Иторр Кайл

Искусство - вечно (фрагмент)

КАЙЛ ИТОРР

ИСКУССТВО - ВЕЧНО

Vita brevis, ars vero longa,

occasio autem praeceps,

experientia fallax,

judicium difficile.

Hyppocrates

Жизнь коротка, искусство долговечно,

случайности - непрочны и беспечны,

обманчив опыт - и нельзя судить

тех, кто не стал чужою жизнью жить...

Не совсем Гиппократ

Все мы время от времени

совершаем глупости. Это заложено

в человеческой природе.

Дэвид Эддингс

"Хранители Запада"

Что было, снова может повториться,

И род людской того да устрашится!

Роберт Эрвин Говард

"Череп молчания"

ЭПИЗОД. ХУДОЖНИК

Слева лежал желтоватый прямоугольник лучшего пергамента, какой он только мог себе позволить. Справа - семь перьев разной толщины и медная чернильница с откинутым колпачком. Прямо перед ним покоились стилос и навощенная дощечка. Когда желаемый образ, наконец, обрел форму и прочно впечатался в рассудок, он взял стилос и провел по дощечке первую черту. Привычным аккомпанементом к работе в голове звучали строки, услышанные несколько лет назад, где и как именно - он уже толком не помнил...

Видеть то, что никто не видит,

Слышать то, что никто не слышит,

Помнить то, что давно забыто,

Чудо? Дар? Иль проклятье Высших?

Вот изображение на дощечке стало точным: ни единой недостающей линии, ни единого лишнего штриха. Тогда он подвинул пергамент и обмакнул в чернильницу самое тонкое из перьев. Перо оставило черный, чуть отблескивающий в косых солнечных лучах след; после завершения работы, когда рисунок будет как следует просушен на раскаленных камнях, чернила и пергамент станут единым целым, и ни один дождь не сможет уничтожить или испортить изображения. Мурлыкая неровные строчки, художник проводил черту за чертой...

Знать о том, что никто не знает,

Вожделеть к не нужному прочим,

Быть таким, каких не бывает,

Это случай? Иль тень пророчеств?

Наконец, рисунок был завершен. Все на месте, каждая черта полна смыслом и чувством, а скрытых символов ровно столько, сколько необходимо для создания цельного образа, и ни одним больше. Грозный ветеран-воитель в кожаном панцире старого римского образца, с мечом на перевязи и легким щитом за спиной; пригибаясь от порывов пыльного, жаркого ветра, он шагает вперед, повернувшись вполоборота к зрителю; медальон, пророческие знаки на котором можно разобрать разве что с помощью наилучшего коринтийского увеличительного стекла, небрежно свисает с широкого воинского пояса, выложенного металлическими бляхами; на заднем плане - суровые вершины Пиреней, узкая каменистая тропинка и лежащая поперек нее сломанная горная ель (опять-таки, последнее можно понять лишь с помощью упомянутого стекла). Он удовлетворенно кивнул, мысленно похлопав себя по плечу. Не считая себя мастером красок и кистей, не равняясь на великих живописцев Рима, Милана или Византия, - кое-что он все же умел. То, что нравилось ему самому и другим, - готовым платить за маленькие образцы его творчества, давая возможность продолжать заниматься любимым делом. Нужно ли, в самом деле, человеку иное счастье?..

Говорить в тишине подземной,

И молчать в поднебесной выси

Для чего в этой жизни бренной

Быть подобным болотной слизи?

В этот миг он посмотрел на рисунок глазами зрителя, а не создателя. И глаза изображенной фигуры впились в него, подобные когтям разъяренной пантеры...

- Что с ним случилось-то? - спрашивали потом. - Сердце схватило, - ответствовали всезнающие соседи, - жил-то один-одинешенек, даже помочь некому было... Когда нашли, уже остыл он, сердешный. По одежде и манерам одного из любопытных легко было принять за слугу знатного господина, причем слугу доверенного, не из последних. Подойдя к старушке, у которой художник уже давно снимал комнату - хозяйка определенно была опечалена смертью постояльца, а не потерей дохода, - посланник спросил: - Могу я осмотреть комнату? - На что тебе это, любезный? - отозвалась хозяйка. - У него там только всего и есть, что стол, табурет, лежанка да чернильница... Деньги, что появлялись, он всегда у меня держал. Переходя из рук в руки, тускло блеснул серебряный кругляш. - Мой господин кое-что заказывал ему, - пояснил пришедший, - и если работа закончена, я возьму ее с собой, а деньги, какие положено, отдам тебе. Договорились? Хозяйка гостиницы пожала плечами. - Хорошо, пойдем. Только я там ничего такого не нашла. Действительно, на столе лежала только покрытая воском дощечка лучи закатного солнца успели обратить эскиз в оплывшую неразбериху кривых, ямок и загогулин, - несколько перьев и аккуратно закрытая чернильница. - Тут вот он и сидел, и голову на стол уронил, вроде как будто заснул... - хозяйка всхлипнула и утерла глаза краешком не слишком чистого передника. - Рисунков не было? - деловито спросил посланник; его мало трогала смерть незнакомца, пусть даже и связанного с его господином. Пусть даже ОЧЕНЬ тесно связанного. Старушка только качнула головой. - Не успел, знать, - она показала на чистый прямоугольник желтоватого пергамента, - вот на таких он всегда рисовал. Пару картинок как-то мне подарил, да еще одну - дочке, на свадьбу... Выслушав немудреную повесть до конца, посланник кивнул, вознаградил вновь заплакавшую хозяйку еще одной серебряной монеткой, и ушел - докладывать господину о несостоявшейся покупке. Уже за городскими воротами, в предместьях Саламанки, пустив каурого рысью, он обогнал высокого воина в старом панцире-лорике и с закинутым за спину круглым щитом. Наемник шел широким шагом, но скорее по привычке, а не куда-то торопясь, и что-то мурлыкал себе под нос. Проезжая мимо, посланник разобрал:

На свету - быть неверной тенью,

В темноте - не сливаться с тьмою...

Я от казни иду к спасенью,

Но никто не пройдет за мною...

Эфес длинного меча согласно звякнул о вытертые латунные пластины воинского пояса. Наемник привычным жестом поправил оружие и свернул на боковую тропинку, не удостоив проехавшего рядом всадника даже взглядом.

1. Звезды не умеют лгать

- Азиз, о непутевый сын греха и нечистот, да куда же ты запропастился? Темнокожая старуха, шаркая, обогнула угол хижины, не переставая честить на все лады бестолкового Азиза. Переступавший порог юноша в белоснежных одеяниях уделил всей этой суете внимания не больше, чем император отдаленной Срединной державы - дождю, выпавшему на южных отрогах Кавказского хребта. Юноша, несмотря на горделивую осанку и манеры истинного высокородного, не походил ни на чистокровного сокола-курейшита, ни хотя бы на коршуна-бербера. Волосы его, аккуратно подстриженные, были пепельно-серого оттенка, а глаза (в обычные для юноши минуты спокойствия, как, например, сейчас) отсвечивали глубоким аметистовым блеском. Воистину, как говорят сказители, "он был подобен новенькому динару"; только у простого правоверного таких вот ярких монет водиться никак не должно, ибо чеканятся они во враждебных истинным сынам ислама странах Испании или Италии. - Ты чувствуешь, что готов? - спросил появившийся рядом старец. Юноша едва доставал ему до плеча, хотя был не так уж мал ростом. - Нельзя всю жизнь прятаться от опасностей под стеклянным колпаком твоего крова, подобно тепличному нарциссу. Под мохнатыми кустами бровей старца мелькнула усмешка - одобрительная или презрительная, навряд ли смог бы сказать даже обладатель более внимательных глаз, чем у юноши. Хотя тот был далеко не слепым. - Тебя будут считать трусом, не достойным носить оружие. - Истинное оружие - разум, о Хаким Зу-ль-Аккан, а вовсе не кусок отточенного железа. - Этого оружия у тебя не отнять, - кивнул старец. - Однако помни также, что пользоваться им надлежит с большой осторожностью. У хорошего воина сабля не обнажается попусту, твое же оружие должно быть еще более скрытым. И если вступаешь в бой... - Не проявляй пустого милосердия, - завершил юноша. - Твои уроки я помню. - Помнить - недостаточно, Орас. - Зу-ль-Аккан извлек из широкого рукава своего полосатого халата кривой кинжал-джамбию в простых кожаных ножнах, с неброской медной рукоятью. - Если дойдет до действия, это тебе пригодится. Не очень умело закрепив оружие на поясе, Орас низко поклонился наставнику и прихватил из-за двери тонкий белый посох, доходивший ему до подбородка. Не взяв с собою ни припасов, ни меха с водой, он пересек границу оазиса, и спустя четверть часа полуденный воздух Берберской Сахары растворил в себе белую фигуру. Хаким Зу-ль-Аккан, не дожидаясь ночи, достал из заветного короба полированную пластину древней черной бронзы; он добыл это волшебное зеркало при разграблении Картагена ордами Гензериха, когда носил другое имя, да и обликом был весьма мало похож на себя теперешнего. Брызнув на зеркало водой, маг прошептал заклинание; из матовой темноты металла на него холодно посмотрели зрачки светил, каких давно уж не увидеть на ночном небосводе. Хаким выдержал испытание и подвинул к себе другое сокровище из того же короба - свиток желтого папируса, испещренный иероглифами края Миср, на древнем языке его обитателей - Та-Кемт. Потребовалось некоторое время, чтобы разыскать в записях жреца-звездочета Черной Земли нужные символы, но старому магу некуда было спешить. Завершив дело, он осторожно свернул свиток, еще более осторожно вытер зеркало и снял чары. Крышка невидимого короба глухо стукнула, скрывая старинные сокровища. - Иногда мне кажется, - пробормотал Зу-ль-Аккан на забытом значительной частью смертных языке, - что небесные светила обладают собственной волей. И не заблуждаются ли эти премудрые старцы, утверждая, будто звезды не умеют лгать?..

2. Сказки творятся жизнью

Источника видно не было, но он скрывался где-то тут. Иначе пустыня давно поглотила бы этот уголок, подступив вплотную к Атласовым Клыкам. Ветхая хижина в фарсанге от скал выглядела так, словно помнила еще основание Картагена. Ночи на юге всегда опускались внезапно; когда полная луна исчезала с небосвода, съеденная злым драконом - как сейчас, например, - разглядеть что-либо на расстоянии вытянутой руки было сложновато даже для зоркого глаза. Кравшемуся впотьмах человеку удавалось не создавать большого шума благодаря скорее везению, нежели охотничьему умению беззвучно подкрадываться к добыче. Хотя в охоте он был немного сведущ. Вот он подобрался к хижине шагов на тридцать - и замер, услышав голоса. Женские. - Будь у меня венец, - с жаром молвила первая, и его воображение сразу нарисовало обладательницу этого голоса: крепкую, пышнотелую, со взором, подобным пылающему очагу, и упрямым, капризным нравом темноволосую дочь марокканских оазисов, - я могла бы заставить котел кипеть вечно! И варева моего достало бы на всех, даже если оделять не только сынов Берберии! - Что котел, Саилар, - презрительно сказала вторая, и голос тут же сотворил у него в голове очертания высокой, гибкой как змея, острой на язык и готовой на все ради достижения цели кареглазой дочери знойного Шеша, - достанься венец мне, я бы сумела соткать такой узор, такое покрывало, что у всякого посягнувшего на скрытые под ним святыни отсохли бы руки! А дерзнувший поднять взор на гору Пути, Джабал Тарик, - вмиг ослеп бы, если только он не чистокровный потомок Владык! - Все это так, Медеар, - мягко проговорила третья, и ему почему-то привиделась невысокая, стройная, светлоглазая дочь берегов Внутреннего моря, чей тихий и уступчивый характер заставлял припомнить пословицу о джиннах, обитающих в спокойных и кристально чистых озерах. - Но только венец не для нас. Одному лишь Владыке дано носить его. Зато наш дар - умение править носящим венец! И став спутницей Владыки, его руками я рискнула бы добиться всего, чего хотите вы - и много, много большего! Тут на горло ночного пришельца легла петля. Сила, намного превосходящая его собственную, вздернула его на ноги. Хрустнули сухие ветви кустарника. - Девочки, у нас гость, - раздался еще один женский голос, однако сейчас воображение отказалось служить цеплявшемуся за жизнь человеку, - ну-ка, приведите себя в порядок, да поживее! - Но, мама, ты же сама приказала... - Цыть, Адар! Будут и другие ночи, это не последняя Черная Луна в нашей жизни. Справиться я могу и сама, а вот гостей таких поискать. Верно я говорю, а? - последнее уже относилось к болтавшемуся в петле "гостю", по очевидным причинам не способному выдавить из себя ни одного членораздельного звука. Волшебная петля соскользнула столь же внезапно, сколь и затянулась. Человек рухнул на четвереньки, кашляя и жадно глотая холодный воздух. Левая рука, однако, уже тянулась к заткнутому за пояс небольшому ятагану. - А вот этого не нужно, милок. - Вспыхнул бледный огонек-светлячок, и при виде возникшего из темноты морщинистого лица пальцы его застыли, так и не коснувшись резной рукояти из рога либийского буйвола. Да и не только пальцы; холод суеверного ужаса сковал все тело. Старуха хихикнула. - Помните, значит, еще Берберскую ведьму, а? Ну полно, парень, не съем я тебя. - Ухмылка обнажила острые зубки, каким позавидовали бы многие женщины куда моложе двухсотлетней героини детских "страшилок" и значительно менее приятных историй для взрослых. Девочки, а ведь все ваши мечты могут стать правдой. К нам тут пожаловал эр-Рахман Ади ибн-Керим, наследный принц берберского престола собственной персоной! Занятно, а? Любые, даже самые что ни на есть сказочные сказки, творятся жизнью!..

3. В собственном аду

Я шел по времени назад, из темноты на свет; и тлел в воспоминаньях ад, которого уж нет. Мгновенье обгоняло час, а день столетьем был - покуда не раздался Глас, который я забыл. Я помнил то, чем должен стать, но то, что было мной - исчезло, повернуло вспять, столкнувшись со стеной - стеной, в которой есть врата, и жизнь за ними... Нет! О небо, как же жжет Черта, мой груз забытых лет... Вперед, вперед, туда, где явь не обратится в сон, в кошмарный сон убийств, облав и битв за Черный Трон. Туда, где памяти пески, впитавши кровь и пот, светлы вновь станут и сухи - и прошлое уйдет... Я шел - и Нави серый мех мне ноги щекотал, и встречных Знаков тихий смех меня сопровождал, и слово о вчерашних днях (вчерашних для меня, грядущих для живых...) в тенях сплетало сеть огня. И слов моих седой огонь обжечь теперь не мог; в нем жара не было, ведь он был мертв. Как весь мой род, и как я сам... Зачем?! К чему себе же в грудь вонзать минувших грез клинок? Ведь тьму страданьем не изгнать... Нет! Пусть мне суждено забыть, пусть сгину я в ночи, пусть тот, кем мне придется быть, не сможет взять свечи и тайной следовать тропой, - плевать! Пока иду, я буду жить - самим собой. И в собственном аду.

4. Храм Асты

- Айе, да откуда только ты все это знаешь, Таран? Стратег великий у тебя в предках был, что ли? Барон засмеялся, сам подивившись, что употребил столь мудреное слово имперских времен - "стратег". Два оруженосца тоже для приличия заулыбались. Улыбнулся и вызванный для разноса старшина наемников Таран, однако от этой улыбки почему-то перестали смеяться все остальные. - Дон Вальмунд, меня начальником этих чертей не из-за происхождения сделали. - Начальник тут я! - рявкнул барон. - Конечно, дон Вальмунд. Вы приказываете мне, а я - наемникам. Кажется, у людей образованных это зовется "иерархия". Услышав еще одно мудреное слово из языка павшей Империи, оруженосцы явно почувствовали себя не в своей тарелке. Барон был покрепче и только поджал губы. - Пять нарядов вне очереди и неделю без вина. - Как прикажете, - наклонил голову Таран. - Продолжать? - Да. - Наша конница неплоха против лигуров или иберов, но с леонскими рыцарями ей не тягаться. Каталонские всадники-горцы перед прямым ударом не устоят, однако они легче и выносливее - если будут метать дротики и не ввязываться в ближний бой, поле останется за ними. Что до пехоты - иберы, если атакуют, храбрее и в чем-то посильнее наших, хотя мы снаряжены лучше. Я бы посоветовал конницу, пращников и стрелков использовать для прикрытия и отвлекающих маневров, а основной удар оставить за тяжелой пехотой. - Все сказал? - Не совсем, дон Вальмунд. Пехоты нужно вдвое больше, чем сейчас, и подготовка должна быть посерьезнее. Занимайся этим я сам, я бы принимал всех, кто желает служить, устраивал испытания - и непригодных гнал в три шеи. Из оставшихся берусь сделать хороших солдат за несколько месяцев. Вальмунд издал неразборчивое рычание. - Почему ты думаешь, что я послушаюсь твоих советов? Наемник пожал плечами. - Господин барон, обычно полторы сотни бойцов удачи не затем на службу берут, чтобы они нужники чистили... - Родрик, Янгер - оседлать трех наших лошадей, - не оборачиваясь, бросил Вальмунд оруженосцам. Когда те бегом ринулись выполнять распоряжение, он тихо добавил: - Кому проговоришься, на месте закопаю. - Наемники верны, пока их не обманывают. Это барон и так знал. Ради чего и пошел на дополнительные расходы. Ради чего и несравненную самоуверенность старшины наемников терпел. Потому что нуждался в его людях, а главное, в опыте Тарана. За последние несколько лет этот взявшийся неведомо откуда воин заработал среди вольных солдат Астурии и Лигурии такой авторитет, что мог бы армию набрать, предложив только половину обычного жалования... а главное, был дьявольски умен и изворотлив. Грамотой Таран вроде бы не владел, говорил, как не слишком образованный уроженец юго-восточной Астурии (Мадрид, может быть, Саламанка или Толедо). Но знал да умел столько, сколько не всякому знатному военачальнику доступно было!.. Наемники верны, пока их не обманывают, только как раз обманывали наемников частенько. Не каждый раз, понятно, и не через раз, но случалось. Обычно дело развивалось так: наемников бросали на самый жаркий участок битвы, и если те все-таки одолевали и требовали своей награды - оставалось их слишком мало, чтобы подкрепить свои требования силой. Какую-то долю им, разумеется, выделяли, но и только. Лет пять или шесть назад магистрат вольного города Бургоса, что лежит в северной части астурийско-иберийского пограничья, попытался провернуть этот старый трюк с полусотней солдат удачи, которая была призвана защитить горожан от распоясавшихся сверх всякой меры разбойников-иберов. Фокус было удался, но младший командир Таран неожиданно повернул свою двадцатку в ратушу, без большого труда расправился с охраной и взял в заложники насмерть перепуганных правителей города. Затем в краткой и выразительной речи сообщил, что если к полудню следующего дня его люди не получат по сорок солидов на брата плюс по десять солидов для передачи наследникам каждого из погибших - к вечеру наследники многоуважаемых членов магистрата будут подсчитывать СВОЕ наследство. Деньги доставили к утру. Наемники в гробовом молчании покинули город, никого пальцем не тронув, а потом закатили праздник. С тех пор на солдатах удачи пытались нажиться дважды. Во второй раз наемники порядком рассердились и, не утруждая себя ультиматумами, захватили и разграбили замок вероломной "хозяйки", принцессы Лианны, старшей сестры Данкварта Лигурийского. Король предпочел закрыть на это глаза, поэтому трон под ним только пошатнулся. Мудрое решение: ввяжись Данкварт в открытую войну с наемниками, не стало бы у него ни трона, ни головы. В чем полтора года спустя убедился Филипп Астурийский, попытавшись запретить носить оружие людям неблагородного происхождения либо не находящимся у таковых на службе. Не любил король солдат, что сражаются за деньги, вот и попытался их приравнять к разбойникам. Приравнял. "Новые разбойники" быстро столковались с разбойниками старыми, на ближайшей же охоте король попал в искусно продуманную ловушку - и лишился короны вместе с головой. Корону потом нашли, голову - нет. Племянник Филиппа, Рандвер, заняв трон, немедля отменил указ дядюшки и в качестве примирения предложил наемникам постоянную службу. Некоторые согласились, но многие предпочли оставить все как есть. Таран был, разумеется, среди последних, что Вальмунда более чем устраивало. Обычные солдаты не годились для его замысла. Обычный солдат - не войдет с оружием в храм Асты.

