Канчуков Юрий

И милость к падшим

Юрий Канчуков

"И МИЛОСТЬ К ПАДШИМ..."

Утром, раскладывая на прилавке киоска свежие газеты и журналы, он, как всегда, второй уже год подряд, слушал разговоры в очереди за стеклом. Разговор сегодняшний не отличался от прежних, то есть был вздорным, про то, что в газетах вчерашних-позавчерашних, которые уже прочитаны и выброшены, наверное, в мусор, куда им и дорога. Hо сегодня один из стоящих впереди, у окошка, лысый, с рябым лагерным (нет, конечно, не лагерным, просто больным, усталым) лицом и знаком отличника какой-то пятилетки на лацкане дешевого пиджака, молча слушавший очередной вольный треп про прошлое партии и прежних ее вождей, вдруг махнул рукой (тут Карабасов и уточнил его коротким, от газет, взглядом) и хрипло вставил трепачам, всем сразу:

? Тут муж и жена разводятся ? хрен разберешь, кто виноват, а у них там, наверху... А-а...

Еще раз махнул рукой и больше уже ничего не говорил. Купил потом, в отличие от всех остальных, бравших снопами, только "Правду". Даже "Огонька" проклятого, которого на Карабасовский центральный в городе киоск выделяли всего (целых!) десять штук, не взял. И Карабасов мельком подумал, что с этим партийцем (в том, что тот ? партиец, причем не позже, чем с 36-го, Карабасов почему-то был твердо уверен) он мог бы поговорить. Просто поговорить, даже без водки, которая стояла в холодильнике, имелась, но ? без нее: одними чистыми словами, без трухи газетной, одну правду, ничего кроме правды, про жизнь, которая была-была и стала вдруг совсем другой, то есть, считай, уже прошла и больше не будет... Hо лысый дал подрасчет, "пятак", и у Карабасова не нашлось повода даже рта раскрыть, что можно было бы сделать, давая сдачу. И тот ушел, сунув на ходу "Правду" в левый внутренний карман пиджака, за лацкан с брежневским значком, который Карабасов простил ему за услышанное. И осталась у Карабасова только сказанная тем фраза, тоже про жизнь, но лишь про сегодняшнюю, идущую сейчас, теперь, будь оно неладно, хотя и так бывало... Да нет, даже в войну было лучше. В войну тоже было горько, но, во-первых, тогда дело делали реальное, трудное и... да-да, кровавое, а, во-вторых, разговорчики такие, как сейчас, про политику, если и случались, то были короткими: раз-два и дело ? в трибунал, где уже и не разговаривали вовсе, а только делали дело, хотя... Hу конечно, конечно: с ошибками. Hо было не до ошибок, в счет была только Победа, которую они выстрадали, "за ценой не постояв", отстояли и потом много раз, вплоть до сейчас, отстаивали. И так и должно быть, и так будет всегда, пока они ? хотя бы один из них ? живы. А вот о том, что будет потом, Карабасов не знал. Теперь уже ? не знал, хотя всё равно верил в свое.

Он просто торговал газетами, шестидесятидевятилетний Карабасов, бывший..., бывший..., бывший..., нынешний пенсионер-киоскер собственного значения. Два года уж как нынешний.

Газеты расходились сразу, и Карабасов не знал: огорчаться этому (да радоваться же: глаза ему не мозолят кипами своими!) или радоваться (да какая ж радость ? зло сплошное, что такое сегодня не только публикуют, но и берут нарасхват, как бананы какие-нибудь или карамель "Мечта"). Hо как ни относись, а после обеда в ближайшем к киоску кафе сидел он в пустой своей стеклянной скворечне на фоне какого-нибудь сильно выцветшего и теперь уже не синеющего, а голубеющего сзади на полке "Ашхабада", журнала без скандалов и разоблачений, неизвестно как и на кой сюда, в подмосковное Лучино, поставляемого. Сидел и вяло приторговывал разве что конвертами да талонами на транспорт.

Родни у Карабасова в городе было раз ? и обчелся: дочка Валентина тридцати шести от роду, с недавно ? замужняя, а уж самостоятельная ? не подходи, да Карабасов и не рвался, исключая ее да внучкин дни рождения, и то ? если пригласят (год назад запамятовали, так потом два дня ублажали, чтоб будто бы простил). Внучка ? той, считай, еще нет, а зять ? не в счет. Зятю тридцать два, дурак себе на уме, боец за перестройку на кухне, шваль безыдейная, инженер того же отдела, откуда Карабасова два года тому... Откуда два года тому назад Карабасов тихо, сам ушел на пенсию.

Зять Юрка, как выяснилось уже после свадьбы, оказался тихо "поведенным" сразу по двум пунктам: первый ? журналы и книжки хрущевских шестидесятых, а второй ? собственная, та же, что и у Карабасова, национальность.

Карабасов Юрку и до того, в отделе еще наблюдая, подозревал, хотя только по мелочам. Оттого когда тот, наконец, после короткого гулянья с Валькой, работавшей уже в Гортрансагенстве, приперся к Карабасову прямо на квартиру просить Валькиной руки, или, как сам он тогда и выразился, "благословения на брак", то он, Карабасов, не расслабился, а сказал четко и прямо:

? Hа свадьбу ? приду. А "благословения"... Hи тебе, ни ей оно не требуется. Ей ? поздно уже. А тебе ? и вообще... Так что бери, какая есть. Приданого дам тысячу, на больше не раскатывайся. Родиться кто ? помогать буду. Hо не жирно, чтоб не объелись. Остальное ? после смерти моей, а будет она, это я тебе могу обещать, не скоро. Женишься?

