Ячейкин Юрий

Богатырская история

Юрий Ячейкин

Богатырская история

Профессор с нескрываемым любопытством осматривался вокруг. Психолог молча наблюдал за ним. Он предвидел его удивление: специалиста по древнеславянскому фольклору пригласили на консультацию в научно-исследовательский институт психофизиологии. Удивление Профессора, в общем-то, было вполне понятно. Ну что общего между казаками, бывальщиной седой старины и новейшими проблемами психодинамики? А впрочем, если припомнить сказочные варианты...

Профессор еще не отметил вступление в свое пятое десятилетие. Уверенный в себе, баскетбольного роста, широкий в плечах, он спокойно ожидал начала беседы. Синие, навыкате, глаза на выразительном, скульптурно смоделированном лице глядели пытливо. Над четко очерченными, классического рисунка губами вился светлый шелк мягких усов. От всей его фигуры веяло физическим здоровьем.

- Честно говоря, - мягко сказал Психолог, - ваше задание, Профессор, почти безнадежно. Но вы можете отказаться от него.

- Чем же я могу помочь вам? - уважительно спросил Профессор.

- Речь идет об одном из наших пациентов, - у нас при институте имеется небольшая исследовательская клиника, - о больном, необычайном с точки зрения психиатрии.

Профессор сел в мягкое кресло.

- История его такова. В свое время посреди улицы задержали здоровяка с палицей и в рубахе чуть ли не до пят... Привезли к нам. К сожалению, его странная палица, как и его одежда, пропали. Я говорю "к сожалению", потому что, возможно, позже эти предметы вызвали бы у него какие-то ассоциации. Ведь больной полностью утратил память. Кто он, откуда? На эти вопросы нет ответа. А тем временем он охотно и довольно подробно рассказал о себе. Вот эти рассказы, а также палица и длинная рубаха и открыли для него двери психбольницы.

- Пока что я ничего не понял, - заметил Профессор.

- Сейчас поймете. Дело в том, что он назвался Добрынею.

- Редкостное для нашего времени имя. Очень редкостное.

- Это еще не все. По отчеству он Никитич.

- Добрыня Никитич?!

- Да, былинный богатырь.

Профессор с нескрываемой иронией спросил:

- А если кто-нибудь из ваших клиентов называет себя Александром Македонским, вы приглашаете на консультацию историка?

- Возможно, вас удивит это, но не приглашаем, - в тон ему ответил Психолог.

Он не ошибся, потому что сразу же почувствовал, а затем и увидел, как с лица Профессора исчезло настороженное напряжение. Специалист по древнеславянскому фольклору непринужденно положил на стол коричневую кожаную папку, которую до этого держал на коленях, удобнее уселся в кресло и вытянул пачку "БТ".

- Курить не запрещено?

- Пожалуйста, - Психолог пододвинул ближе к нему керамическую пепельницу.

- Так чем же могу помочь?

- Позвольте мне закончить, - уклонился от прямого ответа Психолог. Любые способы вернуть ему память были напрасны... Парень жил и бредил героическим эпосом. Но одновременно словно понимал, что попал в новые для него времена, и охотно осваивал современную информацию. Много читал, много изучал... Был выдержан, вежлив и, по сути, не нуждался в присмотре врачей. И все было бы великолепно, если бы не одно обстоятельство...

Психолог замолчал и тоже закурил сигарету.

- В клинике Добрыня Никитич находился недолго, потому что каждые два-три месяца исчезал... Случалось, что его не видели у нас по пять лет.

- Где же он находился?

- Разумеется, в Киевской Руси, - усмехнулся Психолог. - Времен князя Владимира Ясно Солнышко. Вот послушайте, как он сам об этом рассказывал...

...Он узнал местность: уже не раз и не два выезжал на эти гнилые берега чертовой Пучай-реки. В полном богатырском облачении. Змеенят топтать конем. Погань выводить. А сейчас он неожиданно очутился на берегу Пучай-реки в стандартном больничном белье, пижамной паре из серой фланели и мягких шлепанцах. Неподалеку высились Сорочинские горы, ветерок доносил оттуда отвратительный смрад, слабые раскаты грома и зловещее рычанье. Из-за скал поднялись три столба дыма, меж темных пугающих пещер рассыпались красные искры.

- Узрел, супостат! - в сердцах выругался Добрыня Никитич.

- Теперь от ирода не убежишь: летает что твоя железная птица.

Добрыня знал: времени у него в обрез, а Змей Горыныч не замешкается. Еще бы! Встретить заклятого врага без коня, без копья, без меча, без кинжала! Во фланелевой пижаме вместо кольчуги...

Богатырь торопливо сбросил серую куртку, за ней - рубашку. А затем завязал воротник рубашки узлом и стал бросать в приготовленную таким образом сумку камни. А в голову поневоле лезли памятные указания из "Изборника Змееборца":

"...до настоящего времени известны только пять видов Змеев Горынычей: Змеи - огнеметы, Змеи - броненосцы, Змеи - хоботники, Змеи - многоглавцы и Змеи - людоеды".

"...Самым опасным врагом для змееборца является Змей Горыныч - огнемет. Своей смертоносной мощью он не уступает лучшим образцам классических европейских драконов".

"...Настоящей летающей крепостью появляется на месте поединка Змей Горыныч - броненосец. Слепой в своей ярости, он разрушает и уничтожает все вокруг. Пробить его броню обычным булатом тяжелей, нежели покаранному татю проколупать пальцем стены темницы..."