5. Навстречу неизвестному

Опьяненный свободой, юноша в белых одеяниях скользил в потоках жаркого воздуха, едва касаясь песка подошвами сандалий. Сила переполняла его; казалось, стоит протянуть руку - и в ладонь ляжет кусочек голубого хрусталя, отколотый от небесной сферы. Хотелось петь, кричать во все горло, швырять на ветер полыхающие, звонкие рифмы... Увы, эта последняя мысль тут же ниспровергла Ораса с вершин радости, грубо ткнув лицом в пыль разочарования. Сию грань Искусства - стихосложение, умение придать обычным словам мощь самых могучих заклинаний, - он так и не освоил. Сила-то у юного мага была; по словам учителя, имелись также кое-какие способности. Однако, судя по всему, дар поэта в эти способности не входил. Орас не терял надежды когда-нибудь раздуть в себе искру этого дара - то, что таковая имелась, сомнению не подлежало, Искусство не напрасно зовется Единым: коль скоро он подчинил себе одну из граней этого бесценного самоцвета, вполне можно было надеяться, что со временем ему удастся овладеть и другой. Но пока надежда так и оставалась надеждой. Со вздохом развеяв мечты о радужном Искусстве, юный маг сосредоточил свое внимание на серой действительности. Серой, правда, видел ее один он, не различавший красок и оттенков иначе как при помощи заклинания Истинного Зрения. Вообще-то как раз серого цвета вокруг не было: лишь белесое от жары небо, белесый все от той же жары песок, раскаленный белый шар солнца, медленно склоняющийся к западу... Зу-ль-Аккан, правда, доказывал, что солнце на самом деле не белое, а желтое и даже чуть зеленоватое, но Орас так и не сподобился вникнуть в эти разъяснения. Да он и не хотел вникать: все небесные светила его интересовали мало. Куда более увлекательным казалось то, что имеется внизу. Например, на земле, именуемой Ахаггар, есть руины города прадавних времен, к которым он сейчас и направлялся. Точнее, сообразил Орас лишь мгновением позже, у которых он уже как раз находился. Песок, солнце и ветер изрядно поработали над остатками поселений неведомого народа. Не зная, что тут некогда располагался город, трудно было заподозрить следы обитания человека в растрескавшихся, выщербленных глыбах. К тому же и располагались они более чем странно, без видимого порядка... Орас нацарапал концом посоха нужный Знак и взмыл в воздух в обличье коршуна. В отличии от сокола или ястреба, коршун свободно мог парить в небесах часами, а зрением он не уступал этим "благородным" птицам, отчего-то столь почитаемым магрибскими специалистами по заморской науке геральдике. Предчувствие не обмануло Ораса. С высоты птичьего полета руины походили на вытянутую, сплющенную с боков спираль. И центром искаженных витков был... Цвет! Орас рухнул вниз, на лету принимая человеческое обличье. Приземлился он удачно, отделавшись несколькими ушибами. Нет, мир был все тем же, состоявшим из различных оттенков серого; и все-таки он только что видел, ВИДЕЛ настоящие цвета! Не при помощи чар - собственными глазами, пусть и птичьими! В тот самый момент, когда... Буквально перелетев через рассыпавшийся от старости продолговатый монолит, Орас вмиг оказался у плиты, замеченной сверху. Сердце разрушенного города - если нюх не подвел мага, что было маловероятно, - все еще хранило в себе НЕЧТО. И раз так... С величайшей осторожностью Орас начертил в мелкой песчаной пыли еще один Знак. Посох в его руках дрогнул - и вспыхнул бледно-лиловым пламенем, вмиг обратившись в пепел! Маг отскочил, инстинктивно пригибаясь, однако опасность - если здесь вообще была опасность, в чем, впрочем, он не сомневался, - уже миновала. Или напротив, еще не пришла. Тяжкая каменная плита, которую не могло сокрушить даже всемогущее время, с шорохом обратилась в клубящийся дым. Открылись ведущие вниз узкие ступени. На всякий случай Орас сотворил оберегающий Знак - а затем, как и подобает Ищущему, шагнул вперед, навстречу неизвестному.

6. В природе человека

- Ты даже не представляешь, насколько вовремя появился здесь, сказала Берберская ведьма. Эр-Рахман промолчал, однако старуха не дожидалась ответа. Большая любительница поговорить, она совершенно не нуждалась в чутких и внимательных собеседниках. - Твой сиятельный отец, умирая, завещал опеку престола и царства совету мудрых, с тем, чтобы правление перешло к тебе только на восемнадцатую весну. Верно я говорю, а? - Ответа снова не последовало, но ведьму это не обеспокоило. - И вдобавок, если до истечения сего срока ты не свершишь ничего, что показало бы тебя достойным преемником великого Керима эль-Адреа - твой титул старшего сына и наследника престола будет стоить не дороже пригоршни верблюжьего помета. Так, а? - Ты многое знаешь, - наконец процедил Ади эр-Рахман, старший и ныне единственный сын первого султана Берберии, неистового Керима по прозвищу эль-Адреа, что значило "черногривый лев". - Ну, что бы это я была за ведьма, коли не прознала бы об этом, а? - Старуха хихикнула. - Сейчас тебе пятнадцать, а самым значительным подвигом твоим остается неудачная охота на горного гуля в Игиди... Кстати, он просил при случае передать, что в тех пещерах скрываются существа куда как опаснее его. Эр-Рахман вновь промолчал, хотя - Аллах свидетель! - это недешево ему обошлось. Берберская ведьма не обладала всезнанием Аллаха, но терпение принца испытывать далее не стала. - В год сто третий лунной хиджры, если только повелитель правоверных не промедлит с выступлением, звезды предвещают ему победу над испанцами. - Отец собирался покорить живущих по ту сторону Мадыку Бугазу, в сени горы Пути, Jabal Tariq, - заметил эр-Рахман, - но... - Но ни ему, ни эмиру Тарику, сыну Зияда, светила не благоприятствовали, - резко промолвила ведьма. - С тобой все может быть и по-другому, а? Только знай, принц, у твоих мудрецов не достанет мудрости и знаний, чтобы определить единственно верный момент. О, они вполне способны править царством, а? Даже улучшать жизнь твоих подданных, не только свою и своих семей; однако же, в мудрости высшей, в алмазных письменах небесного свода, разбираются они ничуть не больше тебя самого. - И ты предлагаешь мне сделку, - проговорил принц. - Называй это так, если желаешь, Ади эр-Рахман. Слышал спор моих дочерей прошлой ночью, а? Возьми одну из них в жены (тебе самому решать, будет это Саилар, Медеар или Адар) - и я назову точный час. А сама она станет тебе хорошей помощницей, хотя я бы не советовала доверяться ей полностью. Быть может, эр-Рахман и не обладал силой и упорством своего отца-воителя, огнем и мечом выкроившего удел в юго-западном уголке Внутреннего моря, в Магриб эль-Акса - а после еще и сумевшего отстоять независимость своей державы от растущего халифата властных Омейадов. Однако, Аллах не обделил принца умением думать и принимать решения; эр-Рахман отлично понимал, что помощь ведьмы требуется ему именно теперь, а что касается брака... Жена, в конце-то концов, не худшее из бедствий, какое суждено живущим! Правда, женатые иногда в этом сомневаются, причем вслух и весьма громко, но здесь у принца большого выбора не было. - Я должен увидеть их всех, - произнес он. Берберская ведьма снова сверкнула в усмешке белоснежными зубками, и громко позвала: - Девочки, сюда! Цветной вихрь шелка и скользящий шорох атласа заставил эр-Рахмана на мгновение зажмуриться. Когда же он открыл глаза... Три девушки выстроились перед ним - как и подобает истинным дочерям правоверных, скромно склонив головы и скрывая лица и волосы непрозрачными платками, оставив на виду только глаза и часть лба; у ног принца лежали три широких цветных покрывала. Больше на дочерях Берберской ведьмы из одежды не было даже шелковой нитки. Нельзя сказать, чтобы Ади эр-Рахману никогда до сих пор не доводилось видеть обнаженного женского тела (доводилось, причем не только видеть, но и все остальное). Только уж чересчур неожиданной оказалась проделка юных ведьмочек. Саилар, Медеар и Адар были не старше его самого; однако, как давно подметили поэты (и не они одни), в южных краях, под горячим солнцем пустыни, люди взрослеют чрезвычайно рано... И в обычное-то время не отличавшийся разговорчивостью, сейчас принц сглотнул - и едва не проглотил язык. - Выбирай, - насмешливо потребовала старуха. Эр-Рахман еще раз сглотнул, нарочито громко откашлялся, безуспешно собираясь с духом, - и выбрал. Девушки прыснули, поспешно подобрали покрывала и не менее поспешно закутались в них. Берберская ведьма задумчиво постучала согнутым средним пальцем по переносице. - Поистине, умение из трех зол выбирать наихудшее, четвертое с самого рождения заложено в природе человека.

7. Мой дом родной

Я шла промеж свинцовых снов, бесплотных и чужих; я шла на свет иных миров - верней, на свет Иных; и рая видела цветы меж серных адских ям. Передо мной был Путь... Мечты! Здесь нет уж места вам! Скользя по огненной реке, не чувствуя тепла, я в беломраморном песке нашла кусок стекла. И путеводные лучи в единый яркий СЛЕД я собрала, создав ключи от Врат минувших лет. Теперь я - знаю! Да, теперь - я знаю. Зря. Была я - той, кому не надо в Дверь, сквозь злые зеркала. А суждено мне стать... Ну да, нет в Знаньи проку, нет... Уж это-то я навсегда запомнила, обет дав среди спора мудрецов - молчать, а говорить - лишь с эхом, чтобы жизнь творцов случайно не прожить. Я уходила. Позади - разбитый Ключ лежал. Он был изгоями Пути подобран - как металл, что годен для святых мечей, для колдовской брони. Обломками чужих Ключей не брезгуют они, - идущие тропою слов, чей смысл давно забыт; и не дано им в мире снов свой, личный Ключ добыть... О нет, не презираю я их, обреченных жить - я, ядовитая змея, не властная убить. Не презирать ведь тех, кем стать придется мне самой. И пусть!.. Мне нечего терять. Ведь Навь - мой дом родной...

8. Игра началась

Окружающая Ораса тьма неохотно отступала, держась подальше от горевшего на ладони юного мага бледно-желтого огонька. Вот именно, бледно-желтого. Орас вновь видел мир в цвете, но на сей раз он не знал, место ли стало тому причиной, или это сработали его собственные, не очень-то надежные заклинания. Как бы то ни было, тьма отступала. И то, что скрывалось в ней, вынуждено было выйти на свет. Орас не был знатоком легенд дикого края Ахаггар, предпочитая мифам о богах и героях - истории о реальных личностях, вроде того же Керима эль-Адреа, или о его старинном приятеле из Багдада, мореходе Синбаде. Зу-ль-Аккан не раз предупреждал ученика, что мифы зачастую реальнее, чем думали их создатели, но эти слова Орас успешно пропускал мимо ушей. Однако теперь - вспомнил. Не столько наставления учителя, сколько легенду, о которой тот мог бы заговорить, окажись он сейчас здесь, рядом, в этом подземелье... Миф о Владыках межзвездных просторов, которые явились в незапамятные времена на земли черного континента Нуб (или Гондваны, как предпочитал называть Зу-ль-Аккан, знаток и любитель старинных наречий). Миф о Владыках безвременно поседевшей древности, которым подчинялись нефритовые рыбы, железные птицы и хрустальные драконы. Миф о Владыках, сражавшихся на стороне людей в великой битве против богов (битву ту всезнающий Зу-ль-Аккан звал Титаномахией, отчего-то болезненно морщась, произнося это слово). Миф о Владыках, что вечно странствовали меж миров и навеки упокоились в окровавленной почве последнего для них мира... Орас зажмурился, затем резко открыл глаза. Видение не исчезло. Тяжелая железная дверь, чуть тронутая ржавчиной, была приоткрыта. Видимо, поджидала появления того, кто... Кто - что? пройдет внутрь, надеясь раскрыть тайны былых эпох? запрет дверь так, чтобы никому больше и в голову не пришло сюда соваться? сплюнет, повернется и уйдет от греха подальше? Юноша не очень-то понимал, почему делает именно этот выбор. Но поступить иначе был просто не в силах. Волшебный огонек на его ладони стал ярче, превратившись в крошечный осколок солнца, потом задымил и погас. За дверью, в клубящейся тьме, загорелась красная точка. Мигнула. Раз, другой, третий. Пауза, затем снова три вспышки теперь промежутки между ними были примерно втрое длиннее. Пауза, три короткие вспышки - такие же, как в первый раз - и, сипло зашипев, красный огонек потух. Орас вытер холодный пот, выступивший на лбу, и переступил железный порог, решив считать это приглашением войти. Собственного спокойствия ради. Поток силы чуть не оглушил его, но молодой маг все же справился с нахлынувшим водопадом. Иногда силу сравнивали с текущей водой, хотя многим Следующие Пути это не нравилось, - однако тут другое сравнения трудно было подобрать. Когда поток ослабел, став ручейком, из которого можно было без опаски черпать энергию, Орас наконец смог рассмотреть, что же скрывалось за дверью. Точнее, не рассмотреть, пользы от глаз здесь, в кромешной тьме, было немного, - а УЗРЕТЬ. Словно не доверяя внутреннему взору, он протянул руку - и коснулся чего-то легкого, небольшого и холодного, сделанного вроде бы из полированной кости. Нетерпеливый щелчок пальцев вновь зажег волшебный огонек, и маг удовлетворенно хмыкнул. Это умение, в отличие от стихотворческого, было ему по плечу. Скрестив ноги, он опустился на пол перед расчерченной на ровные клетки Доской. Фигуры, как и поля, виделись ему черными и белыми; и хотя формой Доска и Фигуры несколько отличались от традиционного набора "шах-мат", "смерть царя", - Орас не сомневался, что видит перед собой по меньшей мере нечто подобное завезенной из далекой Индии игре. Игре, в которой, по преданиям, сходились изначально только великие маги и еще более великие полководцы. Игре, в которой он обыгрывал Зу-ль-Аккана три раза из пяти. По ту сторону доски - это юноша отметил лишь уголком глаза, сосредоточившись на позиции, - сгустилась тень. Тусклый металл, покрытый слоем ржавчины и пыли - вместо плоти; ошметки грубой ткани и осколки стекла - вместо волос и глаз; едва слышный скрип и еще более тихое жужжание - вместо дыхания и сердцебиения. Но Орасу было все равно, потому что игра - началась.

9. Внимание и повиновение

Время летело быстрее стрелы, быстрее ополоумевшего самума, рассекая шамширом слепой удачи войлочную кошму осторожности. Эр-Рахман жил словно во сне; вчерашний юнец-ветрогон, на которого снисходительно взирали седобородые мудрецы (а кое-кто - даже с хорошо скрываемым поощрением всех не подобающих наследнику шалостей), теперь он чувствовал себя тем, кем должен был бы являться для окружающих - владыкой. Должен бы, но до недавнего времени - не был и не очень-то хотел стать таковым. Дни были сном, а ночи... Принц не думал об этом. Не желал думать. Не желал разрушать замок счастья и уюта, какой - он знал доподлинно, - удается возвести далеко не каждому смертному. Пусть замок этот возведен на песке и простоит лишь несколько лет - о грядущем дне эр-Рахман также не задумывался. Как не делает ни один из сынов Аллаха, когда ему не минуло еще семнадцати весен. О завтрашнем дне пусть думают те, кто снаряжает в поход войска - его войска! О завтрашнем дне - и том времени, которое непременно наступит, не может не наступить в год сто третий по календарю пророка (да благословит его Аллах и приветствует!), в год семьсот семнадцатый по счету этих неверных-назарян, поклоняющихся пророку Исе и считающих его - Богом. Принц знал, что полководческого таланта, равного отцовскому, он не имел, как не имел его опыта. Пока - не имел; быть может, через десять лет о нем заговорят с тем же уважением, смешанным с немалой толикой страха. Сейчас, даже если ведьма не обманула и сражение с гяурами все-таки будет выиграно, - победу эту припишут его, Ади ибн-Керима, удаче. Но не способностям. И однако, Iqbal, дух удачи, также сопутствует далеко не всякому. А эр-Рахман был совершенно не против того, чтобы стать для Берберии тем, чем некогда исключительно и должен был бы являться владыка престола. Живым воплощением удачи. Глупый баран, трусливый заяц, подлая гиена, бесхребетный червь, - титулы, не слишком украшающие любого, и тем более - правителя. Но в прошлом было не так уж и мало случаев, когда люди, носившие одно из этих или подобных прозваний (а то и все сразу), становились не просто властителями, а победоносными завоевателями, укреплявшими и расширявшими границы своих держав - благодаря витавшему над ними ореолу Iqbal. И обладатели этого ореола - включая и тех, кто глупостью состязался с баранами, а упрямством - с ишаками, - никогда и ни на что не променяли бы свой дар. Даже на личную печать легендарного Сулеймана ибн-Дауда, державшую в подчинении всех сверхъестественных существ - джиннов, ифритов, маридов, гулей и иных обитателей мира, лежащего по ту сторону... Во всем прочем полностью доверяя своим советникам, Ади эр-Рахман отказался лишь поднять над своим личным стягом - зеленое знамя джихада. Чтя заветы пророка, да снизойдет на него благословение Аллаха, он не считал всякое сражение с неверными - священным делом веры. Армии Омейадов когда-то прошли под зеленым знаменем джихада через Миср и Либию; но в Ифрикии, у восточных рубежей нынешней Берберии, это знамя вынуждено было бы отступить, не атакуй Керим Черногривый Лев со своей полутысячей всадников правый фланг берберов, что превратило поражение ослабевшего багдадского войска как минимум в ничейный исход. Когда эмир Ахмат Абу-т-Туйвим, любимый племянник халифа Махмуда эль-Омейна, на последовавшем военном совете приписал честь этой победы себе, Керим промолчал - ибо хотел сохранить голову на плечах. В знак признания своих личных заслуг он попросил у эмира только одно: право нести с собой собственный стяг, впереди всей армии. Это право эль-Адреа получил и не прошло и двух недель, как его полутысяча выросла втрое, прежде всего за счет берберов, с которыми Абу-т-Туйвим заключил почетный мир. Воинственное племя Барр эль-Джезаир считало возможным подчиняться лишь самому Кериму, которого признало достойным подчинения. И вот тогда-то Лев ударил сам. Некоторая часть десятитысячного войска Омейадов перешла на его сторону, остальных проглотила пустыня. Так не раз случалось прежде с войсками Картагена и легионерами Империи: чужак не выживет в песках без помощи тех, кто рожден здесь. Зеленое знамя эль-Адреа водрузил в Джардисе над могилой Ахмата и не поднимал его в собственных войнах, хотя сражался часто и в основном с неверными, ведь свет Dar al-Islam, Дома покорных воле Аллаха, едва-едва достиг тех мест, где Керим намеревался основать державу. И основал, положив на это остаток жизни. Объединив и покорив племена северо-западных краев черного материка Нуб; частью то были берберы, мавры и их сородичи, частью - потомки заморских пришельцев, вандалов и готов, которые за три с лишним века до того разграбили южные имперские колонии и сокрушили древний Картаген. Царство Льва назвали Берберией; как ни странно, особых разногласий по этому поводу не было... Берберские галеры, подкрадываясь со стороны Внутреннего моря, держали курс на темную громаду горы Пути, Джабал Тарик. На мачте главной галеры гордо реяли на ветру два флага. Зеленое знамя джихада - чуть пониже, темно-красное с черным абрисом львиной головы полотнище стяга эль-Адреа - на самом верху. Ади ибн-Керим не был Львом, да и Львенком его давно уже не называли. Но сыном своего отца он все же был, и приказывать - когда надо, - умел так, что ветераны, только что скептически взиравшие на юнца-правителя, живо вспоминали низкий рык эль-Адреа и низко кланялись со словами "Внимание и повиновение!"

