гвозди, конечно, на место прибивать не стала. И гвозди, и гвоздодер я засунула подальше в шкаф, за стопки с постельным бельем. Тут мне показалось, что я слышу шаги за дверью. Торопливо стряхивая с ног обувь, я бросилась к кровати и сжалась на ней комочком. Но никто не вошел, а я долго прислушивалась, отстукивая зубами в нервном напряжении. Тяжелый денек дал наконец о себе знать, и я впала в забытье.

Когда я оторвала тяжелую голову от подушки, на улице почти стемнело. Внизу было тихо. Я осторожно высунулась в окно, но света не увидела ни на веранде, ни в других окнах.

«Может, они уехали? Ведь теперь им надо похоронить беднягу Мутного… — Я против воли усмехнулась. — Пожалуй, похоронить — это громко сказано. Бросят как собаку в какую-нибудь яму да закидают ветками…» Я подошла к двери. Она была заперта, я прикинула, не стоит ли и здесь поработать гвоздодером, однако пришлось признать, что фронт работ совсем неподходящий. Делать было нечего, я набрала в грудь побольше воздуха и крикнула:

— Ефим! — одновременно шарахнув по двери ногой.

Так я упражнялась минут десять, а то и больше, и только когда исхитрилась заработать синяк на щиколотке, с лестницы раздался раздраженный голос Бешеного:

— Какого черта ты ломишься как лошадь?!

В замке щелкнуло, и на пороге нарисовался Бешеный.

Лицо злое, губы словно щель и взгляд исподлобья.

— Тебе чего надо?

— Я что, под арестом?

— Много будешь знать, плохо будешь спать…

— Мне в туалет надо…

— Угу..

— И я есть хочу…

— Угу…

Бешеный сердито засопел, мое присутствие его явно. раздражало, однако что-то заставляло его сдерживать эмоции. Да, что ни говори, от того веселого парня, что сидел за праздничным столом у Ирки, не осталось и следа. Постояв некоторое время, Бешеный, похоже, пришел к выводу, что определенную пользу из моего присутствия все же можно извлечь, поэтому, кивнув, направился к лестнице:

— Пошли! Пожрать чего сообразишь…

Спустившись вниз, я со страхом покосилась на дверь веранды и рванула на кухню вслед за Бешеным столь стремительно, что едва не сшибла его с ног. Он неловко взмахнул рукой, оступившись, и, чертыхнувшись, повернулся ко мне:

— Ты совсем, что ли, озверела?

Я глупо улыбнулась и, чтобы сгладить неловкую ситуацию, мирно поинтересовалась:

— А где все?

— Кто еще «все»? — повысил голос хозяин. — Ты это о ком?

— Э-э… — овцой заблеяла я, сообразив, что брякнула лишнее. — Я просто имела в виду, где Ефим?

Бешеный ответил весьма грубо, в любое другое время я бы здорово обиделась, но сейчас мне во что бы то ни стало нужно было с ним дружить. Я не хочу лежать в сырой яме, заваленной ветками…

Ужин уже подходил к концу, когда я для храбрости прокашлялась и тонким голоском спросила:

— Ну как, вкусно?

До сего момента мы не проронили ни слова, Бешеный сидел мрачнее тучи и бездумно жевал, уставившись в одну точку. Он среагировал на голос и поднял глаза. Увидев их выражение, внутри у меня все перевернулось и завибрировало.

— Ты Ефима давно знаешь?

В его глазах мелькнуло нечто вроде удивления, но Бешеный мгновенно отвел взгляд.

— Заткнись…

— А Юрку?

— Заткнись, по-хорошему прошу…

Я заткнулась секунд на тридцать, потом осторожно выдохнула и словно нырнула головой в прорубь:

— Я знаю, где Юрка…

— Что-о? — Я поняла, что, если ошиблась, широкая, глубокая и сырая яма мне обеспечена.

— Я знаю, почему Простырь был на Иркином крыльце…

Шрам на Колином лице стал какого-то неописуемого оттенка и увеличился минимум вдвое. Чтобы не умереть от страха сразу, я опустила голову и смотрела только на свои руки.

— Я знаю, почему Седой остался в городе…

Это я пропищала на последнем издыхании. Если Бешеный сейчас снова впадет в буйство, боюсь, меня придется щеткой счищать со стенок. И чтобы не дать ему самостоятельно дойти до точки кипения, я поднялась, сама удивляясь невесть откуда взявшемуся спокойствию:

— У нас мало времени…

Ткнув в землю пальцем, Бешеный скомандовал:

— Стой здесь! Сделаешь хоть шаг — придушу…

Я покорно замерла перед дверями гаража, не собираясь вступать в споры: я же еще не сошла с ума, бегать по ночному лесу в наручниках! Бешеный потянул створки, я мельком глянула внутрь и успокоилась. Черный «СААБ» покоился на месте, я опасалась, что на нем уехал Ефим, а без транспорта наша затея много не стоит, на своих двоих далеко не уйдешь. Бешеный открыл одну створку, начал открывать вторую, но тут ему на пути попалась я, намертво окопавшаяся на указанной точке. Он сверкнул глазами, но я не среагировала, смерть посредством удушения в мои ближайшие планы не входила.

— Отвали, — недовольно буркнул Коля и снова выразительно посмотрел на меня.

— На сколько шагов? — уточнила я во избежание всяческих недоразумений. Нервы сейчас у всех на взводе, зачем рисковать?

— Убью, — ласково пропел молодой человек.

Я кивнула:

— Договорились!

Я подвинулась, Коля шагнул вроде в гараж, остановился и с сомнением оглянулся. Я изо всех сил старалась придать лицу выражение полнейшей покорности и спросила:

— Ты все взял?

— Все. А теперь помолчи хоть пять минут!

Молчала я гораздо дольше, я молчала всю дорогу, и вовсе не оттого, что обиделась на столь оскорбительное для любой женщины замечание. С замирающим сердцем я вглядывалась в темноту, больше всего опасаясь встретить возвращающегося Ефима. Когда наконец впереди показались огни окошек горелкинских домов, меня вдруг охватило странное чувство. «Анастасия, минут через тридцать ты точно узнаешь, отшибут тебе башку или на месте оставят…»

Мы подкатили все к той же заброшенной конюшне, Коля загнал машину внутрь, вытащил лопату и обернулся ко мне:

— Слушай, я для твоей же пользы хочу повторить.., ну, ты понимаешь…

— Понимаю… Если я вздумаю валять дурака, подпрыгну или чихну не вовремя…

— Молодец, девка! Правильно Ефим сказал, что ты далеко не дура…

Столь высокая оценка моих умственных способностей со стороны любимого не могла не растрогать, хотя было бы приятнее, если бы слово «далеко» он опустил вовсе.

— Только помни, — не унимался Бешеный, по всей видимости, здорово сомневаясь, правильно ли сделал, поверив мне, — если ты все это выдумала, чтобы…

— Да ладно тебе зудеть! — не вытерпела я в конце концов. — Что ты как беременный: если то, если это?

Бешеный щелкнул зубами и умолк.

Провожаемые ленивым брехом дремлющих собак, мы огородами добрались до улицы 50-летия Октября.

— Нам надо к семнадцатому дому…

— Зачем еще?

— Чтобы не ошибиться…

— Ну если ты мне мозги паришь…

— А они у тебя есть? — разозлилась я окончательно. — Если ты мне не веришь, то какого черта сюда поперся?

Или ты так боишься, что все окажется правдой? Что тогда будешь делать, а?

— Убью… — прошипел Бешеный сквозь зубы.

«Надеюсь, это относится не ко мне», — подбодрила я себя и посмотрела на табличку. Семнадцать. Повернулась лицом к строящимся коттеджам и покачала головой. Вот же он, точно, чего мы с Надькой кругами час ходили? Вот так, по прямой… Вот и он, каменюка проклятый, лежит себе на том же месте, где на него тележка наехала… Как мы его не разглядели, ведь чуть не по нему ходили… Я бросилась вперед, как собака по следу, Бешеный только квакнул и припустил за мной. Влетев в проем двери, я остановилась. Сюда… Нет, сюда… Но здесь этот проклятый цемент…

— Ну где?

— Здесь.

— Больная, что ли? Здесь бетонный пол… — Бешеный достал фонарик и огляделся. Я ползала по полу на карачках, представляя, что сейчас творится в голове у моего спутника. — Ты точно чокнутая… То Седому руку прокусила, то изумруды ищет, то одуванчики жрет… А я тоже дурак, что тебя послушал… Ефим от смеха сдохнет. И в морду мне даст за то, что тебе поверил… — Тут Коля помрачнел, но ненадолго. — И правильно сделает, я бы ему тоже дал.

— Значит, что Юрка с Иркой и с деньгами слинял, ты поверил?

— Не поверил… Но Жук, он.., до баб он и правда большой охотник… А подружка твоя ему шибко приглянулась. Прямо оторваться не мог, как дурак, ей-богу! С бабой он уехать мог, но деньги не брал… У Седого бабки, больше не у кого… А ты откуда про деньги знаешь? — вдруг спохватился он и даже сел рядом на корточки. — Чего это ты у нас такая умная стала?

— Ефим рассказал.

— Когда это?

— Когда камни пропали…

— Да какие, к черту, камни? — заорал было Бешеный, но вовремя взял себя в руки, вспомнив, вероятно, что лишний шум нам ни к чему. — Чего ты городишь? Честное слово, не пойму, ты и правда чокнутая?

Я перестала шарить по полу и уставилась на Колю.

В общем-то, я давно поняла, что он.., как бы это сказать.., не особо блещет умом, к тому же довольно легко поддается чужому влиянию, и если бы у меня было свободное время… Пока я думала о Колиных способностях, он повертел головой да вдруг задумчиво брякнул:

— А какой идиот прямо так цемент залил? Делать, что ли, было нечего?

Я ахнула, вскочила и вырвала у Бешеного из рук фонарик. Луч света заметался по шершавой поверхности цемента. Бешеный дернул меня за штанину и сердито прошипел:

— Свети понизу, дубина, увидят…

В углу, в щели между полом и стеной, пробилась уже какая-то колючая растительность. Сунувшись туда, я дернула за колючку. Она легко подалась, и в руке оказалась оборванная ветка с крошками засохшего цемента.

Колючка здесь не выросла, ее просто воткнули, когда заливали сырой цемент. Я ударила кулаком по образовавшейся дырке. Тонкий цементный слой в углу треснул и осел…

— У тебя лом есть? — бросилась я к Бешеному. — Лом нужен…

— Лом? — удивленно протянул тот. — Ты сказала взять лопату…

— «Сказала!.. Показала…» — передразнила я в сердцах. — Думать же самому тоже надо! Они просто залили пол цементом! Я не знаю, что за цемент такой, что за сутки высох, но это так! Видишь, — я торопливо сунула колючку в нос Бешеному, — воткнули в уголок, как будто сама выросла!

— Цемент за сутки не высохнет, — авторитетно сказал Коля.

— Может, и не высохнет. Но этот высох…Черт тебя возьми, да не смотри же на меня! Нет лома, долби лопатой!

Но Коля продолжал разглядывать колючку, я схватила лопату и с силой воткнула в пол. Острие лопаты звякнуло и ушло вниз. В обе стороны от образовавшейся щербины темными змейками потекли трещины. Коля поджал губы, вырвал лопату, буркнув:

— Да не греми ты…

Он опустился на колени, поковырял трещины пальцем, потом примерился и резко ударил ладонью. Пол захрустел, толстые трещины кольцом побежали вокруг Колиной руки. Он усмехнулся и стукнул еще раз, уже не так сильно, но цемент уже крошился, словно печенье, я опустилась рядом и стала отколупывать кусочки. Толщина цемента вряд ли превышала сантиметр, наивно было бы предположить, что такой глупостью занимались будущие хозяева коттеджа. Так мы и ползали, обламывая крошащиеся углы, потом Коля тяжело вздохнул и позвал меня:

— Видишь? — Он ткнул куда-то пальцем:

— Вот здесь, видишь?

— Что?

Коля сидел на корточках и смотрел на то самое место, куда показывал, я честно тянула шею, но никак не могла сообразить, к чему он клонит.

— Цемент просел… — Коля снова вздохнул, и я вдруг поняла, что он здорово нервничает. — Просел, потому что под ним просела земля… А земля просела, потому что…

— Потому что там яма… — сказала я и сама испугалась. Я так отчаянно хотела найти эту яму, но сейчас, когда поняла, что мы ее все-таки нашли, меня замутило со страха.

— Угу… — промычал Коля. — Очень может быть…

И, резво поднявшись, топнул ногой по едва заметной ложбине… Цементное покрытие лопнуло, словно было стеклянным, да и неудивительно, глина под ним действительно просела… Мельком бросив на меня весьма странный взгляд, Коля взял лопату, расшвырял куски бетона и начал копать. Я забилась в угол и, обхватив коленки руками, смотрела, как быстро растет рядом с Колей глиняная гора. Чем больше она становилась, тем сильнее меня колотило.

— Возьми фонарь, — велел Коля, я продолжала жалко моргать из угла, не в силах заставить себя подойти. — Слушай, я больше одного раза повторять не буду. Иначе я тебя в этой яме и зарою…

Когда Бешеный захочет, он может быть очень милым… Я быстренько поднялась, взяла фонарик и посветила в яму.

— Чуешь? — спросил он вдруг.

— Не-ет, — протянула я, твердо решив скончаться до того момента, как Бешеный там что-нибудь найдет.

— Сейчас почуешь…

Я занервничала и начала чесаться, словно блохастая, луч фонарика заметался в разные стороны. Бешеный зашипел, но это не помогло. От звука вонзающейся в глину лопаты у меня кровь стыла в жилах, и помимо воли я начала подскуливать — Заткнись, — буркнул Бешеный, я заскулила в ответ, он плюнул и, похоже, хотел меня обругать, но вместо этого неожиданно протянул руку:

— Ну-ка, дай…

Торопливо сунув ему фонарик, я попятилась к стене.

Бешеный положил лопату возле ямы, нагнулся, и тут я услышала:

— Матерь божья… Юрок…

Мы долго сидели возле холодной кирпичной стенки и молчали. Закусив кулак, Коля ритмично покачивался, глядя в одну точку, я не лезла с разговорами, понимая, каково человеку, только что откопавшему своего лучшего друга. Над головой давно уже висела луна, с любопытством заглядывая за стены недостроенного дома. Было довольно светло, зловеще поблескивали осколки раскрошенного пола, и разверстая могила зияла черным провалом.

— Надо закопать, — сказала я наконец, — нехорошо, когда вот так…

Коля закивал, потом повернулся ко мне:

— Откуда ты знала?

— Видела… Хоть мне никто и не поверил…

— Кто это сделал?

Вместо ответа я встала, отряхнула джинсы и подняла лопату.

— Закапывай… Здесь была еще одна яма. Я не знаю, есть ли в ней кто-нибудь или что-нибудь. Но мы должны это узнать.

Забросав могилу друга, Коля тщательно утрамбовал землю руками. Он долго что-то подправлял и сглаживал, и в какой-то момент мне даже показалось, что он плачет.

Хотя, может, я ошиблась.

— Где еще?

В дальней комнате, той самой, где я едва не угодила памятной ночью в яму, все было по-прежнему. Не было, слава богу, ни цементных полов, ни каких других препятствий. Я огляделась, вспоминая, как все было, примерилась и показала:

— Здесь! От прохода метра два вдоль стены.

Коля без разговоров взялся за лопату. В этот раз дело продвигалось хуже, глина была твердой, и я уже стала подумывать, что ошиблась, но тут Коля, сместившись чуть левее, сказал:

— Похоже, тут. Глина пошла мягкая.

Копать стало легче, вскоре Коля выпрямился и позвал:

— Настя… — Сжав до хруста кулаки, я отозвалась, он кивнул:

— Похоже, есть…

Счет теперь шел на минуты, я нервно сглатывала, ожидая конца этой пытки. И вот я увидела, как Коля положил лопату рядом и взял фонарь. Он разглядывал что-то бесконечно долго, сердце мое стучало в горле, и по вискам лился холодный пот. Вот Коля выпрямился, я увидела, как он хмурится:

— Что за черт?

Ноги вдруг сами понесли меня к яме, встав на четвереньки, я заглянула внутрь. В нос ударил тошнотворный запах.

— Где?

— Вот… — Коля поднял фонарик. — Здесь кто-то есть…

Он тронул что-то острием лопаты, и внезапно я сообразила, что это рука. Опухшие серые пальцы с черными ногтями… Коля убрал лопату в сторону, попав под луч света, на страшном одутловатом запястье тускло блеснул витой золотой браслетик…

— Настя, Настя… — звучало где-то вдалеке, я с трудом разлепила свинцовые веки. — Настя, черт тебя дери, ты померла, что ли?

Надо мной неясно маячил мужской силуэт, вот человек потянулся рукой к моему лицу, я испугалась и зажмурилась. Человек торопливо запричитал и начал похлопывать меня по щекам. «Да это же Коля, — вяло подумала я, инстинктивно пытаясь пресечь столь бесцеремонное поведение, — что это он делает?» Увидев, что я открыла глаза, Коля обрадовался и заботливо приподнял мою голову.

Такая сентиментальность со стороны человека, способного перехватить другому горло финкой, была весьма неожиданна.

— Где мы? — задала я дурацкий вопрос, хотя уже в мельчайших подробностях вспомнила, что случилось.

Коля помог мне сесть и сам сел рядом, заботливо придерживая за плечи.

— Да ты вдруг завалилась ни с того ни с сего… Перепугала меня, я грешным делом чуть было не решил, что ты третья…

"Третья.., третья… Первый здесь Юра, а второй… Вторая… Ирка… Боже мой! Ирка… Как же так, за что? А я ведь знала.., с той самой минуты, как увидела убитого Простыря. Ирка, я знала, что тебя убили. Я знала, но не хотела верить… Ирка, что я наделала? Это все из-за меня.

Если бы тогда на пляже…" Я долго пыталась отдышаться, кусая губы, но все было тщетно. Сдавив виски ладонями, я застонала, спазмы железным кольцом охватили горло, я пыталась плакать — и не могла. А Коля поднялся вдруг на одно колено и, обхватив мою голову, прижал к груди.

Я беспомощно обмякла в его руках, он осторожно гладил меня по волосам и приговаривал:

— Поплачь, Настя, поплачь…

Через полчаса мы незаметно покинули участок и спустились к оврагу. Возле кустарника я остановилась и оглянулась. Сквозь редкие стволы деревьев под мутным лунным светом сиротливо белел недостроенный коттедж, ставший последним прибежищем для моей дорогой подружки. Я махнула рукой. Я вернусь.

— Пошли, — окликнул меня Коля, — времени нет…

Он взял меня за руку и двинулся вдоль кромки леса.

Я так и не смогла понять, то ли он боится, что я сбегу, то ли помогает идти. В любом случае я была ему благодарна, потому что сбегать пока не собиралась. Как и у всякой порядочной вороны, чувство любопытства развито у меня весьма сильно. И чувство мести… Впереди за деревьями показалась конюшня, я позвала:

— Подожди…

— Что? — Коля оглянулся и остановился. — Устала?

— Нет… Просто хотела выяснить…

— Ну?

— Если Ефим вернулся, а нас с тобой нет, как ты думаешь, что он будет делать?

Мы сели на ствол поваленного тополя, и Коля задумался:

— Трудно сказать… Как у него башка варит, один бог знает… Он всегда на несколько ходов вперед думает.

Словно в шахматы играет.

— А что мы сейчас будем делать?

— Мы сейчас поедем и свернем Сове шею.

— Почему Сове?

Тут он закряхтел, словно смутился, но потом весьма откровенно продолжил:

— Сова с Мутным должны были жмура прибрать. Ну, в ту ямку.., где Юрка…

— Так Простырь — твоих рук дело? — Бешеный так сверкнул белками глаз, что пару секунд я раздумывала: а не, завязать ли мне с расспросами? — Той самой финкой, что вроде новогоднего подарка для доблестных органов лежала на крылечке рядышком? На финке твои пальчики? Да, ловко, ничего не скажешь… Простырь должен был уйти в небытие, а он вдруг нарисовался самым наглым образом… И Ефим тебе говорит, что твой дружок убыл в неизвестном направлении, прихватив с собой баксы…

— Ты не понимаешь… Это Сова сказал Ефиму, что Юрка уехал… Ефим не знал…

— Ну да… — кивнула я и усмехнулась:

— А ты не заметил, как у Ефима икры разодраны?

— И что?

— Ничего, — я пожала плечами. — Если не задумываться, откуда у него царапины.

— Откуда?

— Это кошачьи когти. А еще точнее, следы от когтей погибшей лютой смертью Масленки, Иркиной кошки.

Ефима она невзлюбила сразу, это точно. И когда он заявился к ним в дом снова, разодрала ему ноги. А явился он для того, чтобы отправить на тот свет твоего друга и мою подружку…

— Глупость. Зачем ему это понадобилось?

— Ну и тупой же ты, — не сдержалась я, — из-за чего вы тут лютуете? Из-за «зелени», из-за бумажек поганых…

— Ничего я не понимаю. — Коля устало вытер катящийся градом пот.

— Это я вижу. Денег много не бывает. На одного лучше делить, чем на троих. Поэтому один из вас с бабой и баксами скрывается, второй оставляет милиции труп и свою визитную карточку.., без золотого тиснения, правда, но ничего, милиционеры не обидятся, им и такая сойдет…

— Ты хочешь сказать… — захрипел отчего-то Бешеный, — ..что Ефим меня подставил под мокруху?..

— Почему «подставил»? Наставил.., органы на путь истинный. Теперь тебя, я думаю, каждый честный милиционер ищет. И даже нечестный. За тебя большую медаль дадут. И звездочку…

— Заткнись! — взревел Бешеный, вскакивая, а я тихо рассмеялась:

— Не шуми, не будь дураком… Лучше сядь и послушай. Если я ошибусь, ты меня поправишь… Вы собрались здесь, чтобы у кого-то, например у дяди Пети, купить… Что? — Глаза у Бешеного сделались круглые и очумелые, отражая лунный свет, они горели, как у настоящего филина. Беспрестанно моргая. Бешеный молчал. Я подождала подсказки, не дождалась и продолжила:

— Допустим, камни…

— Опять камни… — прошептал Бешеный и судорожно сглотнул. Если у кого в данный момент и ехала крыша, так это точно у него.

— ..В свободное от основных трудов время вы решили освежиться в местной речке… Ты, правда, не освежался, но большой разницы в этом нет. Где я с вами и.., познакомилась… Если можно так выразиться. Надеюсь, ты в курсе этого? — Коля кивнул. — Через пару дней мы с подружками сидели в ресторане, где влипли в неприятную историю… И… — Тут я подняла вверх указательный палец, заставляя Бешеного сосредоточиться. — И совершенно случайно… (да?) встретились с Ефимом. Он нас героически спас, чем заслужил право присутствовать на продолжении банкета. Уже в домашних условиях. Затем вы заодно спасаете и Иркин подарок. За столом я вам сказала о том, что видела в городе Седого в компании с лысым обладателем приметной печатки. После чего вы нас быстренько спаиваете и.., сматываетесь…

— Чушь! — взревел Бешеный. — Мы же до утра были с вами!

Я цыкнула, чтобы он не орал посреди ночи, и пропела:

— Ирка видела… Она не спала… И мне рассказала…

— И когда же она успела? — зловеще протянул Бешеный, склонившись ко мне вплотную.

«Господи, попала! — с замиранием сердца подумала я. — Только черт меня за язык дернул…»

Теперь я здорово перепугалась, сообразив, что свою догадливость надо было держать при себе. Однако желание ее проверить оказалось сильнее, и вот теперь я сидела, съежившись под весьма неприятным взглядом своего спутника. Слабым утешением было то, что часть этой истории становилась более-менее понятной. В памяти всплыла мельком оброненная нашим участковым фраза о расстрелянной у рыбхоза «Тойоте» с тремя трупами.

О какой-то «Тойоте» Ефим справлялся у Бешеного, на что тот ответил, что происшествие списали на разборки в соседнем районе. А зачем беспокоиться о чужой «Тойоте»? Вот и выходит, что машинка это своя, вернее, собственноручно расстрелянная… А днем Надьку приложили физиономией о шершавый забор, сильно интересуясь, всю ли ночь три героя провели возле наших юбок. С чего бы?

— Чего же ты заткнулась? То фонтаном перло, а теперь цветочек аленький… Дальше-то что было?

— Сам, что ли, не знаешь? — досадливо буркнула я, отворачиваясь. Продолжать беседу категорически расхотелось. И с чего это вдруг я решила, что Бешеный на моей стороне?

— Не знаю. Давай, давай, покайся… Или помочь?

Голос у Бешеного сделался неприятным, в нем появилась какая то странная металлическая дрожь, я потосковала, потосковала и решила, что лучше уж его не раздражать.

— Вы смотались.., вдвоем с Ефимом. — Я вопросительно посмотрела на Бешеного, но он молчал. — Юрка остался с Иркой. Потому что она никак не хотела спать…

Я думаю, что пока вас не было, Ирка показала Юрке свой драгоценный альбом… Хотя его гораздо больше заинтересовало место, где она его спрятала… — Тут я перевела дыхание и скороговоркой выпалила:

— Вернулись вы с Ефимом, и Ирка увидела что-то, что видеть ей было нельзя. Скорее всего, она под каким-то предлогом вышла в сад и подглядывала у забора. И кто-то ее застукал…

Юрка, да? — В голове вдруг мелькнула догадка, и в животе стало холодно, словно там образовался айсберг.

Я скрючилась и, застучав зубами, протянула:

— Только теперь не говори, будто не знал, что ее убили…

— Не знал, не знал! — весело хихикнул Бешеный. — Ей-богу, не знал… Юрка, дурак, и правда сказал, что с ней уедет… — После чего хихикать он перестал и вроде бы расстроился:

— Ох, и чудная ты баба… Как тебе все это в голову пришло? Ну ладно, разберемся… Иди-ка сюда…

И протянул ко мне руку. В другой я весьма отчетливо разглядела наручники. Теперь и гадать нечего, мы с Бешеным в одном окопе не уместились… Я мгновенно перекинула ноги через бревно и рванула к лесу, Бешеный хапнул рукой в воздухе, но безрезультатно. К этому моменту я уже лосем ломилась по редкому кустарнику, заботясь лишь о том, чтобы не растянуться на кочке. Но, на мою беду, с бегом по пересеченной местности у Бешеного было гораздо лучше, чем у меня. Через несколько секунд за спиной раздалось натужное сопение, и я полетела кувырком под ближайший куст. Еще через секунду он грохнулся на меня всей массой, я взвыла, однако, получив немедленно под ребра, тявкнула и успокоилась.