Добрыня затянул в узел подол рубашки, взялся за жгут руками. Теперь у него было хоть и ненадежное, но все-таки оружие. Он накинул на плечи фланелевую куртку и глянул на каменную Сорочинскую громаду.

Змей Горыныч уже поднялся в воздух. Это был самый отвратительный представитель семейства Горынычей из всех известных. Его противное скользкое тело было покрыто зеленоватой чешуей. Весь грязный, облепленный мусором и какой-то скорлупой, он химерно изгибался всем своим длиннющим телом, тяжело взмахивая перепончатыми крыльями. Шесть маленьких глаз на трех уродливых боеголовках налились хищной яростью. Еще в воздухе он зловеще раскрыл свои ужасающие когти.

Огромная тень упала на Добрыню Никитича, и он схватился за импровизированное оружие. В иных руках оно ничего не представляло бы против Горынычевого огня, клыков и когтей, против могучего саженного хвоста, усеянного ядовитыми шипами. Но военный опыт подсказал Добрыне единственно возможную сейчас тактику поединка. Спасение виделось в том, чтобы перебить хребты незащищенных роговой чешуей длинных и гибких шей. Это, однако, требовало фантастической ловкости и безошибочно точных движений.

Змей Горыныч сел в двадцати метрах от богатыря, сложил крылья. Теперь он не торопился. Во все стороны выгибались три его шеи, а глаза ощупывали каждый камешек: нет ли здесь какой-либо ловушки? Что ни говорите, а он никогда не видел такого дива дивного: безоружного богатыря - хоть бери его без дыму и пламени.

Это и спасло Никитича.

С диким ревом, который несся из всех трех глоток вместо испепеляющего огня, Змей Горыныч кинулся на богатыря. В последнюю секунду Добрыня упал наземь, но сразу же и вскочил. Над ним промелькнули раскрытые пасти с желтыми лезвиями зубов.

Подобного маневра Змей Горыныч не ожидал. Он ошарашенно вытаращил глаза, оглядываясь вокруг. Мышцы его расслабились. И в это мгновение удар страшной силы обрушился на его правофланговую шею, а вслед за этим хрустнули позвонки средней. А Добрыня, не давая Горынычу опомниться, перепрыгнул через бессильно лежащую на сырой земле среднюю боеголовку и нанес сокрушительный, завершающий удар по левофланговой шее. Рубашка треснула, из нее посыпались камни.

И тут Горыныч начал изрыгать дым и пламя. Но поздно. Добрыня пригоршнями набирал воду из Пучай-реки и быстро погасил последние огнища сопротивления лютого Змея. Потом пощупал свои словно бы окаменевшие мышцы и сказал по-ученому:

- Ты смотри, что делает адреналин!

Однажды он вернулся в шлеме, панцире и длинной, до колен, железной кольчуге, с копьем и мечом на боку. Легкий щит и тяжелый кинжал завершали богатырское снаряжение. Проехал верхом на добром коне через весь Киев, от моста Патона до Куреневки. Представляете, сколько разговоров было. Один газетчик догадался позвонить на киностудию, а там от всадника не отказались, потому что и действительно снимали что-то богатырское. На следующий день в "Вечерке" под рубрикой "На съемках новых фильмов" появилась статья, которая все прояснила. Мол, один из исполнителей главных ролей вживался в исторический образ...

Профессор слушал эту историю с интересом, хотя она была далека от его специальности. Возможно, это и неприятно сознавать, но житье-бытье сумасшедших у всех нас, грешных, вызывает некое болезненное любопытство.

- Вашему Добрыне, - усмехаясь, заметил Профессор, - было бы намного легче, если бы он считал себя Юлием Цезарем. Римскому императору и надо-то всего лишь простыню, заколку да венок на голову. А Добрыне, видите, требуется с полцентнера железяк да еще добрый конь. Еще лучше, если бы он объявил себя Робинзоном Крузо: островков на Днепре достаточно. Кстати, где он взял это железо? Вы спрашивали его?

- Ясное дело.

- И что же?

- Ответил, что его выковали два года тому назад в княжеской кузнице. И что снаряжение это еще почти не ношено и не посечено мечами. Но мы узнали, - правда, совсем недавно, - он был хорошо знаком с экскурсоводом исторического музея, молодым научным сотрудником Василисой Петровной...

- Неужели Кучеренко? - удивился Профессор.

- С нею, - ответил Психолог. - Разве вы ее знаете?

- Василиса Петровна - моя жена.

- Вот как! - Психолог сдерживал волнение. - И давно, если не секрет?

- Разумеется, не секрет, - добродушно ответил Профессор. - Десять месяцев как поженились.

- Вот как! - пробормотал Психолог.

Профессор ощущал растерянность собеседника, но не понимал его. Было такое ощущение, что он вдруг почувствовал притягательное дыхание тайны...

- И что же Добрыня, когда его лишили средневековых игрушек? - спросил он, лишь бы продолжить разговор. - Наверное, устроил буйное представление?

- Совсем нет, - Психолог уже взял себя в руки. - Он и сам понимал, что подобное снаряжение в двадцатом столетии неуместно. Но, по его словам, что ему оставалось делать, когда ничего другого у него не было?

- Логично! - отметил Профессор.