10. Прощай навек, отец

Мы были вместе с давних пор; и встретившись во сне, не завязали разговор о меркнущем огне, о тайнах Врат и безднах зла. Мы просто шли. Куда? Сквозь снов кривые зеркала, где грезилась беда. Мы шли, не говоря о том, что разделило нас. К чему слова здесь, где наш дом - мираж, обман для глаз; здесь, где дотла сгорел наш мир в тех яростных кострах, что от божественных от игр наш укрывали страх... Полет, паденье, переход по лезвию ножа... Не всякий в нашем сне найдет былых страстей пожар; теперь здесь хлад и серый снег, приветствующий ночь... ночь, что прервет бесцельный бег - и повлечет нас прочь. Мы помнили, что лжет судьба, и дважды лжет - Завет. И жизнь на легких на хлебах - не будет правдой, нет; да только нам не привыкать во лжи искать ключи от тех дверей, куда бежать лишь можно из ночи. А что бежать придется нам - сомнений нет. Ведь мы... Тропу прокладывает сам идущий в ночь из тьмы. Тропу, что в никуда ведет; да только что нам цель! Нам, видевшим Игры исход - и ускользнувшим в щель. Игра Судьбы, игра богов, забава для Владык... В ней наша проливалась кровь на строки древних книг, в ней жизни (наши - в том числе) стояли на кону. Но тех, кто ставил - больше нет. Они пошли ко дну. Мы шли к истокам прошлых дней из завтрашних веков - веков, когда страна теней, прародина богов, Их позовет назад, к себе; и Зову подчинясь, Они уйдут - своей судьбе и нам отмстить клянясь. Ведь это мы, раскрыв Врата, Зов выпустили в свет, и ждет теперь нас Пустота, пожравшая Завет. Ведь это мы нашли пролом в той крепостной стене, что ограждала звездный дом от ждущих в вечном сне. И за успех втройне платить придется нам теперь: за право быть, за право жить, за право видеть Дверь... Ну что ж. Последний сделан шаг. Здесь - наступил конец Пути. Прощай, наш худший враг; прощай навек, отец...

ЭПИЗОД. КУЗНЕЦ

Невысокого роста и казавшийся еще ниже из-за сильной сутулости, но весьма широкоплечий и сильный, его помощник налегал на рычаги мехов всем своим весом. Раз... и еще раз... Продолговатый кусок металла приобрел оттенок теплой вишни. Клещи сомкнулись на нем, выдергивая из пламени и бросая на наковальню; молот ласково прошелся по рождающемуся клинку, ответившему на прикосновение чистым, ясным звоном - нет, не стали; этот кузнец с седым железом не работал. Не мог. Кожаное ведерко, наполненное ледяной водой из священного источника Ильмаринена, словно само собой подпрыгнуло навстречу опускающемуся металлу. Шипение, клубы пара: для умеющего слышать, пожалуй, звуки эти оказались бы подобны первому младенческому крику.

Вода и пламень

Удачей Грани

Твой дух сияет

Во тьме.

Меч уже был мечом, а не просто заготовкой. Лишенный эфеса, нуждающийся еще в полировке и заточке - он уже теперь выглядел грозным оружием. Вогнутый, серповидный; "дитя сокола", "фальката" - для иберов, а для прародителей их, полторы тысячи лет назад покинувших Загорье - "кхопеш". Бронзовый - однако, когда великий Кесарь отвоевал у гэлов Лазурный берег и двинул свои легионы на Пиренеи, бронза эта без большого усилия рубила дешевое железо римских копий и мечей. Хотя могучая Pax Mediterrania в те годы взяла верх, уплаченная за победу цена научила проконсулов-наместников обращаться с побежденными чрезвычайно осторожно и вежливо. Даже не самые умные из них понимали: стоит чуть-чуть перегнуть палку - и вся Испания умоется кровью...

Как камень, прочен;

И днем, и ночью

Твой путь пророчат

Войне.

Точильный круг почти любовно прильнул к изгибу клинка, отделяя излишки бронзовой плоти и обращая их в веселые, смеющиеся искры. Фальката отозвалась стоном, становившимся все тоньше по мере того, как из-под верхнего темного слоя проявлялось красно-бурой полоской отточенное лезвие. Последний проход; мозолистая ладонь кузнеца нежно погладила новорожденный меч, очищая его от остатков каменной пыли. Под несколькими точными ударами легкого молота встали на место заклепки, скреплявшие заранее вырезанные половинки ясеневой рукояти.

Быстрее ветра,

Точнее света,

И даже смерти

Сильней.

Граверные инструменты, и так не слишком большие, в лапищах кузнеца казались совсем крошечными. Орудовал он ими, однако, с величайшей осторожностью и точностью, врезая в лезвие одну линию за другой. Не клеймо свое он ставил, нет; его работа не нуждалась в так называемых "знаках отличия". Это было, в некотором роде, даже более важной частью действа, чем собственно изготовление меча. Не бывает доброго человека без доброй души. Не бывает и доброго меча без доброго узора, на клинке или на рукояти - зависит уже от иных вещей. Кое-кто из чародеев назвал бы это родом заговора, однако мастера кузнечного дела с презрением относились ко всей их магии знаков, слов и жестов, столь же пустых и бессмысленных, как и прочие чародейские фокусы. Наконец, рисунок был завершен. Мастер аккуратно втер состав из зеленого горшка в рисунок, и бронза стала чем-то походить на полупрозрачное обожженное стекло из Флоренции. Угловатые письмена, дарованные народам Запада великим Огмой, прочесть сумел бы лишь посвященный - но разобрать истинный их смысл теперь было дано любому. Любому, взявшему фалькату в руки.

Всегда - в движеньи;

И поражений

Не знай в сраженьи,

Враг Змей.

- Враг Змей, - вслух повторил кузнец. Он знал, это была лучшая его работа за все годы. И еще он знал, что другой такой - не случится уже никогда. - Можно заканчивать, мастер? - спросил помощник. - Aye, - кузнец кивнул и передал ему клинок. Удара - в левый бок чуть пониже ребер, снизу наискосок, - он не почувствовал. Острое лезвие без труда рассекло и кожу, и мощные мышцы, и кости, дойдя до сердца и выпив жизнь своего создателя. Теперь и только теперь оружие получило полную силу.

11. Драконы не боятся огня

Пламя взметнулось над горою Тахат грозным желто-багряным столбом, увенчанным черно-серой шапкой дыма. Редкие в эту пору облака словно сбежались со всего неба посмотреть на небывалое зрелище, и неудивительно, что вскоре хлынул еще более редкий в это время года дождь. Однако, огонь продолжал бушевать между небом и землей, хотя гореть тут было нечему - ни песку, ни камням Аллах не предназначал быть топливом для костра. Орас не видел пламени. Он вообще ничего не видел. Трудно видеть что-либо, когда стоишь в центре беснующегося огненного фонтана, даже если фонтан этот - рукотворный. Вернее, как раз потому, что он - рукотворный, и создан теми самыми Владыками, о которых твердили древние предания... а если даже и не теми самыми, никому до этого уже нет дела. Маг стоял в сердцевине пламени, не ощущая жара - потому что его собственное сердце полыхало еще жарче. Одержав победу, он потребовал у Владык то, что хотел иметь с давних пор. И получил. Теперь рифмованные слова срывались с его губ - пускай не яростными молниями или сгустками яда, но вполне осязаемые и достойные произнесения вслух. Орас не знал, слышит его кто-либо или нет. Не ради слушателей он сейчас воссоздавал партию, которую вел с посланцем Владык не то вчера, не то столетия назад...

Белый шах и черный царь,

Клетчатой судьбы алтарь.

Бесконечная игра

Тех, кому уйти пора.

Белый маг и черный маг,

Вправо шаг и влево шаг,

Вечную войну ведут

За разрушенный редут.

Черный рыцарь, белый конь,

Черный лучник, белый слон;

Слуги тех, кому судьба

Подарила знак раба.

Белый вихрь и черный смерч,

Обреченные на смерть

Но с собой они возьмут

Всех, кого застанут тут.

Черно-белая страна,

Черно-белая война

День и ночь сплелись в одно,

В клеток черно-белый сон...

Безмолвие оглушило его. Орас медленно открыл глаза - и не увидел ничего. Кроме дракона, внимательно склонившего голову к правому плечу. Чешуя ящера казалась черной во тьме безлунной ночи - пламя давно исчезло, а цветов маг по-прежнему различать не умел. "Неплохо, совсем неплохо," - наконец сообщил дракон. Не было сказано ни слова, но Орас ясно расслышал низкий, мощный голос, "говоривший" на безукоризненном арабском с неожиданно мягким акцентом. - Почитаю за честь доставить тебе удовольствие, - пожал плечами маг. - Могу я поинтересоваться, что один из представителей царственного рода Крылатых делает в Берберии? "Примерно то же, по всей вероятности, что и один из представителей царского рода Леона, - отозвался дракон. - Живет." Орас прищурился. Подобные намеки на свое происхождение он ранее уже слышал; и если ящер не лгал... "Крылатые не имеют привычки обманывать, - мысленно заметил дракон, и магу послышалась тончайшая нотка обиды. - Кое о чем умолчать - это да, но ложь, эта грубая насмешка над тонким искусством беседы, не входит в наши обычаи." - Припадая к стопам твоим, умоляю о снисхождении, о достойнейший, - поклонился юноша. Почему-то слова, которые он произносил не один десяток раз, совершая мелкие ошибки - как было принято на Востоке, - показались чересчур цветистыми и выспренними. Словно то, что Крылатый признал в нем магрибинца, человека с Запада, что-то изменило... Хотя, быть может, и изменило. "Могу я проявить ответное любопытство и спросить, что обладателю мощи нужно в этом странном месте?" - прозвучала мысль ящера. - Конечно, - сказал маг. - Мне нужно было взять свой выигрыш. А заодно - понять, стоил ли он риска. "Не сочти за нескромность, но что это за выигрыш?" - Способность выражать в словах мысли, для этого не предназначенные. Способность видеть то, что недоступно взору, простому или колдовскому. Способность слышать звуки, которых нет. Способность чувствовать... "Мы, Крылатые, называем это несколько иначе, - прервал дракон. - Мы зовем обладающих подобными дарами - Несущими Огонь. Для человека, пускай даже мага и чародея, этот огонь легко может обратиться в огонь погибельный, вроде того, что двадцать шесть столетий назад поразил два города в долинах Ханаана." Название это мало что сообщило Орасу, но виду он не подал. - Говоришь, это опасно для человека? А как насчет иных существ - вас, Крылатых, например? Ящер фыркнул, как мог бы фыркнуть на атакующего его мышонка большой, ленивый кот (если представить себе кота весом со здоровенного нубийского буйвола). "Драконы не боятся огня."

12. Главная добродетель женщины

- И зачем мы только сюда через всю Андалузию перли? Ни тебе добычи, ни доброй драки... - Голову на плечах сберег, Рико? - Головой сыт не будешь, Исси, - скривился сигнальщик. - Ты-то ладно, тебе что на парад, что в засаду... а у нас работа другая. Исидора предпочла не услышать, как Рико назвал ее, но мысленно сделала зарубку. Вторую за сегодня. - У вас? - с преувеличенным удивлением уточнила она. - У твоей наемной братии, хочешь сказать? - А то ты не знаешь. - Чего ж тут знать. Твои старшие братья в солдатах удачи обретаются, а ты на службу к Катарине подался. Ежели вдруг заработок подоспеет, который солдату каталонской армии не по рылу да чину, так ты живо им весть подаешь. Не один ты, Рико, такой умный, многие устраиваются... - Но не ты. - А мне незачем, - ласковая улыбка Исидоры заставила лошадь собеседника споткнуться, - я свое так получаю. Нелегко быть лучшим, но уж если стал - с этого немало иметь можно. Я - стала. Могла бы и титул выбить, Катарина мне дважды предлагала, да на кой дьявол вообще нужны эти титулы? Мужа разве что найти, богатого и знатного - так ведь не нужен мне он! Исидора не особо откровенничала с подчиненными. Рико она знала дольше многих, но доверяла ему ровно на восемь грошей. На дневное жалование сигнальщика. Более дорогими вещами, тем более собственными секретами, начальница каталонской конницы делиться не собиралась. О чем он отлично знал, потому и не задал ни одного из четырех вопросов, вертевшихся на языке. Зато спросил: - Ты была на берегу, когда?.. - Нет. Я сверху смотрела, с перевала. - Это правда? Ну, насчет драконов... - Чушь. Дракона я несколько лет назад видела. - Рико сдавленно выругался, и она усмехнулась: - Издали видела. Миль с трех. Крупная бестия, не спорю, темно-зеленая такая, с хвостом будет шагов тридцать, а крылья за пятьдесят, и быстрая - ловчего сокола обгонит. Такому корабль потопить и впрямь недолго. Полдюжины - тоже, пожалуй. Но не сотню. - А другие рассказывали... - Ты еще денек-другой подожди да поброди по тавернам, они тебе со всеми подробностями расскажут, что сами верхом на дракона сели и спалили берберский флот. Особенно иберы, больших хвастунов свет не видывал. Не было там драконов. - Исси, но ведь огонь с небес - был? Третья зарубка. Длинный бич, разворачиваясь, свистнул в воздухе и ударил Рико в грудь. Тот успел заметить движение и попытался уклониться, но и только. Стеганая куртка лопнула, кожа разошлась, ребра хрустнули. Сигнальщик рухнул с седла, потеряв сознание. Добивать его Исидора не стала. Командир легкой конницы, при старой Империи носившая бы звание "префекта" и золотую перевязь, а теперь довольствующаяся серебряными шпорами и поясом, - она была слишком горда, чтобы, согласно древней мудрости наемников, не оставлять поверженного противника в живых. Однако грозное прозвище свое, Фурия, она заработала не столько количеством трупов на своем жизненном пути, сколько количеством сведенных ею с ума. Отчасти - неуправляемой и необъяснимой безжалостностью, отчасти - подобными, еще менее объяснимыми вспышками милосердия. Первым стал ее приемный отец и первый наставник. Второй наставник оказался вторым. Дальше Исидора училась сама. Выучилась многому: в свои двадцать шесть она пока не встречала во всей Испании равных себе. Кое о ком слышала, одного даже видела, но по-настоящему сойтись с Тараном не довелось. Исидора не огорчалась. Не напрасно ведь говорили иные мудрецы "терпение есть главная добродетель женщины".

13. Один в поле не воин

Андалузские трубадуры распевали эту песенку еще много лет после победы. Мелодия совсем не была похожа на традиционные испанские и латинские, но уж больно популярной стала тема, чтобы уделять внимание тонкостям музыкальной традиции (которую указанные трубадуры и сами-то, если честно, знали с пятого на десятое). Автором мелодии числили какого-то барда-ибера, пришедшего вместе с отрядами горцев, чтобы сражаться в первых рядах (как то в обычае у всех гэльских племен) и после битвы воздать должное победителям и побежденным. Надо быть немалым оригиналом, чтобы делать это в такой манере, однако странное чувство юмора считалось отличительной чертой всех народов, родственных гэлам, и испанцы не обошли вниманием эту странность. Можно сказать даже, чужеродность: обычаи и нравы в землях Астурии, Андалузии, Каталонии, Леона и Лигурии различались достаточно, чтобы эти земли звались отдельными королевствами по праву, а не по прихоти наместников Pax Mediterrania (как было еще двести пятьдесят лет назад). Но могли они и объединиться под общим названием, оставшимся со времен все тех же наместников, - Испания. У пяти королевств было больше общего друг с другом, чем с лежащей на северо-востоке Иберией. А с Иберией - много больше, чем с землями мавров за Геркулесовым проливом. Своеобразное гэльское чувство юмора не раз служило поводом (а порой и причиной) для драк и даже сражений между иберами и испанцами, однако сейчас оно как никогда сплотило эти народы. Правда, не само чувство юмора, а одно из "последствий" его применения в деле - издевательски-лирическая песня о битве в Геркулесовом проливе, который жители Берберии и Марокко по ведомой лишь им причине звали "Мадыку Бугазу".

Плещут лазурные волны,

Бьются о скальный о брег.

Вороны кружат над морем,

Смотрит им вслед человек.

Вороны кружат неспешно,

Что-то увидев внизу...

Вероотступник и грешник

Молча глотает слезу.

Там, среди тихого моря,

Плещется зеленью флаг

Знамя победы и горя,

Символ ведущих джихад.

Мачты и весла разбиты,

Палубу гложет огонь...

Нынче сыны курейшитов

Уж не сразятся с врагом.

Мрачные воды Магриба,

Сколько же отдано вам!

Кровью начертана книга

По безмятежным волнам!..

Пусть же ликуют испанцы,

Случай их спас в этот день!..

Вороны в небе кружатся,

Словно крылатая тень...

Волны лазурного рока

Ржавые гладят пески...

Ворон несется в Марокко,

Крик его полон тоски...

Песня всегда исполнялась на андалузском диалекте, практически чужом языке для образованной знати Леона или Астурии. Потому авторство слов приписывалось андалузским рифмоплетам, чудом состряпавших нечто, похожее на стихи. Только автор этот был родом не из Андалузии, да и вообще не из Испании. Он и Европу-то до недавней поры видел лишь на картах. Ади эр-Рахман никогда не числил за собой склонностей к поэзии и особой разговорчивостью не отличался. Но когда теплые, мутные от крови воды Магриба, воды Западного океана, презрительно выплюнули его на скалы близ Гадеса, предварительно поглотив берберский флот, - юный правитель вмиг утратил свою молчаливость. И высказал предательскому морю все, что о нем думал. Голову наполнял тяжелый туман, язык жгло, будто эр-Рахман наелся верблюжьих колючек - однако вылетавшие наружу слова, полные горечи и отравы, оказались услышаны. Услышаны кем-то, кто не знал тонкостей благородного наречия курейшитов, но в достаточной степени владел расхожими фразами берберского диалекта, подхваченными у торговцев. Так и родилась песня... Крепко, до боли в ладони сжимая рукоять кинжала, эр-Рахман медленно вспорол свою собственную плоть сломанным лезвием. Потом еще раз - наискосок. И еще. Зигзагообразный кровавый росчерк стал знаком безмолвной клятвы, печатью, скрепляющей непроизнесенные слова. Теперь у него имелась цель, и уже ради этого - стоило жить дальше. Цель, достойная настоящего воина. Сражение. Потому что возвращаться есть смысл только с честью. Утраченную же честь Ади эр-Рахман мог вернуть лишь в бою. Биться предстоит чуть ли не со всей Испанией, а армии у него более нет. Что ж, значит, предстоит ему одному заменить эту армию. А попутно доказать испанцам ошибочность старой поговорки - мол, один в поле не воин...