Перекинув меня через плечо, словно драгоценный персидский ковер, Бешеный потихоньку направился к конюшне. Вел он себя осторожно, оглядывался по сторонам и входить внутрь не торопился. Несколько минут мы проторчали в близлежащих кустах, Бешеный сидел на корточках, я цепляла по густой траве скованными руками, ругая про себя всех известных мне мужиков. Вскоре поняла, почему он здесь высиживает: при лунном свете конюшня была как на ладони, однако с севера стремительно наползала черная громада туч. "От кого же он хоронится? — размышляла я. — От своих или от чужих?

Если он решил ехать к Ефиму выяснять правду, мало мне не покажется, хотя и ему, дураку, в живых не остаться, жаль, что он этого не понимает. И мне не поверил…"

Наконец Бешеный поднялся и пошел, я обрадовалась, потому что висеть вниз головой становилось уже невмоготу.

— С виду не скажешь, а здорова кобыла… — закряхтел этот сукин сын, сваливая меня возле дверцы стойла, — аж плечо натер…

Он замкнул браслеты на железную скобу, что торчала из стены.

— Это ты такой дохлый, — озлобилась я, напрочь забыв, что, когда молчу, толку бывает гораздо больше, — все мужики только языком трепать да водку хорошо лакать умеют, а на все остальное…

Ну вот… Так я и знала… Заполучив короткий, но весьма чувствительный удар мыском ботинка под дых, я заткнулась и снова загрустила. Положительно, обходительности в Бешеном не осталось ни капли.

— Дурак… — прошептала я через пару минут, глядя, как он заводит свою тачку, — дурак и есть… Ничего, скоро и до тебя дойдет, да только поздно будет…

— Чего ты там бубнишь? — поинтересовался вдруг Бешеный, высовываясь в окно. — Никак сказала чего?

Я скривилась и стала смотреть на потолок, а этот придурок возьми да и тронь машину с места. А поскольку от меня до передних колес было только метра три, то я заволновалась. Бампер неумолимо надвигался, сухо постреливал под шинами песок вперемешку со щепками, а через лобовое стекло на меня радостно скалилась изуродованная физиономия.

— Эй, — я старалась сохранять спокойствие, — это не очень хорошие шутки… И вообще, такие шутки могут закончиться травмами… Коля, у тебя там педалька такая есть, тормоз называется. Не балуй и немедленно нажми на нее. Имей в виду, я все скажу Ефиму. Ему это не понравится… Коля, он тебе что сказал? Все надо доводить до конца, он не велел тебе меня давить…

Последний аргумент почему-то показался Бешеному убедительным, я услышала, как едва слышно скрипнул ручник, и наконец выдохнула. С моего лба катился пот.

Бешеный подошел и сел на капот.

— Так о чем ты все толкуешь?

— Наручники…

— Что?

— Наручники…

— Еще чего?

— Тогда пошел в задницу…

— Чего?

— Слуховой аппарат купи…

После последней Колиной выходки мой страх неожиданно отступил. Трястись, каждую минуту ожидая, какая очередная глупость придет ему в голову, я не могу. Для этого у меня нервов не хватит.

— Ты не веришь, что Юрку Ефим убил?

— Нет…

— А Мутного?

Бешеный вроде дернулся уточнить, откуда я знаю, да промолчал.

— Ну? — с нажимом повторила я. — Мутного? — Он кивнул. — А почему? Ты же все своими ушами слышал, неужели нельзя мозгами пошевелить? Сова сказал, что Седой сбежал, когда Мутный был в отключке? Что он снова обдолбался и, вместо того чтобы зарыть Простыря, притащил его на крыльцо? И финку рядом положил? Вот что я тебе скажу: Мутный сошел с катушек после того, как ему пришлось закапывать Юрку и Ирочку… Они по ночам ему стали мерещиться… И Ефим с Совой привезли его к тебе для разборок, только ведь он опять ни черта не соображал. Думаешь, случайно? И не успел он рот раскрыть, как ему его уже заткнули… Знаешь зачем?

Чтобы тебе не проболтался. Одного только не пойму, — забормотала я скорее уже для себя, — на кой черт я ему?

— А? Кому? Ты про кого? — закудахтал надо мной Бешеный, а я взяла да и послала его подальше. — Ничего себе, — протянул он, — а еще учительница…

Это я и раньше слышала… Коля немного помолчал, почесал в затылке, вздохнул:

— Поехали, что ли?

Что это он советоваться со мной стал? Может, так и надо было с самого начала — посылать его почаще и подальше?

— Куда поедем?

— Домой.., ну, на дачу. Поговорим, разберемся…

— Коля, Ефим — дурак?

— Нет, конечно…

— Тогда не будет он с тобой разбираться. Пристрелит, и все. Я такое уже видела.

— Не боись… — Бешеный снисходительно похлопал меня по щеке и нагнулся отмыкать наручники. — Не пристрелит. Мы с тобой ему еще нужны.

Вот те раз… И, чтобы не сойти с ума от распиравших меня вопросов, я выпалила:

— Чтобы изумруды искать?

Бешеный сделал глубокий-глубокий вдох, потом долгий-долгий выдох.

— Я тебе даю десять секунд. Если за десять секунд ты не успеешь объяснить наконец, о каких изумрудах так страдаешь…

— Ясно, — быстро отозвалась я. И все рассказала.

В начале рассказа Бешеный хмыкал, хрюкал и качал ногой, постепенно глаза его начали темнеть, шрам — синеть, а я стала убиваться от того, что не дотерпела минуту и не дала снять Бешеному наручники. Теперь же это явно откладывалось, Бешеный сверлил меня глазами-угольями, тяжело сглатывал и повторял каждую мою фразу в вопросительной интонации. Когда я добралась до момента с рацией, Бешеный вскочил и заметался по проходу.

— Ах, сука… Вот когда он обо мне вспомнил… А я гадал, на кой черт вы в город поперлись…

Подождав, пока Бешеный немного утихнет, я тихонечко кашлянула, чтобы привлечь внимание. Он и правда обо мне уже позабыл, потому что вздрогнул, развернулся, и во взгляде мелькнуло искреннее удивление.

Я растянула губы в улыбке, мол, все свои, и проблеяла:

— Что теперь?

Что делать, Бешеный явно не знал. Я тоже не знала, но очень хотелось снять наручники. Попросить об этом в лоб постеснялась, поэтому начала издалека:

— Коля, а кто такой Гордей? — Так, сразу видно, лишний вопрос. — А Белый — это место или фамилия?

— Фамилия, детка, фамилия, — раздалось вдруг откуда-то из угла, в то же мгновение Бешеный совершил гигантский прыжок и перекатился под «СААБ».

С разных сторон раздались глухие хлопки, словно кто-то неумело хлопал в ладоши. Я сжалась в комок возле проклятой скобы, втянула голову в плечи, закрыла глаза и почти умерла. За спиной что-то трещало, тяжело топали по полу чужие ботинки, вот кто-то вскрикнул и упал. Все закончилось так же быстро, как и началось.

Повисла пауза, затем скрипнул песок под неторопливыми шагами. Я совсем завяла и бессознательно вцепилась в скобу руками. Я знала, кто сейчас стоит за моей спиной. Это Седой.

— Семен, — раздалось из конца коридора, — он зацепил Багра.., вот падаль.., успел-таки…

— Как зацепил? — В этот момент Седой был так близко, словно нюхал мой затылок. Особого интереса в его голосе не было, кажется, я догадывалась, что сейчас интересовало его гораздо сильнее.

— А черт.., хана, похоже…

— Ну и дружок у тебя… — Я почувствовала, как Седой провел рукой по моим волосам. — Видишь, человека пристрелил… Так вот оно в чем дело, ты у нас как кобылка пристегнута! Вам что, так больше нравилось? И вдруг мне тоже понравится, а? — Тут я поняла, что меня сейчас стошнит. А Седой засмеялся:

— Чего молчишь? Прошлый раз, помнится, ты довольно охотно открывала свой ротик… Ты часом меня не забыла? Может, напомнить?

Тут этот придурок собрал в горсть мои волосы и потянул вверх, заставив встать. Не успела я взвизгнуть, как он одной рукой ухватил меня за шею, второй рванул сзади за ворот футболки и вцепился зубами чуть выше плеча.

От ужаса я даже не смогла закричать. Я захрипела, а ноги подо мной словно растаяли. Удержать меня Седой не смог, и я упала на колени. Звякнули о скобу наручники…

— Вот так-то… — удовлетворенно протянул Седой, утирая окровавленный рот тыльной стороной ладони. — Лимон, обыщи его… Ключ от наручников… Измаялась детка…

Не иначе на этом свете псих на психе и психом погоняет…

— Вот… — буркнул кто-то, я подняла глаза. Тесен мир!

В столице-то не протолкнешься, а тут вообще, куда ни ткнись, на знакомого наступишь! Это же тот, что с Иркой танцевал, а потом допрашивал нас с Надькой! Тоже мне, Лимон, больше на макаку похож.

Так, а отсюда вывод: Седой действительно перебрался к местным бандюгам, мало того, здесь он явно верховодит. Не удивлюсь, если сейчас появится Череп… Вместо Черепа появился Ушастый, еще один танцор задрипанный…

— Куда ее?

— В мою машину, — бросил Седой, — мигом здесь все прибрать — и за нами.

От скобы меня к тому моменту отстегнули, но браслеты надели снова. Лимон и Ушастый подхватили под локотки, и я живо очутилась на заднем сиденье джипа. Седой сел рядом с водителем:

— Погнали… — Когда выбрались на шоссе, оглянулся и рявкнул:

— Ляг!

Я послушно завалилась на бок и затихла, стараясь незаметно промокать льющиеся по щекам слезы…

Уже довольно давно машина остановилась где-то на партизанской тропе, водитель заглушил мотор и молча откинулся на спинку сиденья. Седой вылез наружу, куда он делся, не видела, высовываться я боялась. Воздух вокруг машины звенел от комариной песни, я очень надеялась, что комары слопают и Седого, и всю его шайку. Как выяснилось, задача оказалась насекомым не под силу, сзади сверкнули фары подъезжающей машины, и вскоре Седой занял свое место, а рядом, бесцеремонно сбросив мои ноги на пол, втиснулся Лимон. Так мы ехали совсем недолго, вот обе машины вырубили фары и теперь медленно пробирались вперед. Когда машины остановились, я украдкой огляделась и поняла, что находимся мы возле Колиной дачи. Возле джипа мелькнула чья-то тень. Седой опустил стекло.

— Все тихо. Пусто… — прошелестел кто-то и исчез, я нахмурилась. Про голос не скажу, а силуэт кого-то напоминал, весьма вероятно, что возле дачи собралась целая куча моих знакомцев.

— Что ж, может, оно и к лучшему… — разочарованно протянул Седой, открывая дверцу. — Подождем… Думаю, хозяин не обидится.

Это уж точно, теперь Бешеный ни на кого не обидится. Хоть и был Коля порядочный придурок, но мне его было жалко. Я вздохнула, размышляя о том, что жизнь человеческая иной раз не стоит и ржавой булавки, тут Лимон ткнул меня в бок и скомандовал:

— Выметайся!

Не знаю, бывали ли незваные гости в Колином доме раньше, повели они себя довольно свободно, однако самое удивительное было в том, что я не успела моргнуть, как оказалась на втором этаже в той же самой спальне.

«Сговорились они, что ли. — Я осторожно опустилась на краешек кровати. — Или все мужики думают одинаково?»

За окном наконец рассвело. Но небо было затянуто мутными рваными облаками, и на душе было так же серо и тоскливо, как и наверху. Кусая пальцы, я долго стояла у окна, но в саду никто не появлялся. Устав от бесполезного ожидания, я забралась все-таки в кровать, но долго еще моргала на давно не беленный потолок.

Когда я проснулась, в доме по-прежнему царила тишина. Я старательно гипнотизировала дверную ручку.

Соблазн выглянуть в коридор рос с каждой минутой, однако перед глазами вставали достаточно красочные варианты последствий излишней любознательности. Экспериментировать с нынешними обитателями дома не хотелось вовсе, прокушенное плечо здорово ныло, кто знает, что еще может прийти в голову этим людям! Но вот за дверью скрипнули половицы, я различила звук неторопливых шагов, и сердце сжалось. Дверь открылась, и в комнату заглянул невысокий коренастый парень.

«Ба! Да это мой бегун!» — Я сразу опознала физиономию, владелец которой битый час гонял меня вместе с напарником по всему городу. На всякий случай я улыбнулась, правда, напоминать, что мы вроде бы уже встречались, не стала. В ответ парень тоже что-то изобразил губами, не буду утверждать, что это была именно улыбка, но выглядело все более-менее доброжелательно. Так мы и разглядывали друг друга некоторое время, потом он кашлянул в кулак и сказал:

— Привет!

Я разулыбалась от уха до уха и приветливо откликнулась:

— Привет!

Парень прошел на середину комнаты, огляделся, но не нашел ничего интереснее, чем я.

— Можешь спуститься вниз…

— Ага, спасибо, — благодарно отозвалась я и уточнила:

— А зачем?

Он дернул плечом, словно не знал, что ответить, почесал затылок и протянул:

— Ну.., надо…

Ах, вот так! Надо, значит, надо. Очень доходчиво и сразу понятно. Я помялась немного, потом сконфуженно сообщила:

— А мне умыться надо….и это.., в туалет…

— Ну.., если надо.., тогда…

В общем-то, я поняла, что молодой человек вовсе не так уж и плох, как могло показаться сначала, просто не слишком любит много разговаривать. Спустившись на первый этаж, я с интересом огляделась. В гостиной три окна, у каждого расположилось по человеку: Лимон, Ушастый и второй стайер. Ничего интересного, если бы не одна маленькая деталь — у кого на коленях, у кого рядом на табурете лежали автоматы, я ойкнула и прикрыла рот ладонью. Все трое повернули ко мне головы, с перепугу я брякнула: «Здрастьте!» — и едва не отвесила земной поклон.

— Пошли, чего встала? — буркнул сзади стайер номер один, и мы направилась в общественное заведение.

Минут через пять мы вернулись обратно, меня конвойный все время подгонял и поторапливал, я поняла, что находиться на улице он опасается. Очутившись снова в доме, я прошла в гостиную, потопталась, не зная, что делать, тут меня окликнули:

— Эй, иди на кухню…

Я обернулась. В дверях веранды стоял Седой и для большей ясности дублировал указание рукой. Перед глазами мелькнул небольшой затянувшийся шрам, я живенько подхватилась и направилась в указанном направлении. Поворачиваясь, я успела заметить за спиной Седого еще двоих. "И сколько же их здесь? В гостиной трое, на веранде трое, один на кухне, один за мной смотрит…

Шесть.., семь.., восемь… Однако… Даже если Ефим вернется вместе с Совой, мало ему не покажется…" Пока я подсчитывала имеющиеся людские ресурсы. Седой добавил:

— Пожрать приготовь… И быстро…

«Вот так! — Я чуть не споткнулась о кухонный порожек. — Опять! Да что же это делается! Белые пришли — грабют, красные пришли — тоже, понимаешь…»

Таким образом, я снова оказалась на этой проклятой кухне. Не скажу, что до этого настроение у меня было хорошее, теперь же оно испортилось окончательно. Я раздраженно хлопала дверцей холодильника, злобно громыхала кастрюлями и шипела сквозь зубы на манер африканской гадюки. Притащившийся вслед за мной на кухню конвойный долго уворачивался от свистящих над его головой ножей и сковородок, наконец не вытерпел и пересел в дальний угол, поближе к высокому носатому парню в голубой футболке. Тот, вцепившись обеими руками в приклад автомата, давно уже превратился в изваяние, не шевелясь и не сводя с меня испуганных глаз.

Приободрившись тем, что смогла в такие короткие сроки безмерно запугать обладателя столь грозного оружия, я разошлась вовсе и даже кокнула в запале суповую тарелку. Но тут на звон разбитой посуды в кухню заглянул Седой, я сразу присмирела и моргнула ему в лицо честнейшими глазами.

— Ты, мать твою за ногу, осатанела? Какого черта ты гремишь? Проблемы с головой?

— Нет, — тут же призналась я, — никаких проблем… — после чего скорчила жалобную физиономию и трогательно сжала кулачки, — ..я ее нечаянно разбила…

Вы же сказали быстро, а народу много.., а я одна.., я тороплюсь…

Седой сверкнул белками глаз и сердито засопел.

— Мамонт, слышь.., помоги ей.., чего попросит…

После чего Седой удалился, а мой конвойный встал.

— Мамонт… — прошептала я, качая головой, и, не удержавшись, фыркнула.

Мамонт не обиделся, напротив, он довольно мило улыбнулся и спросил:

— Ну чего делать?

Я быстро сориентировалась:

— Картошку почисть…

— Картошку? Я? Не-е… Картошку не могу. Банку открыть или стол протереть…

— Стол я и без тебя протереть смогу! — Я разозлилась.

Мне, что ли, картошку на девятерых чистить? Это ж полведра надо! — Тебе чего сказали?

Но парень упрямо прищурился, тогда я развернулась к двери и позвала:

— Семен!

— Да ладно, — торопливо буркнул Мамонт, досадливо вздыхая, — черт с тобой… Где твоя картошка?

Я ткнула пальцем в угол, он выволок мешок на се дину кухни, еще раз вздохнул, окинул кухню несчастным взглядом и обрадовался:

— Серый, помоги…

Носатый в первое мгновение вытаращил глаза, но потом, видимо, сообразил, что отнекиваться бесполезно.

Минут через сорок все было готово, я робко высунула голову в дверной проем и огляделась. Седого в гостиной не было, зато остальные по-прежнему прилежно таращились в окна. «Неужто они так Ефима боятся?» Оглянувшись, я увидела, что Мамонт и Серый стоят ко мне спиной, и неслышно просеменила в центр гостиной.

Дверь на веранду была наполовину прикрыта, я направилась туда, но тут вдруг оглянулся Ушастый и рявкнул:

— Куда?!

Я подпрыгнула на месте, дверь веранды распахнулась, и Седой заорал мне в лицо:

— Почему она здесь ходит?

Из кухни шустро выскочил раздосадованный Мамонт и ухватил меня за руку.

— Да я только хотела сказать, что все готово… — залепетала я, демонстрируя на всякий случай сильный испуг. — Идите кушать…

Седой немного помягчел и кивнул Мамонту:

— Ладно…

Тот мою руку выпустил, и мы мирно направились в кухню. Кушали они попарно, я сбилась с ног, перемывая тарелки и вилки, потому что на восьмерых посуды не хватало. Пот с меня катился градом, у плиты всегда жарко, а тут еще на улице здорово потеплело, а окна открывать не разрешалось. Вероятно, в целях безопасности.

Когда наконец эта экзекуция закончилась, я устало плюхнулась на табурет и безразлично заглянула в кастрюльку. Нет, есть я уже не хочу. То есть не могу… Теперь мне ясно, отчего последние несколько дней я перехожу из рук в руки, словно почетное полковое знамя. Эти уроды просто не умеют готовить.

— Чего сама не ешь? — миролюбиво поинтересовался Мамонт, с удобством расположившись на длинной деревянной скамье.

Я дернула плечами и вяло отмахнулась:

— Потом…

Мамонт понятливо покивал, поджав губы, а потом спросил:

— Неужели устала? А я уж решил, что ты двужильная.

По городу носилась, словно верблюд по пустыне…

Он усмехнулся, я усмехнулась тоже, вспомнив, как мы летали очертя голову.

— Ты чего убегала-то?

— А ты чего догонял?

— Так.., поговорить…

— А чего тогда молча бегал? Вот бы и говорил…

Мы посмотрели друг на друга неодобрительно и рассмеялись.

— Веселитесь? — вздохнул кто-то в дверях, мы разом заткнулись и поскучнели. — Иди пока, Мамонт…

Позову…

Седой неторопливо прошел к скамье, где еще секунду назад хохотал Мамонт, и сел. Я поднялась и занялась грязной посудой. Склонив голову набок, он задумчиво следил, как я счищаю в помойное ведро огрызки. Что означало это молчаливое разглядывание, оставалось загадкой. Решив наконец, что хуже не будет, я повернулась к Седому лицом.

— Можно я окно открою? Дышать невозможно…

Подумав немного, Седой кивнул. Я распахнула створки, с облегчением вдохнув свежий воздух. Однако сидел Седой так, что с улицы его не видно, а я как на ладони.

Случайно или нет? Может, я здесь в роли наживки? Я побарабанила по раме пальцем. Хорошо это, для меня или плохо?

— Чего тебя, такую шуструю, в здешнюю глухомань занесло? — поинтересовался вдруг Седой.

Я заворочала извилинами. Что именно он называет глухоманью? Очень похоже, что у нас назревает разговор по душам. И как же мне себя вести?

— Вы ж меня сами сюда привезли.

Он засмеялся:

— Ладно ваньку-то валять… Верно Гордей сказал: похоже, мозгов у тебя больше, чем у иного мужика…

Такая космически необъятная похвала из уст умнейшей половины человечества непременно вызвала бы у меня счастливую истерику, если бы я и сама кое о чем не догадывалась: я умнее не иного мужика, я умнее многих мужиков… А Седой, продолжая довольно смеяться и крутить головой, возьми да брякни:

— Что, душа моя, опять Ефим пасьянс раскладывает?

Озадачилась я безмерно:

— Что? Пасьянс? Зачем?

Седой пожал плечами и развел ладони в стороны:

— Скучно ему… Развлекается, наверно…

Пока я ломала голову над его словами, он продолжил:

— А чего ты там про Мутного говорила? Ну на конюшне? Кончил Фима Мутного, да? А про Белого откуда знаешь?

Я застенчиво улыбнулась:

— Так… Просто услышала…

— Ага… Просто услышала. И чего услышала?

— Да ничего… — Тут Седой сдвинул брови, я торопливо объяснила:

— Гордей у Белого. И все.

— И все, — снова как попугай повторил Седой и посмотрел на потолок. — И все… Гордей, значит, у Белого…

Так… Ефим где?

— Не знаю… Честно. Он уехал.

— Когда вернется?

— Не знаю, мне ничего не говорили… — — Чего ж тебя с собой не взял? — Седой покряхтел и потянулся к чашке:

— Плесни-ка чайку…

Пока я возилась с заваркой, мой собеседник задумался, машинально постукивая ногой по скрипящей половице, чем здорово меня раздражал. Скрипел Седой довольно долго, потому что чайник на плите никак не хотел закипать, как я его ни гипнотизировала. Наконец раздалось долгожданное бульканье, и я сняла чайник с плиты.

— И Гордей здесь, — словно разговаривая сам с собой, прошептал Седой, — и этот гад здесь… Что ж он здесь крутится, почему не уезжает?

— Седой окинул меня отсутствующим взглядом, а чайник в моих руках вдруг задрожал, и я едва не налила кипятка Седому на колени. «Почему же он тут крутится и не уезжает… — мысленно повторила я, в смятении пытаясь уловить ускользающую мысль. — Бешеный тогда сказал: мы ему еще нужны… Зачем?» Я шумно выдохнула и потрясла головой. Может, я чего-то и не понимаю, но очень похоже, что мы с Седым ломаем здесь головы об одних и тех же вещах. Поэтому я кротко вздохнула и словно бухнулась в ледяную воду:

— Наверное, ищет, кто доллары подменил…

Если бы я все-таки налила Седому кипятка в штаны, он бы взвился над лавкой чуток ниже. А так я едва успела отодвинуть в сторону немудреную посуду, как тот громыхнул пудовым кулаком о стол:

— Какие доллары?! Кто подменил?! Кого ищет?!

Знай я какие, кто и кого, немедленно бы призналась, потому что второй раз лицезреть такое выражение лица, какое сейчас было у Седого, я не желала. Подскочив с перепугу вверх, я стиснула руки, но позабыла, что держу горячий чайник, и обожгла пальцы. Взревев не хуже своего собеседника, шваркнула чайник на стол, после чего мы с Седым уставились друг на друга с взаимным интересом. Это маленькое происшествие несколько разрядило обстановку, лицо Седого понемногу стало приобретать естественный цвет, а глаза — нормальный размер.

Вот он ткнул указательным пальцем куда-то в стол и сказал:

— Еще раз.., о чем ты говорила?..

Опустив глазки к полу, я пожала плечиками:

— Надо же Ефиму найти того, кто подменил деньги…

Он за них отвечал…

— Еще раз, — повторил Седой довольно странным голосом и рукой показал, чтобы я села. — Внятно.

— Вообще-то это ваши дела, и никаких подробностей я не знаю… Просто Ефим рассказал мне, что после сделки, ради которой тут все собрались, кто-то подменил «дипломат» с баксами на фальшивые. И это значит, что и у вас, и у них есть.., ну как это.., предатели, что ли…

Должна признать, что выглядел сейчас Седой прямо-таки ошалелым, правда, длилось это всего пару секунд, но от моих глаз не ускользнуло.

— Что значит «после сделки»? — тихо спросил Седой, а голос его чуть заметно дрогнул. — После какой сделки?

За какие деньги он отвечал?

Теперь настала моя очередь удивляться. Потому что все вопросы я с таким же успехом могла адресовать ему самому.

— Семен, — позвала я, сама поражаясь своей храбрости, — кто такой Белый?

— Уважаемый в городе человек. Две фабрики имеет, рыбозавод тоже его… Его попросили, он людей дал, помог.., а твой сучонок.., меня подставил. Под самые гланды, детка. И если я не последний дурак, то с твоей подачи…

— С моей? — Я чуть слюной не захлебнулась, однако, о чем он, хорошо поняла. — Вы что, серьезно?

— А то… Ты же меня с Черепом увидела… Значит, Ефиму рассказала. И все как по писаному пошло: связной исчезает, тачку грохают, а я крайний…

«Что за манера, — подумала я с досадой, — выражать свои мысли столь убогим способом? Вот что он сейчас сказал? Печенкой чую, сказал что-то важное, но как это на русский перевести?» Я уставилась задумчивым взглядом на окошко, всеми силами стараясь не выказывать сильной заинтересованности. Самое замечательное было в том, что сейчас рушились абсолютно все мои представления о происходящем. Если верить Седому, то сделки, после которой и начались все проблемы, не было вовсе. Тогда никто не мог поменять «дипломаты». И никто не мог потребовать вернуть изумруды…

— Скажите, пожалуйста… — вкрадчиво протянула я, заметив, что Седой не столько злится, сколько усиленно скрипит мозгами. — А почему не было сделки?

— Почему? — Он зло рассмеялся. — Да потому что покупателей встретили на узенькой лесной тропке и разнесли их машинку к едреной бабушке в кровавые клочья!

Ясно, деточка?

— Ясно, дяденька… — Я поскребла в затылке и опомнилась. Сейчас подумает, что я над ним издеваюсь! Ой! То есть извините… А-а.., все подумали, что это вы сделали?