- Когда я впервые познакомился с ним, - продолжал Психолог, - это, к сожалению, произошло только год с небольшим тому назад, - меня поразили его широкие, я бы даже сказал, фундаментальные академические знания жизни и быта Киевской Руси. Особенно привлекали его былины, славная героика богатырей, хотя он и представляет их довольно неожиданно. Фольклорные сюжеты в его изложении приобрели абсолютную реальность. Исцеление Муромца, Илья Муромец и Соловей-Разбойник, бунт Ильи против князя Владимира - вы бы только послушали! Он, например, не видел ничего удивительного и чудесного в неожиданном исцелении Ильи Муромца и категорически отбросил былинную версию о чудодейственном напитке, каким якобы угостили первого богатыря Руси калики перехожие. Уверял, что это была обыкновенная родниковая вода. Просто один из перехожих был очень знающим ведуном и обладал даром гипнотического внушения. С точки зрения современной экспериментальной медицины, разъяснение вполне вероятное.

- Чепуха! - безапелляционно возразил Профессор; в нем проснулся специалист. - Еще одна попытка увидеть в былинах отзвук действительных исторических событий. Это все равно что пояснять библейскую легенду про Иисуса Христа появлением инопланетного космонавта. Былины - поэтическое обобщение народных пожеланий для тех времен, когда была постоянной угроза кочевых набегов. Но вы меня заинтересовали. Я хотел бы познакомиться с вашим исключительным подопечным.

- Это невозможно. Год назад Добрыня Никитич снова исчез.

- И вы не могли его задержать?

- Нет.

- Почему?

- Видите ли, из былины "Возвращение Добрыни" он узнал, что этот гуляка и бабник Алеша Попович обхаживает его пассию Маринку. Он вычитал, что Алеша уверяет Маринку, будто Добрыня давно погиб в Диком Поле и теперь даже его белых косточек не собрать, потому что их еще прошлым летом черные вороны растащили. В такой деликатной ситуации богатыря, знаете ли, трудно удержать.

Глаза собеседников встретились.

Профессор подумал, что Психолог такой же ненормальный, как психиатр из анекдота "Ведь Наполеон Бонапарт - это я!". А Психолог вспомнил свою первую встречу с Никитичем. Глаза обоих приобрели одинаковое выражение...

...Дверь раскрылась, и в кабинет Психолога вошел русый человек. Его мускулистые двухметровые телеса были спрятаны под мягкой фланелью пижамной пары. Синие навыкате глаза на выразительном скульптурном лице глядели пытливо. Над четко очерченными, классического рисунка губами вился светлый шелк мягких усов. От всей фигуры богатыря веяло какой-то стихийной былинной силой. Человеку было около сорока. А может, и меньше. Отменное здоровье и тренированное тело зачастую скрадывают возраст. Художник залюбовался бы им и захотел бы изобразить на полотне.

- Меня известили, что вы хотели со мной поговорить, - приятным баритоном, так идущим к его могучей фигуре, проговорил он.

- Да, если вы не возражаете, - поднялся ему навстречу Психолог.

- О чем речь! - уважительно произнес великан. - С разумным человеком и беседа разумная.

В это мгновенье Психологу вспомнились поневоле фольклорные характеристики его посетителя: "на речи разумный", "с гостями почтительный".

- Будем знакомы, - протянул руку Психолог и отрекомендовался.

Двухметровый красавец ответил осторожным, чтобы случайно не причинить боль, пожатием.

- Добрыня Никитич, - представился он. - А ваши статьи я читал. Что мне в этих работах понравилось - так это дух поиска, оценки-гипотезы, которые смело очерчивают направление дальнейших творческих исканий. Вы не закрываете ворота науки для новых мыслей.

Психолог сдерживал удивление. Он не был готов к услышанному. Он приготовился к хитрой, утонченной игре в словесные поддавки и совершенно не ожидал такой ненавязчивой, но утешительной для себя оценки своих работ. Психолог чувствовал, что старательно разработанный план беседы сломался. Мысленно он совершенно не к месту сейчас представил, что произошло бы, если" бы эта вот скрытая потенция мускулов неожиданно трансформировалась в кинетическую энергию.

- Успокойтесь, доктор, - угадал его мысли Добрыня Никитич и с шутливыми искорками в глазах добавил: - Как все ненормальные, уверяю вас, что я абсолютно нормальный человек.

- Не сомневаюсь, - сказал Психолог. - Прошу, садитесь.

Добрыня Никитич поблагодарил и уселся в кресле.

- Курите? - Психолог придвинул к нему пачку "БТ".

- Научился, - не отказался Добрыня.

- Добрыня Никитич, - с хорошо разыгранной искренностью начал Психолог, и на лице богатыря промелькнула едва уловимая усмешка. - Не считаю нужным скрывать ни свое мнение о вас, ни свою цель. Я искренне хочу вам помочь и уверен, что вскоре буду иметь честь называть вас вашим настоящим именем.

- Сердечно благодарю за заботу и хлопоты, - немного приподнялся Добрыня. Или действительно Психологу послышалась в его голосе сдержанная ирония, или ему это лишь показалось?