14. Три языка пламени

Щепотка черного пороха, брошенная в жаровню, не вспыхнула. Раскаленные угли зашипели, словно от плевка. - Он жив, хвала небесам, - вздохнула Саилар. Пышные формы молодой женщины всколыхнулись под тонким шелковым покрывалом. - Если даже и пострадал, то не сильно. Плошка, наполненная маслом для светильников, также была отвергнута огнем. - Жив, свободен, и не сдался, - уверенно произнесла Медеар. Янтарный скарабей, купленный за невероятные деньги у румских купцов, мерцал третьим глазом на почти коричневой коже, немного выше тонких, подведенных сажей бровей. Вытащив щипцами один из угольков, Адар погрузила его в чашу с водой. Вода немедля обратилась в пар, медная чаша со звоном лопнула. - И не вернется, пока не сделает того, в чем поклялся, - мрачно заметила третья дочь Берберской ведьмы. Серые с золотыми крапинками глаза сузились, губы сжались в плотную линию. - Мы не должны оставлять его одного. - Не должны или не можете? - ехидно спросила старуха. - Меня-то не води за нос, а? Саилар решительно поднялась. - Я - не могу. Но покинуть Берберию... и хотелось бы, а нельзя. - А вот я, представь себе, хочу, - проговорила Медеар, - и сделаю что сумею. Кое-что мне удалось создать, покуда Ади спал... и сила Венца уже принесла плоды. Я готова отправиться туда. - Пойдем вместе, - сказала Адар, - безопаснее будет. И мне проще сойти за испанку, чем тебе. Берберская ведьма кивнула. - Выросли, а? Думаете, все осилите сами? Ладно, - она извлекла из сумы с обычным ведьминым инвентарем толстую серую свечу, осторожно вставила на место факела (последний немедля вылетел в окно) и нацарапала на сальной поверхности какой-то Знак. - Пускай будет по-вашему. Оставьте-ка здесь свои метки, все трое. Саилар махнула пухлой рукой в сторону свечи. На фитиле появился огненный шарик, сперва бледно-желтый, потом более теплый и насыщенный, подобно расплавленному золоту. Адар щелкнула пальцами: к золотому огоньку с шипением добавился узкий ярко-алый язык, похожий на наконечник стрелы. Медеар улыбнулась, и эта улыбка зажгла на свече голубовато-белый веер. - Недурственно, а? - спросила сама у себя Берберская ведьма, не дождалась ответа и накрыла свечу колпаком дымчатого хрусталя. Три огонька тут же выпустили множество цветных искр, бегающих от одной грани кристалла к другой. - Я помню, - ответила Саилар на незаданный вопрос. - Понадобится помощь - увижу. Обменявшись еще одной порцией задорных взглядов, Адар и Медеар, взявшись за руки, исчезли в облаке светящегося дыма. Берберская ведьма покачала головой и также удалилась, но без всяких там побочных эффектов - только что она была здесь, а в следующий миг ее не стало. Ну да, не стало здесь - потому как исчезать вообще отовсюду ведьма не собиралась. Исчезнув из города Мекнес, из дворца эр-Рахмана, она появилась в оазисе, где уже много лет стояла развалюха, которую ведьма делила с неким Зу-ль-Акканом. Тот предпочитал работать днем, а не по ночам, и потому они прекрасно ладили... Саилар зачерпнула из глубокой чаши очередную горсть изюма. Любимое лакомство на сей раз не заставило ее отвлечься: взгляд юной женщины по-прежнему оставался сосредоточен на бесформенно-серой свече под хрустальным колпаком. Лишенные доступа воздуха, среди множества бликов и отражений размеренно, в такт биения трех женских сердец, колыхались цветные огни. Знаки, метки чувства, названия не имевшего. Не любовь, связывающая души, не пыл, связывающий тела, не расчет, связывающий разумы. Нечто большее, нечто меньшее, все вместе или ничего из этого? Сестры-ведьмочки не задавались подобными вопросами. Им достаточно было видеть символ связи, три языка пламени.

15. Страж Сумеречной заводи

Тартесс. Во всяком случае, так именовали это царство мореходы-путешественники из стран Гвин-ник и Эл-ласс, лежавших где-то в восточной части Срединного моря - того самого, что было отделено от океанских просторов узким проливом, охраняемым окаменевшими фигурами Сциллы и Харибды. Жители Тартесса знали это море достаточно хорошо, чтобы не только не возвращаться туда, но и думать о нем поменьше. Слишком велика оказалась цена, заплаченная изгоями Атлантиды за свою свободу... слишком много затребовали Стражи, прежде чем открыть дорогу беглецам... Тем не менее, морских торговцев из Эл-ласс и Гвин-ник встречали если не с радушием, то и без всякой настороженности. Владыки Тартесса были достаточно сведущи и в истории, и в более тайных науках, чтобы понять: держава атлантов никакого отношения к этим полуобразованным дикарям не имеет. Приходилось лишь удивляться, каким чудом их утлые деревянные скорлупки пересекали расстояние, отделявшее Тартесс от берегов Гондваны. Именно пересекали, а не пересекли - потому что приплывали гвинникийцы и эллаины еще не раз и не два, вплоть до того дня... Да, ТОТ день он помнил хорошо. Он и сейчас, прикрыв глаза, мог мысленно выстроить соединявшие острова хрустальные мосты, и сверкающие сталью и серебром цитадели над лазоревой зеленью волн, и гордо развевающийся над Трехколесным Троном темно-алый стяг с изображением круга, разделенного на шесть секторов, закрашенных попеременно черным и желтым... Он удивленно моргнул. Дважды. Потом извлек из поясного кармашка костяную иголку и с ожесточением неверия всадил себе в бедро. Боль и кровь были настоящими, а значит... Бросив уверять себя в невозможности, нереальности происходящего, он поднялся, разрывая в клочья защитное поле. Обратившаяся в лохмотья одежда рассыпалась на втором шаге, однако ему было все равно; он чуял, как где-то неподалеку пробуждалась сила. Нет, не сила - Сила! Даже в первозданном, неоформившемся виде она оказалась столь могуча, что сделала невозможное - свершившимся. Над переливающейся темной сталью и серебром цитаделью - его цитаделью, восточной, - развевался под слабым северо-восточным бризом узкий вымпел. Его вымпел, перламутрово-лиловый с двойной серебристой спиралью... От былого могущества, разумеется, оставались жалкие крохи. Но и этого было довольно, чтобы послать впереди себя Знак Откровения. И узреть суть появившихся на берегах мертвого Тартесса. Наполовину ожидая этого, он все-таки недоверчиво хмыкнул, увидев выброшенную на берег деревянную посудину, напоминавшую разбитую бочку (и скорее всего, ею и являющуюся). Однако, благородство напитка, вопреки предрассудкам, мало зависит от того, в каком сосуде он содержится. Уж этого напоминания ему не нужно было. Остатками мощи он соткал короткий хитон, кисло усмехнулся, прикинув, как выглядит в этой белой тряпке, но разумно решил: лучше такая одежда, чем вовсе никакой. Не то чтобы его так сильно заботила собственная внешность, но не все ведь с первого взгляда умеют видеть сущность вещей, а не обличье их. Впрочем, минутой позднее, выйдя на берег, он понял - ухищрения излишни. Среди обломков бочки сладко и мирно посапывали двое детей. Совсем крошечных, не старше месяца, на его неопытный взгляд (с нереальными противниками и мертвыми чудовищами ему приходилось иметь дело много чаще, чем с живыми младенцами). Подхватив на руки обоих крошек (мальчика и девочку - для понимания этого его познаний хватило), он одолжил у них Силы и шагнул в цитадель, чувствуя, как в город возвращается если не жизнь, то достаточно полное подобие таковой. В цитадели не оказалось никого. Неудивительно, даже равные ему по мощи без приглашения не смели соваться в его дом (конечно, сам он относился к этому строению иначе, однако иного места, которое можно было бы так назвать, для него не существовало). А равных в Тартессе было всего трое... и никто из них не имел шанса ни пережить катастрофу, ни воскреснуть сейчас - какое бы чудо ни подняло мертвый город из руин. Умершие порой возвращаются, но они-то как раз не умерли. Их и многих других несчастных пожрало пробужденное в неурочный час чудовище, то самое, что было источником силы Тартесса... и стало, как это порою случается, его погибелью. Он отбросил воспоминания и сосредоточился на том, что требовалось сделать немедленно. Ответ уже был найден - оставалось, так сказать, воплотить его. - Ayn! - хрипло выкрикнул он, вытягивая руки вперед и закрывая глаза. Потянуться... дальше... так, это уже на что-то похоже... Llar ceien na-Sai! Llar, io! Золотая вспышка едва не ослепила его, а женский визг почти оглушил. Отступая, он все же не ослаблял хватки, пока не почувствовал, что все кончено. Тогда он разжал руки и бросил первый взгляд на свою... добычу. Молодая женщина, не старше восемнадцати. Темноволосая и темноглазая, пухленькая, невысокая (особенно при его-то росте в полных четыре локтя); кожа смуглая, но больше от загара, чем по природе. Что до крови - явная смесь Атлантов и Ариев с небольшой примесью Лемуров, и - тут его как дубиной по темени шарахнуло, - с Даром! Не столь могучим, как у него самого (а тем более, у младенцев), однако с несомненными, оформленными способностями к Искусству. И не просто оформленными, сообразил он мгновением позже, а вполне осознанными и хорошо контролируемыми! Мгновение это едва не стало роковым. Что-то невнятно выкрикнув, женщина выстрелила в него неизвестной формулой. Только опыт давних колдовских поединков помог уклониться от удара. Характера явно не занимать, одобрительно подумал он. - Ngos, - выдавил он, призывая чары, позволяющие свободно общаться с теми, кто не владеет таршитом, сиречь наречием Тартесса... либо иными языками. - Приношу свои искренние извинения, принцесса, но мне необходима твоя помощь. - Откуда... - Женщина остановилась. - Кто ты такой, шайтан тебя забери? Слегка поклонившись, он представился: - Jaer'raeth. Страж Сумеречной заводи.

16. Несущий Огонь

Орас задумчиво взъерошил волосы пятерней, одновременно постукивая кончиками пальцев левой руки по скользкому скальному уступу, отблескивающему металлом. Странно, но как раз сейчас, в полнолуние, в час наивысшей мощи любой магии, стена казалась самой обычной - каковой отнюдь не была. Маг еще раз осторожно погладил врезанные в камень угловатые письмена. Языка этого он не знал, Слово Ньоса также не помогло перевести надпись. Оставалось, значит, либо поверить дракону, либо забыть обо всем и отправиться по своим делам. Тут юноша фыркнул. Ну да, верно, с каких это пор у него завелись какие-то дела? Он - на Испытании, в Вольном Поиске, пока не завершит его - никаких дел не будет. Вольный же Поиск предполагает, что главным путеводным чувством должно стать любопытство, а об осторожности следует не то чтобы вовсе позабыть, но на время отложить ее в сторону. Вытащив джамбию из ножен, он аккуратно надрезал себе левую руку, смочил кровью ладонь - и как следует размазал по непонятным символам. Еще раз. И еще. Стена словно обледенела. Глаза Ораса вновь получили способность различать цвета; окровавленные письмена окружило неровно пульсирующее аметистово-сиреневое зарево. Еще немного, и это зарево охватило и его самого. Маг был готов к Переходу, но такого не ожидал. Да, Переходы бывали убийственными, сравнимыми по ощущениям с протягиванием через мельничные жернова или насаживанием на кол головой вниз; он знал это из книг и по личному опыту, однако никак не предполагал, что этот Переход будет терзать проходящего не болью, а наслаждением. Возможно, только то, что юноша был, как говорят драконы, Несущим Огонь, спасло его... А потом - все завершилось.

"Где ты, лето? Лето, где ты?" Нет и не было ответа,

лишь насквозь продрогший ветер заплетается в ногах.

Ты желал играть с судьбою, ты искал горячки боя,

и открылся пред тобою путь, проложенный в веках...

Вокруг была ночь. Вечная ночь. Точнее - Вечная Ночь; потому что Орас узнал, не мог не узнать в померкших остатках созвездий на припорошенном угольной пылью небосводе - Знак Конца.

Было время, было бремя - и изгнанники Арены,

что в ночной скрывались тени, свой подстерегая срок.

Кто держал миры за горло, кто коварным был и подлым,

кто не верил в силу Долга - все усвоили урок.

Любой из Посвященных, выпади ему несчастье оказаться на том же месте, где сейчас стоял юноша, опасаясь даже вздохнуть - и очень правильно опасаясь! - вмиг узнал бы и разрушенный город, и причину его гибели. Даже если не читал Завета - да что читал! даже если о нем ни сном ни духом не ведал!.. Это знание входит в кровь любому вставшему на Путь и остается с ним до конца. Входит само собой, без каких-либо ритуалов или посвящений. Ибо знание это - часть Пути в не меньшей степени, чем сам Путь - часть Следующих Пути.

Не для славы, для забавы выходцы из мира Нави

били правых и неправых, реки крови проложив.

Смерть для Нави - сон, не боле; сны же выпустить на волю

лишь прошедший Домом Боли сможет, оставаясь жив.

Маг наконец оторвал взор от развалин города и прикинул, как бы лучше спуститься туда. Воздух был сух и холоден - смертельно сух и смертельно холоден, - и даже при том, что Орас дышал крайне осторожно и неглубоко, каждый вдох словно проворачивал в легких мосульский ятаган. Камень подался под его ногой и покатился вниз. Беззвучно.

Плыли годы мимо рода тех, кто был иной породы,

тех, кому судьбы невзгоды - что другому дождь иль град.

И пришел черед сражаться избежавшим пут и рабства,

и пришел черед держаться им, в себе несущим ад.

Мимо слегка оплавленной двойной статуи: богатырь, грозящий небесам тяжким молотом, и его подруга, вооруженная зазубренным серпом. Демиург в воплощении Кузнеца - и Смерть, носящая невзрачное обличье Жницы... Мимо обломков другой статуи, большего размера, но и пострадавшей сильнее: от нее осталась лишь кисть руки, сжимающая пылающий Факел Чести... Мимо ограды, с которой давно облупилась вся позолота, явив миру скрученный спиралью чугунный Меч Закона Карающего и расколотый на три части свинцовый Щит Закона Оберегающего...

Смерть дрожала, смерть бежала, обронив косу и жало;

здесь не доблесть побеждала, но неверие в судьбу.

И схлестнулась явь с кошмаром, и сразился дождь с пожаром:

в мире Новом или Старом - люди вновь вели борьбу...

Юноша шел по мертвому городу, не замечая - не желая замечать, как по его вискам ползут нити седины, а из глаз уходит яркий аметистовый огонь, оставляя лишь блеклую сиреневую жидкость, да и та медленно вытекает вместе со слезами, замерзающими прямо на щеках. Он не замечал холода. Не хотел замечать. А даже если бы и хотел - заметить не смог бы. Слишком далеко он зашел, слишком поздно было бы думать об этом теперь. Но маг и не думал.

Кто не знает, умирая, сколь прекрасен облик рая!

Но живущий - не узнает, что сокрыто позади.

И во сне ли, наяву ли - ты увидел райских гурий,

и услышал голос гуля подле райских врат: "Плати!"

Мимо медной чаши, основание которой обвивал Змей Хаоса; окаменевший в середине броска, он так и не вонзил клыки в дерзкого вора, похищавшего последние капли волшебного меда. Скелет вора валялся рядом, пригвожденный полусгнившей пикой к земле - неправедно добытое не пошло впрок... Мимо латунной рамы в два человеческих роста высотой; от знаменитой картины остались лишь обрывки холста - и пляшущая под ветром полуулыбка... Мимо расколотой на пятнадцать неравных кусков массивной пятиконечной звезды из ядовито-алого рубина. Куски разбросаны неправильным овалом вокруг бывшего пьедестала - пирамидального шпиля из белой стали и темно-зеленого малахита. Сам шпиль покорежен ударами лома и испещрен потеками старой краски и грязи, однако сравнительно цел...

Осторожно! Осторожно! Истинный здесь рай иль ложный,

не поверить невозможно этим тихим голосам.

Тот, кто ищет - не поймает; тот, кто хочет - потеряет;

тот, кто может - не познает, не поверив в чудеса.

Орас почти ничего не видел - слезы уже застывали прямо на глазах, даже не пытаясь скатиться вниз, по проложенным их предшественницами кровавым бороздкам на щеках юного мага. Впрочем, мало кто назвал бы его юным - теперь.

Он упрямо двигался вперед, и говорил, говорил, - словно слова могли что-то изменить... изменить здесь ли, где меняться было уже нечему - или там, где изменениям противилась сама Ткань Существования...

Мертвый город. Мрак и холод. И - застывший в камне голод.

Стар душою ты иль молод, выхода отсюда нет.

Мало знать, уметь и верить - не откроешь этим Двери,

мудростью и силы мерой - не измерить жизни свет.

Он не видел, не мог увидеть, как за его спиной тает снег, а каменистая дорога окрашивается в пастельно-сиреневые тона. Не видел он и того, как обломки реликвий Старого Мира становятся тем, чем должны были стать еще тогда, по завершении Великой Войны. Прахом, тленом, из которого когда-нибудь возродится жизнь - но жизнь новая, не обремененная тяжестью мертвого прошлого. Орас не видел этого, потому что не оборачивался. Не мог.

Город-призрак, город-призма, уцелевший в катаклизмах;

город, позабытый жизнью и не помнящий смертей.

Кто воздвиг немые стены, кто из каменной из пены

чашу выложил Арены, - кто вы? Нет от них вестей...

Маг вышел на серый песок, медленно обвел пустым взглядом пустующие трибуны амфитеатра. Нет, он не желал видеть здесь тех, кто в былые времена наблюдал за последним сражением защитников Города с захватчиками - наблюдал, наслаждался зрелищем, делал ставки и в конце боя опускал большой палец вниз... Он не желал этого, только нежелание его силы не возымело. Призраки были здесь, он не видел их, но чувствовал. Сама Арена была мертва и пуста, яростный дух поединков и схваток более не царил здесь. И все же Орас медленно протянул кровоточащую руку вперед и прочертил в воздухе Знак Вызова.

Только кружит ветер, стужей наполняя мир уснувший;

лед затягивает лужи, леденеет в жилах кровь.

Мертвый, черный снег ложится на испуганные лица

не посмевших от Границы сделать даже двух шагов.

Удар. Его отшвырнуло назад, дробя кости и разрывая плоть. Противник поклонился умирающему и подал знак, что признает себя побежденным. - Прямого тебе пути, - пожелал он, - и не оборачивайся, Несущий Огонь.

ЭПИЗОД. ШУЛЕР

Сегодня Арет был уверен в удаче. Он играл расчетливо, но временами рывком увеличивал ставку, создавая впечатление, что врожденная склонность к азарту прорывается сквозь высокомерный панцирь воспитания. Некоторое время игра шла с переменным успехом, игроки в основном остались при своих. Подошла очередь Арета. Ловкие пальцы профессионала без особого труда подменили три бело-желтых кубика на их точных двойников, скользнувших из правого рукава. Встряхнул деревянный стаканчик и вознес краткую молитву святому Дисмасу. Подвыпивший трубадур выбрал именно этот момент, чтобы захватить в горсть сразу дюжину струн на своей старой арфе. Неплохо для отвлечения внимания, решил Арет и сделал мысленную пометку - вдруг случится работать с напарником.