— А все подумали, что на машинку я навел… Спрашивай еще, любознательная моя…

Я и сама понимала, что меня уже несет, но остановиться не могла.

— А-а… Белый — это не покупатель?

— Нет.

— А-а…

— Уважаемый человек. Договаривается с продавцом, договаривается с покупателем. Встречу устраивает на своей территории. Обговаривает все мелочи. И его человек в определенное время сообщает сторонам все условия. Продавец и покупатель встречаются только в момент сделки. Проблем нет, все довольны, каждый получает то, что хочет.

Рассказывал Седой замечательно, подробно и понятно, я слушала в оба уха, всячески стараясь отогнать назойливую, словно весенняя муха, мысль: а чего это вдруг он так откровенничает? Изведясь в конце концов этим вопросом и видя, что искренность собеседника иссякает, проникновенно спросила:

— А зачем вы меня сюда привезли? Я-то Вам зачем?

Ласково кивнув головой, Седой пояснил:

— Если б ты спросила Ефима, знаешь, что бы он сказал? «В пасьянсе каждой карте свое место. И свое время…» И коли ты до сих пор живая, значит, нужна…

Я отпрянула и неожиданно громко икнула. Седой глянул удивленно и раздраженно бросил:

— Ты мне сегодня чаю нальешь или нет?

— Пожалуйста, пожалуйста, — зачастила я, бестолково гоняя посуду по столу, — вот чай, вот сахар…

Ближе к вечеру в мою комнату снова заглянул Мамонт.

— Эй, — позвал он негромко, — не спишь?

Я оторвала голову от подушки и глянула на радостную физиономию. Какой тут сон! Битых три часа, а то и больше, я ворочалась с боку на бок, вздыхала и маялась.

— Нет, — отозвалась я, — тебе чего?

— Ребята жрать хотят…

Вот прорва! Нет, это просто беспредел какой-то!

В туалет выпускают по расписанию, из комнаты выходить не дают, а готовить им бегай по первому зову! Рожи наели — в дверь не пролезают…

— Нет, — буркнула я, демонстративно отворачиваясь к стене, — не пойду.

— Да ну? — обрадовался Мамонт и просочился в комнату — А у меня самые широкие полномочия!

— Умное слово выучил?

— Ага! И тебя могу научить. Если много говорить будешь…

— Спасибо, не надо. — Решив не дожидаться, пока он стащит меня за ноги, я встала с кровати самостоятельно.

Спускаясь вниз по лестнице, отметила, что свет горит только в коридоре, гостиная, веранда и кухня тонули во мраке. Перешагнув порог кухни, я остановилась. Но вот глаза привыкли к темноте, и я увидела Семена, сидящего в углу возле окна.

— На ночь есть вредно, — с достоинством сообщила я, шаря рукой в поисках выключателя, — поэтому я с удовольствием приготовлю вам макароны с тушенкой.

Мой нахальный монолог остался без ответа, я не обиделась и принялась молча громыхать посудой. Приготовление кулинарного шедевра, предложенного мной, много времени не заняло, вскоре я водрузила на середину стола обшарпанную кастрюльку, объявив:

— Готово!

Соответствующей реакции не последовало; решив не впадать в панику раньше времени, я аккуратно расставила тарелки и разложила вилки. Ножи, памятуя о склонностях гостевого состава, вытаскивать поостереглась.

Потоптавшись еще немного возле плиты, я присела к столу, делать уже было нечего, а спросить, можно ли вернуться в спальню, честно сказать, побоялась. В доме буквально звенела напряженная до предела тишина, глянув в темное слепое окно, я поежилась. В этом окошке я не то что как на ладони, я как бабочка из коллекции, намертво пришпиленная булавкой.

— Ешь… — вдруг тихо раздалось из угла.

Отказываясь верить своим ушам, я покосилась на вросшего в стенку Седого.

Однако язык мой отказался произнести решительное «нет!», ноги задрожали, а глаза предательски набухли.

— Ешь… — снова нараспев прошипел Седой и ободряюще добавил:

— Замочу…

В углу произошло плавное, едва заметное движение.

Ведь знала я, что не следует еще раз туда смотреть, но то ли проклятое любопытство, то ли глупость опять взяли верх, и я повернула голову. Теперь правая рука Седого расслабленно лежала на углу стола, а указательный палец кокетливо поигрывал на курке пистолета. Небрежно развернутый в мою сторону ствол завораживающе смотрел мне в грудь блестящим черным зрачком. Это новое, доселе никогда не испытываемое ощущение заставило вдруг мою руку потянуться вперед и крепко вцепиться в горячую ручку кастрюли. Придвинув ее к себе, я медленно и аккуратно наполнила ближайшую тарелку, бессознательно отмечая, как Седой удовлетворенно качает головой в такт моим движениям. Облезлая алюминиевая вилка, изрядно потрепанная жизненными невзгодами и пренебрежительным отношением хозяев, больно стучала по зубам, и макароны большей частью валились мне на колени. Согнувшись над тарелкой едва ли не крючком, я щедро поливала свой незапланированный ужин беззвучными горькими слезами, безрезультатно силясь пропихнуть что-нибудь внутрь протестующего желудка.

Не знаю, сколько длилась эта пытка, большая часть макарон уже переместилась с тарелки под стол, когда Седой вдруг подал голос:

— Ну?

— Нету. Пусто, — пригнувшись ниже уровня подоконника, в кухню прокрался Ушастый, — Додон на крыше, Мамонт с Бурым во дворе.

— А где Серый?

— На веранде… Может, сюда еще Лимона поставить?

— Нет. Пусть Леха встанет в коридоре…

— Да не дойдет он до крыльца, Семен. Сюда заглянет, не Мамонт, так Бурый его снимет. Не первый раз замужем…

— Ты, крендель псковский, зубы-то не скаль… — Услышав интонацию Седого, я всерьез озаботилась: не присоединиться ли мне к лежащим под столом макаронам? — Это ты бы сразу ломанулся под окошко подглядывать. А что он сделает, один он и знает… Ты меня хорошо понял?

— Хорошо, — буркнул Ушастый, было видно, что слова Седого его здорово задели, — только тут тоже не фраера рыночные…

Ушастый исчез. Вновь потянулись мучительно долгие минуты, спина у меня затекла, не выдержав, я разогнулась, поставила локти на стол и потянулась. Седой тоже немного расслабился, пистолет он уже давно убрал и теперь потихоньку разминал затекшие ноги.

— Где же он, сволочь? — пробормотал он сквозь зубы, я навострилась, но больше ничего не услышала.

Теперь весь двор был залит лунным светом, пики забора отбрасывали длинные изогнутые тени, расчертившие землю перед домом на узкие сектора.

«Я бы вот никогда не полезла под окошко, когда в спину тебе светит почти что фонарь, — размышляла я, ритмично постукивая ногой по полу. — Похоже, именно этого они и ждут. Хотя, как я поняла. Седой рассчитывает представить дело таким образом, будто тут всего пара человек. И я, со счастливым блеском в глазах кухарящая для дорогих гостей…»

Вскоре я подставила под подбородок вторую руку и, чтобы не уснуть, из последних сил вытаращилась в окно.

По всей видимости, туго приходилось не только мне, за спиной снова зашуршало, и Ушастый прошептал:

— Нет его… Что будем делать?

— То же, что и делали… — раздраженно отозвался Семен, я собралась обреченно вздохнуть, как сверху донесся какой-то странный звук и что-то стремительно покатилось по черепице.

Мы дружно взглянули на потолок и насторожились, шуршание раздалось над самым окном, и в следующее мгновение вниз с грохотом рухнул человек. Я едва успела различить мелькнувшие в воздухе руки и охнула, зажимая рот ладонью.

— Додон… — сдавленно рявкнул Ушастый и совершил самую большую и последнюю ошибку в своей жизни.

Дернувшись по инерции к окну, он на долю секунды приподнялся вверх. Тонко звякнуло оконное стекло, Ушастый, нелепо взмахнув руками, вскинулся и словно подкошенный рухнул в кухонный проход. Я молча стекла под стол к остывшим уже макаронам и закрыла глаза.

— Леха, Леха! — заорал что есть мочи Седой, живо валясь на пол. — Ты где?

Леха не отзывался, и я решила, что повидаться с ним нам уже не доведется, но тут из коридора раздался бодрый голос:

— Ась?

— Он здесь…

— Я понял.

— Его нельзя в дом пускать… Леха, зови сюда Серого… Быстро!

Через несколько секунд возле двери раздалось тяжелое сопение — прибыл Серый, но заглянуть в кухню побоялся.

— Серый, — позвал Седой, — забери девку, отведи наверх и не давай высунуть нос. Вякнет — выбей ей к чертовой матери все зубы… И чтоб ни один волос с ее головы не упал… Это теперь наша козырная дама…

Серый утвердительно замычал из-за угла, а я разозлилась. Особенно мне понравилось про зубы.

— Эй, а ну иди сюда! — зарычал Седой, полагая, очевидно, что я брошусь к нему со всех ног. — Иди сюда, сволочь… Повторять больше не буду… Я кому сказал?

Занятая оборонными работами, я не отвечала. Если меня отсюда и выволокут, то только вместе со столом.

Я еще не сошла с ума бегать по дому под пулями. К тому же в дверях лежит Ушастый, наводящий на меня своим бледным видом настоящий ужас.

Тем временем Седой подобрался ко мне по-пластунски и пребольно ухватил за щиколотку. Я задрыгала ногой, но вырвать ее из цепких клещей не смогла. Матерясь в весьма изысканных выражениях и поминая моих родственников по всем линиям, Седой потянул и выволок меня из-под стола. Я доехала на макаронах до самой двери, где, получив солидного пинка, в мгновение ока перелетела через Ушастого и оказалась в крепких объятиях Серого. Чтобы не терять понапрасну время и силы, он живо сунул мне в нос волосатый кулак и с выражением попросил:

— Не мудри…

Загнав меня в спальню, Серый огляделся и, вытаскивая из заднего кармана наручники, озабоченно пробормотал:

— Куда бы тебя…

Когда я снова увидела браслеты, со мной едва удар не случился. Голос моментально сел, и я отчаянно замахала руками, показывая: что угодно, только не это. Но Серый совершенно ничего не понял, он решительно направился ко мне, и тут в меня словно бес вселился. Да, не следовало Серому мне наручники показывать… Откуда у меня в руках очутилась моя испытанная боевая гантель, не знаю. Опомнилась я только в тот момент, когда с размаху опустила ее Серому на голову. Глаза у парня сделались удивленными и медленно сошлись на переносице.

— Мама, — сказала я, роняя гантель на пол, и бросилась к упавшему, — мама…

По счастью, голова у Серого оказалась крепкой, мало того, что каких-либо серьезных повреждений она не получила, к тому же ее хозяин открыл вдруг глаза и посмотрел на меня довольно сердито.

— Ax ты, паразит! — чуть не завыла я и в сердцах стукнула его кулаком в нос.

Это произвело должное впечатление, и он отключился.

— Ну все… — лихорадочно забормотала я, бросаясь к кровати, — ..с меня вполне достаточно. Разбирайтесь тут как хотите…

Я приподняла матрас и, сунув под него руку, нащупала тугой тряпочный узел. Как это ни удивительно, но у меня хватило времени между приготовлениями пищи связать концами четыре простыни. — Вот так, — привязав первую простыню к батарее, я старательно проверила узел на прочность, — хотя ладно… Тут не Останкинская башня, в крайнем случае помну маргаритки…

Открыв ставни, я опасливо глянула вниз. Но сад был пуст, собрав простыни в комок, я выбросила их наружу Моя комната как раз над верандой, веранду охранял Серый, сейчас он валяется здесь, следовательно, на веранде никого нет. Я перекинула ногу через подоконник и неожиданно поняла, что лазать из окон по простыням не такая уж безобидная затея. Попискивая со страху, я долго вглядывалась в темную клумбу, стараясь определить, где помягче, но тут вдруг в доме загремели выстрелы, и я в единый миг очутилась на земле.

«Надо же, как ловко по простыням лазаю!» — сама поразившись своим талантам, я покачала головой и, пригибаясь, рванула в кусты. Темнота и непроходимые дебри заброшенного сада заставили меня умерить пыл. Разводя вокруг руками, я на ощупь пробиралась в глубь участка. Сейчас я здорово жалела, что не удалось осмотреться здесь засветло.

Тем временем пальба в доме затихла, я остановилась, вытянула шею и прислушалась. Интересно, кто там у них победил? Вскоре я стояла возле неприступного забора и, задрав голову вверх, тихонько поскуливала. Такое мне ни в жизнь не перелезть… Вдруг шарахнуло так, что я присела. Сразу же вслед за грохотом раздались крики. Плюнув на темноту и колючую растительность, я припустила вперед, остановившись лишь в дальнем конце сада.

Кусая, чтобы не зареветь, губы, я прислонилась спиной к забору, стала опускаться на корточки и неожиданно вскрикнула. Нащупав полыхнувшую вдруг болью левую лопатку, я сообразила, что ободралась о торчащую из досок железяку. Пошарив по забору, я нащупала железный штырь, поискала вокруг и даже перестала дышать, боясь спугнуть такое везение. Это была дверца. Вернее, не дверца и даже не калитка, а что-то вроде собачьего лаза. Кто мог использовать эту лазейку, пролезть в которую можно было лишь на четвереньках? Вряд ли собака. Решив не ломать голову, я живо потянула задвижку. Она легко поддалась, я перевела дыхание, встала на четвереньки и бодро сунулась вперед. Передняя моя половина уже оказалась на свободе, когда я наткнулась на что-то рукой. Раздалось звяканье, весьма похожее на звон разбитой банки, я испуганно подалась в сторону и вляпалась.., в яйца. Под ладонью захрустела раздавленная скорлупа, и я осторожно лизнула ладонь. Так и есть, сырые яйца. Я протянула вперед руку. Передо мной на земле белело какое-то смутное пятно. Все ясно, я кокнула банку со сметаной. Вот откуда их тащил тогда Бешеный!

Кто-то все это приносит и оставляет возле дверцы, а Бешеный, вероятно, оставляет деньги. То есть оставлял.

Значит, где-то здесь неподалеку есть жилье… Сдвинув в сторону плетеное лукошко, я пролезла дальше и встала.

Во все стороны от забора тянулся лес, а прямо под ногами виднелась едва заметная тропка.

Чертыхаясь и прихрамывая, я добралась до здоровенного дубового пня и в изнеможении села. Правая нога нестерпимо ныла, разувшись, я обнаружила, что стерла большой палец до крови. Неприметная тропка увела меня довольно далеко, хотя трудно, конечно, в ночном лесу точно определить расстояние. И теперь я растерянно осматривала внезапно представшее взгляду огромное засеянное поле и огибающую его дорогу, силясь разобраться, в какую сторону теперь идти. Я поднялась и пошла вправо по тропе, рассудив, что в любом случае земля круглая.

На востоке светлело, в лесу послышались бойкие голоса ранних птах, а я терпеливо хромала по пыльной дороге, радуясь тому, что наконец-то свободна. Вскоре поле закончилось, дорога пошла в горку, бодро одолев крутой подъем, я остановилась. Перед глазами возникла веселенькая картинка, здорово напоминающая обертку от пачки сливочного масла: встающее над лесом солнышко, домик и пестрые коровки, бездумно жующие нечто наполненное ароматом альпийских лугов.

Едва не пустив слезу от умиления, я направилась вниз, очень рассчитывая на то, что здесь не проживают родственники Бешеного по бабушкиной линии. Через пару минут я осторожно постучала в невысокую голубую калитку, решив удостовериться, что во дворе нет хвостатого охранника. А еще через минуту я от всей души радовалась своей предусмотрительности, потому что хоть и не сильно хвостатый, но охранник был и теперь многообещающе морщил нос по ту сторону забора.

— Чего ты скачешь, вахлак? — раздался из сарая недовольный голос, и на пороге появилась маленькая старушка в длинной ситцевой юбке. Увидев меня, она удивленно вытаращила глаза, но потом весьма мило улыбнулась. — Ах, вот он чего запрыгал! Здравствуйте! Иди отсюда, Мотька! А вы не бойтесь, проходите!

Я недоверчиво покосилась на мордастого ротвейлера с необычайно подходящей кличкой Мотя. Ротвейлер ответил мне тем же, однако, к большому моему облегчению, пожелание хозяйки выполнил безропотно. Оказавшись во дворе, я жалостливо сморщилась и доходчиво объяснила сочувствующе кивающей бабульке, что вчера вечером, собирая грибки да ягодки, заблудилась. Не дослушав до конца душещипательный рассказ, она повела меня в дом. По дороге мы представились друг другу, звали мою новую знакомую Еленой Петровной.

— Вы пока присядьте, я сейчас с коровами управлюсь — молоком вас напою.

Елена Петровна направилась к двери, я торопливо спросила:

— А далеко отсюда до Горелок?

— Да нет, — качнула головой старушка, — не очень…

Километров сорок…

Я крякнула. Не знаю, какими расстояниями привыкла оперировать она, для меня сорок километров — это много. Старушка вышла. Я присела к столу, с интересом оглядывая немудреную обстановку. Горница здорово напоминала дом бабки Степаниды, чистый и аккуратный, и на меня вдруг напала такая тоска, хоть вой. Только я набрала в грудь воздуха, чтобы горько вздохнуть, как возле дверей произошло движение, и на пороге показался кабаноподобный Мотя.

— Ик… — сказала я и, торопливо зажав рукой рот, добавила:

— Извините…

Мотя усмехнулся и сел. Какое-то время мы смотрели друг на друга, потом я стала застенчиво косить в сторону.

Мотин взгляд впечатлял, соревноваться, кто кого переглядит, расхотелось. Ротвейлер удобно устроился в дверях, чуть отставив в сторону правую заднюю лапу. С интересом разглядывая торчащий из стены гвоздь, я мимо-" ходом сообщила:

— Вообще-то, я собак очень люблю… И воровать ничего здесь не собираюсь…

Мотя снова хмыкнул: пой, мол, ласточка, а я пока здесь посижу.

— Может, ты и прав, — согласилась я, — столько сейчас всякого дерьма…

Так мы и сидели вместе с Мотей до самого прихода Елены Петровны, которая, завидев в доме широкую песью спину, грозно протянула:

— Сколько раз, — ротвейлер встал и попятился, — я тебе говорила… — Мотя улыбнулся мне на прощанье и скрылся в сенях, — чтобы ты не болтался по комнатам?

В горнице появилась хозяйка, осуждающе качая головой:

— Ну такая любопытная собака, беда! — Она поставила передо мной банку с молоком и стакан. — Сейчас хлебушка вам принесу… Устали? Может, хотите отдохнуть?

Я затрясла головой и, торопливо прожевав, спросила:

— Нет, спасибо, мне домой надо. Как мне отсюда до Горелок добраться?

Не успела Елена Петровна ответить, как со двора донеслось радостное собачье взвизгивание. В сенях послышались шаги, я подняла голову, и в горницу вдруг вошло.., солнышко…

— Ленечка! — обрадованно всплеснула руками старушка и шагнула навстречу высокому улыбающемуся парню. — Приехал уже! А я тебя, касатик, к обеду ждала!

Я зажмурилась и потрясла головой. Первый раз в своей жизни я увидела такие ослепительно золотые волосы и пронзительные синие глаза. Владелец всего этого богатства улыбнулся еще шире:

— Доброе утро!

Воображение немедленно нарисовало богатырский шлем, меч и щит. В следующее мгновение под молодцем заплясал белоснежный жеребец, звонко постукивая подковой по крашеной половице.

— Сколько раз… — вдруг сердито нахмурилась Елена Петровна, белоснежный конь пропал, чудесным образом перевоплотившись в счастливо закатившего глаза Мотю, с предынфарктной нежностью припавшего к ноге хозяина, — я тебе говорила…

«Да я все понял!..» — досадливо тряхнул ушами Мотя и с достоинством удалился во двор.

— Познакомьтесь, Настя, это мой внук! — гордо указала на молодого человека Елена Петровна. — Леонид.

Леонид, это Анастасия!

Представление произошло с соблюдением всех возможных правил приличия, мы с Леонидом одновременно затрясли головами и улыбнулись. С нежностью поглядывая на внучка, Елена Петровна необычайно взбодрилась, и через пятнадцать минут мы с Леонидом дружно уписывали за обе щеки шикарную яичницу. За разговором выяснилось, что внук работает трактористом в соседнем хозяйстве, но к осени намеревается выкупить трактор и окончательно перебраться к бабуленьке. Услышав из уст двухметрового златовласого богатыря слово «бабуленька», я расчувствовалась до того, что в тарелку со звоном капнули две скупые слезы умиления.

— Мне сейчас, конечно, одной тяжело стало. Дед-то, царствие ему небесное, в прошлом годе помер, а хозяйство осталось — глянь! — большое… Не управиться мне…

И с коровами, и с курями, и в огороде… Продавать ехать некому… А с Ленечкой мы живо управимся… — мечтательно вздохнула старушка, внучек ответил ей ласковым взглядом, а я чуть опять не зарыдала.

Воспользовавшись словоохотливостью Елены Петровны, я поинтересовалась, куда же она девает переизбыток куриного и коровьего производства.

— Дачникам продаю… У Горловки большой поселок нынче… В санатории девчонки работают, только у меня берут. Я на велосипед сяду, да мы с Мотей и съездим. Или вон, через лесок, на бывшую дачу Хохлова.., аспида, упокой господи его душу! Какую власть имел, и все ему, зверюге, мало было! Сколько крови у людей попил, ужас один! Да теперь, слава богу, дом парню молодому достался. Хороший парень, вежливый. Мы с Мотей ему тоже сметанки да яичек отвозим…

Я не стала уточнять, кто же такой был этот самый зверский Хохлов, о котором столь неодобрительно отозвалась хозяйка, приблизительно догадываясь, о чем шла речь. Однако Елена Петровна сама разговорилась о загадочном доме, подтвердив в итоге мою догадку. Удивительно, почему и у меня, когда первый раз взглянула на дом Бешеного, первая мысль была об КГБ. Наконец Елена Петровна выдохлась и умолкла, допила чай и вдруг развернулась к двери. Мы с Ленечкой с любопытством уставились за спину хозяйки. В трех метрах от стола, умильно сдвинув лапки, сидел улыбающийся Мотя.

Он вполне мог бы сойти за деревянного истукана, если бы не глаза и едва заметно вздрагивающие крылья влажного черного носа. Мы на пару с Ленечкой захохотали, Елена Петровна глубоко вздохнула и, стараясь не рассмеяться, сердито начала:

— Сколько раз… — но Мотя был тертый калач, безошибочно уловив послабления в интонации, он переступил передними лапами и пророкотал:

— У-у…

— Сколько раз… — начала Елена Петровна, но не выдержала и засмеялась:

— Ладно, иди сюда, прохиндей…

На!.. — Она сунула мгновенно подскочившему Моте большой кусок булки с маслом. — И чтоб сегодня я тебя здесь больше не видела!

Довольно вильнув коротеньким обрубком, Мотя показал, что готов подписаться в этом собственной кровью, и прогарцевал на улицу. Насмеявшись, Ленечка отодвинул чашку и встал:

— Спасибо, бабуленька… А вы подождите пару минут, я сейчас бидоны в прицеп поставлю… Довезу вас до шоссейки, на остановку.. — Он мельком глянул на часы и пошел к двери. — Как раз автобус скоро. А там вы мигом до Горелок доберетесь… А денег на дорогу я вам дам, не волнуйтесь…

Мы переглянулись с Еленой Петровной, в глазах которой ясно читалась безмерная гордость за любимого внука.

* * *

— Ну вот, Настя, приехали… Автобус будет минут через десять. Они здесь по расписанию ходят… А хотите, я вас до самого дома довезу?

— Что вы, не надо, — демонстрируя самую милую из своих улыбок, отозвалась я. — Вы же опаздываете, не волнуйтесь, я доберусь, все будет в порядке! Большое спасибо, вы мне так помогли!

Еще пару минут мы говорили друг другу любезности, потом Ленечка сверкнул зубами, развернул машину и, махнув мне на прощание рукой, торопливо убыл в обратном направлении. Я яростно махала ему в ответ до тех пор, пока он не скрылся за поворотом. Настроение было прекрасное, улыбаясь самой себе, я, сидя на лавке, весело болтала ногами и напевала песенку Удивительно, как некоторые люди могут создавать вокруг себя ощущение, казалось бы, беспричинной радости. Словно проблемы и беды обходят их стороной. А ведь так не бывает. Однако золотой парень Ленечка вдруг явился словно из ниоткуда, и поэтому я скоро увижу Стасика и бабку Степаниду…

И Надьку.. Я извинюсь перед бабкой, крепко-крепко обниму Стаса и объясню им, что я непролазная дура.

Хоть и учительница младших классов.

Пока я представляла себе, что скажу, когда появлюсь на пороге бабкиного дома, за поворотом послышался шум мотора. Я поднялась. Действительно, автобусы здесь ходят словно курьерские поезда. Но, прислушавшись, поняла, что поторопилась со столь лестными выводами о местной транспортной службе. По звуку это была легковушка, я снова устроилась на лавке, решив на всякий случай частный транспорт не беспокоить. В подтверждение моих мыслей в поле зрения показались белые «Жигули». Я проводила машину взглядом и глянула на поворот. Никаких признаков автобуса.

«На пять минут он точно опаздывает», — прикинула я мысленно и вдруг насторожилась. Затормозив в сотне метров от остановки, белые «Жигули» медленно, но верно сдавали назад. «Ай-я-яй!» — больше в голову ничего не пришло, и я подозрительно следила за подкатывающей машиной. «Жигули» поравнялись с остановкой, и в окошко высунулся улыбающийся парень. «Слава богу! — едва не перекрестившись на него, я облегченно выдохнула. — Первый раз его вижу… Я уж думала, что в округе таких не осталось!» Сообразив, что он просто хочет меня подвезти, я улыбнулась в ответ, прикидывая, как бы отказать повежливее.

— Ну что, — парень оскалился еще шире, — садись, подвезу..

Улыбка медленно сползла с моего лица, и я поняла, что самым наглым образом обманула золотоволосого Ленечку — не добраться мне до дому…

Куда подевался этот проклятый автобус? Словно нарочно, ни одной живой души. Оно и понятно, шоссе здесь идет по лесу, остановка называется "Санаторий «Светлый», так что ни на кого, кроме отдыхающих, рассчитывать не приходится. Я осторожно встала и, не сводя глаз с машины, двинулась в сторону. Ленечка говорил, что до санатория отсюда по лесу около километра, может, рвануть бегом по пересеченной местности? Наблюдающий за мной с живым любопытством парень радостно сообщил:

— Не успеешь… Сшибу машиной к чертовой матери…

А ведь и правда сшибет. Он и не на такое способен.