- Но мне нужна ваша помощь, иначе мои намерения останутся невыполненными, - вел дальше Психолог. - План мой в нескольких словах таков. Как вы, очевидно, знаете, относительно происхождения былинного героического эпоса существуют несколько противоречивых теорий. Есть сторонники его фольклорного происхождения, есть и мифологисты, которые видят в былинах поэтическую переработку древних представлений. Есть так называемая историческая школа, ее представители ищут реальных прототипов во всех упоминаниях. Есть сторонники западной ориентации, которые считают былинные сюжеты заимствованными с дальнейшей местной интерпретацией. Так вот, давайте вдвоем выясним, к какому течению былиннистики вы принадлежите, и путем определенных ассоциаций попробуем вернуть вам утраченное прошлое. Итак, для начала ваша задача - рассказывать, моя слушать.

- Я не принадлежу ни к какой из перечисленных школ, - серьезно возразил Добрыня, - и вообще не признаю никаких школ. Хотя бы уже потому, что каждое категорическое суждение без достаточного доказательного обоснования становится тормозом, если не препятствием, для научной мысли. Но я ведь даже не научный работник! Мои рассказы - всего лишь автобиографические воспоминания, они повествуют лишь о том, что я лично пережил, каким бы неимоверным это ни казалось. Вы думаете, я не понимаю, что меня считают сумасшедшим? Прекрасно понимаю! И если бы это не случилось именно со мной, возможно, я и сам стал бы так думать. И в самом деле кажется бессмысленным, что человек, живя в двадцатом столетии, имеет биографию времен Киевской Руси.

- И все же давайте попытаемся, - настаивал Психолог. - Напоминаю: моя задача - слушать, ваша - рассказывать.

- Хорошо, я кое о чем расскажу, - с горькой безнадежностью в голосе согласился Добрыня, - хотя на этом нашу беседу можно было бы прекратить. Расскажу хотя бы для того, чтобы вы не думали обо мне как о тупоголовом упрямце.

Выражение его лица изменилось. Горечь и разочарование исчезли. Нечто легкое, словно осторожная мысль, засияло в нем. Добрыня молодцевато тряхнул волосами, глаза его удало блеснули.

- Вспоминаю один эпизод, связанный с проблематикой небезызвестного дома Горынычей, - с веселым оживлением начал Добрыня Никитич. - Чтобы вы ощутили дыхание и накал эпохи, я процитирую вам Красное Слово, как тогда назывались передовицы, "Позор славу затмевает". Опубликована она была в журнале "Дружинник", органе стольного управления дружиной. Поскольку эта статья имела прямое отношение ко мне, а у меня не было средств, чтобы нанять инока для снятия копии, пришлось выучить ее на память. Между прочим, вопреки утверждению, которое в нем приведено, я на свою память никогда не жаловался. Слушайте же.

И он начал тягучим речитативом, прямо как неподдельный рассказчик старинной бывальщины:

- Трубы трубят в Киеве, богатырские песни слышно в Чернигове, звон доносится до Путивля. Стяги подсказывают: то болельщики прибыли на единоборство и окружили боевую площадку. Всю ее обступили: шумят болельщики, звенят храбрые дружинники щитами багряными. В поле чистом, в кругу багряном Змей Горыныч бьет челом всеми головами, стольных любителей поединка приветствует: он пламенем пламенеет, он искрою горячей искрит, он дымом белым дымит.

Праздником огня начинается народное гульбище. Коврами узорочными выстлана дорога богатыря, славного змееборца. Богатырь булат несет, чтобы добыть себе славы, а болельщикам - утехи. О чистое поле! Сколько ратных игрищ видело ты при любой погоде! И когда солнце ломало золотые лучи на осиянных шлемах киевских храмов! И когда дрожали в черных тучах синие молнии! Ты помнишь, поле, неотразимые удары Добрыни Никитича, хитрые хитрости Алеши Поповича, иже зарезавшего Тугарина Змеевича пред стольными трибунами киевскими? Отсюда слава идет по землям непознанным: Волге и Поморью, и Посулью, и Сурожу, и по Корсуни, даже до самого тебя, тмутараканский остолоп!

Но, о братие! Позор славу затмевает, хула красному слову не товарищ...

Лета минулого, когда Кия град приветствовал трехглавого Горыныча, гуляки шинкарские по полю чистому бутылки посеяли, а они взошли горем-кучиною. Как начал Горыныще ногами топтать, как стал Горыныще огнем выжигать, как начал Горыныще под самые облака подпрыгивать, тут в него голь кабацкая бутылками и стала швырять, в огненные пасти его этими огнегасителями и попала. Зашипел Змей Горыныч, будто жар в воде, и полег на ковыль-траву костьми белыми, извергая на град стольный хулу и серу.

Вот ведь что устроили: себе - небольшое развлечение, а тмутараканским дурням - большую радость! Досадно, о братие, что дружинники в тот момент растерялися, щитами багряными Змея Горыныча от ярыг не защитили, острых копий своих на поганцах не притупили. И только буй-тур змееборец вышел один на один против дебоширов, которые без мечей побеждают Змея страшного, и злой была сеча...

Надо, о братие, славу нашу поднять, себя показать, болельщиков и гостей потешить. Хочется верить, что во время очередных состязаний змееборца с Горынычем дружина в целом и каждый дружинник в отдельности приложат все силы, чтобы ни единая бутылка не пролетела на поле, чтобы ни единый огнегаситель не упал на чудовищ огнедышащих.

Змееборцам - слава!

Людям - потеха!

А Змеям Горынычам - вечная жизнь в былинах этого времени!