Кости брошены, кости катятся,

Жизнь свою я поставил на кон

Не пора ли, моя красавица,

Перейти наконец Рубикон?..

Где горит огонь,

Где стреножен конь,

Где течет вода,

Где твоя звезда

Говорит мне шепотом - "да!"

Бренчание и дребезжащий голос преждевременно состарившегося жителя Загорья не слишком мешали игрокам. Сказать по правде, их бы не отвлекла даже орава головорезов Гнутого, ворвись иберы в этот миг в трактир (хотя что горцам-бандитам делать в Сарагосе?). Игроки были сосредоточены на Арете и стаканчике в его руках: ну же, давай, открывай, что у тебя там! Кто заполучит этот круг? Я, безмолвно ответил Арет, снимая стаканчик. Старые, потертые кубики из пожелтевшей слоновой кости мирно лежали шестерками вверх.

Жизнь свою я ценил не дешево,

А тебе - готов даром отдать.

Кости шалые, кости брошены,

Вы не дайте мне проиграть!

Где лежат снега,

Где войска Врага

Черный ищут след,

Где ликует свет

Я устал, устал слышать "нет!"

Арет сгреб горстку меди и серебра - неплохой улов, без малого два солида, неделю жить можно, - бросил пару грошей слуге и заказал кувшин розового вина. Конечно, этой кислятине далеко до настоящего калабрийского или флорентийского, но лучшее сейчас можно добыть разве что у монахов. - Еще разок? - спросил Арет. Кубики со свинцовым нутром уже заняли место в его рукаве, он был почти что доволен жизнью. - Давай, - выдохнул ветеран-астуриец и бросил на стол потертый цехин. - Ну? Кости были благосклонны к нему - две четверки и шестерка, совсем неплохой бросок. Двое решившихся вторично испытать судьбу с коротким проклятьем расстались с четырьмя реалами - новенькими, чеканки леонского регента Филиппа. Арет задумчиво выложил на стол свою долю, сгреб стаканчик с костями, подышал на них, еще раз помянул святого Дисмаса - и повторил прежний трюк.

От богатства осталось крошево,

От желаний - угар и тлен.

Я незванным пришел, непрошенным

И уйду неслышно, как тень...

Там, где дождь и град,

Где на брата брат

Поднимает нож,

Где над правдой ложь,

Издеваясь, смеется: "Не трожь!"

- ЖУЛИК!!! - возопил астуриец, выхватывая короткий меч. Не пытаясь ни в чем убедить окружающих, Арет кувыркнулся назад, вскочил и ринулся в спасительное окно. Два шага... прыжок... рама узкая, потом день занозы вытягивать, но плевать! шкура дорога, а то, что под ней - еще дороже!.. Кривой нож с тошнотворным хрустом вошел меж его ребер. Арет еще не успел приземлиться, но уже понял: это - все. Конец. - Терпеть не могу мошенников, - заметила черноволосая каталонка с диковато блестящими голубыми глазами, высвобождая клинок. Неудачливый игрок хотел было бросить в виновников своей гибели последнее проклятье, однако смерть оказалась быстрее.

17. Узнать противника

Настоящей засады не получилось. Кто-то из охранников каравана оказался чересчур глазастым и отличил подпиленную сосну от ее нетронутых сестер, так что астурийцы успели и брони нацепить, и щиты на повозках поднять для лучников. Стрелки у них, конечно, так себе, иберы лучше бьют, а уж пикты и подавно, - но и такой выстрел свалит человека, коли мимо щита пройдет. Брони ребята Гнутого не носили, редко у кого хороший жилет да штаны из плотной овчины, как у самого атамана. Да и то, куда в броне по горам!.. Атаман прикинул угол и самолично метнул первый дротик. Промахов он давно не давал, попал и на этот раз - пробил левую руку одному из лучников на передней телеге. - Гнутый! - раздался испуганный вопль его соседа, как следует рассмотревшего оружие; кто ж еще во всей Иберии пользуется кривыми дротиками, что летят по какой-то непонятной дуге, но цель поражают точнее иной стрелы!.. Разбойники ответили недружным, но азартным криком. Стрелы, камни и дротики посыпались со всех сторон. Южане выстрелили несколько раз в ответ, кое-кого даже ранили, однако в лесистой теснине позиция у иберов была заметно лучше. А когда второй дротик Гнутого пронзил голову мула, тянувшего передовую повозку, да так, что тот всю тропу перегородил, астурийцам оставалось только сбиться в кучу, укрываясь за щитами и двумя опрокинутыми повозками. - Достаточно! - проревел атаман. Крики не стихли, но стрелять иберы перестали. Астурийцы, однако, укрытие покидать не спешили. Похвальная осторожность, усмехнулся разбойник, только для этого поздновато... - Эй, вы! Складывайте оружие да мотайте отсюда! Бить не будем, слово Гнутого! - А не пошел бы ты... - у кого-то из южан смелость возобладала над осторожностью, и он подробно описал, куда именно должен идти и что в том месте делать наглый и подлый разбойник, которого следовало бы звать не Гнутым, а Гнидой. Атаман уважительно прищелкнул языком - хорошо излагает, зараза, - скользнул между скал и вышел на дорогу чуть справа от астурийского укрытия. Сутулость не мешала ему двигаться, не издавая лишнего шороха. Негромко свистнул, привлекая внимание стражей разгромленного каравана. Выстрела в упор ибер не очень опасался: лучнику сперва самому придется подставиться под стрелы разбойников, а те сегодня уже доказали, что в цель бить умеют. - Который тут самый смелый, выйди-ка на минутку. Мои ребята не тронут. Из укрытия выбрался тощий парень в надраенной до блеска, но коротковатой для него кольчужке и помятом железном колпаке. Ран на нем не было, боевую рогатину южанин сжимал несколько сильнее, чем нужно бы, однако и не так, как совсем неумелый боец - цепляясь за древко, как утопающий за сломанное весло. - Подраться хочешь? Гнутый не утруждал себя сложными ритуалами вызова на поединок. Вопрос был задан вполне буднично, как если бы он мирно интересовался у прохожего, где тут ближайшее селение. Долговязый астуриец только сверкнул глазами. Атаман приглашающе кивнул на открытое место справа от себя, отошел на шаг в сторону и извлек из ножен любимую фалькату. Красно-бронзовый клинок с чеканным рисунком заставил парня на мгновение выпучить глаза. Этого мгновения иберу хватило с лихвой - левая рука его дернулась вперед, и в левом глазу астурийца железным цветком вырос тяжелый нож. Парень даже не успел понять, что случилось. - Он был храбр, потому умер быстро, - пояснил Бур-Найш по прозвищу Гнутый специально для оторопевших южан. - Всякий, кто заставит меня огорчиться, будет умирать долго и неприятно. Последний раз предлагаю: оружие на землю и проваливайте! - Не обманешь? - Я свое слово держу, - отрезал атаман. - Можете взять одну повозку и двух мулов, и забрать тела - похороните как положено. Он знал, что астурийцы согласятся. Ведь главное в многотрудном ремесле разбойника - не взять хорошую добычу. Даже не придумать и устроить хорошую засаду. На такое рядового бандита-грабителя хватит, а разбойники - настоящие разбойники - должны больше уметь. Главное - еще до боя как следует узнать противника.

18. Память о грядущем

Внимание окружающих им не слишком досаждало. В конце концов, не зря же их, почитай, с рождения обучала Берберская ведьма, внучка самой Эндорской волшебницы! Даже при том, что мать не раз упрекала дочерей в отсутствии стараний, мол, ей в их годы знания и умения доставались отнюдь не на лазуритовом подносе, - кое-чего они достигли. Все трое. Никогда не проходившие формальных посвящений ни в одной из так называемых "школ" (не в последнюю очередь потому, что Берберская ведьма этому обучению не верила ни на грош), они могли бы в случае чего сойтись на равных со многими их выпускниками. И даже с подмастерьями, как говорил Хаким, один выживший из ума старикан, которому их мать почему-то позволяла заходить и в речах, и в поступках дальше, чем кому-либо другому. Располагая умениями, глупо не пользоваться ими, когда этому ничто не мешает. Отвращать нежелательных личностей, отводить глаза тем, кого отвратить не удалось, и водить за нос слишком зорких, такое Медеар могла проделывать сутками напролет. Причем с непритворным удовольствием. Адар же, полагаясь на прикрытие сестры, проделывала свою часть работы. Искала следы. Следов оказалось много. Раза в три-четыре больше, чем это вообще считалось возможным. Словно Ади ибн-Керим специально оставлял свои метки на каждом камне, на каждом дереве, на каждой капле росы, и при всем этом перемещался по всему югу Испании с беззаботной медлительностью песчаного шторма-самиэля и собранной целеустремленностью перекати-поля. - Ну и что будем делать? - осведомилась Медеар, выслушав отчет (если это так называть). - В Поиске ты лучше меня. - Поиск тут не поможет. Это не его следы. - То есть? - Сколько Ади понимает в магии, ты сама прекрасно знаешь. Не в его силах ТАК сплести нити, будь он трижды Владыка. - Хочешь сказать, кто-то специально запутывает нас? - Ну, уж не знаю, конкретно ли нас - или вообще всех, кто будет искать его... - Адар недовольно поджала губы. - Я бы поставила на второе. В любом случае, насчет кого запутать - в этом ты больше понимаешь. - Значит, Слияние. - Придется. Ненавижу этот ритуал... Ладно, сама знаю, надо так надо, но это вовсе не должно мне нравится! - А я ничего и не говорила, - улыбнулась Медеар такому возмущению обычно спокойной сестры. - Кто направляет? - Сперва ты, нужно разобраться, что происходит. Там уже посмотрим. - Согласна, Адар. Начинай. Обе девушки, крепко обнявшись, медленно распустили волосы, еще медленнее извлекли короткие, прочные, без всякой резьбы и финтифлюшек гребешки: желтой слоновой кости у Медеар, зеленоватый черепаховый у Адар. Несколько искусных взмахов, и волосы их настолько прочно переплелись, что вполне могли бы послужить основой для создания если не самой Ткани Существования, то ее подобия уж точно. В чем отчасти и состояла сущность этого ритуала, уходящего корнями к началу начал, к часу появления человеческого рода - или в еще более ранние времена... Но впрочем, сейчас молодых ведьм не интересовала история. Точнее, их не интересовала эта история. - Кто ведает, тот чужд пустым сомненьям, - нараспев проговорила младшая сестра. - Кто помнит, чужд бестрепетным решеньям, - как будто возражая, сказала Медеар. - Кто верит, чужд томительным расчетам, - усмехнулась Адар. Ее сестра нахмурилась. - Кто чужд всему - тот чужд и пораженьям. - Не знавший поражений чужд сраженьям, - последовал мгновенный отклик. - Кто битве чужд, не ведает полета, - согласилась Медеар. И рванулась, с треском выдирая свои волосы из переплетения. По темно-ореховым и пепельно-русым волнам пробежали искры, от боли на глазах обеих девушек выступили слезы. Брошенные наземь гребешки сцепились зубьями, как сцепляются в последней схватке два волкодава. Зато перед их внутренним взором открылась...

...бесстрастная серебряная маска. Нет, не маска - лицо. Женское лицо. Покрытое тонким слоем серебряной пыли вместо пудры и косметических притираний, еще сохранившее остатки жизни. Странной, но - жизни. Вместо глаз - черные жемчужины, губы сведены в почти незаметную нить, слишком длинный и тонкий нос чуть задирается кверху, гладкие бело-седые волосы незаметно переходят в узкий, высокий лоб. Лик разверзает серебряные уста. - Ведать? Какая скука! Ведающим ль не знать, сколько вам жить в разлуке, кто вы и ваша мать! Сколько вам жить в разлуке - это не вам решать. Ведать... Какая скука - зная исход, играть! Появляется вторая маска. Тяжкая, железная, но это - явная маска, под которой просто скрывается лицо человека. Из неровного отверстия рта исходит очень знакомый голос: - Будет и час, и место всякой игре в ночи. Будет не много чести, выбрав, отдать ключи. Будет не много чести, выбрав, твердить: "молчи!" - будет и час, и место. Кости, встряхнув, - мечи! Серебряный лик смеется, и смех этот больше напоминает шипение масла на раскаленной сковороде. - Выбор! Свобода воли! Сколько красивых слов, сколько счастливой боли и потерявших кров! Сколько счастливой боли - чтобы сорвать покров? Выбор, свобода воли - сказочка мира снов... Железная маска скрипит в ответ: - Сны открывают двери в мир, где измены нет - в мир победившей веры, в мир, где сияет свет. В мир победившей веры тем, кто познал Завет, сны открывают двери. Это и есть ответ. Серебро лика темнеет, становится почти свинцовым. - Сколько же раз обману ты уже отдал свой истинный, первозданный путь под немой луной! Истинный, первозданный, чище земли святой - сколько же раз обману предал ты путь, герой? Железная маска, напротив, сверкает чистотой зеркальной полировки. Голос изнутри крепнет, не узнать его невозможно. - Преданный предан дважды - себе и собой самим. Верен ли слову каждый, выбивший клином клин? Верен ли слову каждый, завоевавший чин? Преданный - предан дважды. Умершим и живым. Маска лопается от напора света. Открывая лицо эр-Рахмана - перекошенное, белое от гнева, отмеченное рваным зигзагом шрама через весь лоб...

Внимание окружающих девушкам не слишком досаждало. Здесь - окружающих не было. Западная часть испанской земли, сохраняющая покуда имя сгинувшего в междоусобицах народа лигуров, вообще-то не была пустыней. Но как раз в этом краю никто не жил уже лет триста. И даже путники, выбиравшие ведущий через него старый имперский тракт, старались не ночевать тут. Боялись. Недобрая память вообще умирает медленно, а уж память о Дуэрской резне, в которой восставшие рабы-колоны, объединившись с варварами-лигурами, чуть не выбили имперские войска из западной Испании - такое забыть трудно. А если этого кому-то мало, чтобы держать в памяти очередной мятеж, каких за историю Pax Mediterrania случилось не сто и даже не тысяча, - таким вспоминалось завершение их восстания. Когда в Дуэре текла уже не вода - одна только кровь. Адар знала историю Испании лучше сестры, но не настолько, чтобы объяснить, почему эта местность почти безлюдна. Впрочем, вопросов та не задавала. Им вообще не хотелось говорить. Они намного лучше обычных путников чувствовали печать боли и смерти, доселе сковывающую эти земли, печать безумия и разрушения, противившуюся даже всепроникающей, уверенной поступи живой природы. Идти вперед не хотелось, но след - истинный след эр-Рахмана, а не те пометки, что открылись бы всякому имеющему глаза, - вел как раз туда. В самое сердце печати. Поэтому девушки двигались в глубины лигурийской пущи - что давно уже не была пущей, и даже лесом могла зваться лишь условно. В глубины, что хранили, согласно поверьям народа древопоклонников, воспоминания о мире, который придет потом. Память о грядущем.

19. Меж пенных гребней тяжких волн

Белеет в синем море утлый челн,

Скользя меж пенных гребней тяжких волн...

- Ликид, добром прошу - кончай! - Да ладно тебе, Зев, пусть развлекается парень. Сам знаешь, в "вороньем гнезде" сейчас сидеть - скука смертная... Крепкий волосатый кулак соприкоснулся со скулой говорившего. На мгновение, не более, но этого хватило, чтобы коренастого боцмана отбросило на полдюжины шагов. - Ze'ev, - отчеканил капитан, - прошу запомнить. Зови по имени, я не против, но не коверкай. Усек, Витольф, или повторить? - Повторять не потребовалось. - Так-то лучше. Ликид, гляди в оба, пропустишь Проход - пасть порву! - Слушаюсь, капитан! Можно вопрос? - Можно. - Зеэв, тебе вообще стихи не по вкусу, конкретно эти, или виновато мое исполнение? Усмешка спряталась в короткой, но обширной бороде, что служила капитану лучше всякой маски. - Твое исполнение точно не годится. Декламируешь, как эти кифареды из Эл-ласс, а у самого ни слуха, ни голоса. - Понял, попробую исправиться... Кэп, пол-румба влево - туман! Ze'ev чуть повернул штурвал. Достал из кармана потрепанного адмиральского кителя изумрудный монокль, протер платком, вставил в правый глаз и всмотрелся в дымку, что теперь колыхалась прямо перед носом корабля. - Хороший Проход, Ликид, срежем путь. Слезай, живо. Витольф свистать всех наверх! Последнее было чистым эвфемизмом, поскольку команда судна состояла всего-то из четырех членов, не считая капитана и самовольно пробравшегося на борт нахаленка Ликида. Боцман, позабыв, что сам же и выменял на последней остановке в Лионесс маленький посеребренный рог, оглушительно свистнул сквозь зубы. Из кубрика появились две заспанные физиономии; Ze'ev не был особо суеверен и соблюдения традиционных морских порядков не требовал, посему Хьорт и Хальда спали вместе всякий раз, когда только представлялась такая возможность. Сидевший на носу с неизменной удочкой Шорр не торопясь смотал леску и лишь затем присоединился к кое-как выстроившемуся экипажу. - Ликид, давай свои стихи, - приказал капитан, - только не вой, ради всего святого! Юнга не заставил себя долго упрашивать. Простирая к мигающему небу открывающегося Прохода правую руку, он провозгласил:

От берега до берега - вода,

И не уйти, ни скрыться никуда.

- Уже лучше, - проворчал Ze'ev. Получив такое одобрение, Ликид с воодушевлением продолжил:

Вода - меж небесами и землей

Застыла твердью, вязкой и живой.

И только сердцем чистому дано

Пройти по ней, не соскользнув на дно.

- Что-то тут не то с последней строчкой. - Витольф решил показать, что он тоже кой-чего смыслит в изящных искусствах. Но его не услышали - Проход наполнился низким, мощным гулом, и корабль от киля до клотика словно пробрал горячечный озноб; старый Шорр скривился, как от зубной боли.

Ручей, река, лагуна и лиман,

Залив прибрежный, море, океан...

Вода имеет тысячи имен,

Соединяя тысячи времен.

- А тут вторая строчка хромает, - вновь встрял Витольф, и вновь не был услышан. Ликид слишком погрузился в стихи, а капитана сейчас занимало лишь управление.

Пройдя путем воды - увидишь сам,

Как ненадежен прошлого туман,

Как сладостен грядущего дурман...

Увидишь, что вся жизнь - сплошной обман.

- Верно, ай, верно!.. - вздохнул Хьорт. - Кто стихи-то сочинил, Волчонок? - Да не знаю, просто услышал как-то, - бросил юнга, набирая в грудь воздуха для следующего куплета. - Имен да названий сроду не помню, память у меня такая...

Всмотрись в живой хрусталь морской воды

И позабудешь райские сады.

И многие изгнанники земли

Приют и счастье в море обрели...

- Выбрались... - Ze'ev выпустил штурвал, подхватил выпавший из глаза монокль и опустился на крышку рундука. - Хальда, бери руль и держи потихоньку под ветер. Шорр, попробуй определить, куда нас занесло... Хьорт, подавай обед. - Уже несу, ай, несу, кэп... Действительно, перед капитаном в момент появился котелок с горячей, жирной похлебкой, приправленной какими-то травками (откуда Хьорт добывал их посреди океана, ведал лишь он сам). Звучное чавканье не очень мешало Ликиду.

Приют и счастье, радость и покой

Всем, кто в удел достойный верит свой.

Всем, кто желает полной жизнью жить,

Дарована вода и право пить.