Прихвостень поганый. Я вздернула нос вверх.

— Давай, Сова.., попробуй…

Он и попробовал. Я даже не успела повернуться к нему спиной, как он вылетел из машины и с лету опустил кулак на мою несчастную глупую головушку.

* * *

Я очнулась в каком-то каменном закутке. Приподнявшись на локте, охнула, схватившись за голову. Батюшки, вот это шишка! Неудивительно, что глаза на лоб вылезают… Стараясь не трясти головой, осторожно подтянулась и села. Подо мной оказалось нечто вроде матраса, брошенного прямо на пол. Прислонившись затылком к холодной кирпичной стенке, я несколько мгновений сидела с закрытыми глазами. Пожалуйста, пусть это будет сон… Однако во сне голова не гудит, словно ею играли в футбол. И когда я открыла глаза снова, ничего не изменилось. Стены белого кирпича, комната метров шесть…

А там что? Я подалась вперед, охая и причитая. В углу вместо двери решетка из толстых железных прутьев. Вот почему здесь светло… В соседнем помещении горит свет, правда, весьма тусклый. Где это я? Окон нет, может, это подвал? Но в подвалах обычно специфический затхлый воздух, здесь же чисто и сухо. Добравшись до решетки, я осторожно выглянула. Но перед решеткой оказался небольшой узкий коридор длиной метра три, свет шел из-за угла, и, как я ни старалась, нечего дельного не увидела. Я прислушалась. За углом кто-то был. По бетонному полу передвинули что-то вроде стула, послышались шаги. Вот мужской голос забормотал под нос популярную, навязшую в зубах песенку, энергично постукивая по полу ботинком. «Тоже мне Шаляпин…» — усмехнулась я против воли. С этим голосом я познакомилась гораздо раньше, чем с его владельцем. Первый раз я услышала его в недостроенном коттедже, когда они закапывали мою подружку и красавчика Юрочку… Второй раз — на веранде, когда настал час наркомана Мутного. Ох, Сова, красивый у тебя голос, а мозгов все-таки маловато…

Привалившись плечом к стенке, я прокашлялась и насмешливо протянула:

— Заткнись, Сова. От твоего пения кошки дохнут.

Пение умолкло, и через секунду из-за выступа высунулась радостная рожа.

— Ну ты-то еще не сдохла…

— Так я ж не кошка… К тому же, полагаю, я вам еще здорово нужна…

— Не иначе, когда мозги раздавали, ты два раза в очередь встала…

— Точно… Второй раз вместо тебя.

Сова не нашелся что ответить и сердито засопел. Однако перетерпеть такое от лучшей половины человечества он не смог и поэтому многозначительно изогнул бровь:

— Хочешь в глаз?

Интересно, он ждал, что я скажу «да»? Я демонстративно усмехнулась и ретировалась к матрасу. Хотя, по совести говоря, усмехаться мне вовсе не хотелось. Гораздо больше хотелось реветь, лишь страстное желание не доставлять Сове такое удовольствие сдерживало. Где же мы теперь? Снова на даче у Бешеного? Есть ли в его доме подвал, я разузнать не успела. Вероятнее всего, конечно, есть. И если это так, то верх в сражении с Седым взял Ефим. Неужели вдвоем с Совой? Ловкие они, должно быть, ребята… Может, поспрашивать Сову, пока мы с ним окончательно не разругались? Обычно мужики любят рассказывать о своих героических подвигах, а тут чем не подвиг — вдвоем против восьмерых?

Прислушавшись, я убедилась, что Сова за углом, продолжая бубнить все ту же песенку, он самозабвенно лязгал какими-то железками.

— Эй, Сова… — вякнула я хрипло, потому что давно хотелось пить и в горле пересохло. — Сова…

Ответа не было, игнорируя мои жалкие стоны, парень продолжал свой кошачий концерт. Я прокашлялась и набрала полные легкие воздуха.

— Со…

Тут вдруг за углом глухо бахнуло. Зажав уши руками, я шлепнулась на матрас и запищала. Первая мысль была почему-то о землетрясении, хотя в здешних местах его отродясь не бывало. Но, когда после секундного перерыва я услышала продолжающего петь Сову, эта версия отпала. Никакой другой я придумать не успела, потому что загрохотало снова, с небольшими перерывами: бах, бах…

«Да это выстрелы, — вдруг сообразила я и села. — Похоже, комната изолирована… Мы в тире, что ли?» Мою догадку через мгновение подтвердил сам Сова. Он возник возле решетки и, элегантно помахав большим черным пистолетом, уточнил:

— Ну что, дура, испугалась?

Небрежно хмыкнув, я возвела очи к потолку:

— Мы вроде договорились, что я умная?

— Тогда догадайся, умная, что я сейчас сделаю? — зашипел Сова и прицелился мне в голову.

Сердце ухнуло вниз, а я сочувствующе вздохнула:

— И ты тогда догадайся: что с тобой потом сделают?

«В яблочко!» Скрипнув зубами, Сова убрался. Я потихоньку перевела дыхание. Начинать сердечные беседы со столь неуравновешенным субъектом мне расхотелось.

Прошло довольно много времени, прежде чем возле решетки снова показался мой тюремщик. Я приподняла голову на скрежет ключа в замке и увидела, что Сова поставил возле двери табурет. Положив на него бумажный сверток, он на мгновение исчез в коридоре, и в закутке появилось старенькое эмалированное ведро.

— Туалет… — сурово сообщил Сова. — А это — пить…

В бумаге бутерброды…

Я едва успела увернуться от летящей в мою сторону большой пластиковой бутылки. Она благополучно шлепнулась на матрас; подняв глаза на Сову, я увидела, что он уже навешивает на дверь замок.

— Вот так… — тихонько протянула я, размышляя. — Похоже, что мое пребывание в роскошных апартаментах затягивается.

И, прислушиваясь к удаляющимся шагам, добавила:

— Когда использую ведро по назначению, обещаю надеть его тебе на голову…

* * *

— Стаська, Стаська… — неслось сквозь хрустальный звон, — Стаська…

В отчаянии я тянула руки, напрасно стараясь поймать до боли знакомый голос, но он уплывал, кружась в стремительном голубом водовороте. Я рванулась, вскрикнула и.., проснулась. Схватившись за выпрыгивающее из груди сердце, села, облегченно выдохнула и вытерла рукавом катящийся со лба пот. Слава богу, это кошмар.

Приснится же такое… Я ведь вроде Стаса звала. Надо же, как сильна у человека привычка. Опять словно в детстве…

В закутке моем было совершенно темно, свет за углом не горел, и стояла полная тишина. Впрочем, этому я не удивилась. Еще до того; как я уснула, возле решетки появился Сова с горящей свечой в руке. Он не утруждал себя открыванием замка, а просто посмотрел на меня. «Проверяет, надо же». Он повернул назад.

Сова дошел почти до угла, когда я миролюбиво спросила:

— А почему ты со свечкой?

— Гроза была, — буркнул он, поворачиваясь ко мне спиной, — авария на линии…

Тяжело шаркая ногами, он скрылся за углом, пристроив где-то неподалеку свечку, отбрасывающую на стену рядом с решеткой причудливый мерцающий отсвет.

Теперь, видно, свеча догорела, и в воздухе витал характерный жженый запах. Не могу сказать, что очень боюсь темноты, но сейчас я почувствовала себя маятно.

Я на карачках подобралась к решетке и срывающимся голосом жалобно позвала:

— Сова! — Сейчас я пожалела о том, что не знаю его имени, с именем получилось бы гораздо жалостливее.

Звук моего голоса провалился в черную неизвестность, я всхлипнула и вытянула шею:

— Сова…

От усердия я стукнулась лбом о железный прут, решетка дрогнула и плавно приоткрылась… С перепугу я дернулась назад и сшибла табурет, служивший для меня столом. Торчащая ножка больно впилась в бок. Прижав бок одной рукой, я потянулась, шаря в поисках решетки…

Неожиданно за углом раздался шум. Я инстинктивно прижалась к стене. Звук шел откуда-то сверху и был приглушен, словно хлопнули обитой войлоком дверью. Вот что-то затрещало, потом снова грохнуло, и, как сквозь вату, я с трудом разобрала:

— Ах ты, сволочь…

Глухой стук наверху не прекращался, казалось, кто-то ритмично колотит в толстую доску. Вдруг где-то совсем близко распахнулась дверь, звук стал отчетливым, и я услышала:

— Что, дятел, поговорить захотел? Язык во рту не помещается?.. Ну отдохни пока, сучонок…

Я услышала неясную возню, потом грохот, что-то грузно упало на пол. Дверь захлопнулась, а за углом моей темницы кто-то отчетливо простонал. Безвольно сползая на корточки, я судорожно облизала враз пересохшие губы. Стон повторился. Я зажмурилась. «Надо пойти посмотреть… Кому-то плохо… Мне тоже плохо… Я не дойду… Здесь же совершенно темно… И я даже не знаю, кто там… Ему нужна помощь… Я не могу… Я не хочу…» Сжав ледяные от волнения кулаки, я долго спорила сама с собой, наконец, кое-как уняв бухающее сердце, сосчитала про себя до трех.

— Эй, кто там? — раздался сип из моего пересохшего горла.

Я чертыхнулась, нащупала на полу бутыль с водой и хлебнула из горлышка. Сразу стало легче, я прокашлялась и повторила:

— Кто там?

Тот, кто там был, крепко хранил военную тайну, поэтому мне не ответил. «И какого черта я тут сижу?» — неожиданно пришло в голову, и не успела я сообразить, что делаю, как уже нащупала решетку и шагнула в коридор…

Шалея от собственной смелости, я осторожно двинулась вперед, перебирая руками по холодным шершавым кирпичам. Вот левая рука провалилась в пустоту, и я поняла, что добралась до угла. Здесь пришлось проявить максимум осторожности; шаря вокруг, я мелкими шажками двинулась дальше. Через секунду наткнулась на длинные деревянные ящики. Я шагнула вправо и коснулась стены, почти сразу же под другой рукой оказалась гладкая доска. Это был стол. Ощупывая столешницу сантиметр за сантиметром, я нашла чашку, пробку, бутылку… Какие-то бумажки, весьма напоминающие газеты, две картонные коробочки, довольно тяжелые. Потом пальцы нащупали амбарный замок с торчащим в нем ключом и, наконец, свечку. Обрадовавшись, я стала торопливо шарить в поисках спичек, под ладонью вдруг оказалась зажигалка, я обрадовалась еще больше и на радостях ее уронила. Она ударилась о стол и исчезла в неизвестном направлении.

Я выругалась и опустилась на четвереньки. Проклятая зажигалка могла улететь куда угодно, тогда я буду ползать здесь до второго пришествия… Исследуя пол непосредственно под столом, я вдруг ткнулась во что-то весьма затейливое. После судорожного ощупывания пришла к заключению, что это автомат. В смысле автоматическое оружие. Я отодвинулась и осторожно попятилась.

Под рукой неожиданно оказался гладкий бок зажигалки.

Издав счастливый стон, я крепко сжала ее и поднялась.

Через две секунды весело заплясал огонек свечи, я огляделась.

Подвальное помещение без окон, прямо передо мной стол, слева от стола несколько деревянных ящиков. Подойдя ближе, я поднесла к ним свечу. И открыла рот. Лаконичные черные буквы свидетельствовали о том, что это ящики с оружием, на крышках отпечатаны годы: с девяносто второго по девяносто пятый. Заглянув под стол, я обнаружила там три автомата Калашникова, в коробочках на столе оказались патроны…

Я что, на военной базе? В коленях образовалась неприятная слабость, держась одной рукой за стену, я направилась к противоположному углу. На железном стеллаже были аккуратно разложены тряпочные кульки, их мне даже не надо было разворачивать, чтобы удостовериться, что это пистолеты. Под стеллажом стояло несколько больших картонных коробок, туда я и не думала соваться. Рядом со стеллажом на уровне глаз в стене торчал гвоздь, на котором висел помятый светло-зеленый мужской пиджак с бурыми пятнами.

Обводя стены очумелым взглядом, я вдруг увидела обитую толстым материалом дверь. Тронула ручку, дверь послушно открылась. Так я и думала. Маленькая комнатка, сплошь обитая войлоком, верх комнаты и потолок затянуты белыми панелями, здорово похожими на сито. В дальнюю стенку вделано нечто вроде бочек, набитых лохматой паклей, между бочками растрепанные мишени с изображением контура человека. Торопливо прикрыв дверь, я повернулась. Ничего себе местечко…

Прикрывая ладонью заплясавшее пламя свечки, я прошла вдоль стены к дальнему углу, тонувшему во мраке.

Здесь был небольшой выступ, за ним коридор метра три. Миновав коридор, я остановилась. Однако медлить больше нельзя, свеча неумолимо таяла, перспектива снова оказаться в кромешной тьме мне вовсе не улыбалась. Сделав маленький шаг, я глянула за угол. Свеча в руке задрожала, я вдохнула так глубоко, как только смогла. На полу в небольшом квадратном закутке, широко разбросав ноги, лежал Сова. Он лежал на животе, поджав под себя левую руку, лицо повернуто куда-то в угол. Пол под его головой промок от крови, и все лицо было в ссадинах и кровоподтеках. Правая рука Совы лежала на последней ступеньке крутой деревянной лестницы, уходившей вверх к небольшому люку в потолке. Пересилив себя, я подошла к лежащему и присела на корточки, пытаясь найти артерию на шее.

«Ну вот. Сова… Теперь осталась только я…» Пристроив свечу на пол, я осторожно переступила через неподвижное тело и шагнула сразу на вторую ступеньку.

Когда в ладони оказалось деревянная ручка люка, я глубоко вздохнула и на выдохе толкнула крышку вверх.

Но не тут-то было, крышка оказалась тяжеленной.

О том, что она с обратной стороны заперта, мне даже думать не хотелось. Я поднялась на ступеньку выше и налегла на люк плечом. Наконец он дрогнул и подался.

Придерживая его, чтобы не греметь, я высунулась по пояс и откинула крышку на пол.

Люк находился в помещении. Было довольно темно, но откуда-то сверху падал тусклый желтый свет. Задрав вверх голову, я увидела узкое вытянутое окно на крыше, сквозь которое проглядывала луна. Сердце вновь забилось в непонятном предчувствии. Я огляделась. Стены белого кирпича, возле ближней стены — штабеля длинных досок, синие пластмассовые бочки, канистры. Деревянный верстак, на нем столярные инструменты, рядом с верстаком — старенький велосипед без седла. Торопливо поднявшись наверх, я захлопнула крышку и бросилась к дверям.

В первое мгновение свежий ночной воздух вскружил мне голову, привалившись спиной к сараю, я закрыла глаза. Но потом решительно тряхнула головой и огляделась. Место было мне незнакомо. Это вовсе не дача Бешеного. Участок очень большой и тоже огорожен глухим забором, но до Кодиного ему далеко. Когда глаза привыкли к темноте, я осторожно прокралась к забору. Теперь мне был виден дом, окинув его беглым взглядом, я быстро поняла причину своей маеты. Я еще раз глянула на забор. Так и есть. Зеленый. Чертов улей. Это же Горелки. Улица 50-летия Октября. Дом номер семнадцать. Семейство Савченко… Боже мой, так Сова — это и есть Савченко… Старший Вовкин брат… Вадим, кажется.

И Ирка была права, она действительно видела, как в его сарай таскали ящики с оружием. А еще она видела, как в ту памятную ночь Ефим с Бешеным привезли сюда Простыря… Потому что тот светло-зеленый пиджак, висящий сейчас на гвоздике в подвале, принадлежал именно ему. Вот о чем хотела мне рассказать Ирка, когда мы виделись последний раз. К сожалению, ни я, ни она не представляли, чем все это закончится…

Не в силах больше испытывать свое и божье терпение, я оттолкнулась ногой от лежащей на земле деревянной чурки и мешком перевалилась через забор. Приземлившись не слишком удачно на пятую точку, я облегченно выдохнула. Правда, вид печально знакомых недостроенных коттеджей на той стороне улицы немного остудил мою радость, но все равно я была счастлива. Теперь хоть ползком, хоть на четвереньках, но я доберусь до дома, обниму бабку и повисну на шее у Стаса. Я уверена, что мне есть за что сказать ему спасибо. Это он звал меня во сне, и я проснулась и смогла выбраться. Стасик, всю жизнь ты меня спасаешь…

Я стремительно хромала в сторону родимого дома, не забывая, однако, держаться поближе к заборам. В общем-то сейчас это было и необязательно. Сова не соврал, было видно, что недавно прошел сильный дождь.

Ни в одном окне не горел свет, не горели фонари, значит, линию еще не восстановили, и, скорее всего, до утра электричества не будет. Темнота ночных улиц меня нисколько не беспокоила, здесь я могу пройти и с закрытыми глазами.

Наконец я добралась до своей улицы, впереди показался силуэт бабкиного дома, я прибавила шагу. Вот привычно скрипнула синяя калитка, я взглянула на дом и притормозила. Окно горницы мерцало тусклым светом, выглядевшим на фоне темной деревни несколько жутковато. Влетев в два шага на крыльцо, я распахнула дверь и вошла в горницу. Первое, что увидела, — толстая белая свеча с позолотой. Это была венчальная свечка бабки Степаниды, которую та берегла за иконами бог знает сколько лет. Теперь же свеча почти совсем оплыла, и тяжелые восковые волны лились через подсвечник прямо на скатерть. Я шагнула к столу, и только тогда увидела сидящую на лавке возле окна простоволосую бабку. Уткнувшись лбом в сцепленные замком руки, она покачивалась из стороны в сторону, что-то тихо бормоча. Услышав шаги, Степанида подняла голову. В первую секунду на лице отразилась растерянность, потом она охнула и, прижав обе руки к груди, выдохнула:

— Настенька…

С трудом поднимаясь на ноги, она потянулась мне навстречу. Я бросилась к ней, разом позабыв все слова, что собиралась сказать.

— Господи, Настенька, — твердила бабка сквозь слезы, гладя меня по голове трясущейся рукой, — живая…

Слава богу, Настенька…

Глянув бабке в лицо, я поразилась произошедшей с ней перемене. От суровой Степаниды Михайловны не осталось и следа, побелевшие губы дрожали, и по ложбинкам морщин ручьем катились горькие слезы. Но вот бабка мельком глянула на дверь за моей спиной и почему-то спросила:

— Где Стас-то?

Я перестала хлюпать носом и в недоумении нахмурилась. Как это — где? Высвободившись из бабкиных рук, я кинулась к двери Стасовой комнаты.

— Стасик…

Но комната была пуста. Я оглянулась и поймала полный отчаяния и растерянности бабкин взгляд.

— А где он? — выдавши я, и меня почему-то затошнило.

— Рази ж он.., не с тобой?

Я покачала головой. Бабка беспомощно опустилась на лавку и перекрестилась.

Сжав ладонями мучительно пульсирующие виски, я не отрываясь смотрела на дрожащее в предсмертной агонии пламя венчальной свечи. Вот огненный язычок в последний раз рванулся вверх, выхватив из полумрака скорбный полумесяц бледных бабкиных губ, и пропал, прощально мигнув красным глазком почерневшего фитиля. Горница погрузилась в темноту.

— ..В ту ночь и он ушел, — нервно комкая в ледяных пальцах насквозь промокший носовой платок, продолжала бабка. — Я вскинулась, чую шум какой-то.., да пока поднялась, никого нет, ни тебя, ни Стаса… Спустилась во двор, сарай нараспашку, машины нет, ворота открыты…

— Как это машины нет? — недоверчиво переспросила я, отлично помня, что в ту ночь на Стасовой «девятке» попросту отсутствовало заднее колесо.

— Так, нет, и все… Я, грешным делом, осерчала, да что ж это делается, посреди ночи, молчком сорвались…

Опять легла… А к обеду ближе слышу — машина подъехала, вернулся Стас. Хотела я попенять, да как глянула на него, слова-то и застряли… Лицом белей белого, глаза поднял, так меня оторопь взяла. Стою да молчу. Он машину во двор загнал и молчком в дом. Вижу, машину-то опять побил, спереди у ней вмятины…

Я перебила:

— А до этого где он «девятку» помял? У него сбоку было расцарапано…

— Это раньше… Когда ты с подружками в ресторан ездила. Он тоже поздно вернулся, я вышла к нему, да и увидела. А Стас машину загнал и снова ушел…

Побарабанив пальцами по столу, я задумчиво протянула:

— Дела…

А бабка продолжала свой рассказ, и чем больше она говорила, тем хуже мне становилось. Чтобы не взвыть в голос, мне приходилось дышать часто-часто, словно заезженной лайке.

— И что с ним сделалось, Настя, я тебе передать не могу! Он, конечно, виду старался не подавать, да я же вижу, что с парнем творится… Спрашиваю: «Где Настя?»

Молчит… Потом время прошло, он подходит ко мне да говорит: «Сядь, Степанида Михайловна, да слушай. Кто будет про Настю спрашивать, всем говори, что на юг поехала. Отдохнуть, мол… И Петру Игнатичу, и соседям, и подружкам… И виду никакого не подавай. Попала, говорит, наша Настя в беду…»

Тут бабка Степанида не сдержалась и запричитала, уткнувшись лицом в платок. Я растерянно моргала, потому что то, о чем рассказывала бабка, никак не укладывалось в моей голове, которую до этой самой минуты я искренне считала весьма умной.

— С этого и началось… — наконец немного успокоилась бабка, — Потом опять пропал, а ночью слышу: в горнице кто-то шуршит. Я спустилась, глянула, а это наш Стас, бледный, левая рука плетью висит, и весь рукав, как есть, в крови… Кинулась я к нему, а он только шепчет: «Молчи, молчи, бабка, чтоб никто не знал…»

Я хотела врача, но он не дал. Нельзя, говорит. Подстрелили его, Настя… Слава богу, не застряла пуля, навылет прошла… Перевязала я его, он сначала мне помогал да все шутил, мол, до свадьбы заживет. А потом вижу — побледнел да в беспамятство впал. Ох, и натерпелась же я в ту ночь, Настя! И как быть — не знаю, и кого позвать боюсь, не велел же он! А дело-то уж больно серьезное…

Почти сутки он в беспамятстве метался и все тебя звал…

Слушать это у меня уже не было сил. Я металась из угла в угол, обхватив голову руками, думая только о том, как разыскать пропавшего Стаса.

— Уймись же, Настя, — мягко попросила бабка Степанида, и я послушно сползла на корточки возле стены, — не рви сердце, не надо…

— Зачем он снова ушел? Зачем вы его отпустили?

— Как не отпустить? — усмехнулась вдруг она. — Кто бы его удержал? Он ведь сестренку свою искать пошел, как тут удержишь?

— Да не брат он мне! — неожиданно закричала я, вскакивая и в отчаянии стискивая кулаки. — Он.., он…

— Знаю, — отозвалась бабка и, укоризненно глядя на меня, протянула:

— Рази ж на сестру так смотрят?

Щеки мои отчего-то вспыхнули, косясь на бабку исподлобья, я с трудом выдавила:

— Как «так»?

— Как так? — передразнила она. — Все думаете, что я, дура старая, ничего не понимаю? Может, и не понимаю, но глаза-то у меня есть? Он ведь как приезжал, глаз с тебя не сводил. Что уж, первый год, что ли? Только ты отвернешься, так он и смотрит, смотрит… У тебя вот точно глаз нет, а я-то все вижу… Ворона ты… Дурная да бестолковая… На что ты там, на стороне позарилась-то? Тьфу, глянуть не на что. А тут такой парень… Тебе как дурь-то в башку ударила, прямо заболел он. Глаза маетные, а виду не подал… Ох, как же мне хотелось дрын в руки взять да тебя, голубушку, этим дрыном перепоясать!

Закрыв глаза, я молчала. Мне никогда не приходило в голову, что бабка догадалась о том, что мы со Стасом не родня. А она знала, но промолчала. Хотя это вовсе не в духе Степаниды Михайловны. А про все остальное…

Я вздохнула. Про все остальное я, наверное, сама знала.

Очень давно. Так давно, что об этом забыла…

— Прошлой ночью снова вернулся. Под глазами мешки, щетина черная, плечо кровит… Руку все к боку жмет… Я его перевязала, он поел малость да сказал, что поспит пару часов и чтоб я разбудила. Под утро ушел, машину оставил. Я уж думала, не будет этому конца. Спросила: «Когда вернешься?» Не было у меня больше сил ждать, Настя… А он смеется, говорит, скоро вместе вернемся… Вот я тебя увидела и подумала…

— Так он сказал, куда ушел?

Бабка покачала головой.

— Ну хоть что-нибудь он говорил? Имена или место?

— Ничего не сказал.

Она тяжело поднялась и прошла в кухню. По дому разлился пьянящий запах сердечных капель, я вскочила на ноги:

— Что случилось?

— Ничего, — устало мотнула головой бабка, — до утра бы дожить…

Я понимающе кивнула и посмотрела за окошко. Приближающееся утро неторопливо размывало фиолетовую тьму над верхушками деревьев, напоминая о том, как коротки бессонные летние ночи. Тут вдруг я охнула и сама себя удивила:

— Я знаю, где Стас…

Оставив причитающую, словно над покойником, бабку, спустилась во двор и решительно направилась в сарай. В предрассветной тишине тихонько скрипнул оконный ставень и раздался жалобный бабкин голос:

— Настя, не надо… Вернись…

Я оглянулась и махнула ей рукой. Никак я не могу остаться. Но я обязательно вернусь…

Войдя в сарай, я прикрыла за собой дверь и зажгла свет. Тут стояла «девятка», забрызганная грязью по самую крышу. Сейчас она выглядела так, словно ее пытались прокрутить через мясорубку, но потом передумали.

Да, на такой машине показываться на дороге небезопасно, первый же гаишник будет твой. Я с большим трудом открыла багажник, видно, от удара его перекосило. Еще большее затруднение вызвали поиски фонарика, обычно лежавшего у Стаса в дорожном ящике. Всегда содержавшийся в образцовом порядке багажник теперь представлял собой весьма живописное зрелище и был набит под завязку. Тут же на глаза попался прозрачный полиэтиленовый пакетик, и его содержимое на некоторое время заставило меня раскрыть рот, позабыв, зачем я сюда пришла. В пакетике была моя собственная зубная щетка, та самая, которую я потеряла в недостроенном коттедже.

— Господи, — прошептала я, теряясь, — я уже больше ничего не понимаю…

Однако время текло, наконец я выудила из багажника фонарик и вышла на улицу.