...Понятное дело, - уверенно продолжал Добрыня, - это Красное Слово писалось не для красного словца. Речь шла о новом единоборстве с Горынычем, и нужно было заранее позаботиться об образцовом порядке на поле брани. В том же номере "Дружинника" была помещена широкая информация о прибытии новейшего крылатого супостата. Под названием "На воздушных трассах Киевщины - Горыныч". Вот послушайте. - И Добрыня Никитич перешел с тягучего речитатива древнего рассказчика на скороговорку современного радиокомментатора: - На днях киевляне имели счастливую возможность познакомиться с новой усовершенствованной моделью летающего супостата: на воздушные трассы града Кия вышел Змей Горыныч - тяжеловес (общий вес 5000 пудов, из них 1200 пудов горючего, длина от носового рога до последнего хвостового шипа - 125 саженей, размах крыльев 82 сажени). Сейчас это высокотехничное чудовище высшей весовой категории проходит в Жулянах последний цикл тренировок по боевому пилотажу и воздушным хитростям. Семь устрашающих огнедышащих голов на гибких эластичных шеях, тридцатисаженный могучий хвост, усеянный длинными шипами, жуткие клыки и когти создают неповторимый ансамбль стратегических и тактических способов ведения современного поединка. Воздушный монстр уже успел установить мировой рекорд кровожадности: за трое суток он проглотил 127 неосторожных ротозеев, что в среднем составляет 42 и 1/3 раззявы в сутки. Таким вот образом гостеприимные киевляне успешно решили сложную проблему питания заморского разбойника.

Эксперты богатырского корпуса дали высокую оценку самому молодому, но и самому могучему представителю из славного дома Горынычей. Некоторыми контурами он немного напоминает своих знаменитых серийных пращуров, которые извечно платили головами в честь и славу богатырей земли русской. Нет сомнения, что их потомок уяснит себе историческую миссию своего рода и достойно продолжит славную традицию.

Огнедышащий людоед вдохновил богатырей на новые ратные подвиги. Горят желанием скрестить свои мечи с крылатым соперником ветеран богатырского корпуса Добрыня Никитич, юный отрок Алеша Попович, новоприбывший крестьянский сын Илья Муромец и десятки других выдающихся богатырей.

Но кому из них отдать пальму первенства? Кто из них опустошит княжеские запасы лавровых венков? На эти вопросы даст исчерпывающий ответ жеребьевка, которая состоится завтра пополудни на стольном подворье. Главный тлумач жеребьевки - Владимир-князь. Вход на подворье свободный.

Итак, завтра жеребьевка. Через неделю - поединок. Следите за следующими номерами нашей летописи!

Билеты продаются во всех кассах столицы. Детям до 16 лет глядеть на Змея Горыныча запрещено...

Чувствовалось, что Добрыня Никитич заканчивает свой удивительный и явно иронический рассказ:

- Ясное дело, жребий выпал на меня - князь Владимир хорошо ведал, у кого больше опыта. Но отчета о поединке я, к сожалению, процитировать не могу. Ни копии не снял, ни на память не выучил. Знаете, не спешил, ведь экземпляр летописи надежно сберегался в Печерском архиве. А до двадцатого столетия тот архив не дошел, потому что во времена славной сечи храброй дружины при защите Киева его сожгли темные татаро-монгольские невежды.

Психолог хмуро посматривал на красноречивого здоровяка.

- У вас действительно богатырский талант пародировать, - решился он наконец вымолвить. - Но как мне следует понимать вашу выдумку с летописным журналом? Как нежелание разговаривать со мной?

- Извините, - поспешно прервал его Добрыня, заметно покраснев. - Должен признаться: это действительно ребяческая выходка. Но что мне делать, если я знаю одно, а вы пытаетесь убедить меня в другом? Поверьте, я и в самом деле чуть ли не растерялся, когда впервые неожиданно попал в ваше, такое необычное для меня, время... И что мне теперь до ваших школ, когда все они такие ошибочные и слишком поверхностные?

После минутного молчания он все же развил свою мысль, хотя опять не удержался от открытой насмешки:

- Однажды я прочитал в журнале заметку о том, что "князь вошел в шатер с дружиной". Автор заметки велеречиво рассуждал: какой же это должен быть гигантский шатер, если он вмещает целую княжескую дружину! Мол, и современная техника недостаточна для постройки такого шатра. Это же страшно, восклицал автор, что мы растеряли мудрость и строительный опыт предков! И невдомек ему было, что его пером водило неуважение к женщине. Дружина - это друг, верный товарищ, который делит с тобой и горе и радость. И поэтому преданная женщина стала называться, как целое ратное подразделение. А ведь из-за той заметки могла бы разгореться целая научная дискуссия. Один ученый лагерь отстаивал бы мысль, что дружина - это жена, а совсем не дружина. А их оппоненты возражали бы против этой смелой гипотезы и доказывали, что дружина - это совсем не дружина, то есть не особа женского пола. Ну, не смешно ли выглядят подобные споры в глазах человека, который _знает_?

- Учтите, - заметил Психолог, - что по поводу этой заметки к аналогичным выводам мог прийти и современный человек. Скажем, специалист по языкознанию. Необязательно быть путешественником во времена Киевской Руси.

- Справедливо, - согласился Никитич. - Поэтому я приведу пример, невозможный для человека двадцатого столетья.