Шорр издал скрежещущий горловой звук, от которого Ze'ev чуть не поперхнулся - небывалое дело! - а Витольф подскочил на два локтя, нашаривая за поясом свой нож-коготь из черной бронзы. Хальда, к счастью, не бросила управление, однако судно резко вильнуло. - В чем дело, hoplitos? - резко спросил капитан. Шорр еще раз посмотрел на свое хрустальное блюдце, потом поднял почти обезумевший взгляд. - Мы в двух лигах от Тартесса, кэп. - Ну и что? Можно сделать остановку и набрать воды. Призраки не помешают нам. - Зеэв... Тартесс снова стоит... Капитан резко встал, опрокинув горячую похлебку на свой обожаемый белоснежный китель - и не заметив этого. - Повтори, - тихо, очень тихо произнес он. - Тартесс снова стоит, - прошептал Шорр. - Сейчас мы в 1469 году римской эры, а он - стоит! Такой, каким был до падения!.. Только Ликид, который не ведал, о чем идет речь, безмятежно заканчивал свой стих:

Но не уйти, не скрыться никуда,

От берега до берега - вода.

Белеет в синем море утлый челн,

Скользя меж пенных гребней тяжких волн...

20. Удел безумцев

Она была пленницей и хорошо понимала это. Возвращенный из небытия город-призрак Тартесс (или Таршиш), о котором иногда рассказывала мать, не смог бы задержать правнучку Эндорской волшебницы. Никакому месту силы, реальной или мнимой, такое было не по силам. Зато Джейрат - звали его не совсем так, но точно воспроизвести имя тартесского чародея Саилар не могла, вот он-то держал ее крепко, и не собирался ослаблять уз. Дело заключалось отнюдь не в могуществе или опыте. Чародей превосходил ее, однако Саилар могла бросить ему вызов или просто попытаться бежать: оба выбора давали реальные шансы на успех. Загвоздка была в том, что как раз выбирать-то она и не смела. Дети... Молодая женщина вздохнула. Вот на этот крючок ее и поймали. Саилар не знала, какой из подручных Иблиса указал чародею, что за возможность иметь собственных детей она бы душу отдала. Даже свою, хотя чужую приятнее и предпочтительнее. Однако Джейрат узнал ее тайну. И дал понять, что способен посодействовать. После этого отказать Саилар уже не могла, и сопротивлялась своему решению только потому, что не в состоянии была просто так соглашаться на чьи бы то ни было требования. Воспитание было сильнее, чем желание - но недостаточно сильным. Требования Джейрата, впрочем, были довольно просты. Можно сказать, скромны. Он просил лишь позаботиться о странных младенцах, найденных, по его словам, на берегу, да время от времени общаться с ним, просвещая в вопросах того, что стало с миром за те два с лишним тысячелетия, пока Тартесс лежал в руинах. Берберская ведьма не раз предупреждала дочерей: никогда, ни при каких обстоятельствах не считайте, что сумели получить у чародея больше, нежели отдали взамен! Саилар вовсе не забывала этого, однако Джейрат желал столь немногого... Она была пленницей, чьи малейшие требования исполнялись мгновенно. В свое время Саилар не без труда привыкла к слугам, которым эр-Рахман поручил удовлетворять капризы трех жен. С таким же трудом она привыкала теперь к созданиям, переданным чародеем в ее подчинение. Именно к созданиям - людьми они никогда не были. По правде говоря, Саилар вообще считала их призраками, так как у слуг была мерзкая привычка проходить сквозь занавесы и портьеры, не поднимая их, передвигаться беззвучно, а общаться (и с нею, и между собой) исключительно с помощью мыслей. Дотрагиваться до них молодая женщина никогда не пробовала, ее при одной мысли об этом пробирала дрожь. Поначалу все жители Тартесса казались ей такими, бесцветными и блеклыми тенями существ, некогда принадлежавших к миру живых, но давно покинувших его. Через некоторое время, однако, ведьма увидела, как тени обретают плоть. Случилось это, когда она вынесла "на прогулку" обоих близнецов, ибо была свято убеждена, что младенцам куда полезнее и приятнее дышать свежим воздухом открытого пространства, а не пылью цитадели Джейрата (как всякий чародей, он испытывал к уборке просто-таки физиологическое отвращение, хотя нечистоплотен отнюдь не был). Посреди прогулки Саилар внезапно оказалась в большой, хотя и не очень плотной толпе людей с вытянутыми, узкими лицами, светлее берберских и мавританских, но темнее либийских; мелкие, точеные черты их напоминали жителей восточной Испании, а глаза и вовсе переливались различными оттенками самоцветных камней - черные костры, пылавшие под вечно нахмуренной порослью сросшихся бровей Джейрата, явно были исключением для прежнего Тартесса. Он и сам охотно подтвердил это предположение, стоило только ведьме вслух проявить интерес... Несколько минут - потом наваждение рассеялось, она вновь стояла посреди пустой улицы, и лишь тени окружали ее. Однако теперь Саилар вовсе не была столь уверена, что тут наваждение, а что - явь. Джейрат в ответ на этот вопрос что-то пробормотал на неизвестном ей гортанном наречии, пожал плечами и проговорил на своем примитивном берберском, не желая прибегать к чарам Ньоса: - Мы видеть не все. Лишь то, что мочь. Наши чувства обманывать себя и обманывать нас. Обмануть можно многих. Но - не всех. - И кивнул в сторону младенцев, за эти две недели заметно подросших и выглядевших теперь полугодовалыми, если не старше. - И не спрашивать, почему. Чувствовать, не сказать. - Обманывают - почему? - Таршит, речь Тартесса то бишь, Саилар также начала изучать; говорила она лучше, чем Джейрат на берберском, хотя слов тот запомнил больше. - Это - для чего? - Не "для чего", - поправил чародей. - Отчего. Причина есть. Не сказать пока. Рано. - Связано это с... - не сумев найти слова для "разрушение", ведьма выразительно всплеснула руками, - так? - Событие. Не причина. Объяснить потом, когда... - Когда - что? - Когда все возвращаться. Стать, как тогда. Тут уж Саилар перешла на родной берберо-мавританский диалект. Отчихвостив соответствующими словами и Джейрата, и весь чародейский род, она чуть-чуть успокоилась и провозгласила: - Время не стоит на месте, оно идет вперед, по ободу серебряной спирали, которую кое-кто возомнил златым колесом. Как было - никогда уже не станет. Возврата не бывает. Похоже - быть может, но возврата - никогда! Джейрат, к ее удивлению, рассмеялся. Весело, искренне - она даже не думала, что сумрачному чародею доступно столь человеческое чувство. - Видеть это? - он взял узкую полоску папируса и уголек, поставил две отметки - одну у одного конца полоски, другую у другого. - Вот "вчера". Вот "завтра". Между ними, - пальцы легко отмерили расстояние, - есть ладонь и еще половина. Так? - Так, - кивнула ведьма, не вполне понимая, к чему тот клонит. Папирус свернулся в кольцо. - А теперь между ними есть только один палец, - продемонстрировал Джейрат. - Теперь смотреть сюда... Папирус развернулся, чуть повернулся и свернулся вновь, странно перекрутившись. Палец Джейрата скользнул от одной отметки по краю желтоватой полоски, обошел ее полностью, сделал еще одну петлю и оказался на прежнем месте. - Лента Мебиуса, какой иногда играют румские arithmetici, - наконец поняла Саилар. - Слышала о таком фокусе, но сама никогда не видела. - Ты лучше знать. Это - символ... дороги. - Пути, - поправила ведьма. - Да, наверное. Символ Пути. "Вчера" - быть... было и будет. Но чтобы достичь его, надо сперва побывать здесь, - ноготь чародея поставил отметку напротив угольной черточки "вчера". - Это тоже "вчера". С другой стороны... не сказать лучше. - Не нужно. Действительно, это было ни к чему. Саилар не обучалась Высокому Искусству в Башнях чародеев, но столько-то в их делах понимала. У всего на свете есть своя оборотная сторона. Оборотная сторона яви - сон. И, с каким-то извращенным удовлетворением поняла она, Тартесс - сегодняшний Тартесс - и есть сон. Который еще станет явью, но для этого ему сперва надо проснуться. Для этого - его надо пробудить! А сделают это... - Уже, - поправил Джейрат. - Да, это они. - Возвращать былое, воплощать воспоминания, - это удел сказителей, а не магов... - То, что мы не изгнать и позвать, а придти и уйти само, - возвращать такое есть безумие, - мрачно усмехнулся чародей. - Только иногда принимать такое есть надо. А если надо - можно принять даже удел безумцев.

21. Опасное сияние

Мир за спиной идущего издавал весьма красноречивое шуршание и поскрипывание. Орас не оборачивался. Незачем. Он и так знал, что это просыпается сила, спящая со времен Великой Войны. Сила мира, который победители-люди назвали Старым. Побежденного, втоптанного в грязь, стертого в порошок мира, недобитых остатков которого победители, однако, до сих пор опасались. И правильно опасались. Владыки мертвого мира также были мертвы. И все же сила Их была покуда способна совершить кое-что реальное... Тут маг засомневался, можно ли считать реальным талант стихотворца, потом пожал плечами. Хорошо, пусть сам этот талант не совсем реален, но его ПОЯВЛЕНИЕ - уж точно реально. Орас не считал себя чем-либо обязанным Владыкам. Он сыграл - и выиграл. Они исполнили то, что он потребовал в награду; случись проиграть - Их пожелания выполнял бы он. Такова жизнь (для подобных ему, по крайней мере). Юноша принимал правила игры и не испытывал к Владыкам той холодной ярости, с которой вспоминали Старый Мир иные из людей. Собственно, как раз Иные-то по большей части и вспоминали... Маг поморщился. Зу-ль-Аккан этих самых Иных чуть ли не боготворил - ну не то чтобы боготворил в прямом значении этого слова: он им не поклонялся, жертв не приносил, с молитвами обращался лишь к Аллаху, как и подобает правоверному. Но он утверждал, что они и только они из всего человечества достойны зваться Людьми, остальные же как были грязью, в которую всесильный Аллах некогда вдохнул жизнь, так ею и остались. На прямой вопрос Ораса "почему" последовало подробнейшее объяснение, сводившееся к коротким и весьма выразительным словам: голова человеку дана не только для того, чтобы он туда ел. Однако что же такое особенное отличало умеющих думать от всех прочих, коль они получили прозвание "Иные", - этого учитель разъяснять не стал. То есть не то чтобы вовсе не стал, но понять ученику так ничего и не удалось. Может быть, Орас был не самым лучшим и самым усердным учеником. Теперь он мысленно соглашался со многими упреками Зу-ль-Аккана, а кое-какие эпитеты еще и усилил. Конечно, он был дураком, пренебрегая знаниями, что предлагались ему с дорогой душой, даром; теперь за ответы на те же самые вопросы приходилось дорого платить. И если плата эта выражалась в дирхемах или динарах - да хоть бы и в румских солидах! - ни один маг не счел бы, что это дорого, какую бы сумму с него ни затребовали... Теперь - Владыки шли за ним по пятам. Ну пусть не сами Владыки - только некоторые Их слуги, некоторые носители Их силы, сила ведь сама по себе передвигаться не способна, - но все-таки... Орасу даже казалось, что он, подобно великому Зу-ль-Карнайну, выступает впереди своих легионов, огнем и мечом прокладывая себе дорогу на край света. Маг, впрочем, быстро избавился от этой мысли. Полководец Искандар Двурогий, царь старой Эллады, далекого предка Рума-Византии, прокладывал себе дорогу с помощью СВОИХ солдат. Ну а Орас был более чем уверен, что движущаяся за его спиной сила не принадлежит ему и подчиняться не станет. Разве что сами Владыки прикажут, однако такого приказа не будет. И значит... И значит, если он остановится, сила эта втопчет его в пыль. Ни на миг не промедлит. И пойдет дальше - люди ей не нужны. Живыми. Орас вздохнул. Ненавидеть-то Владык он не ненавидел, но и иллюзий по отношению к Старому Миру не питал. Уж если кого Владыки и имели основания недолюбливать (каковое слово является значительным преуменьшением), так это людей. За которых во время оно, рассказывал Зу-ль-Аккан, Они дрались против богов (языческих богов, поморщился Орас, ибо люди не ведали еще слов Аллаха - случилось все это до того, как родились принесший свет истины в мир пророк Мухаммад, мир ему, и Муса Видящий Путь - наби Муса, что провел беглецов-Нефилим по дну морскому... даже сами отец Исмаил и праотец Ибрагим тогда вряд ли появились на этом свете). В битве Владыки утратили немалую часть могущества, но одолели. И после всего этого люди восстали против своих спасителей, развязав новую войну, едва не отправившую всех и вся в ласковые объятия Иблиса; а победив - предали прежний мир забвению и проклятию... Кто был прав, не имело никакого значения. Теперь - не имело. Теперь - случись Владыкам выйти из своей смертной темницы, людям небо покажется с овчинку. Владык не интересует, что среди ныне живущих нет уже тех, кто спровадил Их по ту сторону бытия. Их не интересует, что среди ныне живущих очень мало тех, кто вообще знает о самом существовании Старого Мира. Владыки вообще не интересуются ничем. Только собою. Орас встретился с Ними лицом к лицу и понял, что Зу-ль-Аккан не преувеличивал. По крайней мере, тут - не преувеличивал. С Ними мир возможен только в одном случае: если между Владыками и людьми встанет стена, преграда. Достаточно надежная, чтобы Владыки не смогли ее пробить, и достаточно незаметная, чтобы люди не захотели посмотреть, что скрывается по ту сторону. Все это он знал. Теперь - знал. Мог бы и раньше понять, ведь учитель часто затрагивал эту тему. Увы, глаза молодого мага, похоже, не способны были не только различать цвета, но и видеть то, что ДЕЙСТВИТЕЛЬНО нужно видеть. Однако, теперь упреками делу помочь было нельзя. Орас шел сквозь темноту, преследуемый слугами Владык, и знал, что прокладывает для Них путь в реальный мир. Знал, что совершает предательство, для которого и слов-то ни в одном языке нет. Знал, что должен развернуться, взорваться в лицо идущим позади пылающим в его крови огнем, уничтожить при этом и их, и себя самого - лишь бы прервать этот путь, лишь бы надежно замкнуть, запечатать прореху в темнице Владык. Все это он знал. И - не мог сделать ничего иного, кроме как продолжать движение, рывками переставляя ноги, одну за другой. Правая... левая... правая... левая... Пока он мог выбирать направление, выбирать, куда поставить ногу. Частично. Остановиться - уже не мог, повернуть назад - тоже. Несущий Огонь. Прав был ящер, предупреждая об гибельных опасностях этого огня. Но Орас полагал, что тот имеет в виду собственно гибель, смерть, и - как всякий маг - рассмеялся в лицо этой опасности. Идиот. Он ведь знал, хорошо знал, что драконы не считают смерть - опасностью! Пленение, утрата свободы! вот то, чего Крылатые боятся настолько, что открыто говорят об этом. Вот то, что способно обратить в бегство дракона, который сам заставит целое войско напрудить под себя (а потом вылизать все это). Пленение. Орас не был пленником Владык, иначе не смог бы одолеть воздвигнутую для Них преграду. Зато он был пленником подаренного Владыками огня, надежно запечатавшего все девять дверей его тела - и теперь медленно просачивающегося внутрь, подобно тому, как армия ведет планомерную осаду хорошо укрепленной твердыни... Огонь не принадлежал Владыкам, он принадлежал ему, Орасу! - да только сам Орас тоже принадлежал огню. А Владыки знали, как и чем подкармливать пламя, чтобы оно горело нужными цветами... цветами, которых маг различать не умел. Несущий Огонь. Он шел сквозь темноту - туда, где скорее угадывалось, чем различалось нечто, от темноты отличающееся. Все, что отлично от тьмы, суть свет, наверняка сказали бы мудрецы. Быть может, нечто в этом роде они и говорили в свое время; великим знатоком их речей Орас не был, но даже если бы и был помочь это сейчас не могло. И все же... "Свет!" - нет, понял маг, не свет. Сияние. Опасное сияние.

ЭПИЗОД. ПАСТУХ

Свирель тихо журчала в ночи. Журчала нежно и изысканно, хотя и вырезана была самым обычным ножом из самого обычного тростника, какого полным-полно в верховьях Дуэры - впрочем, как и на берегах многих других рек. Костра пастух развести сегодня не удосужился: погода теплая, в случае чего - старый плащ из овчины был при нем. Ну а самим овцам все равно, у них собственная шкура имеется... Волки? А что - волки? Он невольно фыркнул, сбиваясь с ритма. Волков пускай боятся эти потомки имперских колонов, пришельцев-вандалов и отщепенцев-иберов. Волки могут загрызть испанца, но не одного из тех немногих, в ком течет древняя кровь. Пастух мысленно шуганул молодую овечку, подошедшую слишком близко к границе защитного круга, и вновь возвратил мелодии плавное течение. Навряд ли к этой музыке подходили какие-нибудь слова, он ведь буквально только что сочинил ее...

У изгиба реки возле плачущих ив серебристых

зеленеет трава над округлым могильным холмом.

Под холодной луной шелестят беспокойные листья,

вспоминая о том,

вспоминая о том,

что кошмарным нам грезится сном...

Он резко тряхнул головой, прогоняя наваждение. Поднялся. Огляделся - никого. Наваждение? Верилось в это слабо. Услышать звук, которого никто не произносил, увидеть свет, которого никто не зажигал, - такое иногда случается. Даже с людьми древней крови. Однако услышать не звук, но слова, причем связные слова! - это больше, чем способно создать любое наваждение. Если только не вспоминать, что "наваждение" суть "ожидание Нави", и не думать о том, КТО там ждет... Конечно, после этого пастух уже не мог прогнать темное подозрение туда, откуда оно возникло. Не мог и просто сидеть, покрываясь хладной испариной страха в ожидании неминуемой кончины. Смерть, учили мудрые, нужно встречать так, чтобы ей самой захотелось удрать от тебя во все лопатки. Он не думал, что когда-нибудь такое выпадет на долю именно ему, но коль уж так случилось... Тростниковая дудочка вновь коснулась губ пастуха. Вновь полилась тихая мелодия, и вряд ли кто-либо сумел бы понять, что музыкант просто умирает от ужаса. Из темноты пришли слова. Беззвучные, как и прежде, однако слышал их человек вполне отчетливо.

Сны приходят из тьмы, из забытого нами былого.

Сны приходят, когда нам пора глянуть правде в глаза.

Сны приходят из тьмы - и во тьме растворяются снова,

потому что нельзя,

потому что нельзя

во плоти возвратиться назад.

Понимание пришло само. Отложив свирель, он отстегнул пояс с ножом - холодное железо все равно бессильно против тех, кто ждал за чертой защитного круга и не пересекал ее не потому, что полагал сию черту преградой. Развязал тесемку и снял браслет-талисман с девятью стилизованными фигурками небесных покровителей, что незримо опекали его с самого рождения. Задумчиво потянулся с висящему на шее главному оберегу, солнечному кресту. Взвесил бронзовый знак на ладони и также отложил в сторону. Потом пастух вновь взял дудочку и заиграл.

Но былое - не сон, что бесследно исчезнет с рассветом.

Жизнь - лишь тонкая нить между "помню", "не знал" и "забыл".

Перережь эту нить - и меж ними останешься где-то,

позабыв, как ты жил,

позабыв, кем ты был,

потеряв все, что прежде любил.

Бледные лунные лучи беспрепятственно пронизывали их призрачную плоть, не оставляя отметин и следов. Овцы мирно дремали, не чувствуя опасности - впрочем, им нечего было чувствовать, для них-то опасности не было. Откуда-то сверху донесся протяжный крик козодоя; в восточной части небосвода появились первые признаки приближающегося рассвета. Рассвета, которого - он знал - ему уже не увидеть.