В считанные минуты я добралась до заветного зеленого забора, безмерно радуясь окутавшему деревню густому утреннему туману. Улицы пока еще были пусты, но рассвет приближался, и весьма скоро за ворота выйдут неугомонные коровьи владельцы. Отдышавшись, я огляделась и прошла в конец забора, туда, где начинался соседствующий с Савченко участок Валентины Петровны.

Забор Валентины Петровны был сделан из штакетника, поэтому я легко взобралась на самый верх и уже оттуда перемахнула во двор к Савченко.

Благополучно приземлившись между кустами смородины, осторожно отряхнула ладони и прислушалась. Во дворе по-прежнему было пусто, свет в доме не горел, и дверь сарая была все так же прикрыта.

Где-то далеко пропел вдруг петух, я вздрогнула и крепче стиснула фонарик. Пробравшись по кустам до торца сарая, я опустилась на четвереньки и медленно выглянула из-за угла. До дома оставалось метров десять, но разглядеть что-либо в окнах не удалось. Три из четырех окон были затянуты занавесками, крайнее, четвертое, окно загораживал цветочный горшок с огромным столетником. Решив сосчитать до трех, я задержала дыхание, но получилось только до двух, а я уже оказалось возле дома, распластавшись под крайним окном, словно морская звезда.

Этот героический бросок на некоторое время совершенно лишил меня сил, зато появилось время подумать, как же я буду отсюда выбираться, если моя гениальная догадка окажется-таки ошибочной. Потому что темный дом безмолвствовал, не подавая никаких признаков присутствия живых существ. Я аккуратно перевернулась и осторожно заглянула в окно. Несмотря на то что почти всю полезную площадь загораживал собой гигантский столетник, было видно, что это кухня, и она пуста. Я перетекла ко второму окну. Однако оно было плотно занавешено. Удача явно поджидала меня у следующего, там край занавески сбился в сторону, и я не стала терять времени. Приблизившись к щели, заглянула внутрь и мгновенно отпрянула… В комнате в паре метров от окна стоял стул. Дрожащее пламя свечи выхватило из полумрака бледное осунувшееся лицо. Левая скула рассечена, глаз заплыл, однако опухшие разбитые губы кривила насмешливая улыбка…

Я живо опустилась на корточки, вцепившись зубами в собственный кулак. Да что же это делается… Вдруг откуда-то снизу, по ногам, по животу, к горлу потянулась вязкая волна холодной колючей ненависти. Я закрыла глаза, расслабила плечи и глубоко вздохнула. Мне уже доводилось испытывать это необъяснимое, странное чувство.

Я знала, что это такое. Моя белая ворона объявила войну.

Дверь сарая едва слышно скрипнула, я легко скользнула внутрь и тут же прильнула одним глазом к щели.

Все тихо. Я подождала немного, чтобы убедиться, что меня никто не заметил.

Теперь здесь было гораздо светлее, но все же пришлось потратить время, чтобы снова найти люк. Что ни говори, а строители здорово постарались, чтобы спрятать его от посторонних глаз. Я быстро справилась с крышкой и, осторожно перегнувшись, посветила вниз.

Узкий луч выхватил из темноты белую кирпичную стену и недвижную темную фигуру, застывшую у последней ступеньки крутой лестницы. Оставив люк открытым, я начала спускаться. На середине лестницы глянула вниз, примеряясь, чтобы не наступить на распластанное тело.

Фонарик вдруг крутнулся в пальцах и со стуком упал на каменный пол подвала. Звякнуло разбитое стекло, и в каменном мешке стало темно. Я раздраженно выругалась и взглянула вверх. Свет был весьма слабым, но возвращаться некогда. Где-то рядом с Совой должен быть оставленный мной огарок свечки… Я судорожно ощупала задний карман джинсов, по счастью, зажигалка все еще была там. Подсвечивая, я спустилась вниз и огляделась, стараясь не смотреть на посиневшее лицо покойника. От свечки осталась самая малость, однако это лучше, чем кромешная тьма. Быстро пройдя по коридору, я добралась до комнаты, в которой обычно сидел Сова.

Здесь все было по-прежнему, я зажгла свечку и поставила ее на стол. Вытащив из-под стола автомат, досадливо поморщилась. Как привести эту конструкцию в рабочее состояние, я не знала, с сожалением вздохнув, пристроила автомат на место и подошла к стеллажу. Взяв с полки тяжелый сверток, осторожно размотала плотную чистую тряпку и оказавшуюся под ней промасленную бумагу. На темном стволе пистолета заплясал отсвет неровного дрожащего пламени. Я вытащила магазин. Он был пуст.

— Черт… — протянула я, теряясь, — ..не заряжен…

Тут взгляд упал на край стола, где стояла свеча. Как я могла забыть?! Схватив серую картонную коробочку, торопливо рванула крышку… До этого момента мне никогда не приходилось снаряжать магазин пистолета, однако руки сами делали свое дело, словно вспоминали что-то давно забытое… А может, мы слишком много смотрим телевизор? Сцапав левой рукой стремительно тающий огарок, я пнула ногой массивную войлочную дверь. Она послушно распахнулась, но в ту же секунду свечка прощально мигнула, и я оказалась в кромешной темноте…

Я чиркнула зажигалкой, щелкнула флажком предохранителя и прицелилась в набитую паклей бочку. Несмотря на тщательную изоляцию комнаты, уши заложило, но это было не самое худшее. При отдаче пистолет так вскинуло вверх, что я едва не ударила им по лбу. Значит, нужно держать двумя руками, иначе я пристрелю сама себя.

Но чем тогда держать зажигалку? Пожалуй, небольшой костер из старых пожелтевших газет даст мне выстрелить еще раз. Скрутив газетные листы в жгуты, я сложила их на цементном полу и оглянулась. Встав на цыпочки, стянула с верхней полки стеллажа чуть припорошенный пылью тяжелый альбом. Галерея Дрездена… Кому он понадобился? И зачем? Я горько усмехнулась. Прости меня, Ирка…

За спиной весело заплясали оранжевые языки пламени, и в подвале сделалось светло, словно днем.

Я обхватила рукоятку пистолета двумя руками и пропела:

— Раз.., два…

Грохнул выстрел, ствол пистолета дернулся, но я улыбнулась.

— Все ясно… Теперь пора…

* * *

Еще раз проверив предохранитель, я опустила руку вниз, слегка надавила плечом на обитую желтоватым дерматином дверь и нажала на ручку. К моему удивлению, она подалась, и я оказалась в узких захламленных сенях. Здесь не было света, поэтому я мягко прикрыла за собой дверь и опустилась на корточки, привыкая к полумраку. В сенях было три двери, правая, вероятно, вела на кухню, средняя — на второй этаж, значит, мне нужна левая… Я прислушалась. Определенно, из-за левой двери слышались голоса, вернее, один голос. Вот голос зазвучал громче, интонация изменилась, я услышала звук удара, и кто-то охнул так, словно в глухой железной бочке хлопнули в ладоши. Я вскочила на ноги, распахнула дверь и влетела в комнату…

— Оба-на… — изумленно выдавил любимый, оглянувшись. — Едрена мать…

— Точно, — коротко кивнула я, не спуская с него глаз и одновременно захлопывая ногой дверь, — это я…

Любимый моргнул, а я изобразила улыбку и приветливо дернула в сторону дулом пистолета:

— Отойди от него, сволочь…

Ефим задумчиво вытянул губы трубочкой, однако в сторону шагнул. Не переставая внимательно следить за каждым его движением, я мгновенно окинула взглядом всю комнату. В центре весьма живописного бардака стоял большой круглый стол. Под ним и рядом валялось несколько стульев, у стены — буфет и чуть дальше комод с догорающей свечой. Ефим сдвинулся еще немного, и я наконец увидела Стаса. Он сидел на стуле между буфетом и комодом, руки, вероятнее всего, привязаны к стулу С того момента, как я увидела его в окно, на лице у Стаса появилась еще пара новых ссадин, к тому же рот теперь был заклеен скотчем. Рукав серой рубашки побурел от запекшейся крови. А на левом плече на глазах расползлось кровавое пятно. Единственным, что меня смутило, был взгляд Стаса. В нем явно сквозила досада, и я решила при случае непременно узнать, что же его так расстроило.

— Здравствуй, малышка… — пропел Ефим, оправившись от первого потрясения, ласково улыбнулся и качнулся в мою сторону, — ..рад тебя видеть…

— Убью… — прошипела я, вскидывая пистолет. Ничего другого в голову не пришло, но и это сошло, потому что Ефим, несмотря на свой самоуверенный вид, притормозил.

— Что это на тебя нашло? Зачем ты взяла пистолет?

Я, конечно, не собиралась давать ему никаких пояснений. Теперь мы смотрели друг другу в глаза, и мне вдруг показалось, что где-то в глубине мерцающих голубых озер плещется обыкновенный человеческий страх.

— Настенька, я опасаюсь, что ты не умеешь обращаться с оружием… Хоть оно и не заряжено, ты можешь уронить его на ногу и отобьешь себе все пальцы…

— Не заряжено? — притворно удивилась я. — А откуда ты знаешь? А вдруг заряжено? Хочешь, проверим?

Ефим задумался, а Стас заерзал по сиденью и замычал, свирепо сверкая неподбитым глазом. «Конечно, — усмехнулась я про себя, — он считает, что сначала я перестреляю все округу, прежде чем попаду туда, куда надо…»

— Не думаю, что это необходимо… — отозвался наконец Ефим, а Стас облегченно выдохнул. — ..вот, видишь, и твой брат так же думает…

— Если только ради брата… А кстати, не объяснишь, для чего ты его привязал к стулу? Садистские игры?

— Настя, — протянул Ефим укоризненно, — в такой светлой головке такие грязные мысли…

— Поверь, — тут же призналась я, — это еще не самая грязная мысль, которая возникает, когда я тебя вижу..

— Брось, Настя… О чем ты говоришь… Неужели ты все забыла? — Тут я обнаружила, что Ефим медленно, но верно перемещается к большой полированной тумбе, стоящей по ту сторону стола.

— Эй, стой! — грозно сказала я, еще раз тряхнув дулом пистолета, но, похоже, ему уже надоела пустая болтовня, ответив мне милой улыбкой, он плавно двинул дальше. — Стой, кому говорю! Ах ты…

Я перехватила пистолет двумя руками и, почти не целясь, спустила курок. Стоявшая на тумбе деревянная резная шкатулка взорвалась праздничным салютом, во все стороны брызнули щепки, и лицо Ефима исказила вдруг весьма неприятная гримаса.

— Осатанела, что ли.., твою мать… — бросил он хрипло, и выражение его глаз неожиданно так изменилось, что мне мгновенно расхотелось упражняться в остроумии.

— Развяжи его, Ефим… И.., послушай.., я просто хочу предупредить… Я не дам тебе взять оружие и не дам подойти ко мне…Честно…

Поверил ли он мне, не знаю, однако к Стасу развернулся. И тут я различила в коридоре чьи-то торопливые шаги. Не опуская пистолета, я шагнула к стене за дверью и прижалась к ней спиной. Мы замерли. Ефим опустил глаза, но меня не обманул, я видела, как он напрягся.

Я посмотрела на Стаса. Он был неподвижен, но на шее вздулись темные вены, а по вискам, размывая кровавые подтеки, потекли ручейки пота. Напряженную тишину нарушил скрип открываемой двери, но того, кто вошел, мне видно не было. Ефим взглянул на вошедшего, я тут же демонстративно подняла пистолет выше, целясь Ефиму в голову.

— Какого дьявола ты палишь? — услышала я раздраженный голос и в следующую секунду увидела широкую мужскую спину.

Он успел сделать пару шагов, прежде чем заподозрил неладное, но я уже переместилась в сторону, так, чтобы и он, и Ефим оказались для меня почти на одной линии;

— Гражданин Гордей? — уточнила я.

Человек оглянулся, я убедилась, что не ошиблась, да и грех было бы ошибиться, тот вальяжный голос на пляже до сих пор звучал у меня в ушах.

— Что такое? — довольно глупо спросил он.

— Это наша Настенька, — довел до сведения руководства Ефим, — палит в белый свет как в копеечку…

— Была ваша, да вся вышла, — не утерпела я, понимая, что долго эту игру мои нервы не сдюжат. — Хватит трепаться. Рада видеть вас в добром здравии, гражданин Гордей. Честно сказать, думала, что вы уже собой клумбы удобряете. А вы вон какой, здоровый и бодрый. Все вертитесь чего-то… Вы лучше не вертитесь, а ручки… это.., как это по-научному? Ручки в гору… Ага… И ты, Ефим, тоже… Вот спасибо… Приятно иметь дело с такими людьми… Просто полная любовь и доверие друг к дружке…

Теперь все они внимательно за, мной следили, причем в глазах всех троих сквозило явное неодобрение. Ну Стас-то понятное дело, его пистолет в моих руках пугает, а эти-то чего?

— Приятно было пообщаться, но, извините, времени мало… Спешу… Ничего, если я братика от стула отвяжу?

Я осторожно двинулась к Стасу, Гордей усмехнулся и тоже потянул, словно запел:

— Думаешь, сумеешь? Пистолетик-то положить придется… Или ты веревки зубами будешь рвать?

И этот туда же,… Прямо хор имени Пятницкого, не меньше…

— А почему нет? Я же учительница, забыли? Мы, учительницы, все умеем… Еще и вас можем научить…

— Чему, например?

— Да чему угодно! Например, как не быть дураком…

Вы денежки стараетесь, разыскиваете, с которыми Жук сбежал? Он вам помогает, да? — Я ткнула пистолетом в Ефима. — Я вас до смерти огорчу, но он их сам и спер…

Не верите? Спросите…

Видно, Гордей не поверил, потому что поморгал на меня, потом оглянулся на Ефима.

— О чем это она?

— Бредит, как всегда… — равнодушно отозвался тот, но глаза вспыхнули, и я решила, что как раз вот тут-то на нашей горячей африканской любви и поставлена окончательная жирная точка…

До Стаса мне оставалось метра четыре, когда я вдруг поняла, что правая рука гражданина Гордея незаметно скользнула вниз. Я едва не проворонила это весьма неприметное движение, но Стас неожиданно замычал и дернулся вперед, словно решил пободаться. Все остальное заняло едва ли больше трех секунд: Гордей выдернул из-за пояса пистолет, я завизжала и, отпрыгнув куда-то в сторону, с перепугу пальнула. Одновременно с этим стул, на котором сидел Стас, вдруг затрещал, а сам Стас рванул вперед, навстречу бросившемуся Ефиму. Руки Стаса почему-то оказались свободными, правда, повыше запястий все еще болтались примотанные скотчем деревяшки от спинки стула…

Столь бурное окончание милой беседы здорово меня перепугало, очутившись где-то между стеной и буфетом, я моментально сжалась в комок, категорически отказываясь от продолжения банкета. Однако по комнате шел такой треск и грохот, что через пару мгновений я не выдержала и приоткрыла один глаз. В самом центре, возле стола, клубком сцепились двое, это были Ефим и Стас, третьего мне обнаружить не удалось до тех пор, пока я не взглянула под стол. Там, разбросав руки в стороны, мирно лежал гражданин Гордей, потихоньку заливая давно не мытый пол собственной кровью.

Честно говоря, это меня ошеломило, некоторое время, не отрываясь, я смотрела на расползающуюся багровую лужу. Но вдруг краем глаза увидела, как Ефим вскочил, Стас моментально крутанулся, подсечкой снова сбив того с ног. Ефим рухнул на спину, но тут у него под пальцами оказался пистолет Гордея… Он живо перекатился в сторону и вскочил, разворачивая пистолет на Стаса. Я заорала:

— Стас!

Тот на мгновение оглянулся, я с силой толкнула к нему пистолет по полу. Стас выбросил вперед руку, и через несколько секунд в комнате одновременно грохнули два выстрела. Я оглохла и, зажмурившись, зажала уши руками. По комнате потянуло ядовитым запахом гари. Когда я открыла глаза, увидела на полу три неподвижных тела.

Ефима пуля отбросила почти к двери. Стас остался на месте, но, скрючившись, завалился вперед, поджав под себя обе руки. Я попыталась вскочить, но ноги вдруг сверху донизу прокололо ледяными иглами, не удержавшись, я упала на руки. Так и добралась до Стаса на четвереньках. На нем было столько крови, что в первый момент я растерялась, не в силах сообразить, за что же можно взяться. Встав возле него на коленки, я с подвыванием затрясла над ним дрожащими руками, потом осторожно потянула к себе за плечо. Стас тяжело шевельнулся и с трудом откинулся на спину. Глаза были закрыты, но он дышал, я с величайшей осторожностью отлепила от его губ пластырь и, не найдя нужных слов, заревела.

— Хватит выть, — неожиданно четко произнес Стас, я сначала остолбенела, а потом завопила в голос:

— Стасик!

Стас досадливо поморщился и тяжко вздохнул.

— Стасик, Стасик, — запричитала я, — ты живой?

Стасик…

Наконец он открыл глаза и буркнул:

— Нет…

Я сразу обрадовалась:

— Я так перепугалась! Думала, он тебе в живот попал…

— Где он? — перебил Стас, не слушая. — Посмотри, где он?

— Возле двери…

— Артерию на шее.., проверь…

— Я не могу… Честное слово! Да я и не знаю, где она, эта артерия…

— Господи, — застонал Стас, предпринимая слабую попытку подняться, — ничего сама сделать не может…

Согласно закивав, я собралась было открыть рот, но подняла вдруг голову и увидела, что на комоде синим пламенем весело полыхает соломенная салфетка. Когда я вошла в комнату, там стояла горящая свечка, по всей видимости, во время драки ее уронили, и теперь вслед за салфеткой шустро занялись обои возле комода.

— Мама… — сказала я, тыча указательным пальцем на горящую стену, — Стас…

— Папу забыла… — отозвался тот ядовитым голосом, но тут же оглянулся, потому что не увидеть теперь огонь было просто невозможно. — Вот черт…

— Стасик, что делать-то? — взвизгнула я, вскакивая.

— Воду, воду посмотри.., ну, на кухне… — В ту же секунду я вымелась в кухню, Стас пытался встать, но пока это у него никак не получалось.

Я влетела обратно в комнату с выпученными глазами:

— Нету, Стасик, нету воды… Только водка…

Стас уже меня не слушал, он подобрался к Гордею, пощупал шею и выразительно шлепнул губами. Пока Стас был занят делом, я схватила со стола скатерть и ринулась к пламени, наотмашь хлеща по стене. Стас был уже возле лежащего навзничь Ефима, когда пламя вдруг резво перекинулось на занавески, мгновенно взвившись огненным столбом до самого потолка. Я отпрянула, но тонкий тюль вдруг словно взорвался, опалив мне волосы. Завизжав, я отскочила к столу. Стас оглянулся и заорал:

— Иди сюда, чертова курица!

Я бросилась к нему. Схватив за плечо, Стас с силой толкнул меня к двери.

— Все, уходим…

— А он? — я кивнула на Ефима.

— Поздно, — качнул головой Стас, — он мертв…

Огненная стена уже гудела за нашими плечами, когда. с великим трудом, едва не надсадившись, я почти что на себе вытащила Стаса на крыльцо. Намертво стиснув зубы, он молчал. Спускаясь по ступеням, я не смогла его удержать, и, скатившись вниз, словно кегли, мы оба растянулись на земле. Я взвыла, Стас только морщился. Мы с трудом поднялись, но, прежде чем шагнуть, он глянул мне в лицо и осторожно вытер невольные слезы.

— Что нам делать? — шепнула я, прижимаясь к его плечу — Надо уходить… Хватит приключений.., на мою голову…

— И на мою, — с жаром подхватила я, — не только хватит, а прямо-таки переизбыток.

Стас чуть отстранился, посмотрел выразительно и попробовал усмехнуться разбитыми губами. Я заткнулась и, опустив голову, виновато вздохнула.

— Через десять минут здесь вся деревня будет, по улице не уйти… Давай сюда, — кивнул Стас в сторону сада, — у Кошкиных никого нет, они сейчас в городе…

Сердце у меня сжалось, и слова в горле застряли, но тут Стас сам сказал:

— Нашли их. Ее позавчера похоронили…

* * *

Кое-как одолев забор, мы оказались в Иркином саду.

Тут, как я ни старалась, слез сдержать не смогла. Они катились градом, застилая глаза, я глотала их молча и шла, едва различая под ногами до боли знакомую тропку. Добравшись до теплицы, я огляделась.

— Давай к веранде, там на ставнях шпингалетов нет, и с улицы не увидят…

Стас кивнул. Мы подобрались к дому, я подцепила оконную раму и через несколько секунд очутилась внутри. Я опасалась, что Стас не сможет влезть в окно самостоятельно, но он справился, и вскоре мы оба сидели на полу, с трудом переводя дыхание. Стас откинулся к стене и закрыл глаза. Осторожно вытянув шею, я долго разглядывала его бледное разбитое лицо с пульсирующей синей веной под глазом, разорванную рубашку в запекшейся крови, сбитые костяшки пальцев… Стас молчал, это пугало, несколько раз я протягивала к нему руку, но всякий раз отдергивала.

Неожиданно я услышала за окном встревоженные голоса. Я прокралась на кухню и, встав у окна на коленки, выглянула на улицу. Со двора семнадцатого дома высоко в утреннее небо вырывались огромные клубы черного дыма. Из-за зелени было плохо видно снующих по ту сторону забора людей, но вскоре бестолковые восклицания переросли в многоголосое: «Пожар, пожар!», и деревня ожила, охваченная общей бедой. Не дожидаясь приезда пожарных, первые смельчаки распахнули плотные зеленые ворота, как вдруг внутри дома грохнуло так, что стекла в Иркиных окнах зазвенели, а я в испуге отскочила к стене. Толпа на улице дружно охнула и выкатилась вон со двора. Перепуганные люди спрашивали друг у друга, что случилось, меж тем пылающие стены дома вновь содрогнулись от взрыва, показавшегося мне еще более мощным, чем первый. Теперь уже соваться во двор никто не решался.

«Что же это такое? — думала я, отправляясь обратно на веранду на корточках. — Веранда выходит как раз на горящий дом, не дай бог, угодит в стекло. Надо увести отсюда Стаса, перевязать и уложить в кровать».

— Это гранаты… — не открывая глаз, бесстрастно сообщил Стас, — гранаты рвутся…

— Гранаты? — побелела я, представив, что было бы, если бы кто-то успел войти в дом. — Откуда ты знаешь?

Стас не отвечал, я подождала немного и тронула его за руку.

— Стасик… Только не молчи, пожалуйста! Стасик, миленький, скажи что-нибудь… Эй, тебе плохо, да?

Тут Стас открыл глаза и повернул ко мне голову:

— Нет, — он вдруг улыбнулся, — мне хорошо…

— Хорошо? — растерянно переспросила я, неожиданно смутившись от его странного взгляда. — У тебя же все лицо разбито.., и глаз заплыл…

А Стас смотрел, молчал и улыбался, и больше всего на свете мне захотелось обхватить его за шею, прижаться к груди и дать хорошего ревака. Однако я побоялась, что он не одобрит моего сопливого поведения, к тому же бросаться на человека, на котором нет живого места, просто бесчеловечно.

— Давай я помогу тебе встать, — прошептала я, старательно пряча взгляд, — к тому же тебя необходимо перевязать, смотри, из раны на плече опять кровь идет…

— Да ерунда, — небрежно махнул Стас, явно удивляясь моему героическому порыву, — ничего страшного.

Здесь навылет прошло, скоро уж заживет…

— Хватит, — решительно оборвала его я, — или ты йода боишься?

На этом прения закончились, и я помогла Стасу добраться до дивана. Пока копалась в аптечке, он сел, расстегнул рубашку, но снять ее сам не смог. Я пришла на помощь и, увидев его грудь и плечи, едва не хлопнулась в обморок.

— Где же ты так? — глупо спросила я, разглядывая синяки, ссадины и насквозь пропитанную кровью повязку напевом плече. — То есть кто…

— В разных местах и разные люди, — бодро отозвался Стас, — доподлинно я сейчас уже и не вспомню…

— А это что? — перестав разматывать бинт, я коснулась пальцами здоровенного синего рубца на спине пониже шеи.

— Это медведь…

— Какой медведь? — вытаращила я глаза. — Ты с медведем.., встретился?

— В некотором смысле… А медведь обыкновенный…

Бронзовый. Я его тебе на день рождения подарил…

Выронив наполовину смотанный бинт, я открыла рот и опустилась на диван рядом со Стасом.

— Так это был ты? Там, в квартире, ночью — это был ты? Это тебя я медведем? Это Ефим тебе плечо прострелил? Мама… Господи… Стас…Я же не знала…А как ты…

Я долго еще шлепала губами, не в состоянии сосредоточиться, Стас терпеливо ждал, потихоньку разматывая остатки бинта.

— Как ты оказался в квартире?

Он неопределенно пожал плечами и тут же поморщился. Я опомнилась и взялась наконец за его рану. Когда руки занялись делом, то и в голове немного прояснилось.

— Стоп! — твердо сказала я. — Давай с самого начала!

— Самое начало я не знаю, — язвительно сказал Стас, поджимая губы, — меня здесь еще не было.

С этим пришлось согласиться, смущаясь, я вкратце поведала ему о записке и происшествии на пляже.

— Угу, — кивнул он, — все ясно… Голые торсы, белые зубы, гормоны и все такое…

Я покраснела, потому что Стас был прав, мне очень захотелось его стукнуть, и я непременно бы это сделала, не будь уже на нем столько повреждений. Однако в долгу я не осталась:

— Да? А ты думаешь, я не знаю, кто тогда возле «Магии» на «девятке» в лоб джипу вылетел?

Тут Стас заохал и запричитал, придуриваясь, будто я задела рану, но я быстро вывела его на чистую воду:

— В тот вечер, если не ошибаюсь, ты подвез нас до ресторана и гордо убыл в Горелки, чтобы завалиться спать… А бабка Степанида рассказала, что явился ты поздно и машина у тебя была битая… Что скажешь?

Чуя, что попался. Стас перешел в наступление:

— Где бы твои «мерин» с «СААБом» после того джипа были? На свалке? А ты? В больнице? Или в морге?

— Так ты за мной следил?

— Вообще-то я свою работу делал… — буркнул Стас и отвернулся.

Мы замолчали. Высунув от усердия язык, я прилежно обрабатывала одну за другой ссадины, для чего мне приходилось лазить вокруг Стаса по кругу. Добравшись до спины, я села по-турецки и уставилась на тот самый синий рубец. Стас шевельнулся и, повернув голову, поинтересовался:

— Стаська, ты там уснула, что ли?

А я, ткнувшись лбом ему между лопаток, закрыла глаза и заревела во весь голос.

— Стасик… — ревела л, давясь слезами, — Стасик, прости меня, пожалуйста…

Он замер, а я все говорила и говорила, торопясь высказать то, о чем непрерывно думала все последние дни.