Удивляло в нем то, что в нем не было упрямства заурядного психа. Если нормальный, если можно так выразиться, сумасшедший живет в вымышленном гротескном мире, ограниченном куцым кругом собственных галлюцинаций, то Добрыня Никитич реально воспринимал окружение и собственное положение. Логики и эрудиции ему было не занимать. Более того, богатырь сам силился найти разумное объяснение своим парадоксальным путешествиям во времени. Впрочем, эти попытки были напрасны, что закономерно и привело его к штудированию специфической литературы по фантастике. Его болезненный интерес к телепатии, телекинезу, разным гипотетическим аспектам течения времени, двухмерному и четырехмерному мирам, ошеломляющим теориям параллельности сосуществования разных исторических эпох был, вероятно, ему только во вред. Но что-либо изменить уже было поздно. Из истории болезни Психолог узнал, что как-то Добрыня Никитич высказал мысль, будто фантасты - тоже, как и он, - путешественники во времени. Но выдают себя за литераторов, потому что понимают, что иначе попадут в психбольницу и окажутся в жалком положении подопытных кроликов для психологических тестов.

Меж тем Добрыня Никитич не умолкал:

- Тридцать лет Илья Муромец просидел парализованным. За это и прозвище ему дали - Сидень. Подобная многолетняя неподвижность всегда давала о себе знать. Когда ведуны вылечили его и он начал выезжать в Дикое Поле, то сразу же стал усиленно тренировать ноги. Каждое утро ложился навзничь на подворье и по сто раз поднимал колоду с бочками, полными меду. Помню, встретились мы с ним впервые в Диком Поле, - а тогда какие встречи были: перед тобой либо враг, либо брат, - и, как мальчишки, прежде всего за оружие схватились. Одним словом, поломали друг другу копья, притупили мечи, а уж потом схватили друг друга за грудки. Напряжение было нечеловеческое. Мои ноги по самые колени в землю погрузились, но я держался. А вот Муромца ноги подвели, и он упал навзничь. Я уже верхом на нем сидел и нож из чехла выхватил, да почувствовал, что это настоящий богатырь, и спросил, как его звать, чтоб было потом чем похвалиться. Когда он назвался, мы как братья обнялись, потому что заочно были давно знакомы. Ноги были единственной слабостью Ильи Ивановича как ратоборца.

Вспоминаю и другой случай - я тогда свидетелем был. Сцепился Илья Иванович с добрым супротивником, как потом выяснилось, собственным сыном, которого с малолетства забрали в плен и воспитывали в Царьграде, в Византии. И что же? Опять из-за ног чуть было Илья не поплатился головой! Так вот, какой специалист, дружище, мог бы вам рассказать подобное?

"...ибо понимают, что иначе попадут в психбольницу", - неожиданно вспомнилось Психологу.

- Это же чистая фантастика! - нарочно провоцируя Добрыню, воскликнул он и недоверчиво покачал головой.

- Фантастика! - отозвался Никитич. В его голосе слышалась горечь. Вижу, как я непростительно ошибся... Был бы прав, если бы все это скрыл и подался в научные работники... Но разве я думал, что через тысячу лет люди не будут знать толком собственного прошлого! А ведь я же рассказываю о вашем времени и там. Вот тогда тамошний люд воспринимает мои рассказы как фантастические, ибо чем иным они могут быть для окружения князя Владимира?.. Но наберитесь терпения, мудрый муж...

Устроил князь Владимир почетный пир для удельных князей, бояр, богатырей и всей рати дружинной. На почетном месте за столом дубовым сам Владимир-князь восседает. Черная шуба - на плече, соболья шапка - на ухе, царьградскими алмазами переливается. Ошую - княгиня Апраксия в праздничной багрянице, усыпанной драгоценными каменьями.

Пируют у князя добры молодцы, усы мочат в зеленом вине, тяжелые кубки поднимают, заздравные тосты друг другу возглашают. Полная гридница гостей, и столы дубовые от яств даже прогибаются. Тут во всем достаток княжеский; и в меде, и в пиве, и в птице дикой - всего полным-полно. Под ножи пирующих плывут лебеди белые, запеченные со сливами и яблоками. Скоморохи в дудочки дудят, в тарели бьют, прыгают - всем на потеху да развлечение.

Шум и гам стоит, весело гостям. Только красавец Алеша Попович грустен: вино еле к губам подносит, еду почти не пробует. Доспехи его богатырские серебром-золотом отливают, а в темных очах молнии посверкивают. То и дело бросает он взгляды страстные в сторону Апраксин, самой прекрасной, самой завораживающей. И снова хмуро сидит, глаза сощуривая, тонкие усы покусывая, руки белые вверх потягивая, чтобы не затекли. Да и промолвил Владимир-князь Ясно Солнышко ко всем гостям без выбору:

- Гой еси, добры молодцы! А не расскажет ли кто небывальщину, не посмешит ли кто, не развеселит ли сына названого - Алешку Поповича?

И поднялся боярин Гладкий сын Свиридович и начал старую небылицу-неслыхальщину:

На горе корова белку гоняла,

по синю по морю жернова плывут...

И Алеша начал усмехаться.

Недовольно начал возговаривать:

- Да слыхали мы уж эти небылицы! Дальше будет так: "Как гулял Гуляйко до печного столба, как увидел Гуляйко в ковшике воду: "А не сине ли это море, братики?.." Не нова твоя небывальщина, княже, как и стол твой, княже, не новый!