У изгиба реки, под корнями серебряной ивы

зеленеет трава на пологом могильном холме.

Это просто обман, полагать, что покуда вы живы...

Вы живете во сне,

в разрушительном сне

хоть проснуться могли бы вполне...

Пастух крепко стиснул свирель. Тростник уныло хрустнул. Он шагнул вперед, пересекая границу. Хладные призраки двинулись навстречу человеку, окружая его - и медленно, с наслаждением высасывая его тепло... его жизнь.

22. Дорога к власти

Когда-то Аста привела вандалов в эти плодородные и теплые края, где было достаточно места и для жаждущих битвы, и для не желающих сражений. Когда-то благодарные племена воздвигли ей храм, а Верховная жрица Асты-Ведущей говорила на совете после вождя вождей. Она редко вмешивалась в жизнь вандалов, реже, чем жрецы Митры или Белого Христа - но уж если вмешивалась, слово ее становилось законом. Потом, когда вожди вандалов приняли королевские и княжеские звания, к словам Верховной жрицы они прислушивались мало, однако простой люд отношения к Богине не изменил. К Богине - но не к жрецам. Их по-прежнему побаивались, им по-прежнему приносили дары и пожертвования, дабы те замолвили перед Астой словечко-другое - особенно во время засухи, так как первой из ипостасей Асты считалась Дева Дождя. Внешне - все шло по-старому. Внешне - все старые обычаи и ритуалы, где участвовали жрецы Асты, соблюдались даже в городах, а уж в поселениях и подавно. Но кое-что из этих ритуалов ушло. Выхолостило живую душу, оставив лишь оболочку. Оболочку красочную и пока достаточно прочную, чтобы существовать. Вот только жизни в ней - не было. И сделанное бароном Вальмундом, хоть и казалось сперва посягательством на святое, все равно бы скоро случилось. Не теперь, так через год-другой. Разграбить храм Матери-Асты, как когда-то вандалы грабили храмы старых имперских богов? Весть об этом разошлась по Астурии весьма быстро. И многие знатные люди со вздохом подумали: ну почему мне самому такое в голову не пришло! Наемников Тарана барон щедро одарил, выделив дополнительную долю из храмовой добычи. Как водится, предложил остаться у него на жаловании. Как водится, получил вежливый отказ. Дон Вальмунд переговорил наедине со старшиной, предложив земли, титул и полную защиту от всех прежних... недоброжелателей. Таран, однако, не пожелал расставаться со свободой. Тогда барон прозрачно намекнул, что захватом храма Асты его планы не ограничиваются, это лишь первый шаг на длинной дороге. Наемник понимающе кивнул и согласился, что на подобной дороге помощь нескольких умелых мечей не будет лишней. Вальмунд повторно предложил Тарану титул, серебряную перевязь для спаты и трехцветный герб. Поскольку старшина наемников знал, что это соответствует как минимум положению самого барона, дорогу предстояло одолеть действительно длинную. Он обещал подумать. И Таран, и Вальмунд понимали, что когда настанет час, наемники придут на помощь барону. За достойную плату, конечно, но придут и будут делать то, что умеют делать. А главное - то, что умеют делать только они. Сражаться на стороне того, кто платит, и неважно, на чьей стороне право и обычай. Потому что серебром платы и сталью мечей, а не правом и обычаями, прокладывается дорога к власти.

23. Умение забывать

- Уверен ли ты, Хаким? - Разумеется, нет. Подозреваю, так точнее будет. - Убедил. Что делать будем, а? - Как всегда - сидеть и ждать. - Пока мимо тебя пронесут труп твоего врага? - У меня эти трупы сами в могилу ползут, Айгари... Но - не это сейчас главное. Сумеет ли он очнуться, вот вопрос. - Тебе нужен ответ? - Да, но не от тебя. - Сомневаешься, значит, а? Разумно. - Конечно. Тарик ибн-Зияд и Ади эр-Рахман не посмели усомниться - ну и где они теперь? - Я тоже могу Раубальда и Гензериха вспомнить, Зигел, а? Память у меня не хуже твоей. - Хуже. Тощие жилистые пальцы старика скользнули по седой пене бороды, пряча в ней ухмылку. Старуха фыркнула, иронически сверкнув глазами из-под нарочито нечесаных косм грязно-пепельного цвета. - Чем же, а? - Ты все помнишь, - отрезал Хаким Зу-ль-Аккан. Раздался короткий смешок, почти хихиканье. - Помню, все помню, я такая. Полезно, а? - Вредно. - Тоже правда, - не сдерживаясь на сей раз, хихикнула Берберская ведьма, - "вредная" - это обо мне. - Вот именно. Ты много умеешь, Айгари, не спорю, но кое-что весьма полезное для собственного здоровья тебе недоступно. - Да-а? - протянула старуха. Зигел сын Хигарда, последние века звавший себя "Хаким Зу-ль-Аккан", не стал скрывать от давней знакомой сей важный секрет. - Умение хранить в памяти только по-настоящему нужное. Умение забывать.

24. Царство призраков

Тропинка протиснулась между двумя кустами можжевельника и нырнула в дупло огромного дуба, который высился тут еще до рождения отца Исмаила. Именно - в дупло. Хотя последнее находилось в четырех локтях от земли, а тропинка отнюдь не походила на шелковую ленту, с которой можно и не такое проделывать. Адар недовольно хмыкнула. - Показуха. - Может быть. Но для кого? - Для нас. Свеженькая, следы еще не остыли. - Глупо, - нахмурилась Медеар. - Не так мы много значим, чтобы затевать подобное. - Может быть, - с некоторым сомнением согласилась Адар. - Итак? - Что - итак? Поворачивать? Или у тебя новое предчувствие? Девушка передернула плечами и ступила на поднимающуюся в воздух тропинку. То есть это она думала, что ступила - правая нога ее встретила только воздух, и Адар осталась стоять там, где стояла. Медеар попробовала шагнуть с левой ноги, но призрачная тропинка оказалась не столь восприимчива к подобным деталям. - Есть идеи? - А как же, - кивнула Адар. - У тебя еще сохранилась та золотая пудра? Ну, подарок от тетушки Эстер? (Родство дочерей Берберской ведьмы с одной из чародеек Нефилим было куда более отдаленным, но они настолько привыкли звать Эстер "тетушкой", что не слишком задумывались об этом.) Растертое в пыль золото, смешанное с тальком, гусиным жиром и еще полудюжиной неведомых составляющих, предназначалось для косметических целей, дабы делать женскую кожу светящейся. Причем не призрачной зеленью болотных огоньков - подобную мазь любая ведьма могла состряпать на основе фосфора и оливкового масла, - а матовым золотистым светом, как бы накладывавшимся на природный оттенок кожи. В стародавние времена, рассказывала Эстер, многие Нефилим пользовались подобными, несколько более сильными составами, изображая при случае посланцев небес, ангелов и тому подобных мифических существ; в последние века особой нужды в этом не было, и рецепту сыскалось иное, мирное применение... А теперь у пудры обнаружилось третье чудесное свойство. То есть много ли в этом было собственно чуда, девушки разбираться не стали. Их вполне устроило то, что несколько щепоток бледно-золотого снадобья Нефилим заставили призрачную тропинку стать реальной. Достаточно реальной, чтобы по ней можно было пройти. То, что дупло оказалось чем-то наподобие обычных Врат Перехода, молодых ведьм не удивило. Удивить могло разве что отсутствие непременных спутников Перехода - коридора хлада и тьмы, шепчущих невесть что голосов, скользящих по коже липких щупалец ночных кошмаров (фу, гадость!), - но сие отсутствие не Медеар, ни Адар нисколько не огорчило. По ту сторону Врат оказалась небольшая поляна, покрытая толстым ковром буро-серебристого мха. В середине поляны находилось нечто, больше всего похожее на бесформенную корягу или колоду, оплетенную слоем лоз дикого винограда, вьюнка, плюща и других ползучих растений. Сестрам не пришлось прилагать особых усилий, чтобы ощутить дикую, злую ауру, исходящую из-под кряжистой колоды. Печать - вот чем был этот обломок лигурийского лесного божества. Печать, скрывающая под собой нечто, чему лучше скрытым и оставаться. По крайней мере, так полагали волхвы-лигуры, накладывая эту печать. Перестраховщицами дочери Берберской ведьмы себя не считали, но от старой колоды явно следовало держаться подальше. - Не всем это дано. Сияющая серебром фигура неслышно возникла у них за плечами. Серебро было призрачным, сквозь него просвечивали деревья - но вот голос призрачным отнюдь не являлся. Более того, они не так давно слышали этот голос. И видели это узкое серебряное лицо с тонкими, птичьими чертами и черными жемчужинами вместо глаз. - Я не встречалась с вашей матерью, девочки, но немало слышала о ней. Айгари - одна из немногих, кто получил истинную силу и отказался от ее использования. Может быть, она кое-что рассказывала обо мне? - Может быть, - ответила Медеар. - Хотя она очень мало что говорила о Лигурии или Испании. - Знакомо ли вам имя - Вэл-Эдх? - Нет, - соврала Адар. - Жаль. А впрочем, тем лучше... Полагаю, вы тут не просто с визитом вежливости? - Не просто. Нас привел след. След одного человека из наших земель... Надо ли объяснять дальше? Вэл-Эдх рассмеялась. Звук был странным, не очень приятным - так мог бы бурлить ручей, пробивающий новое русло сквозь мягкую толщу мела, или зимний ветер, окончательно запутавшийся в колючках тернового куста. - Хотите соединиться с ним? Aye, это - хоть сейчас! - Затем голос лигурийской колдуньи посуровел. - Вот только выйти оттуда вы не сможете. Пока. Медеар, скрестив руки на груди, смерила взглядом призрачную фигуру, прикидывая наличие у нее уязвимых мест. - И в чем же дело? - В том, где он находится. А точнее, где его МОЖНО найти, если повезет. Скажи-ка, девочка, что ты знаешь о мире грез? - Он же мир снов, он же - Нереальный мир... - На мгновение Медеар ощутила себя как на экзамене. - Чародеи, особенно те, кто с севера, называют его "Навь", а мы предпочитаем - "мир, лежащий по ту сторону". Мир воображения, фантазий и кошмаров, мир, где былое и грядущее едины, а настоящего не существует вообще, либо существуют одновременно несколько его... вариантов. Достаточно? - Пока да. Идемте. Вэл-Эдх скользнула сквозь зеленую стену можжевельника, но тут же вернулась, пробормотала "прошу прощения" и взмахом призрачной руки раздвинула кусты, открывая дорогу к небольшому роднику, вокруг которого мелкими камешками был выложен прихотливый узор. Первой сообразила Адар, и у девушки округлились глаза. - Разрыв... постоянный Проход в Навь... - Он самый, - кивнула Вэл-Эдх. - Сюда-то он и ушел, ваш мальчик Ади. Там пока и обретается. Увидеть его - можно и отсюда, не уходя, а вот попасть ТУДА - только на тех же условиях. - Зачем?.. - Сама у него спросишь. Не захочет говорить - значит, и мне ни к чему. Ну что? "Кажется, я понимаю, - зачем. И - как именно..." - мысленно сообщила Адар. "Я тоже, - кивнула Медеар. - Он продолжает вести войну в нереальном мире. Один, заменяя целую армию. Он блуждает по снам тех, кто вышел против берберского войска, он входит в них ночными ужасами и подсознательными страхами..." "...а когда выходит - не остается ничего, - завершила Адар. - И мать бы лучше не сделала. Кто его только надоумил?" "Теперь - неважно. Идем к нему?" - Открой нам Двери, Вэл-Эдх, - переглянувшись, хором попросили сестры. - Пожелай удачи, если можешь. - Не могу. Моя удача - не про вас, малышки... Входите. Камешки магической фигуры вокруг родника завертелись, сливаясь в одно целое с водой родника и пробившимися сквозь листву солнечными лучами. Мир вокруг пошел волнами, обращаясь в предутренний туман, в пустынный мираж... в Нереальность. В царство, где властвовала изменчивость форм и побуждений, где краски, звуки и слова значили больше, чем память, долг и достоинство. В царство призраков.

25. Цвета тени

Jaer'raeth не был Мастером Имен, и объяснить, почему подрастающие спасители Тартесса назвались именно так, не сумел. Даже себе. То есть еще можно было понять выбор мальчика - Тигр (хотя вырасти могучим бойцом он отнюдь не обещал), но имя девочки - Алинэ - вообще, казалось, лишено смысла. Сэйлар только фыркнула, услышав о его затруднениях: далеко не все имена, по мнению молодой ведьмы, обозначали что-либо путное. И приводила в пример собственную семью. Чародей, впрочем, не соглашался: пускай имя ничего не значит на одном языке, оно может иметь вполне определенный смысл, будучи произнесено на другом. Проблема в том, чтобы найти нужный язык и понять, почему имя звучит осмысленно именно на нем. Второе важнее, однако без первого дальше продвинуться нельзя. Различных наречий, считая только человеческие, насчитывалось не менее нескольких десятков уже во времена основания Тартесса; за два с лишним тысячелетия часть их, конечно, должна была забыться, зато возникли новые. Кроме того, для имени не столь важно, существует ли его "родной" язык до сих пор. Это-то об Именах чародею было известно. Толку тут немного, но... В общем, Jaer'raeth оставил эту задачу. Дел и без того хватало. Главное заключалось не в Тигре с Алинэ, и даже не в их обучении - дети особенных проблем не доставляли. Более того, росли они весьма спокойными и уравновешенными, так что сравнить последствия их игр можно было всего лишь с нападением батальона пьяных демонов. Сущая мелочь, если вспомнить, что вытворял в отдаленном детстве сам Jaer'raeth... а уж рядом с оторвиголовами, что впоследствии стали великими героями и возглавили экспедицию по океанам времени, Алинэ и Тигр смотрелись настоящими паиньками. Чародей бы даже сказал "ангелочками", не отрицай он так называемых "посредников" меж небом и землей. Главное заключалось в том, что они вовсе не были детьми. Прошло менее полугода, а Тигр и Алинэ выглядели десятилетними. А были даже старше. Они быстро росли, но еще быстрее - вспоминали то, от чего некогда отказались... или вынуждены были отказаться. Вспоминали, кем - вернее, ЧЕМ - были тогда и вскоре, вероятно, станут снова. Узнать, ЧТО они такое, раскрыть цели, что Тигр и Алинэ скрывали даже от себя самих, Jaer'raeth не просто хотел - это становилось необходимым. Можно сказать, жизненно необходимым. Но - у него не хватало знаний и подготовки. Да, он был одним из пяти Стражей, одним из пяти самых сильных и опытных чародеев Тартесса. Однако, как ведомо всем вступившим на Путь, всякому легче даются свои области, свои разделы Искусства. Сам Jaer'raeth был мастером в защите и упреждении, оттого и взял тогда на себя восток, откуда в любой момент могли заявиться пылающие жаждой мщения армады Атлантиды. Север был вотчиной Джервона, чьим коньком была идентификация (вот он как раз носил столь необходимое сейчас звание Мастера Имен); запад охраняла Лиир, специалистка в Дальнем Зрении и Расщеплении (сие умение было ею отточено до такой степени, что она однажды оставила роспись и печать на скале в Гиперборее, не покидая своего любимого кресла); юг находился под защитой Гаоррана Повелителя Грозы (претенциозный титул этот был не пустым звуком, некоторые боги-стихии в этом убедились на собственном опыте). Наконец, Сердце оставалось под контролем Крылатой Нелл... Она-то всех и погубила. Возможно, это была не ее вина. Возможно, Нелл старалась как раз закрепить треснувшую, рассыпающуюся печать и противостоять Прорыву. Возможно, как раз ее усилиями Тартесс все же остался там, где был теперь: призрачным, опустошенным, лишенным жизни, но - остался. Возможно, не окажись в критический момент Нелл на пути проснувшегося Небытия, сам Jaer'raeth разделил бы общую малоприятную участь, не успев выстроить свою личную защиту. Возможно. Ответа теперь не даст никто. Ответ. Вот что чародею требовалось, причем чем дальше, тем настоятельнее. Все меньше времени оставалось до момента пробуждения Тартесса, и если близнецы намерены этим воспользоваться - а они намерены, в том нет сомнений, - он должен заранее знать их цель. Тогда можно будет действовать. Упреждающе, как Jaer'raeth и предпочитал. Узнать... Что ж, мастером Откровений он не был, однако никого другого в Тартессе все равно не имелось. Приготовления оказались не очень сложными, главное заключалось в самом чародее. Но так было всегда, этот случай исключением не стал. В этом отношении, по крайней мере. Jaer'raeth достал с полки чашу, выточенную из черепа морского дьявола, раскупорил пару бутылей с требуемыми настоями, поморщился от резкого, кислого аромата смесей и наполнил колдовской сосуд примерно на две трети. Затем, когда дым над чашей ослаб, он осторожно влил туда немного растопленного масла, которое тут же застыло пленкой поверх более холодной жидкости. Сосредоточившись на покрытой мелкими морщинами масляной пленке, чародей уронил в чашу две красных капли из двух крошечных пробирок. Кровь была взята у детей давно, тогда прямой ритуал распознавания потерпел неудачу - и он откровенно поздравил себя с тем, что "нянькой" работает Сэйлар. Сам Jaer'raeth, не будучи трусом, не решился бы иметь дело со столь странной, непредсказумо-дремлющей силой, как и с ее носителями. С того, первого раза чародей более не касался Силы Тигра и Алинэ. Оставайся в запасе какой-либо другой способ, не касался бы и сейчас... - Кто вы?.. - властно вопросил Jaer'raeth, когда, по его расчетам, кровь была готова отвечать. И ответ пришел. Конечно, не совсем тот, на который он рассчитывал, но жаловаться было грех. Незнакомое чародейство, сложная и плохо формулируемая цель, в запасе - немалая интуиция и опыт, но отточенные совсем в других отраслях Искусства и для других целей, - при подобном раскладе удивительно, что вообще что-то получилось. Jaer'raeth удивился бы и сам, умей он это делать. Однако чародей давным-давно разучился удивляться чему бы то ни было, и после воскрешения Тартесса все происходящее принимал как данность. Даже если эта данность - кровавые письмена на застывшей масляной пленке. Причем вычерченные угловатыми символами Старого Мира, где один знак-образ порою равен нескольким словам на обычных, человеческих языках!

Строить расчеты - не стоит, поверь;

планы живут лишь мгновенья.

Намертво заперта в прошлое дверь,

в будущем же - лишь виденья.

Все, что случится, уже решено;

знать нам об этом - не надо,

Ибо единственным к Знанью окном

стали изгнанники ада.

Жалок, кто знает грядущий удел

знает, не властный оспорить.

Жалок, кто путь несвершаемых дел

сделал дорогою скорби.

Жалок, кто умер, и жалок вдвойне

тот, кто живет, умирая;

Жалок, кто мир ищет в вечной войне

сил преисподней и рая.

Медленно вертится круг золотой,

символ времен преходящих.

Кто обретет за последней чертой

власть и познания Спящих,

Кто станет пеплом, на восемь сторон

ветром беспечным развеян,

Кто вспять пройдет по дороге времен?

Жребий живущих - неведом.

Верить в удачу - себя обделять,

верить в успех - безрассудство.

Верить, что жребий способен предать

значит жить мыслью, не чувством.

Верить в судьбу - значит делать себя

равным безгласному праху.

Верить в борьбу - значит видеть себя

жизнь завершившим на плахе.