Я просила прощения за бабку, за Ирку, за все те слова, что наговорила тогда ему, за всех тех, с кем столкнула меня судьба в эти страшные дни. И, заливая широкую Стасову спину горькими слезами отчаяния, я думала о том, что вряд ли он готов к такому глобальному отпущению грехов.

Наконец я умолкла. Стас осторожно повел плечами, подвинулся чуть в сторону и развернулся ко мне. Жалко моргая распухшими от слез глазами, я всхлипнула. Хороша я сейчас, наверное. Хоть портрет пиши маслом…

Молчание затягивалось и становилось прямо-таки неловким, я решилась и глянула Стасу в лицо. Глаза его были совсем близко, и почему-то мне в голову полезли мысли о весеннем ручье и о талом снеге, хотя при чем тут талый снег, если глаза у Стаса темно-карие?..

— Знаешь, Настя… — сказал он и вздохнул тяжело, я тоже вздохнула и приготовилась выслушать о себе всю правду. С другой стороны, кто, кроме близкого человека, тебе ее скажет? — Знаешь, ты мне столько слез на спину вылила, что у меня не только джинсы, но даже и трусы промокли…

Я отпрянула и хлопнула ртом, а Стас, тщетно удерживаясь от того, чтобы не расплыться до ушей, засветился, словно кремлевская люстра, вообразив, что сострил.

— Стас, — прошипела я, набрав полную грудь воздуха, — ты.., знаешь кто?

Он охотно кивнул и вдруг захохотал, одновременно придерживая левое плечо и морщась от боли.

— Ты дурак бесчувственный, — чуть слышно буркнула я, отворачиваясь. — И ничего смешного…

* * *

Подойдя к кухонному окошку, я осторожно отогнула край занавески. Уже близился вечер, но на улице было непривычно оживленно. Во дворе семнадцатого дома толклась тьма казенного народа, явно мешавшая тем немногим, что растаскивали баграми дымящиеся стены сгоревшего дома. За воротами виднелись «Скорая помощь» и три милицейские легковушки, внушительная толпа любопытствующих сограждан провожала криками отъезжающие пожарные машины. Промелькнул по улице Петр Игнатьевич. Участковый был суров и сосредоточен, и я торопливо отошла от окна, чтобы, не дай бог, не попасть под всевидящее правоохранительное око.

— Скорей бы уж стемнело, — вздохнула я, пристраиваясь на диван рядом со Стасом. — Бабка, наверное, голову сломала, где мы…

Стас кивнул и легонько притянул меня здоровой рукой. Я прижалась щекой к его могучему плечу и улыбнулась, почувствовав, как он нежно прижался губами к моему виску.

— И что было дальше? — протянула я, блаженно прикрывая глаза. — Ну, после того, как ты просидел всю ночь под Иркиным окном?

— Ничего особенного. Простудился. А потом наблюдал, как Надежда ушла. Как тебя твой кавалер галантно провожал… И я тебе прямо скажу — пьяная ты была, ну просто как свинья…

— Свиньи, между прочим, вообще не пьют, — сообщила я, потому что больше сказать было нечего.

— Это точно… Потому как у них ума побольше…

Я сердито шевельнулась, изображая, что хочу встать, но Стас чуть напряг локоть, и я угомонилась.

— Стас, а ребята выходили ночью из дома?

— Конечно… Этот.., твой и тот, что со шрамом. Коля вроде? — я кивнула. — И Ира выходила…

— В сад?

— В сад, в сад… К забору. Едва по ноге моей не прошла, но ничего не заметила. А вслед за ней и парень вышел. И тоже к забору. Вернулись вместе… Смотрю: в обнимку идут, хихикают… — Стас вздохнул.

Хорошо его зная, я понимала, что теперь он считает, что мог что-то изменить, спасти Ирку, которая совершенно не представляла, что, выйдя тайком к забору, подписала себе смертный приговор. И знать этого Стас не мог, потому как не видел того, что увидела тогда подружка.

— Пойми, Стас, твоей вины в Том, что случилось, нет.

Ни у кого из нас и в мыслях не было, чем все может закончиться. Даже если бы ты знал, что она успела там увидеть, — тут голос мой предательски дрогнул, но плакать было уже нечем.

— А ты знаешь, что она увидела?

Я кивнула:

— Простыря… Может, она, конечно, и не разглядела, что это был именно он, но это ничего уже не значило.

Жук застукал ее там, на телогрейках, и понял, что Ирка увидела, как привезли связного. Скорее всего, обращались с ним не слишком галантно… В подвале у Савченко я его пиджак нашла, кровью забрызган. Жук, наверное, ей сразу же наплел с три короба, но только ведь Ирка не дура. Поэтому и позвала меня вечером к себе… Эх, если б я только знала… Или она бы намекнула…

— Стаська, — позвал Стас и тихонечко потянул меня за подбородок, — Стаська, ну не надо… Ты же сама понимаешь…

Согласно мотнув головой, я всхлипнула и подалась ему навстречу. Он коснулся губами моего лба, потом виска, но это было прикосновение, а мне вдруг до смерти захотелось, чтобы это был поцелуй…

— А потом? — вздохнула я с досадой, плохо соображая, как же себя вести и что мне вообще нужно. — Что потом было?

— Они вернулись в дом, вскоре вслед за ними и мужики вернулись. Надежда около девяти утра ушла, ты часа через два… Ох, и злилась же Степанида Михайловна!

— Я помню, — буркнула я, но думать об этом не хотелось.

— ..Когда ты в очередной раз намылилась в окно…

— Почему в очередной? — Я вытянула шею, с подозрением вглядываясь в ухмыляющуюся физиономию. — На что ты намекаешь?

— На то, что ты повадилась по ночам болтаться где ни попадя… В предыдущую ночь на мальчика из окна свалилась…

— Я не свалилась… А откуда ты знаешь? — Впрочем, немудрено было догадаться. — Так ты слышал?

Стас фыркнул:

— Еще бы! Такой грохот! И пока ты на стуле дрыхла, я его чаем напоил и на автобус проводил…

— Да? — глупо переспросила я, решив больше не задавать вопросов.

— Да. И я все гадал: ты его записку сжуешь или еще чего… А ты ее под свитер сунула.

Я молчала.

— Вообще-то он хороший пацан оказался, этот Вовка.

Он мне кое-что порассказал, я тогда и сообразил, что ты, как всегда, вляпалась… Только задницу тебе надрать я не мог, потому как ты меня ненавидишь, видеть не можешь и все такое…

Сообразив, что я сегодня все-таки изловчусь и еще раз задам хорошего рева, он спохватился:

— Ну все, все… Извини… Так вот… Когда ты в очередной раз намылилась в окно…

— Стас, — не вытерпела я, — так ты был рядом с недостроенным коттеджем?

— Угу… Правда, понять, кто там еще и что они делают, не мог, потому как был снаружи… Потом, когда обошел со стороны веранды, тебя в углу увидел…

— Стас, ты кот, что ли? Темнота же была, хоть глаз коли…

Он пожал плечами:

— Да светло было… Тут я и понял, что они в ту комнату перейдут, где ты скрючилась… Пришлось камень бросить в кусты. А ты, между прочим, мимо меня пролетела, но даже и не глянула. Чувство благодарности у тебя заниженное… И пакет из тебя выпал… К Ире хотела переселиться?

Я уж и не знала, что сказать.

— Пакетик я на всякий случай подобрал. Домой вернулся, думал — все. Хоть высплюсь. Не тут-то было, слышу — опять шуршат!

Голос у Стаса вдруг стал раздраженным, и я быстро сообразила почему. В это самое время пришел Ефим с черной бархатной коробкой, и, после того, как я ее среди досок спрятала, мы с ним… Господи, вот дура я! Конечно же, Стас все видел. Потому и свет в доме зажег…

— Ну а утром.., сама знаешь. А почему ты в милиции не рассказала о том, что ночью видела?

Над этим вопросом я и сама голову ломала.

— Не знаю… Во-первых, мне никто не поверил… Ни Ефим, ни Надька… Хотела убедиться, что не чокнулась.

Джинсы грязные пропали, щетки тоже не было… Во-вторых — камни. Ефим сказал, изумруды…

— Стась… — укоризненно протянул Стас, — ну ты как маленькая… Какие это изумруды? Ты изумруды не видела?

— Он сказал, что необработанные. А необработанные я не видела. Откуда я могла знать? Я помочь хотела…

А ты их видел?

— Конечно, видел… Фуфло натуральное…

— Да, я знаю… — призналась я печально, — просто тогда у меня времени думать не было.

— На это он и рассчитывал. Понимал, что язык у тебя чесаться будет, вот и решил убрать подальше.

— А зачем подальше? Я все понимаю, одного понять не могу — почему он со мной возился?

— Как почему? А выкуп? — удивился Стас, а я выкатила глаза и, отстранившись, не мигая на него уставилась.

— Стас, ты что сейчас сказал?

— Здрастьте, — кивнул тот, — а из-за чего весь сыр-бор?

Я поняла, что мне необходимо хотя бы пару минут посидеть и подумать. То, что я сейчас услышала, меня оглушило. Вероятно, на лице у меня что-то отразилось. Стас пригляделся и спросил:

— Стаська, тебе плохо?

— Угу, — отозвалась я, потому что моя вера в человечество в очередной раз потерпела сокрушительное поражение. Гораздо приятнее было думать, что все это время Ефимом двигала роковая любовь, ан нет тебе! Сделав пару глубоких вздохов, я попросила:

— Расскажи…

— Я думал, ты знаешь… — словно извиняясь, торопливо буркнул Стас. — Короче, к вечеру следующего дня коробки в штабеле уже не было. Я только потом узнал, кто ее взял и твои грязные вещи заодно… То, что все это добром не кончится, я давно сообразил. Но в ту ночь ты сама себя переплюнула. Я думал, что ты сглупишь, даже колесо с «девятки» снял, но одним колесом тебя разве остановишь? — В голосе Стаса зазвучали нотки праведного гнева, и я потупилась. — Когда понял, что ты не угомонилась, решил плюнуть, поймать и надрать задницу и тебе, и кавалеру твоему.

— Значит, это ты за нами из Горелок ехал? А я думала, Череп…

— Этот Череп небось не дурак. Спал себе человек ночью, а я по всем колдобинам за тобой носился. Может, это и к лучшему, что ты мне в тот вечер в руки не попалась…

— А что бы ты сделал? — пропела я, развернулась и, не сводя с его лица глаз, плавно двинулась вперед. Когда расстояние между нами стало критическим, хотите — верьте, хотите — нет. Стас заволновался. Дыхание у него участилось, и суровая речь как-то сама собой завяла А поскольку мне ужасно хотелось узнать, что было бы попади я к Стасу в тот вечер, то я не притормозила и вскоре коснулась губами его щеки.

— Стаська, — тут Стас вдруг охрип, — сядь, пожалуйста…

Не могу отказать, когда меня вежливо просят. Я вернулась в исходное положение, вновь усевшись турком, хотя на сердце отчего-то заскребли вдруг черные кошки.

— На шоссе я вас потерял… Не сразу сообразил, что вы свернули. Пролетел сначала вперед, потом понял, что вас нет. Вернулся, поехал к твоей квартире. Но там никого не было, пришлось мотаться по всему городу, надеясь встретить.

— Ясно, — усмехнулась я, все еще не в состоянии справиться с чувством досады, — мы с Ефимом в это время в глине барахтались… В окно, значит, ты влез… — Стас кивнул, — весь подоконник измазал…

— А на другой день пришел к бабке этот Коля. И объявляет мне, что ты в надежном месте и для того, чтобы я снова мог лицезреть любимую сестру, через четыре дня надо передать триста тысяч баксов…

— Сколько? — вылупилась я. — Они что, сдурели? Откуда у меня триста тысяч?

— Да не у тебя. А у мамы твоей.

— А про маму откуда узнали?

Стас повел бровями:

— Навели…

— Что значит навели? Кто?

— Ира…

Я крякнула, прижав руки к сердцу. Вся история снова начала походить на бред сумасшедшего.

— Не нарочно, конечно. Вы, бабы, часто болтаете языком просто так, вообще. Вот она и брякнула тогда за столом о твоей богатой маме…

Теперь все более-менее было понятно. Чтобы не вызывать у меня подозрений, Ефим делал вид, будто верит, что я местная. А Коля прокололся, назвав меня однажды столичной штучкой. «Купить» дочку таких богатых родителей можно было чем-то очень серьезным. Изумрудами, например. Потом они пропали, а я, как всегда, кинулась помогать обиженным и обездоленным. И в это время у Стаса попросили выкуп. Но ребята сделали одну большую ошибку — они плохо знали Стаса. Сообщать об этом родителям он и не собирался. Он привык самостоятельно вытаскивать меня из всякого дерьма.

— И я стал тебя искать… Вернулся в город, к дому твоему подъехал… Окно на кухне раньше было испачкано глиной, а теперь было чистым. Кроме тебя, некому его было протирать… Ясно, что вы там. Но я не все рассчитал. С медведем в прошлом году я погорячился…

Тут на меня снова накатило раскаяние, и я, попискивая, двинула к Стасу. Он ловко перехватил меня на подступах, и я затихла, прижавшись к его горячему боку — По большому счету, мне повезло, пуля прошла навылет, я даже не потерял сознания… Из квартиры пришлось уносить ноги, вряд ли бы я смог объяснить ментам, в чем дело. Отлежался немного, а бабка, молодчина, перевязала и ни гуту. Всем соседкам сказала, что ты на юг отдыхать уехала… Пока я тебя искал, один день остался…

— Один день до чего? — уточнила я.

Стас развел руками:

— Ну.., до срока, что Коля назвал…

— Ага, — кивнула я, — вот сволочь… А я ему яичницу жарила…

— В общем, отыскал я этот дом… И.., делать было нечего. Вечером срок-то вышел…

— Подожди… — Я с подозрением покосилась на рассказчика. — Ты нашел дачу Бешеного? Это тебя они ждали? Их восемь человек было…

— Меня или нет, я не знаю. Не идти же было спрашивать! Ждали, наверное, твоего Ефима. Мне большой разницы не было.

— Там восемь человек было, — упрямо повторила я, все еще отказываясь верить, — с автоматами… Они в засаде сидели. И меня специально в окно выставили, как козла на поводке…

— Я тебя видел, — пожал Стас плечами, — между прочим, на ночь есть вредно… Но от тебя остались одни макароны… Я устал дом обыскивать… Только когда простыни нашел, понял, что опять все коту под хвост…

Стаса я больше не перебивала. Моргая, словно филин, я неотрывно смотрела ему в глаза, только сейчас поняв, сколько пришлось пережить человеку за эти дни.

— Короче говоря, опять ты хвостом махнула, как ворона на ветке, и пропала… Но через два дня я понял, что в семнадцатый дом вернулся хозяин. Он носил в сарай еду, значит, там кто-то был. Вчера была такая сильная гроза, что пообрывало провода… Лучшего момента трудно было дождаться. Я нашел в сарае люк, спустился и столкнулся с хозяином. Пришлось ему каяться…

Я слушала открыв рот, поражаясь изощренности человеческого ума. Сама бы я никогда не смогла понять, что отправной точкой всей этой истории была малоприятная встреча с темно-синей «Ауди» возле моей школы…

— Потом мы к твоей клетке подошли… Смотрю, дрыхнешь, как бенгальский тигр, и в ус не дуешь… Тут я малость прокололся. Свечу Сове дал, а сам твой замок открыл. А Сова как рванет к люку… Ясное дело, если успеет выскочить, захлопнет снаружи люк, так даже и хоронить не придется… Догнал я его на последней ступеньке да по шее дал. Он чуть со страху не откинулся и по полной программе каяться принялся… Пока я примерялся, как бы его заткнуть, вдруг красавец твой с пушкой объявился… А у меня в руках ничего, кроме Совы, нет.

И второй вошел, я сразу понял, что Гордей — это он. Вот так меня на тот стульчик и оформили… А скажи мне, радость моя, как тебе в голову пришло пистолет взять и в дом припереться? Ты хоть можешь себе представить, чем это могло закончиться? Твое дело было домой бежать, я бы и без тебя разобрался…

Выслушивая эту бесчеловечную несправедливость, я щурилась, силясь найти достойный ответ. Но неожиданно уголки сурово сжатых Стасовых губ поползли вверх, возле глаз веером брызнули веселые морщинки, и он торопливо прижал меня к гулко бухающему сердцу:

— Стаська, глупая, я же пошутил… Спасибо, я бы без тебя пропал! Честно…

— Да? — уточнила я на всякий случай, потому что от Стаса можно было ожидать всякого. — Честно?

— Честно-честно… — Он взял мое лицо в ладони и очень осторожно поцеловал в нос. — Пойдем, бабка ждет…

* * *

Примерно часа через полтора после нашего появления бабка наконец пришла в себя, перестала креститься, плакать и причитать и называть нас со Стасом деточками. Сморкнувшись напоследок в платок, она обвела горницу задумчивым взором, побарабанила по столу пальцами и решительно выдохнула.

— И как же тебе, паразитке, в голову пришло из дома с этим недоделком сбегать? — хмуро сдвинув брови, вопрошала бабка. — Чего ты, как приблудная какая, невесть где моталась? Учительница ты али нет? Дети на тебе глянут да что скажут?

Я смотрела на бабку влюбленными глазами и ничего не могла поделать с разъезжающимся до самых ушей ртом. Чем круче забирала бабка, тем больше мне хотелось выскочить на середину круглого стола и исполнить что-нибудь зажигательно-африканское. Но, хорошо понимая, что бедной настрадавшейся старушке необходимо выпустить пар, молчала, словно мраморное надгробие.

Рядом со мной, опершись рукой о стол, сидел Стас и устало моргал здоровым глазом на разошедшуюся хозяйку. Навоевавшись и отведя душу, бабка наконец сообразила, что никакого достойного ответа сегодня не дождется, расслабилась и успокоилась.

— Так, — возвестила она через пару минут, — дай-ка я тебе, милок, припарку к глазу сделаю. Не дело такому парню на белый свет щуриться…

Бабка деловито усеменила в кладовку, где хранила преогромное количество разных лекарственных трав. По части ботаники она вообще была большим специалистом, избавить от синяка или больного горла ей было раз плюнуть.

— Ну вот, — вздохнула я, поднимаясь, — теперь Степанида Михайловна возьмется за тебя как следует, и от твоих синяков и следа не останется… Давай я пока плечо перевяжу…

— А жаль, — протянул Стас задумчиво.

— Жаль? Почему это?

Он не ответил и послушно подставил плечо. Меняя повязку, я честно старалась понять, почему это Стас жалеет свои синяки. Тут и бабка вернулась. К подбитому глазу прибинтовали вату, смоченную в каком-то пахучем зеленом отваре, я решила, что если к утру глаз останется на месте, то наверняка все пройдет. Потом бабка быстро смазала все синяки и ссадины и решительно погнала Стаса в постель. Махнув ему на прощание ручкой, я направилась в душ.

* * *

— И не говори, не говори! Вот ужасть-то!

Я открыла глаза, оторвала голову от подушки и прислушалась.

— И упокойники есть… Вадьку Савченку убили и дружка дружку поубивали… Вот где страсть-то, а ты говоришь: «Кино!» Такого кина-то еще не увидишь!

В изнеможении откинувшись на подушку, я простонала. У нас в гостях Киревна. С последними известиями.

Несмотря на некую витиеватость в изложении, Киревна, как правило, передавала подлинную информацию, так что если дело обстояло именно таким образом, то для нас это совсем неплохо.

Попробовав чуток потянуться, я ойкнула. Тело ломало, словно вчера я разгружала вагоны с углем, причем посредством одного лишь детского совка. Накинув на плечи халат, я подвигалась на негнущихся ногах до двери.

— Батюшки, Настасья! Когда ж это ты вернулась? Ну как отдохнула? Чевой-то ты бледненькая такая, не загорела совсем? — взбодрилась Киревна, разглядев в дверях мою физиономию.

— Погода была плохая, — загрустила я, силясь прикрыть халатом разбросанные по всему телу синяки, — солнца не было, а без него какой загар?

— Да-а… — неуверенно согласилась бабулька и сразу же оживилась:

— А у нас тут чего деется! Страх господень! Дом вчера горел…

Еще минут двадцать мы с бабкой Степанидой внимательно выслушивали шипящие завывания, решив на всякий случай не показывать свою осведомленность в данном деле. Наконец рассказчица выбилась из сил и отправилась дальше, снабжать информацией очередную жертву. Когда дверь за Киревной закрылась, мы с бабкой переглянулись.

— Дай-то бог, — шепнула Степанида и перекрестилась.

Я покивала и направилась к умывальнику. Тут я вспомнила, где находится моя зубная щетка, и пошла в сарай. Покопавшись в багажнике «девятки», отыскала пакетик и вернулась обратно. Жизнь потихоньку возвращалась в старое русло…

— Стас проснулся? — спросила я, окончив водные процедуры.

— Вроде нет, — отозвалась бабка, — я не заходила, побоялась разбудить…

Осторожно приоткрыв дверь Стасовой комнаты, я прислушалась. Он спал. Вернее, не спал, а метался по подушке, повязки на глазу не было, она валялась на полу.

Я подошла ближе и положила руку на потный лоб. Лоб был раскаленным, а разбитые губы — сухими и потрескавшимися. Тронув за руку, я позвала Стаса по имени, но он не очнулся, лишь застонал. Сердце мое затряслось, словно заячий хвост, и я бросилась к бабке.

— Степанида Михайловна, у него жар… Он не просыпается…

Однако в отличие от меня бабка проявила себя молодцом и не стала впадать в панику.

— Ничего, Настя, ничего… Сейчас…

Она быстро объяснила мне, что нужно делать, и через три минуты я вихрем носилась по дому, точно выполняя все указания. Первым делом я положила Стасу холодный компресс на лоб и смочила губы, а тут уже подоспела сама бабка. Сменить промокшую повязку оказалось делом нелегким, Стас отличался весьма солидной комплекцией. Ворочая его с боку на бок, мы целиком протерли его бабкиной настойкой, на что ушли последние силы, и к концу процедуры пот с меня лил прямо на пол. Вскоре температура у Стаса немного упала, и он перестал метаться. Притащив низенькую табуретку, я устроилась в изголовье его кровати. Ближе к ужину я сообразила, что забыла позавтракать. В два прыжка достигнув кухни, я схватила сдобную булку и вернулась обратно.

За окошком давно висел месяц, когда бабка снова заглянула в комнату.

— Иди спать, Настя, ночь на дворе… Ему лучше, не волнуйся. А если что, я сама пригляжу… Иди ложись…

— Нет, — решительно мотнула я головой, — лучше я…

Чего вам ночью со второго этажа бегать? Вы ложитесь, я посмотрю…

Бабка Степанида усмехнулась неизвестно чему и покачала головой:

— Ну сиди, раз так…

Заскрипели ступеньки лестницы, ведущей на второй этаж, потом я услышала, как, тяжело шаркая ногами, бабка зашла в свою комнату. Мне было жаль ее, вся эта многодневная кутерьма тяжело далась и железной Степаниде.

Я проснулась оттого, что спина затекла до невозможности. В комнате царили сумерки. За окошком серым облаком дрожал предрассветный туман, размазывая силуэты садовых деревьев в неясные мутные тени. Шевельнувшись, я поняла, что все еще сижу на табурете возле кровати Стаса. Подняла голову и с удивлением поняла, что он не спит, а, прислонившись спиной к стене и положив расслабленные руки на согнутые колени, смотрит на меня. По большому счету, ничего сверхъестественного в этом не было, но я так обрадовалась, что, не рассчитав, скатилась с табуретки. Но тут же перевернулась на коленки и поставила локти на кровать. Чуть прикрыв веки, Стас внимательно наблюдал за моими кувырками, и на губах его застыла весьма непонятная улыбка. Она была грустной и какой-то отрешенной, и вообще, выражение его лица мне совсем не понравилось. Чему он так странно улыбался и что за мысли одолевали эту головушку, оставалось только гадать.

— Привет, — чуть склонив голову набок, я улыбнулась, — как дела?

— Привет… Нормально… Похоже, я малость.., приболел?

— Малость! — фыркнула я, поведав Стасу о вчерашнем кошмаре. — Хорошо бабка в этих делах кумекает…

Тебе лучше, да? Ты как себя чувствуешь? Как плечо? — Устав таращиться на Стаса снизу вверх, я поднялась и уселась рядом. — Дай-ка я тебе лоб пощупаю…

Однако Стас вдруг дернулся от моей ладони, от неожиданности я тоже дернулась и растерялась. Но тут он снова откинул голову к стене и закрыл глаза, а я робко дотронулась до его лба пальцами. Лоб был вполне подходящей температуры, о чем я ему и сообщила. Он кивнул и, не открывая глаз, сказал:

— Я хочу лечь…

— Ага, — ответила я, чувствуя себя невероятно глупо, потому что совсем ничего не понимала, — если что, ты зови…

Стас снова кивнул, и я вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

В полдень, разыскав запасные ключи от городской квартиры, я направилась на автобусную остановку. Выйдя возле городского рынка, я прошла дворами и зашла в подъезд своего дома. Проникнув с некоторым душевным трепетом внутрь квартиры, я, к огромному удивлению, обнаружила, что выглядит моя жилплощадь довольно прилично. В комнате, поставив на место парочку стульев, я подняла с пола валяющуюся бронзовую статуэтку И, глянув в морду ни в чем не повинного медведя, с чувством сказала:

— Ах ты, козел!

Это был, конечно, полнейший самообман, но мне стало чуточку легче.

Покинув квартиру, я прогулялась до площади Свободы, где в обилии располагались телефонные автоматы.

Побегав немного в поисках телефонной карты, я наткнулась на скучавшего возле цветочного развала белозубого парнишку.

— Карту? — вяло спросил мальчик и сплюнул себе под ноги.

— Ага, — радостно кивнула я.

Мальчик вздохнул:

— Башляй…

«Ну и разговоры у детей!» — осуждающе подумала я, совершая взаимовыгодный обмен из рук в руки.

Через минуту я в нетерпении слушала длинные гудки.

К телефону никто не подходил. Я решила немного подождать. Через дорогу зазывно мигали разноцветные фонарики кафе-мороженого. Я попробовала вспомнить, когда последний раз ела мороженое, не смогла и с чистой совестью перешла на другую сторону. Задрав голову, чтобы прочитать название заведения, я на мгновение притормозила и вдруг услышала:

— Белорецкая Анастасия Игоревна?

Не могу объяснить почему, но я сразу поняла, что это не кто-то из моих коллег или соседей по дому, и разглядывала мыски своих туфель.