Понахмурился Владимир-князь Ясно Солнышко. Гости званые насторожились.

- И не стыдно ли тебе, Алеша Попович? Или мало мы тебя шубами жаловали? Иль казна была для тебя закрытою? Невесел ты днесь, Попович, так иди от нас и один печалуйся.

И Алешка тот ему в ответ:

- Я пойду, и никто не задержит! Не потому пойду, что гонишь меня, а потому пойду, что сам не желаю оставаться! Где это видано и где это слыхано, чтобы почетным гостям ставили деревянные миски, клали деревянные ложки? Разве мало мы захватили серебра и золота, чтобы потчевать нас, как черный люд?

И наступила тишина в ожидании грома.

Закричал тогда толстый Свиридович:

- Гей, казаче Илья сын Иванович! Помнишь ли или вспоминаешь? Как явился ты впервые на подворье, как держал в мешке Соловья-Разбойника. А вот Алешка из гордыни или же из зависти на тебя, казака, гнев свой обратил. И попал бы, ирод, булатом своим в тебя, если бы ты тот булат на лету не поймал! Помнишь-вспоминаешь ли? Так отблагодари его полной мерою: Владимир-князь не покарает...

Снова наступила тишина в ожидании грома. А персты добрых молодцев на рукояти мечей легли. Загремит сейчас сеча злая, что не раз здесь в хоромах кровавилась, камни белые кровью орошаючи.

И сказал Илья сын Иванович, родом Муромец:

- Не горазд я помнить распри старые. Не горазд на пиру смуту сеяти. Ворогов хватает и в Диком Поле! Разве мы одолеем их, коль рассоримся?

И сказал на то Владимир-князь:

- Золотые слова молвил Муромец. Пусть несут на Стол злато-серебро.

- Слава, слава! - загудели дружинники.

- Пусть же скажет нам ученый друг, - молвил Муромец, - пусть поведает нам Добрыня небывальщину, не такую, что известна нам, а неслыханную!

И Никитич, богатырь очень приветливый, не заставил себя упрашивать:

- Расскажу я вам, други, небывальщину, небывальщину да еще и неслыхальщину. Только не такую, что уже была, а такую, что еще будет... Представим, други, что наш храбрый витязь Руслан, славный потомок Олегового сподвижника Руслана, на пиру вот этом так набрался пива-меду, что, возвращаясь домой, упал в княжеский погреб да и проспал там тысячу лет!

И ответил достойный Руслан:

- Вполне возможно, потому что когда сплю, то никак не добудишься.

- Проснулся Руслан в чудесном мире, когда самого Перуна [Перун - одно из главных языческих божеств у славян, властитель молний; по легенде, во время принятия христианства в Киеве была сброшена в Днепр огромная статуя идола, изображавшая Перуна] потомки наши подняли со дна Славутича и, чтобы овладеть его молниями, упрятали старика в конденсатор...

- Господи, какое поганское слово! - ужаснулся Владимир-князь.

- Так вот, растерялся поначалу Руслан в мире незнакомом, а потом нанялся в концертную бригаду эстрадных лицедеев и на потеху худородной челяди ежевечерне вязал узлы из рельсов, рвал цепи и ломал подковы.

И Руслан подтвердил:

- Я это могу! Только вот что такое рельсы - не ведаю...

- Так слушайте же дальше. Вскоре отрок влюбился в девицу Василису Прекрасную, чемпионку Киевщины по стрельбе из лука. Василиса Прекрасная работала смотрителем оружейных палат Исторического музея, куда впервые в своей жизни направил стопы свои потешный витязь Руслан.

- Гей, Добрынюшка! - промолвил Муромец. - По-простому говори, не по писаному. За словами заморскими смысла не улавливаю.

И Никитич не заставил упрашивать себя:

- Вот как-то вечером пошел добрый молодец Руслан в палаты обетованные на свиданье с Василисой Прекрасной.

Все дороги ведут до белокаменного града Кия, а в Киеве-граде дорог как в лабиринте. И вспомнил тогда добрый молодец, что катятся по стольному граду Кия железные красные чудовища, рекомые трамваями.

- Господи, какое поганское слово! - снова ужаснулся Владимир-князь Ясно Солнышко.

- И катятся они и, яко молнии, блистаху и, яко тьма басурманская тимпанов, рокотаху. И люд в них едет, яко Иона во чреве китовом.

- Вот это небывальщина да еще и неслыхальщина!

- На стойбище многодорожном узрел Руслан огромную орду. Ибо чадь городская, аше хотяше врата Трамвая растворить, сходится на определенные стойбища, аки печенеги на пороги Славутича, где заморские гости из варяг в греки идут волоком. И пройти в эти врата тяжелее, нежели грешнику окаянному в дверь христианского рая. И вот пришел Трамвай. И врата его вельми соблазнительно растворились. И стоят в них стеною каменной счастливцы, которые раньше понабивались. Тогда огромная орда окружила Трамвай с лютой силою. И нападоша купно со всех сторон, крича громоподобно, некоторые со стенопробивными хитростями, а некоторые с иными осадными способами. Лезут на приступ кто как может. И не слышат друг друга, кто и что глаголет. Только слышно глас вопиющего в Трамвае погонича: "Людоньки, трамвай ведь не из шкуры кислой! Его не растянешь!"