Жизнь наша - путь, скрытый тенью надежд,

рока туманом багровым;

Цель наша - вырвать у сонма невежд

истину древнего Слова.

Что предстоит? Испытанья. И знай,

тысячи тысяч их будет,

Ибо отчизна нам - странный тот край,

где обитают лишь Люди...

- Теперь ты знаешь, - раздался позади голос Тигра. На таршите он говорил довольно чисто, пусть и с легким, мягким акцентом. - Это мало что значит... - Jaer'raeth отодвинул чашу рассчитанно-небрежным движением. - Важно, что знаете вы. - Важно, - согласилась Алинэ, тенью следовавшая за Тигром. - Мы пришли из сна в сон - и проснуться... вернуться назад можем только вместе с этим сном. Если вообще можем. Чародей не решился изображать понимание, но не мог и смолчать. Не то чтобы он так уж не любил молчать, однако сейчас требовалось слово, сказанное вслух. - Когда жизнь - сон, пробуждение подобно смерти. - Или наоборот, - усмехнулся Тигр, - смерть станет пробуждением. Что произошло с Тартессом, Джеррет? Когда пала печать, когда разорвалось Сердце, - острова мог и должен был пожрать океан, город мог и должен был умереть. А он - заснул, сохранив себя в мире грез. Это, случайно, не ты... отправил его в Навь? - Ничего случайного здесь нет. Как Страж Тартесса, я обязан был сохранить его, любыми доступными средствами и методами. Когда все вокруг летело в Бездну, выбирать было особо не из чего. Я соединил Тартесс со своими грезами, поместив, в некотором роде, внутрь себя самого. Конечно, при этом пришлось замкнуться в коконе Застывшего Времени и забыть о собственном сне... К счастью, Сумеречным много спать не нужно. - И пробуждение стало подобно смерти. Твоей смерти. - Стало, - согласился Jaer'raeth, поднимаясь в полный рост. Чародей расправил плечи и на мгновение избавился от обычной сутулости. Косые лучи заходящего солнца, с усилием проникая сквозь толстые плиты горного хрусталя в овальных оконных рамах, создавали в кабинете Джеррета игру света и тени - любимое его зрелище (в обоих смыслах). Свет раскрашивал мантию в лиловый пурпур, а тени делали ее пыльно-серой. Лицо, расцвеченное серо-лиловыми бликами, на мгновение уподобилось покрытой мельчайшими трещинами маске из темной слоновой кости - такими прикрывали свои черты бесстрастные седые Владыки, восседавшие на каменных тронах Атлантиды, Та-Кемт и Офира... Однако густые волосы и короткая борода чародея оставались черными, неважно, сколько вокруг было света или темноты, а в темных глазах теплились искры столь же темной силы - и на мертвеца он пока что мало походил. - Подобно смерти - стало, - повторил Jaer'raeth, чье имя почти никто не мог произнести правильно ("Джеррет" хоть как-то походило на четкий, высокомерно подчеркнутый выговор Потаенного Царства). - Будь я по-настоящему живым, я бы и умер. - А, так ты притворяешься, - ехидно заметила Алинэ. - Удачно, я бы даже не заподозрила... Чародей повел бровью, и вокруг его собеседников возникла тесная клетка, не оставлявшая им даже возможности пошевелиться. Состояла клетка отчего-то не из каменных, бронзовых или железных прутьев, а из снабженных массой шипов и колючек живых стеблей роз, терновника и чертополоха. - Я - Сумеречный, - негромко напомнил Jaer'raeth. - Возможно, вам неизвестно, что мы видим многие произнесенные слова - в красках, неким подобием радуги или палитры живописца. Зависит это не столько от слов, сколько от придаваемого им смысла. Так вот, мне было бы весьма занятно выслушать один рассказ, а заодно и увидеть его краски. Вопрос в следующем: почему ваши слова о смерти и пробуждении окрашены в цвета тени?

26. Обреченный говорить

Гора с раздвоенной вершиной, подобной сплюснутому седлу, озарилась ожерельем аметистовых огоньков. Покружив в воздухе, огоньки сбились в бесформенное облако, а потом легли аккуратными стежками в двух ладонях над самой удобной из тропинок, соединявших вершину с лежащим у подножия горы поселением. Быть может, следовало сказать "городком"; хотя в нем имелась не одна сотня хижин, лачуг, хибар и прочих жилищ не очень привлекательной внешности, стояли здесь и крепкие каменные дома, часть их имела два этажа, а несколько - целых три! Но как раз то, что делает город городом, здесь отсутствовало. Впрочем, нужен ли этому городу "горОд", что иначе зовется крепостной стеной или хотя бы заграждениями? Он и выстоял-то однажды лишь потому, что был лишен столь явного свидетельства своей незыблемости и защищенности. А может статься, и не однажды... Что ж, решено. Будет - город. А имя ему - Сафед, на благородном наречии благородных курейшитов, не желающих либо не способных ломать свой благородный язык, произнося "Цфат", как это делают Нефилим. Городок Цфат у подножия горы Мерон, со дня своего основания беглецами из пылающего Эрушалайма ожидающий прихода машиаха - мессии. Когда-нибудь он придет именно сюда. То есть придет он в мир вообще, но первый его шаг в мире людей будет сделан на седловидную вершину горы Мерон, а первым городом на его земном пути окажется Цфат. И первой земной пищей его непременно станут теплые лепешки с козьим сыром, какие уже без малого семь столетий каждое утро печет пожилая женщина в домике на окраине Цфата, около тропинки, сбегающей со склонов горы. Одни говорят, что рецепт этих лепешек передается из поколения в поколение, от матери к дочери, другие свято убеждены, что никто никому рецепта не передает, а вот женщина все это время, все эти годы - одна и та же. Третьи тихо ждут и надеются, не осмеливаясь верить. Кто-то не верит и не ждет, но просто живет именно здесь, потому что так сложилось. Кто-то, напротив, ждет - не верит и не надеется; ждет, почти уверенный, что верящие ошибаются, но не осмеливается сам поверить своим расчетам и потому ждет возможности подтвердить их - а быть может, не подтвердить, а опровергнуть, ибо он еще и сам не решил, чего желает больше... Поэтому, когда за два часа до рассвета над горой Мерон загорелись лиловые огоньки, очень многие проснулись. И не просто проснулись, а начали лихорадочные приготовления ко дню, которого так ждали, хотя вовсе не были уверены, что дождутся при жизни. Спустившийся по аметистовой тропинке выглядел откровенно измотанным, каковыми вообще-то посланцы небес не бывают (или не позволяют себе казаться таковыми). Неспешно, чуть ли не спотыкаясь добрался он до окраины городка, где поджидала пожилая женщина с большой плошкой горячих лепешек, только что из очага. Недоверчиво взял одну, явно не понимая, что это такое и зачем оно вообще нужно. Потом, очевидно, вспомнил, вяло попытался улыбнуться, откусил и поблагодарил за угощение. Женщина ахнула; глиняная плошка плюхнулась на каменистую землю Галилеи и разбилась, лепешки посыпались в пыль. Говорил пришелец по-арабски...

Ну пусть не совсем по-арабски, пусть это был на самом деле диалект Магриб эль-Акса, Берберии, - все равно, мессия, явившийся к Избранному Народу Господа Сущего, не мог заговорить ни на каком ином наречии, кроме священного языка Завета! Ну в самом крайнем случае - на арамейском, поскольку говорить ему надлежало с людьми... а люди - существа непостоянные, речь их с годами изменяется, и потомки изъяснявшихся словами Завета теперь зачастую понимали эти слова, лишь увидев их записанными... Но никак не на языке детей Ишмаэля, изгоев, посмевших покинуть раскаленный ад пустыни спустя не сорок дней и даже не сорок лет, а лишь по истечении двадцати пяти столетий!.. Правда, выйдя из песков, дети Ишмаэля чуть ли не в одночасье заставили соседей вспомнить, чего ради они так долго оставались в изгнании. Заставили вспомнить даже тех, кто не читал Завета, кто никогда не слышал и не подозревал о том, что небеса пообещали рабыне Агарь и ее четырнадцатилетнему сыну - силу и власть на земле превыше той, что дарована иным народам. Несколько коротких лет потребовалось армиям под зеленым знаменем священной войны-джихада на то, чтобы вытеснить из юго-восточных и южных стран Внутреннего моря легионы Pax Byzantia, наследников Империи. Только к северу от древней Финикии, в горах Тавра, румы наконец остановили победоносное продвижение всадников бешеного Омара ад-Дина, остановили - а потом и отвоевали часть прежней территории... но только часть. Нефилим пришлось защищать свои земли самостоятельно. Как это было всегда, по правде говоря... Они и защищали. Как могли. А точнее, как могли себе позволить могущество древнего народа было немалым, однако далеко не все, на что это могущество было способно, Нефилим смели пустить в ход. Не потому, что опасались ответного удара: арабы научились в изгнании многому, но со знаниями и умениями Сошедших не им было тягаться. Страшило само могущество, ибо не изгладилась покуда из цепкой памяти Нефилим участь страны, вошедшей в мифы народов Внутреннего моря под именем Атлантиды. Перешедшие, Ивриим, могли верить в легенды о тучах пепла, каменных дождях, погибельном огне и великом потопе - но Нефилим знали правду и помнили о последствиях. Потому и не могли позволить случившемуся тогда повториться. Даже под угрозой нашествия "двоюродных братьев", как звали детей Ишмаэля - и звали с полным на то основанием, ведь Ишмаэль тоже был сыном Авраама из Ура, первого из Перешедших...

Орас кое-что знал обо всем этом и раньше; будучи Несущим Огонь, он сумел уловить витающие в воздухе настроение так же четко, как если бы ему это рассказали во всех подробностях. Доводилось магу слышать и о Сафеде Белокаменном, мудрые жители которого окрашивают в священный голубой цвет (чего ему не было дано видеть) крыши своих домов, оконные ставни и двери, чтобы отвести глаза воздушным слугам Иблиса. И еще кое-что было известно Орасу... причем не от Зу-ль-Аккана, презиравшего учение Перешедших. Пусть его сочтут лжемессией, пусть попытаются предать всем возможным карам, пусть это даже получится - дело теперь не в этом. Дорога из тьмы действительно привела мага туда, где могла, должна была отыскаться помощь против идущих позади него ужасов Старого Мира. Именно потому, что привела дорога именно сюда, они двигались позади и не пытались, не осмеливались обогнать - даже когда путь открылся полностью. Ведь как раз здесь родилось то, что кое-кто из людей понимающих зовет "опасным сиянием". Zohar. Книга, которая больше, чем книга, учение, что выше, чем учение, ключ, что ценнее, нежели ключ, знание, которое отнюдь не просто знание... Опасное сияние, способное быть и всем этим, и ничем из этого, и - что как раз и требовалось сейчас, - надежным щитом и острым мечом. Орасу нужно было лишь направить это сияние на тех, кто скрывался за его спиной. Он знал, что сделает это, даже если сияние поглотит его самого. Сделает, если только сможет. Огонь все еще был внутри него и все еще подчинялся Владыкам. И сам маг все еще принадлежал огню, не властный сделать ни одного движения сверх разрешенного. Все, что он сейчас мог - это думать. Думать и говорить. Значит, так и будет позднее назван новый лжемессия белокаменного Сафеда. Обреченный говорить.

ЭПИЗОД. ТРУБАДУР

Вокруг расписного фургончика собралось человек тридцать, хотя в поселении было не менее пяти сотен жителей. Что ж, философски решил он, для начала и этого хватит. Вполне. Все равно до завтрашнего вечера выехать не удастся: мулам нужен отдых, хоть несколько часов; да и доброе колесо за пару минут не сделать. Времени достанет не на одно выступление. - Почтеннейшая публика, - раскланивался тем временем его напарник-зазывала, бойкий Ромеро, - и на эль, и на бублики заработаем песней и доброю вестью. Везде бываем, про всех все знаем - и все подарим, почти что даром. Коли в сердце грусть - ну и пусть, коли зреет беда - ерунда! Слушайте, слушайте, будет наука, как разгонять и унынье, и скуку!.. Последний раз он провел ладонью по струнам, проверяя настройку старой мандолины. Пора. Появившись на крыше, он, вопреки сутулости, картинно откинул на плечо пестрый плащ и горделиво скользнул взглядом поверх голов... Ледяной клинок чьих-то глаз вонзился промеж лопаток, трубадур покачнулся. Сработал обычный рефлекс - взмах рук и изгиб тела превратил падение в прыжок; он поклонился, и вновь взойдя на передок фургона, осмотрелся уже повнимательнее. Никого. Показалось? Возможно, не очень уверенно подумал он, возможно... Но когда пальцы трубадура коснулись струн, а рот открылся, чтобы начать одну из традиционных баллад, ледяной клинок вернулся. И вонзился глубже, много глубже... безжалостно вскрывая защиту и извлекая наружу то, что он скрывал даже от себя самого. Мелодия стала рваной, голос изменился, уходя одновременно вниз и вглубь. Слова... пожалуй, это все же были его слова. Его - истинного, не скрытого благодушной маской-личиной для окружающих.

Мимо леса на зыбкой границе миров,

Мимо старых, покрывшихся грязью камней;

Здесь когда-то был мой праотеческий кров,

Здесь я вырос и жил до прихода теней...

И нет боле мне хода

в те прошлые дни,

Когда славного рода

горели огни,

Когда солнце бросало

на землю лучи,

Золотистым кинжалом

сверкая в ночи.

Зрители удивленно переглядывались, не привычные ни к таким балладам, ни к такой музыке. Лишь бледный как смерть Ромеро начинал кое-что понимать, проталкиваясь в задние ряды. У него не было ни малейшего желания видеть то, что вскоре должно было, не могло не произойти. Ромеро - и тот, другой, чей взгляд послужил причиной... Нет, не другой - Иной. В отличие от ныне живущих, события былого не позабывший и не желавший забывать. Или забыть не способный. Впрочем, трубадуру было все равно. Теперь.

Я не помню, как стены рассыпались в пыль,

Я не видел, как страх беглецов пожирал.

Но я знаю, что это - не сказка, но быль,

Ибо в сказке не станет улыбкой - оскал.

Мой сломался клинок

в ту кровавую ночь,

И запомнят урок

ускользнувшие прочь

Но ни ярость, ни меч,

ни волшебная дверь

Не смогли уберечь

обреченных на смерть.

Люди уже не только переглядывались, но и перешептывались, с немалым сомнением поглядывая на трубадура. Он не слышал и не видел ничего вокруг, мысленно вернувшись туда, куда возвращаться отнюдь не хотел. И только его собственный, отчего-то охрипший голос еще напоминал о том, что вокруг - настоящее, а не прошлое. Пока, во всяком случае.

Помню цепи, и плеть, и ошейник раба;

Помню хруст кандалов и багровую тьму...

С той поры я на легких не жил на хлебах

Беглый раб, с господами веду я войну.

И когда запоет

рог меж черных холмов,

И копье всласть прольет

трусов жидкую кровь

Мое имя опять

проклянут их отцы,

И на скорбную рать

устремятся, глупцы...

Ромеро наконец выбрался из толпы и во весь дух припустил туда, откуда они прибыли не далее как сегодня утром, хотя ему казалось, что минуло полжизни. В общем-то, для Ромеро так и было. Для трубадура с сегодняшнего утра жизнь прошла не наполовину, а полностью.

До краев полон местью, от битв я устал.

Даже мертвый иной раз способен ожить;

И тогда отложил я кровавый металл,

Но петлею на горло судьбы легла нить.

Мы свой собственный рок

за собою ведем,

И в назначенный срок

до весов добредем,

И на левую чашу

положат мечты

А на правую - сажу

и зло пустоты.

Ему казалось, что теплое майское солнце стало из бледно-золотого - багровым, затянутым пеленой сладкого дыма. И не зря. Потому что под опущенными веками радужная оболочка расширялась, закрывая весь белок, а под тканью одежды менялась плоть, с жуткой медлительностью похрустывая костями и перемещая хрящи и мускулы. Изменение не слишком сильное - но достаточное, чтобы обеспечить немедленное сожжение, если вдруг это откроется. А чуть погодя так и произойдет, сдерживаться он уже не мог. Только музыка, только терзающие мандолину пальцы пока еще напоминали об окружающем мире... но вскоре, он знал, уйдет и это.

Я сумел превозмочь жесткий жребий судьбы,

И в сраженьи с собой сам себя погубил.

Да, я жив - но стоят лишь пустые гробы

Вдоль дороги, где я эти годы прожил...

Пусть услышат меня

те, кого уже нет

Дети Пепла, Огня

и Несущего Свет,

Скоро круг завершит

Колесо, и тогда

Я отброшу свой щит

и войду во Врата!

Первой завопила средних лет толстуха. Пока - от страха, нечленораздельно, указывая на него дрожащим пальцем. Скоро вопль ужаса сменится яростной истерикой, но он вряд ли успеет услышать это. Трубадур знал, ЧТО видят люди, изо всех сил пытающиеся не верить собственным глазам. Он бы даже усмехнулся, однако забыл, как это делается. Сутулость уже была не нарочитой, а вполне естественной. Одежда трещала на груди, свободно болтаясь в поясе и ниже; ремни сандалий резали покрывшиеся шерстью ноги, подобные звериным лапам. Он даже не пытался уклониться, когда первый камень оставил кровавую ссадину на лбу. До конца оставалось всего ничего... и незачем было оттягивать неизбежное.

Мимо леса за зыбкой границе миров,

Мимо старых, в трясину ушедших камней...

Да, я жив; и со мною жива еще кровь

Для сраженья лишь бледных седлавших коней.

Не жалеть! Ни о чем,

никого, никогда!

Пусть за правым плечом

дышит в ухо беда,

Пусть за левым слыхать

уже ловчих свистки,

Все равно - можно встать

и оскалить клыки!

Метко пущенный топор раскроил в щепки ни в чем не повинную мандолину и вонзился ему в живот. Волчий оскал, окрашенный кровавой слюной, заставил людей на мгновение отпрянуть, однако у кого-то тут же сыскались вилы с прочными деревянными зубьями, у другого обнаружился острый и тяжелый разделочный нож - и полагаясь на силу оружия, они вновь ринулись на оборотня-трубадура...

Оборотни помирают не только от серебра, с тех пор свято убеждены крестьяне в Эстремадуре, леонской земле на границе с Лигурией. Им не было дел до странной схожести старой, почти уничтоженной расы г'нолла с истинными оборотнями. Им не было дел даже до того, что во время оно считалось: убивший оборотня сам вскоре становится оборотнем, - это не более чем языческое суеверие, твердо говорил деревенский священник, отец Родригес. Не было причин не доверять ему, не раз уже доказавшему и монастырскую ученость, и просто соседскую добросердечность. Фургончик со всем нехитрым скарбом спалили на месте, в костер бросили и искромсанные останки. Оставшуюся после этого золу окропили святой водой и закопали у перекрестка, на всякий случай вколотив в "нечистое место" новенький осиновый крест (разумеется, с заостренным нижним концом). Следующим утром на перекладине креста объявилась краткая надпись. Не на леонском или лигурийском диалекте - на подлинной, литературной латыни Вергилия и Овидия; однако, оценить сие мог разве что отец Родригес, поскольку в селении больше никто не сумел бы прочесть и собственного имени. Никто, за исключением написавшего знаменитыми словами знаменитого имперского историка Такита: "Honesta mors turpi vita potior" - то есть "Честная смерть лучше позорной жизни". И нацарапавшего вместо подписи - четырехпалую ладонь, которая хмуро взирала на мир безвеким глазом, открывшимся на пересечении линий судьбы и ума.

Content

Иторр Кайл
Искусство - вечно (фрагмент)