Может, ответить «нет»? Но я могла бы сказать хоть «Боже, царя храни!», значения это не имело, потому что меня весьма ловко подхватили под локотки и подвели к большому красному джипу. Не стоит, думаю, пояснять, что я очень быстро очутилась в нем на заднем сиденье.

Один из двоих молодых людей бульдожьей наружности сел справа, другой — рядом с водителем. Джип плавно тронулся.

Со все возрастающим удивлением оглядывая мелькающие за окном улицы, я задумалась о том, что вовсе не понимаю, к чему все это. Джип притормозил возле высоких каменных ступеней, и я вопрошающе глянула на своего соседа. Он снова улыбнулся и шустро выскочил из машины, обежал ее сзади и распахнул мою дверцу.

— Прошу!

С сомнением оглядев свой веселенький ситцевый сарафанчик, я явила себя народу и подняла глаза вверх.

«Магия».

— Пожалуйста, сюда! — махнул ручкой мой новоявленный кавалер, и я послушно дунула вверх по лестнице.

Вход для посетителей по случаю раннего часа в ресторан был закрыт, о чем весьма доходчиво извещала черная овальная табличка с золотыми буквами, висящая на дверях. Но для меня было сделано исключение, и через минуту я сидела, зажав, чтобы не очень заметно тряслись, ладони коленями, в том самом зале, откуда не так давно улепетывала со всех ног.

— Анастасия Игоревна? — раздался за спиной низкий мужской голос, и я обреченно кивнула.

Рядом появился элегантный подтянутый мужчина лет пятидесяти. Тонкая золотая оправа очков и аккуратная бородка с благородной сединой совершенно сбили меня с толку, потому что ожидала я нечто расплывчато-пузатое в спортивном костюме.

— Хотите что-нибудь выпить? — приветливо улыбнулся мужчина, устраиваясь рядом.

Я кивнула и сдуру брякнула:

— Абсент…

Дядька улыбнулся, показав, что оценил мой юмор, и повысил голос:

— Кофе для дамы.., без сахара?

Я молча кивнула. Пока не принесли кофе, мой собеседник с энтузиазмом говорил о погоде, местной и всемирной. Я внимательно слушала, поддерживая разговор в основном кивками, прикидывая про себя, не работает ли он в бюро прогнозов. Но вот официант удалился на почтительное расстояние, и мужчина объявил:

— С моей стороны было не слишком вежливо столь долгое время держать вас в неведении, поэтому позвольте сразу пояснить цель нашей встречи. Меня зовут Дмитрий Андреевич…

Именно этого мне и хотелось — узнать его цель, поэтому я превратилась в слух. По мере того как Дмитрий Андреевич разъяснял суть своей нужды, я то краснела, то бледнела, то дышала, то нет. Изображение перед глазами то плыло, то снова фокусировалось, в зависимости от того, как представлял свою точку зрения мой собеседник.

— Поэтому мне очень бы хотелось… (эффектная и многозначительная пауза), чтобы вы честно (еще одна пауза) и откровенно рассказали мне о том, чего я не знаю…

Я с пионерской готовностью уставилась в глаза Дмитрия Андреевича, потому что быстро поняла, какую фамилию носит сидящий передо мной гражданин. Фамилия его была Белый, и он был очень обижен на некоторых сограждан за безвинное попрание его честного имени. И насколько мне позволяла сообразительность, я восполнила пробелы в его знаниях, особенно обратив внимание на бесчеловечный расстрел восьми его человек на даче у Бешеного, учиненный неким Ефимом в паре с неким Совой. Белый сверлил меня пытливым взглядом исподлобья, а я в красках описывала все перенесенные мной ужасы. Но вот наконец он отвел глаза в сторону, пожевал губами и негромко протянул:

— Я всегда знал…

Что именно всегда знал гражданин Белый, я так никогда и не узнала. Переварив всю полученную информацию, Дмитрий Андреевич уточнил:

— Вы абсолютно уверены, что оба они погибли?

Я кивнула. Мне показалось, что его весьма печалил тот факт, что это событие произошло без его участия.

— Что ж… Вы мне очень помогли, Анастасия… Позвольте мне так вас называть…

— Конечно, — хлопнула я ресницами, боясь раньше времени думать, что так легко отделалась.

— Вас отвезут туда, куда вам нужно… Еще раз извините…

Любезнейшим образом расшаркавшись с дяденькой, я пулей вылетела на улицу, наотрез отказавшись от помощи бульдогообразных охранников.

Посмотрев на часы, я поняла, что незапланированная встреча отняла у меня почти полтора часа. Быстрым шагом добралась до соседней улицы, где находился переговорный пункт, и подошла к телефону.

— Алле? — бесцветным голосом произнесла моя собеседница, и я отозвалась:

— Надька, это я…

Еле успокоив завизжавшую от радости подругу, я предложила встретиться на Колымской улице, соседствующей с городским кладбищем. Через пятнадцать минут я с большим трудом оторвала от себя то смеющуюся, то принимающуюся рыдать Надьку и одернула сарафан.

— Ты мне чуть все лямки не пообрывала, — с нарочитой суровостью сказала я, чтобы как-то скрыть охватившее меня волнение, — этак я нагишом останусь…

Надька рассмеялась и чуток успокоилась.

Мы подошли к торгующей цветами старушке и купили у нее все имеющиеся белые лилии. Надежда стала пересчитывать цветки в букете. Вычислив, что их количество нечетное, она решительно оборвала один цветок и положила перед живописно оборванным попрошайкой с синюшным пропитым лицом, дежурящим в воротах кладбища. Тот смерил подругу злобным взглядом и запулил лилию в кусты.

— Ничего святого у людей, — вздохнула Надька и покачала головой.

Через несколько минут она вывела меня к свежей, заваленной венками могилке. С небольшой, обтянутой прозрачным полиэтиленом фотографии на нас лукаво смотрела улыбающаяся Ирка. Присев на стоящую рядом низенькую скамеечку, мы долго молчали. Потом Надька встала, разложила на могиле лилии, поправила сбившиеся от ветра ленты венков.

— Так хорошо? — спросила она, а я вдруг поняла, что обращается она не ко мне.

Высоко над головой, где-то в кронах деревьев, звонко откликнулась птаха, и Надежда кивнула:

— Значит, хорошо… — Она попробовала улыбнуться, вышло довольно кисло. — Пойдем, Стаська, помянем подружку…

— Пойдем, — согласилась я, вставая, — только мне надо кое-что сделать.., то есть сказать…

Взглянув на Иркину фотографию, Надежда прощально махнула рукой, развернулась и медленно пошла по тропинке к воротам. Я подошла ближе, присела возле свежего холмика и склонилась губами к самой земле.

— Ирочка, — бормотала я, положив ладонь на согретую солнышком, рассыпающуюся под пальцами землю, — ты прости меня, пожалуйста.., прости… И за альбом твой… Я сожгла его, там, в подвале… Слышишь, Ирка, пожалуйста, прости меня…

* * *

Распахнув тяжеленную дверь своей квартиры, я кивнула подруге:

— Проходи…

Сбросив у двери босоножки, Надежда босиком прошлепала на кухню и водрузила на стол две сумки с провизией. Быстренько сполоснув руки, мы засунули в холодильник продукты, нацепили фартуки и взялись за дело. Во время стряпни мы почти не разговаривали, да и настроение как-то к пустой болтовне не располагало.

Наверное, поэтому через час все было готово, я вытащила чистую белую скатерть и накрыла на стол.

— Ну что? — вопросительно посмотрела я. — Садимся?

Надежда кивнула и принесла из кухни стопку свежеиспеченных блинов. Я смотрела на ее руки, они так дрожали, что я поспешно приняла у нее тарелку и сама поставила на стол.

— Садись, Надя, остальное я сама…

Распечатав бутылку водки, я наполнила стопочки.

Подруга, часто моргая, смотрела куда-то в середину стола и молчала.

— Надь… — тихо позвала я.

Она посмотрела на меня и взяла стопку:

— Пусть земля ей будет пухом…

Мы выпили, проклятая водка никак не хотела проливаться внутрь, обжигая рот и горло, и без того полные горечи. Надька со стуком поставила стопку на стол и вдруг, уронив голову на руки, взвыла, словно подстреленная волчица:

— Ох, Стаська…

Я сидела не шевелясь и старалась не смотреть на нее, но сердце молотом билось в ребра, не давая вздохнуть.

— Уеду я отсюда, — выплакавшись, шептала Надька, комкая в руке носовой платок, — к чертовой матери уеду…

Я кивала, мало прислушиваясь к ее словам и думая о том, что сегодня вместе с оторванным цветком белой лилии из моей жизни исчезло что-то очень важное и невосполнимое.

— Стаська, — пряча от меня глаза, подала голос Надежда, — а ты знаешь, кто это.., сделал?

— Да, — ответила я, усмехнувшись, — я знаю столько всего, что самой тошно… А хочешь, расскажу тебе все с самого начала? — Надежда не отозвалась, а я продолжила:

— Так вот… Что, собственно, явилось именно началом, то есть с чего все началось, точно тебе сказать не могу. Хотел ли Ефим просто развлечься на отдыхе или придумал все это заранее, теперь никто не узнает…. Дело в том, что в столь отдаленные от дома места друзей гостеприимного Вадима Савченко привело горячее желание совершить одну, я бы сказала, весьма незаконную сделку.

Поскольку обе стороны в подобных предприятиях вполне обоснованно опасаются друг друга, то для обеспечения взаимовыгодной безопасности они ищут некоего посредника. В церемонии существуют определенные неписаные правила: посредник, называющий место, время и условия обеим сторонам, не встречается с продавцом и покупателем в одно и то же время. Каким образом Ефим узнал, где будет встречаться посредник с покупателем, не знаю. Может, догадался, может, кто-то подсказал…

Покупателями, как потом выяснилось, были люди гор.

Поэтому лично я думаю, что Ефим сообразил, что с гостями с Кавказа, скорее всего, встретятся за столом.., где?

Правильно, в самом крутом ресторане города. А какой у нас самый крутой ресторан?

— «Магия»… — буркнула Надька.

— Правильно! Принадлежит к тому же Белому Дмитрию Андреевичу… Впечатляющий мужик, на профессора похож… Одним словом, так это или нет, уже не проверишь, но факт остается фактом: Ефим скромненько сидел в ресторане, где в итоге состоялась встреча посредника и покупателя. То есть наш мальчик всего-навсего вычислил, кто посредник, и то, что он с покупателем уже встретился…

Покупатель покидает ресторан, счастливый и довольный жизнью. Ты, кстати, помнишь, что Ефим был один?

Коля сидел в машине… Довольно странно, если учесть, что твой друг прохлаждается в ресторане. Третьего, Жука, то есть Юры, не было вообще. Вернее, мы его не видели. По той простой причине, что он осторожненько пошел вслед за покупателем, беспечным дитем гор…

И тут — мы. Как подарок ко Дню Конституции…

И Ефим демонстративно учиняет эффектный разгром, мол, смотрите, люди добрые, я тут сижу, отдыхаю: а какие-то ханурики бесчинствуют, позоря честные имена учительниц местной школы. И мы уезжаем. С грохотом, воплями и битьем стекол…

Дальше ты знаешь… Отчаянные парни привозят Ирке забытый подарок, который наша официантка, не задумываясь, вернула Бешеному за стольник. Но они привезли еще кое-что. Вернее, кое-кого. Дождавшись, когда посредник — Простырь — покинет ресторан, они дают ему по башке и засовывают в багажник. Привозят несчастного посредника во двор к Савченко и оставляют в машине. Потому что в доме Савченко полно народу и вытаскивать его при всех никак нельзя. И хотя все они люди Гордея, о новых правилах игры знают только четверо: сам Гордей, Ефим, Коля и Юра, который уже вернулся, вычислив машину, на которой ездят кавказцы. Еще им приходится просветить хозяина, то бишь Сову, без которого им трудно обойтись. Они же не у себя дома, здесь они чужаки… У Совы и подходящий человек есть — Мутный, постоянно обдолбанный наркоман, который, по-моему, до последней секунды точно не знал, на том он свете или на этом… Короче, вся честная компания, человек десять, сидят у Совы и ни черта не знают об изменении культурной программы…

— Подожди, подожди… — нахмурилась Надька, — я уже запуталась… Какой программы? Что собирались покупать у них дети гор?

— О-о! — восторженно протянула я. — Разобраться в этом было труднее всего! И поверь, дорогая, если бы Стас был менее любопытен и не проявил такой исключительной настойчивости в беседе с Савченко-старшим, правды мы сроду бы не узнали… Но давай лучше по порядку, потому что, если я тоже здесь запутаюсь, выпутаться будет весьма затруднительно…

— Давай, — согласилась подруга и наполнила стопочки. — Чую, что без этого нам не обойтись…

С этим трудно было не согласиться, и, закусив, через пару минут я продолжила:

— Итак, связанный Простырь лежит в багажнике машины. А три молодых симпатичных джентльмена пьют горячительные напитки в обществе трех молодых девушек… С вечера до самого позднего утра…

— Это с нами, что ли?

— Ну да… Мало того, что половина деревни знает, что они провели ночь вместе с нами, самое главное, об этом в свое время узнают и люди Белого…

— Но они ведь не всю ночь…

— Правильно, дорогая… Время не терпит, потому что в полдень Простырь должен был бы встретиться с человеком Гордея, и если бы он, к примеру, сообщил, что стрелка назначена на час, то наши мальчики просто ничего не успели бы сделать… И нас активно спаивают.., если помнишь…

— В общих чертах…

— Кстати, когда я.., уснула…

— Не уснула, а свалилась со стула…

— Ирка спьяну болтанула что-то о моих богатых родителях… Может, помнишь?

— Анастасия, — испугалась подруга, — я абсолютно ничего…

— Ясно… Потом и ты уснула, но Ирке не спалось, молодые люди ни старались… Тогда Ефим и Бешеный… в смысле Коля, выходят, словно по какой-то надобности.

Юра развлекает Ирку, но через некоторое время она находит повод, чтобы выйти на свежий воздух… И полетела к дырке в заборе, и успела как раз в тот момент, когда из багажника вытаскивали избитого Простыря. Узнала она его или нет, не знаю… Простыря тащат в подвал… В то же время ее начинает искать Юра, находит и соображает, что она все видела… Но вида он не подает, и Ирка даже потом сама показывает ему свой любимый альбом, вытащив из тайника… Потом Ефим с Бешеным возвращаются к нам…

— И что они у Простыря узнали? — почесала в затылке Надька.

— Во-первых, где обосновались гости с Кавказа, Юра ведь мог потерять южного гостя. Но вот со временем выходит не очень удачно… Встреча назначена аж на поздний вечер, поэтому очень велик риск, что Белый хватится Простыря гораздо раньше. Но отступать уже некуда, Простырь, как говорится, уже схвачен и отфигачен…

— И они просто сидят и ждут?

— Конечно. Но им никто ничего не сообщает. Человек Гордея сидит в условленном месте, ждет, бедняга, полдня, но никто не приходит… Что такое? Недоумевающий Гордей дожидается вечера и приезжает к Дмитрию Андреевичу Белому. Спрашивает: что, мол, такое, что за несправедливость? Мы сидим, ждем, ждем… У меня товар портится… Хотя мне, говорит, между прочим, известно, что ваш человек по прозвищу Череп встречался с одним из моих помощников, Седым… Даже свидетели есть… Не здесь ли собака зарыта? «Не знаю, — удивляется гражданин Белый, — и сам не пойму, куда подевался грузчик из магазина „Талисман“ товарищ Простырь»…

А еще не знал гражданин Белый, что в ту самую минуту, когда он беседовал с гражданином Гордеем, возле рыбхоза из весьма привлекательного джипа марки «Тойота» посредством трех автоматов сделали винегрет.., с тремя трупами…

— А трупы эти…

— Беспечные дети гор…

— Которые…

— Везли на стрелку баксы. Для покупки…

— Покупки чего? — выгнула брови Надька, безмерно увлекшись отгадыванием ребусов.

— Оружия… — пропела я и улыбнулась.

— Оба-на… — сказала подруга и открыла рот.

— Это точно, — согласилась я. — И Ирка ничего не перепутала. В подвале этого оружия до чертей. Но самого интересного ты еще не знаешь. После того как наши ребята покромсали «Топоту», они очень тихо вернулись в дом к Иришке… На территории их встретила отважная Масленка, которая, к несчастью, разделила участь своей хозяйки… Правда, она успела разодрать Ефиму все ноги… Славная была кошка. Я думаю, что вслед за кошкой погибла и Ирка, им не было резона с ней возиться, все, что им было интересно, они и так знали. Уверена, что убрать Ирку предложил Ефим. Потому как он отличался особенностью думать на много ходов вперед. И в недостроенном коттедже на той стороне улицы Мутный роет две ямы: для Иришки и для Простыря. Юрка показывает им ее тайник, где весьма удобно спрятать «дипломат» с денежкой. Из дома Савченко к тому времени все разъезжаются, остается только он сам, наша троица, наркоман Мутный и Седой, посаженный под арест по подозрению в сговоре. На него, собственно, и собирались свалить все скопом, поэтому дали Седому сбежать, решив, что он немедленно исчезнет. Но он, между нами говоря, был далеко не дурак и понимал: уйди он в бега, за ним спустят всю свору Белого, чью безупречную репутацию затоптали самым наглым образом.

— А почему Простырь оказался на крыльце, а не в яме?

— Глотку Простырю перерезал Бешеный.., во время дружеского общения в подвале. Грязную работу по закапыванию трупов поручают Сове и Мутному. Бешеного, как честно выполнившего свою работу, с песнями провожают на дачу. А Ефим с Совой пристраивают Простыря на видном месте и рядом — финочка с пальчиками дурака Коли. А перед этим невзначай сворачивают голову Юре. Знаешь, как говорится, пять на два не делится…

Иру и Юрку хоронят в тех самых ямах… Ефим докладывает Гордею, что Юра по прозвищу Жук, влюбившись по самые гланды, похищает честно награбленные деньги и скрывается в неизвестном направлении. Гордей жутко расстроился. И тут Ефим выдвигает встречное предложение: есть тут одна девица, с виду дура дурой, но мамаша у нее чрезвычайно богатая. Здесь также отдыхает братец этой самой девицы, а не попросить ли его передать мамаше, что она задолжала нам триста тысяч баксов?

— Батюшки, — ахнула Надька, затрясла головой и снова налила по полной. — Неужто правда?

— Чистейшая… — Я подняла стопку и посмотрела на просвет:

— Чище, чем эта водка…

— Бывают же гады… — с чувством протянула подруга. — А как смотрел!

— Однако, прежде чем говорить с братцем, девицу надо выманить из дома… — И я подробно изложила Надьке события той ночи, когда Ефим принес камни. — А на следующую ночь изумруды пропадают… Я кидаюсь помогать возлюбленному, навравшему мне такую кучу всего, что до сих пор не пойму, как он сам не запутался.

И самое обидное в том, что всему я поверила.

— Да, — мотнула головой Надежда, — мы, женщины, вообще очень доверчивые создания… А волосатые свиньи этим всегда пользуются! — Тут подружка шарахнула вдруг кулаком по столу и добавила непечатно.

— Надька, — позвала я с тревогой в голосе, проследив направление движения ее руки, — ты.., это.., сбавь малость обороты, а то не дослушаешь до конца. И вообще, пить вредно.

— Правильно, — поддержала Надька, — не только вредно, но и полезно….

Мы похихикали, и я вновь вернулась к рассказу.

— Полетели мы с Ефимом за помощью. В Москву.

В общем-то, я думаю, мы и в самом деле ехали в Москву, но тут неувязка вышла. Сел кто-то нам на хвост, да так, что только в бампер не подталкивал. Я думала, что это Череп, а оказалось, Стас. Это я, конечно, потом узнала…

И вместо Москвы мы оказались в холоднющей вонючей луже, и ты бы видела, как бегал вокруг нее Ефим, когда «Мерседес» решил поиграть в «Титаника»! Как мы добирались до дома, я даже вспоминать не хочу… Теперь Ефим снова вспомнил о Бешеном. Бешеный днем отправился к Стасу с интересным предложением и должен был забрать нас утром на машине, но Стас чуть им всю обедню не испортил. И испортил бы, если б.., не я.., с медведем.

К этому моменту Надежда уже устала хлопать от удивления челюстью, поэтому так и сидела с открытым ртом, чтобы не тратить напрасно время и силы.

— А этот гад едва не пристрелил Стаса… — Тут уж я и сама разволновалась, вспоминая события той ночи. — Вот за то, что все обошлось, точно надо выпить…

Поскольку тост получился вроде как за здоровье, мы звонко чокнулись.

И я рассказала дальше. Про салат из одуванчиков, про конец страдальца Мутного, про шкаф в соседней спальне…

— Глянула я мельком в шкаф и закрыла дверцы. Но в мозгу что-то щелкнуло… В чем дело — сама не пойму Взяла да опять открыла. Смотрю, на полке коробки сложены, много, штук двадцать. И все черные, бархатные…

И бумажки беленькие сбоку прилеплены. На одной написано: «Коллекция природных минералов. Кварц». На другой — «Коллекция природных минералов. Сланец»…

Пирит, агат… Даже галька есть! Тут уж я крепко задумалась. Про выкуп мне, конечно, и в голову не приходило, но то, что дурит меня Ефим по полной программе, это я поняла. И не меня одну. И все Бешеному и рассказала.

Он как про Простыря узнал — осатанел. Не дай господи такое еще раз увидеть! Дурак он, конечно. Бешеный, был, но как-то жалко его… Лежит сейчас где-то в сырой земле… Как нас тогда Седой нашел, до сих пор понять не могу. Да и он долго не пробегал, — я задумчиво взглянула на потолок.

Пожалуй, я верно поступила, убедив сегодня Дмитрия Андреевича Белого в том, что семерых его человек, не считая самого Семена, расстреляли Ефим с Совой. Про Стаса тот и слыхом не слыхал, а Стасу лишние неприятности ни к чему. Поэтому, напомнив себе, что береженого бог бережет, я в точности повторила эту версию Надежде. Какая, в сущности, теперь разница?

Когда я закончила рассказывать, Надежда помялась немного и вдруг спросила:

— Стаська, теперь ведь все закончилось?

— Закончилось вроде, слава богу… По крайней мере, я так думаю.., и надеюсь…

На середине мою фразу прервал звонок в дверь. Мы дружно дернулись и уставились друг на друга перепуганными глазами.

— Не открывай… — прошептала Надька.

— Почему? — прошептала я еще тише и, вытянув шею, прислушалась.

— Может, он уйдет…

— Кто?

— Ну тот.., кто дверью ошибся…

— Какой дверью?

— Ну твоей…

— Ты совсем, что ли, обалдела? Сама-то понимаешь, чего городишь? — шепотом возмутилась я, но открывать и в самом деле не спешила. Вдруг тот, кто ошибся, все-таки уйдет?

Но тот, кто был за дверью, оказался человеком настырным, поэтому позвонил снова. Я покосилась на подругу и увидела, что она сделалась белой, словно простыня после тети Аси.

— Надька, тебе плохо, что ли? — встревожилась я, одновременно вздрогнув от третьего звонка.

— А тебе хорошо? — резонно заметила она и оживилась:

— Ой, вроде ушел…

— Пойду в глазок посмотрю, — шепнула я, вставая, а подружка торопливо зашептала:

— А если он в глазок выстрелит?

Тут уж я разозлилась, плюнула, подошла к двери и прильнула к глазку.

— Не может быть… — сказала я растерянно, а подруга полезла под стол. — Да не надо! Это Стас…

Распахнув дверь, я отступила в сторону, пропуская Стаса в квартиру.

— Зачем это ты с постели поднялся? — нахмурилась я, всячески стараясь скрыть смущение. — Тебе вставать нельзя, плечо опять… — Тут я оглянулась и увидела Надьку, робко высунувшую кончик носа из-за края стола.

Опознав Стаса, она хрюкнула и полезла наверх. Ткнув пальцем в ее сторону, я кашлянула. — Это она.., вилку уронила…

Надька вползла на стул, широко улыбнулась и расплылась:

— Привет, Стасик… — Тут она запнулась и ойкнула:

— Батюшки, а что у тебя с лицом?

— Привет, — сдержанно отозвался Стас, проходя в комнату, — побрился неудачно.

— А-а! Садись, надо помянуть по-хорошему рабу божью, — засуетилась подруга, доставая для него тарелку, — чтобы все по-людски…

Стас сел, я живо пристроилась по соседству, исподтишка косясь на него снизу вверх. Я видела, что он сердится, и, хорошо его зная, понимала, что долго молчать он не будет. Мы помянули Ирку, выпили.

Потом мы посидели немного, вздыхая по очереди, потом Стас аккуратно отодвинул свою тарелку и повернул ко мне голову.

— Ну что? — спросил он, глядя в упор, я непроизвольно втянула голову в плечи и поняла — началось…

— Ой, — тут же жизнерадостно вскинулась Надежда, торопливо выбираясь из-за стола, — пойду-ка я чайник поставлю… Чайку попьем…

Она моментально исчезла из поля зрения, и я услышала, как хлопнула кухонная дверь. Видимо, вопреки своим привычкам Надька решила не подслушивать.

— Ну что, — снова повторил Стас и, надо признать, в его голосе не было и намека на шутливость, — ты этого хотела?

Я вытянула шею и посмотрела на него, показывая тем самым, что совсем не понимаю существа вопроса.

— Ты хотела узнать, поползу ли я за тобой, как побитая собака на трех лапах, если ты опять исчезнешь из дому, никому не сказав, куда направилась?

Я поспешно отвела взгляд, а в груди вдруг полыхнуло огнем так, что сбилось дыхание. Потому что я сейчас и сама отлично понимала, что Стас попал в десятку. Тогда, утром, это представлялось мне совсем по-другому, но теперь…

— Да, — вновь заговорил он, — поползу… И ты это знаешь… И ты всегда это знала, ведь так? Только это ничего не может изменить, понимаешь?

В дверях вдруг кто-то робко кашлянул. Переведя мутный взгляд на дверь, я различила в коридоре мающуюся Надьку. Встретившись со мной глазами, она выпалила:

— Мне это.., домой пора… Все, пока! Я завтра на дачу приеду… Завтра… Ну, я пошла!

Она покинула квартиру столь стремительно, что мы не сразу сообразили, что произошло.

— Кажется, Надя ушла, — неуверенно сказал Стас, — по крайней мере, мне так показалось…

— Угу, — пискнула я.

Повисла неловкая пауза, которую прервала я. Вскочив, я вылетела из-за стола, развернулась к Стасу и заорала:

— Ты дурак! Хоть понимаешь, какой ты дурак? Глаза у тебя есть?

Однако, задав ему эти два вполне конкретных вопроса, ответа я дожидаться не стала.