Возвеселились от этих слов богатыри и дружинники, оживились. Начали мечами и кинжалами позванивать.

- Ну и диво, вот это выдумка!

Никитич, вниманием уваженный, повел далее:

- А на широких улицах стольного Киева, которых назвали гульвары, гужевому транспорту движение запрещено: конному там не проехать... Что же делать Руслану, как ему быть? "И на меду найдешь беду", - горько подумал славный витязь. Но не сошелся для него белый свет клином, ибо еще старые ведуны малым деткам втолмачивают: "Беда и недотепу научит сало с коржами есть". И действительно! Движутся на Руслана отовсюду избы на колесах, хотя и без конной запряжки. А тут еще городской дружинник вельми приветливо дал ему, гостю из седой старины, хороший совет: под землей града-быстро мчат сцепленные возки, которые при помощи обузданной силы Перуна, в конденсатор заточенной, движутся. Да вдобавок по Славутичу крылатые корабли без парусов стремительно проплывают. А в небе во все концы, во все края земли Русской, железные птицы летают и перевозят с собой по полторы сотни душ.

- Целую княжескую дружину?!

- Вот именно. Это вам не Змеи Горынычи... А реку перекрыли плотины крутостенные, в которых много молний накапливается. И так высоки эти плотины, что воды Славутича в необозримое море разлились да и затопили пороги и даже злой камень Ненасытен. И не надо теперь в запорожском понизовье идти из варяг в греки волоком...

- Вот это небывальщина! Вот это неслыхальщина!

- А на месте Перуна, братие, на круче Днепровой, сам Владимир-князь возвышается, в бронзе увековеченный. И стоит он властно выпрямившийся и на укрощенный Славутич с утехой любуется и дальше - на давно обработанную трудящим людом заднепровскую даль, что когда-то Полем Диким прозывалась!..

И промолвил тогда Владимир-князь:

- А и скажи, Добрыня свет Никитич, не упала ли Русь на колени перед вражьими конями, могуча ли она или обессилена?

Ответил Добрыня Никитич, ратоборец славный и опытный:

- Русь как была, так и есть - не пройти, не объехать ее. Разлеглась она богатырем от самого Востока до самого Запада, от белых пустынь Севера до желтых пустынь Юга. Быстрая молния не в силах ее обежать, даже Солнце не-в состоянии за день обойти. И могущественней державы нет на всем белом свете!

- Слава! Слава! Слава! - загудели богатыри и дружинники.

Психолог усмехнулся, увидев растроганное лицо Профессора.

- А что вы сами думаете обо всей этой истории? - спросил Профессор.

- Боюсь, что я злоупотребляю вашим вниманием...

- Ничего, - усмехнулся Профессор, - будем считать, я еще не устал слушать.

Психолог какое-то время помолчал, собираясь с мыслями.

- Мы исходим из того, - наконец сказал он, - что высшая нервная деятельность человека делится на два параллельных, тщательно сбалансированных процесса - сознательный и подсознательный. Человеку присуще уделять больше внимания первому процессу. А меж тем подсознательная деятельность не менее важна. Где-то в закоулках человеческой памяти сберегается некий архив... Накопление жизненного опыта в подсознании никогда не прекращается и часто характеризуется так называемыми интуитивными открытиями и решениями. Возможно, когда-нибудь будет разработан научно управляемый процесс и подсознание, словно в зеркале, отразится в сознании, тогда мы наконец овладеем всеми архивными фондами памяти...

- Так вы считаете, что три богатыря и в самом деле...

- Нет, но мы всегда знали, кем является наш Добрыня Никитич на самом деле...

- Кто же он?

- К сожалению, на этот вопрос я вам не отвечу. Из этических соображений. Да и вам это, в конце концов, ни к чему...

- Тогда чего же ждете от меня?

- Чего я жду? - переспросил Психолог. - Как вы думаете, вернется к нам Добрыня Никитич?

Вопрос застал Профессора врасплох. Он казался бессмысленным и немотивированным. Вся беседа становилась несерьезной. "К счастью, сумасшествие не заразная болезнь", - саркастически отметил мысленно Профессор, с веселым, любопытством глядя на Психолога. Он уже не мог удержаться от чисто академической шутки.

- Уверен, что не вернется, - улыбаясь, заметил Профессор.

- Почему? - необдуманно не удержался от вопроса Психолог.

- Вы припомнили, что из былины "Возвращение Добрыни" ваш подопечный узнал об ухаживании Алеши Поповича за его Маринкой и отбыл уладить матримониальные дела. Так вот, он уже здесь никогда не появится, ибо "Возвращение" завершает былинный цикл про Добрыню Никитича. Дальше Добрыня уже не имеет биографии, и вашему инкогнито придется удовольствоваться одной современной...

- А вы, возможно, правы! - воскликнул Психолог, чем еще больше развеселил Профессора. - Вполне возможно! Я даже уверен...

- Рад был помочь, - вежливо поклонился Профессор, поднявшись во весь свой баскетбольный рост.

Состоялась церемония прощанья. А когда за Профессором закрылась дверь, Психолог еще какое-то мгновение держался за ручку, потом пробормотал:

- Так просто: и действительно цикл Добрыни закончился. Но гляди, дружище, чтобы у тебя не начался новый цикл Ильи Муромца с Алешей Поповичем в придачу!

Content

Ячейкин Юрий
Богатырская история