— Нежели ты думаешь, я не понимаю, что за мысли тебя изводят? — Он прятал глаза, но побелевшие костяшки стиснутых кулаков его выдавали. — Я — взбалмошная доченька богатых мамочки с папочкой? А ты всего-навсего телохранитель… Мамин. Но то, что ты охраняешь, сейчас очень далеко отсюда… А я здесь, рядом… Значит, никак не можешь разобраться между долгом и…

Я запнулась, не решившись произнести последнее слово. Может, я забила себе голову романтической чепухой, принимая желаемое за действительное? Но тут Стас поднял голову, и наши глаза встретились…

— Черт возьми, ну почему непременно я первая должна признаваться? Неужели ты не можешь сказать, что я тебя люблю?

Стас растерянно отпрянул:

— Ты меня?

— Ну, — я поняла, что сбилась, — то есть ты меня…

И еще я поняла, что вопреки своему твердому убеждению, что признаваться в любви первым должен мужчина, только что сделала это сама. И тогда я просто шагнула к Стасу. Он поднялся мне навстречу, и в следующее мгновение, оказавшись в кольце крепких рук, я уткнулась носом в его широкую грудь и закрыла глаза, ощущая сумасшедший стук сердца. Прижавшись щекой к моей бестолковой головушке, Стас прошептал:

— И откуда только ты взялась на мою голову.., шмакодявка мелкая?

Говорите что хотите, но это было самое настоящее признание в любви. Сердце мое потекло вдруг сладкой свечкой, я всхлипнула в ответ и, встав на цыпочки, потянулась вверх.

— Стасик, — выдохнула я, заглядывая ему в глаза, — а.., за столом ты правду сказал?

Он улыбнулся, закивал и вдруг подхватил меня на руки. Я ахнула от неожиданности, обхватила его за шею и рассмеялась. И никакие слова, и никакие клятвы уже не были нужны, потому что я лучше всех на свете знала, о чем говорят эти смеющиеся темно-карие глаза.

Я покосилась на будильник и вздохнула.

— Скоро совсем стемнеет, надо ехать, бабка, наверное, волнуется…

— Не волнуется. Я ей сказал, что ты здесь переночуешь, тебе завтра к девяти утра.., вот!

Он извлек из кармана джинсов малопривлекательную желтоватую бумажку и протянул мне.

— Повестка… — прочитала я и скорчила рожу:

— Ну и что я там буду говорить?

— Правду, только правду, и ничего, кроме правды… — снова усаживаясь в кресло, изрек Стас.

— Понятно, — качнула я головой, — значит, как всегда… А как ты узнал, что я здесь?

Стас весело хрюкнул:

— Немудрена задача… У кладбище две симпатичные молодые девушки купили белые лилии. Эти лилии остались на Ириной могиле… Потом эти девушки сели на восьмой трамвай. Восьмой куда идет?

Я посмотрела на него с большим уважением. Но если бы вместо цветка Надька дала синему попрошайке червонец, фиг бы он чего узнал.

— Ладно, мистер Шерлок Холмс, давайте ложиться спать, похоже, что завтра будет нелегкий денек… Ты поедешь со мной завтра?

— Конечно, — отозвался Стас, вставая, я была уверена, что про себя он добавил: «А куда от тебя деваться?»

Пока я в поисках постельного белья копалась в недрах шкафа. Стас обвел комнату оценивающим взглядом и саркастически поинтересовался:

— Как же ты, интересно, здесь своих гостей укладываешь?

Я живо высунулась из-за дверцы.

— Стасик, — плавясь от счастья, пропела я, — это же ты меня ревнуешь…

— Еще чего! — с досадой буркнул тот, а я бросила белье и опять полезла к нему с поцелуями.

Он посопротивлялся для вида пару секунд, а еще минут через двадцать чистосердечно признался, что я права на все сто.

Выйдя из ванной, я прошлепала босиком по коридору и растерянно замерла в дверях комнаты. Моя кровать была аккуратно застелена, а Стас потихоньку примерялся к раскладыванию кресла-кровати. Он оглянулся на дверь, несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга, потом я забросила куда-то к чертовой бабушке свой халат и позвала:

— Иди ко мне…

В одиннадцать часов двенадцать минут я устало толкнула белую крашеную дверь и окинула взглядом коридор. Возле зарешеченного окна на обшарпанном деревянном стуле сидел Стас, неторопливо качал ногой и изучал свежую местную прессу.

— Спасибо, Анастасия Игоревна, — разулыбался мне вслед суровый молодой человек в штатском, — до свидания!

Я оглянулась и тоже расплылась от уха до уха.

— Всего хорошего, Антон Михайлович!

Сегодня у сурового молодого человека были все основания для хорошего настроения. Потому что в течение почти двух часов я старательно ему втолковывала, насколько веселее меня провел он последние дни. Всей правды он, конечно же, не узнал, но и тем, что услышал, остался очень доволен.

Неторопливо спускаясь по поскрипывающим деревянным ступенькам. Стас поинтересовался:

— Ну и чего ты там врала?

— Я врала? Да я правду, только правду, и ничего, кроме правды.., насколько это возможно…

— А-а! — протянул Стас уважительно. — Тогда ясно.

Теперь у следователя голова дня три болеть будет.

— Такая уж у него работа, — вздохнула я, уцепила Стаса под локоток и запрыгала рядом.

Через полчаса мы уже вылезли из автобуса возле Горелок. Поглядывая украдкой на часы, я размышляла о том, что, весьма возможно, мы поспеем как раз к обеду. Есть хотелось ужасно, позавтракать мы не успели, потому что с утра неожиданно нашлись занятия гораздо более увлекательные.

Углядев нас на пороге, бабка подбоченилась, поджала губы и скороговоркой выдала все то, что она думала по поводу моего вчерашнего исчезновения. Я только улыбалась и поглядывала в сторону кухни, распространяющей неземные ароматы. Бабка явно сварила свой фирменный борщ и прекрасно понимала, что теперь может шантажировать нас чем угодно. Но сегодня, как видно, она была не в ударе, и через каких-нибудь полчаса, вымывшись, мы уже сидели за столом, щедро сдабривая кулинарный шедевр чесноком и сметаной.

После обеда я отправилась мыть посуду, а бабка Степанида заставила Стаса снять рубашку и с пристрастием принялась изучать многочисленные повреждения. В целом она осталась довольна, но под конец осмотра поправила вдруг на носу очки и стала с недоумением разглядывать его правое предплечье. Я уже закончила с посудой, поэтому подошла поближе, вытянула шею, посмотрела и тут поняла, что это.., следы моих собственных зубов.

— О-о-о… — потянула я, плавно переместившись за бабкину спину, — а-а.., это он ударился.., споткнулся… то есть упал…

Бабка снова поправила очки, оглянулась на меня, повернулась к Стасу и, с явным трудом сдерживая смех, покачала головой:

— Ты уж, Стас, на ногах крепче держись, что ли…

Мы с ним переглянулись украдкой, и он торопливо отозвался:

— Конечно, Степанида Михайловна, конечно!

Часа два мы с бабкой возились по хозяйству и в огороде, Стас опять строил баню, причем дело у него двигалось такими темпами, будто он всю жизнь только этим и занимался. Наконец я услышала со двора Надысин голос.

— Привет, дорогая! — обрадовалась, увидев меня, подружка и сразу предложила:

— Пошли купаться!

Я оценила ее предложение по достоинству, и вскоре мы втроем направились в сторону речки. Накупавшись, мы развалились рядком на горячем песочке, я пристроила голову Стасу на плечо и блаженно закрыла глаза, размышляя о том, как мало надо человеку для счастья. Однако подремать мне не дали. Лежащая справа подружка заерзала, завздыхала и наконец произнесла:

— Насть, а деньги в той «Тойоте» все-таки были?

Не открывая глаз, я улыбнулась и отозвалась:

— Угу…

Несколько минут царило молчание, потом Стас перевернулся на живот и почесал в затылке:

— И «дипломат» спрятали в тайнике?

— Угу…

— Но его там… — протянула Надежда, и я почувствовала, как меня с ожиданием разглядывают две пары заинтересованных глаз.

— Нет, — закончила я и опять улыбнулась.

— Стаська, хватит скалиться! — толкнула меня в плечо подружка. — Куда деньги-то делись?

— Следствие пришло к выводу, что валюта, если она была, вероятнее всего, сгорела во время пожара. Там не то что деньги, там тела после гранат еле собрали. Так что…

— Так ведь следствие к этому выводу ты привела!

— Ага, — согласилась я.

С обеих сторон послышались разочарованные вздохи, я подождала, пока ребята улягутся и как следует расслабятся. Приподнялась на локте и заявила:

— Есть у меня один тракторист знакомый…

* * *

Я постучала в невысокую голубую калитку и осторожно глянула по ту сторону забора. Замаскировавшийся возле самой ограды Мотя понял, что его вычислили, разочарованно улыбнулся и сказал:

— М-ам!..

— Привет, Мотя! — обрадовалась я и попросила: Позови, пожалуйста, Елену Петровну!

Ротвейлер, подозрительно оглядываясь на нас, отошел на несколько метров в глубь двора и, повернувшись в сторону дома, неторопливо прогремел:

— Ва-у.., ва-у.., ва-у-у!!!

— Надо же, — изумился Стас, — вот это голосок!

— Вот это голосок! — эхом повторила Надька и спряталась за широкую Стасову спину.

Тем временем из дверей дома выглянула хозяйка.

Приложив ко лбу ладонь, она пригляделась и обрадованно воскликнула:

— Да это же Настя!

Поскольку это было чистейшей правдой, я широко улыбнулась и кивнула:

— Здравствуйте!

Я представила ей Стаса и Надьку, и Елена Петровна пригласила нас в дом, по дороге расспрашивая, как я прошлый раз добралась до Горелок. Не желая расстраивать добросердечную старушку, я уверила ее, что добралась прекрасно. Поболтав немного, я спросила Елену Петровну о внуке. На наше счастье, оказалось, что он должен быть с минуты на минуту. Любезно отказавшись от предложенного чая, мы поговорили еще немножко с хозяйкой и скоро услышали шум подъезжающей машины. Мотя расстарался как следует, отмечая приход любимого хозяина, и через пару минут в коридоре послышались шаги. Дверь открылась… Я-то уже была к этому готова, а вот подружка вдруг охнула, торопливо прикрыв рот рукой, и побледнела. Потому что в горнице вновь появилось солнышко. Широко улыбаясь, Ленечка приветливо поздоровался с гостями, явно задержав взгляд на очумевшей подруге. Он пригласил нас за стол, но, чтобы зря не отнимать у людей время, мы отказались. Пока Надежда потихоньку приходила в себя, мы со Стасом быстренько изложили Ленечке суть нашей нужды. Тот задумчиво потер подбородок и повторил:

— Трактор? Знаешь, я думаю, здесь сподручнее будет экскаватор…

* * *

Несколько минут я сосредоточенно оглядывалась вокруг, чтобы абсолютно точно удостовериться, что не ошиблась. Конечно, со стопроцентной точностью трудно было определить, что это то самое место. К тому же сейчас был белый день и ярко светило солнце, а в прошлый раз было темно и лил проливной дождь.

— Ну? — нараспев протянула Надька, мимоходом демонстрируя свои неплохие вокальные данные, и покосилась влево. Слева, в трех шагах от нее, стоял златоглавый Ленечка и сосредоточенно наблюдал за моими действиями.

— Ага, — воскликнула я, увидев висящий на одном из кустов деревянный кол с намотавшейся вокруг колючей проволокой, — это здесь!..

Я ткнула пальцем в слабо колышущуюся черную поверхность. Стас встал рядом со мной и задумчиво склонил голову:

— Ты уверена, что здесь настолько глубоко?

— Глубоко, глубоко, — подтвердил Ленечка, — есть котлованы и по десять метров. Не зря же говорят — места гиблые, никто и связываться не хочет. Здесь чего ни выкопай, все одно зальет, пикнуть не успеешь.

— Леонид, может, приступим?

— Конечно! — радостно отозвался тот, они вместе со Стасом отошли к яме и принялись оживленно размахивать руками.

— Теперь дело за мужчинами, — махнула я рукой, — пойдем в машине посидим, думаю, тут надолго…

Мы сели в стоящую неподалеку «четверку», позаимствованную за бутылку водки у Надькиного соседа.

— Ну что, — ухмыльнулась я, устраиваясь поудобнее, — втюрилась?

Надька томно вздохнула и глянула на меня телячьим взглядом. Здесь все было ясно и без разговоров.

Меж тем Ленечка удалился в сторону дороги, и через несколько минут из-за кустов послышался рев мотора и лязг гусениц.

— Первая танковая… — прокомментировала Надька, наблюдая за осторожно вползавшим на изрядно потоптанную полянку экскаватором. — Интересно, что все-таки из всего этого получится?

Понаблюдав немного за энергично взявшимися за дело мужчинами, я откинула назад спинку сиденья и блаженно закрыла глаза. Единственное, что мне сейчас мешало, это любимая подруга, с настойчивостью навозной мухи жужжавшая над ухом. В какой-то момент я осознала, что Надька повысила голос и повторяет вопрос не в первый раз.

— А что это ты днем спишь? Не выспалась, что ли? — Я недовольно покосилась в ее сторону, а она вдруг радостно вскинулась и заверещала:

— Ах, вот оно в чем дело!

Я-то гляжу! И у Стаса синяки под глазами…

— Стасу синяки набили… — поправила я, хорошо поняв, что теперь дорогая подружка просто так не отцепится.

— Ну да… Слушай, Стаська. — Тут она принялась тормошить меня за руку, так что открыть глаза все же пришлось. — Я так за вас рада! Вот ей-богу рада! Стас, он ведь…

— Я знаю, — улыбаясь, сказала я.

Надька подпрыгнула на сиденье, отчего машина заходила ходуном, и снова дернула меня за руку:

— Стась, а бабка-то что?

Тут я приподнялась на локте и отозвалась:

— Надька, если скажу — не поверишь…

Та заволновалась:

— Так ты скажи сначала…

— Бабка нас благословила…

— Иди ты… — недоверчиво протянула Надька и даже переспросила:

— Бабка Степанида?

— Ну а кто еще? Мы когда из города вернулись, она немного странная была… Тихая такая, все чего-то думала… А вечером, как спать идти, я на пороге комнаты остановилась, на бабку глянула. Она на меня. Тут Стас подошел и меня обнял. Ну, думаю, сейчас мы оба окажемся на улице… Бабка все смотрит. Стас говорит: «Пошли!», и в комнату шагнул, а Степанида вдруг перекрестилась и говорит: «Подойдите!» Конечно, мы подошли. А она притащила икону… Свечу, говорит, венчальную я уж за вас сожгла… Я тебе честно скажу, мы со Стасом малость растерялись… Ну ты же бабку знаешь… И благословила…

Надька задумчиво прошептала:

— Вот тебе и бабка Степанида… — Она немного посидела, уставившись в потолок задумчивым взглядом, и вдруг оживилась:

— Слушай, Стаська, а как ты догадалась?

— О чем? — не поняла я, и подруга кивнула за окно на работающий экскаватор. — Ах, это… О чем бы ты переживала, если бы утопила свой «Мерседес»?

— «Мерседес»? — уточнила Надька. — Я бы не переживала. Я бы сразу повесилась…

Я согласно кивнула:

— Это точно… А Ефим первым делом вспомнил о вещах… В багажнике. Понимаешь, мы же ехали в Москву, и никого об этом он предупреждать не собирался… Ни Гордея, ни Бешеного, ни Сову… И когда мы остались без машины, деваться ему уже было некуда. Пришлось искать Бешеного. А пока мы сидели у Бешеного на даче, Ефим куда-то уезжал на его машине. И в это же время я поняла, что Бешеный и не подозревал о том, что мы пытались уехать в Москву. И когда Ефим вернулся, они даже чуть не подрались. Чего уж ему наплел Ефим, не знаю. Но врать он был большой мастер. А я увидела, что его кроссовки перепачканы чем-то весьма странным… — Я потянулась и распахнула дверцу машины. — Смотри…

Видишь, какая здесь земля? Черная, с зеленью, словно с тиной? Он приезжал сюда и пытался сообразить, как вытащить машину. И поскольку он отсюда не уехал, значит, сделать этого не смог. Поэтому и держал меня как запасной вариант. Чем черт не шутит, вдруг бы чего обломилось…

— Матерь божья, — вздохнула Надька, — вот сволочонок оказался! Но как смотрел!

— Да, — согласилась я, — уж чего, а смотреть он умел…

И, уютно устроившись на сиденье, закрыла глаза и моментально заснула.

— Стаська, Стаська, иди скорее! — Не разобрав спросонья, в чем дело, я подскочила и едва не боднула головой возбужденно вопящую Надьку. — Вставай же, корова, багажник торчит!

— Кто торчит? — не сразу въехала я, но тут же вскочила.

Я шустро вылезла на свежий воздух и подошла к ребятам. Ленечка тем временем поспешно отгонял экскаватор к дороге. Как оказалось, пока он рыл новую яму рядом с той, куда нырнул «Мерседес», земля под тяжелыми гусеницами разъезжалась прямо на глазах. Поэтому Ленечка не стал дожидаться, пока экскаватор присоединится к «Мерседесу». Посмотрев на результаты их трудов, я поняла, что расчет оказался ювелирно точным.

Новая яма была выкопана с тем расчетом, чтобы слить в нее жижу из первой чуть ниже уровня багажника «Мерседеса». Яма, в которой тот находился, была достаточно узка, чтобы он опустился на колеса, и машина находилась в вертикальном положении. Экскаватор сломал тонкую глиняную перемычку между ямами, и теперь нашим взглядам предстал торчащий вверх густо облепленный грязью багажник.

— И как его открыть? — Надежда в ожидании переводила взгляд со Стаса на Ленечку и обратно. — Края под ногами плывут…

— Ничего, — бодро отозвался Стас, — сейчас придумаем…

Мы с подругой благоразумно удалились на безопасное расстояние, с интересом наблюдая за действиями сильной половины. Часа через полтора раздалось радостное: «Есть!»

— И что там? — замирая, вопросила подруга.

— Грязь там, — бодро ответил Ленечка и посмотрел на Стаса:

— Давай багор соорудим?

Наконец еще через полчаса я увидела, как напряглись мышцы на спине у Стаса и он осторожно потянул наверх багор, на конце которого болтался какой-то большой грязный шлепок.

— Ой, — я хотела обрадоваться, но не получилось, — это же моя сумка… Ключи.., документы…

Пока мы с Надькой удрученно разглядывали этот зеленовато-черный, дурно пахнущий комок с ручками, Стас снова воскликнул:

— Есть!

На сей раз на конце багра оказалось что-то не менее грязное, смутно напоминающее очертаниями портфель-дипломат". Стас стряхнул его на землю и бросил багор.

Они с Ленечкой оглядели друг друга с ног до головы, и Стас поинтересовался:

— Я такой же грязный, как ты?

— Еще хуже, — уверила его Надька, а я пошла к «четверке»:

— У меня канистра с водой есть…

Пока мы отмывали мужиков, я раздумывала, как вести себя в этой весьма деликатной ситуации. Конечной целью наших раскопок Ленечка не поинтересовался, и вообще мне показалось, что, согласившись нам помогать, он просто преследовал какую-то свою цель. Однако выйти из затруднительного положения мне неожиданно помог сам Ленечка. Отмывшись как следует, он широко улыбнулся и сказал:

— Ну ладно, если мы все, что надо, вытащили, тогда я поехал. Мне еще к Петровичу экскаватор гнать… — И, развернувшись вдруг к Надежде, спросил:

— Надя, вас до дому не подвезти?

Я с трудом удержала челюсть на месте. Это на экскаваторе-то? Но Надька, по-моему, готова была ехать даже на козле, поэтому она с живостью кивнула и засветилась, словно стоваттная лампочка. Мы со Стасом молчали, несколько смешавшись, а Ленечка ловко изогнул ручку бубликом, предложив дорогой подруге посильную помощь в передвижении до транспортного средства.

— Только имейте в виду, — предупредил нас он, — к вечеру яму может снова залить, а к утру точно зальет, так что если еще чего надо, времени не теряйте…

— Спасибо! — дружно отозвались мы со Стасом. — До свидания!

— Пока! — пропела Надька и задрала нос вверх.

— Заезжайте в гости! — крикнул напоследок Ленечка, и через мгновение золотая шевелюра исчезла за зелеными кустами.

Несколько минут мы со Стасом молчали, глядя вслед грациозно исчезнувшей парочке, потом переглянулись и дружно захохотали.

— Да-а-а, — с уважением протянул Стас, — силен мужик…

— Стас, вода в канистре осталась? — отсмеявшись, спросила я и пнула «дипломат» ногой.

— Осталась.., помоги…

Смыть с «дипломата» грязь оказалось весьма легко, благо он был пластиковым. Через минуту мы безрезультатно щелкали металлическими замками, «дипломат», как и предполагалось, был заперт. Однако Стас без лишней суеты достал из кармана отвертку, и довольно скоро серая крышка с легким щелчком прыгнула вверх. Порадовавшись тому, что «дипломат» герметичный, я задумчиво протянула:

— Никакой черноты, одна зелень…

* * *

Я поправила лежащее под головой полотенце и лениво перевернулась на спину. Стоявшая уже третий день нестерпимая жара сделала свое черное дело, и на местный пляж с самого утра набивалось столько народу, что он начинал походить на сочинский в лучшие его годы.

Однако сегодня мы успели занять самое удобное место и теперь могли только сочувствовать опоздавшим дачникам, жалко ютящимся по краям возле кустов.

— Воды… — простонала я, не открывая глаз и не шевелясь, — ..воды…

Стас сунул мне в руку бутылку минералки, однако ее вполне можно было использовать как грелку, поэтому я лишь тяжко вздохнула.

— Другой нет, — виноватым голосом сказал Стас и придвинулся ближе:

— А хочешь, я тебя поцелую?

— Хочу, — засмеялась я, обвивая его шею рукой, — это даже лучше…

— Эй, — раздалось сверху, и в ту же секунду на нас полетели холодные брызги, — не отвлекайтесь от приема солнечных ванн…

Мокрющая Надька шлепнулась рядом на покрывало и блаженно протянула:

— Хорошо… ;

Я посмотрела в сторону воды, но вставать было лень.

— Где твой Ленечка?

— А сколько времени? — Надька покопалась в сложенной стопочкой одежде и извлекла из кармана часы. — Через полчаса приедет.., если, конечно, отыщет нас в этом винегрете.

— Захочет — отыщет! — весело хрюкнула я, наблюдая за мечтательным выражением ее лица. — Он у тебя парень не промах…

— Ага, — быстро согласилась подруга, и я в сто тридцать второй раз терпеливо выслушала ее сердечные излияния.

Взаимный интерес, вспыхнувший между золотоволосым Ленечкой и Надеждой, оказался сродни всесокрушающему тайфуну, так что всем остальным пришлось быстренько убраться в сторонку, ожидая, что же из всего этого получится.

— А что, — весьма резонно заметила я, — ты у нас теперь невеста с приданым, так что вполне можешь жениха выбирать…

Надежда обожгла меня испепеляющим взглядом и отчеканила:

— Нечего мне копаться! Навыбиралась уже.. — .

— Молчу, молчу… — торопливо согласилась я, размышляя, не остудить ли воспылавшую негодованием подругу водой из бутылки.

Но она мирно улеглась на живот, опустила подбородок на кулаки и уставилась тоскливым взглядом на весело тикающий циферблат. Я пристроила голову на плечо к Стасу и закрыла глаза.

— Привет!

Тут Надька птицей взвилась вверх, а я принялась судорожно оглядывать близлежащих соседей, отчаянно надеясь, что среди них нет детей дошкольного возраста, а также учеников начальных классов. Но, как это ни удивительно, нам удалось поздороваться с Ленечкой всего лишь через каких-нибудь пять минут, поэтому вполне можно было сказать, что влюбленные держали себя в руках.

Остаток дня мы провели на пляже, большей частью болтая о всяческих пустяках, купаясь или играя в карты.

Ближе к вечеру, когда самая сильная жара уже спала, Надежда томно покосилась в Ленечкину сторону и скромно сказала:

— Ну.., нам пора!

Ленечка поспешно поддакнул.

— Конечно, — кивнула я, стараясь сохранить на лице серьезное выражение, — мы тоже пойдем…

Мы оделись, собрали вещи и распрощались, договорившись встретиться завтра. Счастливая парочка махнула нам ручками и растворилась среди густой зелени, опоясывающей пляж. Мы помахали им в ответ, и я гордо сказала:

— А кто их познакомил? И очень похоже, что уезжать отсюда Надька передумала…

Стас обхватил меня за плечи и засмеялся:

— Пошли, сваха!

Мы не торопясь двинулись в горку, вслух мечтая о ледяном бабкином квасе и обещанном в честь окончания постройки бани пироге с малиной. Стас наивно мечтал о целой половине пирога, которая, как он полагал, должна была ему достаться как единственному строителю объекта. Я до поры до времени молчала, не мешая человеку, потому что сама хорошо знала, как приятно иной раз помечтать о несбыточном. Возле калитки мы остановилась, Стас умолк, и я, ласково посмотрев ему в глаза, собралась открыть горькую правду жизни. Но, встретившись с ним взглядом, в замешательстве замерла, и где-то в районе моих коленок образовалась странная тянущая слабость. Темные глаза Стаса напоминали жгучие угли, и неизменной знакомой улыбки не было. Отчего-то смешавшись, я потянулась, чтобы открыть калитку, но Стас перехватил мою руку и хрипло бросил:

— Подожди…

Я напряглась. И заволновалась, потому что хорошо видела, что Стас тоже волнуется, а такое случается далеко не каждый день.

— Знаешь, Стаська… — начал он и запнулся, — понимаешь…

— Знаю, — отозвалась я, вздохнула и подумала, что, пожалуй, действительно знаю, — и понимаю…

— Да? — обрадовался Стас, хватая вдруг меня в охапку — Тогда выходи за меня замуж!

И, несмотря на то, что все знала и понимала, я отпрянула, переспросив:

— Я?

Стас закивал, а я, отведя взгляд в сторону, отступила к калитке.

— Мне надо подумать…

— Стаська… — растерянно выдохнул он, стискивая мои пальцы. — Стаська…

Я вырвала руку и попятилась. В звенящей тишине громко хлопнула за спиной резная калитка, я шагнула на садовую дорожку и остановилась. Высоко над головой сорвалась вдруг с места отчаянная вечерняя звезда, пролившись по темному небу ослепительной расплавленной каплей… Я закрыла глаза и быстро загадала желание…

Потом оглянулась и, улыбнувшись, шагнула обратно:

— Я подумала… Я согласна…

Content

Лариса ИЛЬИНА
ВРЕДНОСТЬ НЕ ПОРОК

* * *