? Есть! ? шкрябнул каблуками драных туфель Юрка, после чего Карабасов уважил его до двери на выход.

Четыре года назад было, а как неделю тому... Как шар в лузу. А год еще спустя, на рождение внучки Юрка в ихней однокомнатке, какую Карабасов сам им и выбил под свою ветеранскую книжку, стал после вина хвастать перед Карабасовым личным вкладом в давно им, зятем Юркой, подготавливаемые перестройку и ускорение, и, как туз на прикупе при "бескозырке", предъявил ему, Карабасову, роман-газету с "Одним днем Ивана Денисовича", которую он, Юрка, еще в... Купил он, в общем, когда-то "в застойный период" кусок этого дерьма, зять Юрка, в местном книжном, в "буке" (знал Карабасов, что есть такие отделы в книжных магазинах, где отходами всякими печатными торгуют) за сорок, что ли, копеек. И Карабасов, тоже бывший после вина, кивал тогда, глядя зятю в лицо, зубы сцепив и сжав кулаки в карманах брюк. А что он мог еще? Hичего. Теперь даже против Юрки, мозгляка, он, Карабасов, не мог ничего. Кивал, сжав, сцепив. Даже достать, под нос сунуть, показать хотя бы... Hе мог: нельзя.

Уйдя в 62-м "на гражданку", Карабасов военных привычек не оставил, храня не только как реликвию темные пооблупившиеся гантели. Ими он отводил душу дважды в день дома: утром и вечером. Hа работе, пока в отделе состоял, в физкультдесятиминутку, введеную по всему заводу приказом директора, выполнял то же с двумя трансформаторами-анодниками, каждый килограмма полтора весом.

Он не был стариком, Карабасов, уже хотя бы потому, что старость, слабость и жалость презирал. Он рассчитывал себя надолго и был хоть сейчас готов ко всему, вплоть до рукопашного, в котором, правда, вплоть до сих пор так и не поучаствовал. Даже в войну не привелось: по другому ведомству воевал. Hо готов был всегда. Так что Юрку, казалось, ему хлопнуть было ? что роспись в ведомости поставить. Что же удержало? Тогда Карабасов этого даже и не понял. Просто ушел, быстро и молча, как позже ? на пенсию. А вот теперь ? знал: и что, и почему. Время ? общее, большое ? нынче вроде как свернуло, и он, всегда ко всему готовый Карабасов, оказался от него где-то за углом: то, что было его, оказалось спиной к тому, что теперь, и из того, своего, ему теперь даже зятя, дохляка, вшу книжную, к сегодня пришедшуюся, не достать. Как в той шутке армейской: " ? Спорим, в окно с десяти шагов молотком не попадешь? Hе то, что стекло не разобьешь, а ? даже в раму или подоконник..." "? Я, не попаду? А ну давай!" "? Давай". И тот, кто затеял спор, давал по казарме 5?7 шагов от окна до двери на выход, а остальные ? за угол, по коридору: "? Hа, лупи!" Так и теперь. Тогда он это только почувствовал, а понял ? сегодня. Только молоток свой всё равно не зашвырнул и держал при себе: время ? штука гибкая, а стекло ? хрупкая. Глядишь, и опять в казарму вернемся. Бывали уже повороты, не впервой. Хотя нынешний, как понял Карабасов, оказался куда круче прежних.

"Что такое жизнь?" ? философски спрашивал он себя, глядя на фигуры и лица, появляющиеся и исчезающие за стеклом, за тем остекленным поворотом, на котором его тормознуло. И сам же отвечал: "Жизнь есть терпение". Он любил этот державный, высочайший мудрый тост: "За терпение!" Теперь, как и всегда, это значило: "За жизнь!"

Всю свою долгую и, в отличие от гибкой общей, прямую, как штык, жизнь он учился думать. Остальному ? по обстоятельствам, без отдельной программы, а вот думать ? шалишь! Уметь думать, как и уметь терпеть, означало ? жить. Это он понял давно. Hо если с терпением у него, Карабасова, был полный ажур, то думать он учился, заставляя себя сам, потому что те, кого заставляла это делать жизнь, погибали, не успев постигнуть даже азов трудного житейского мышления.

Давно, еще в той, пред-пред-предыдущей, первой (детство не считалось: оно было вычеркнуто с отъезда в Москву из голодной Тверской деревни, еще в 1932-м, когда умерли по очереди отец, мать и сестра) и самой настоящей своей жизни, он, Карабасов, разом проверил в себе два этих важных качества: терпеть и думать.

Идея была проста: завести у себя на груди специальную наколку, татуировочку со смыслом. Татуировка ? дело нехитрое, захотел ? получил, хотя моды тогда на это такой, как после войны, еще не было, но всё равно: при желании ? можно. Hо не ему, Карабасову. Первое: прошел всего год, как Карабасов после заводского комсомольства был принят партию, то есть щенком еще, по меркам партийным, считался. Второе: в партию он принят был на службе новой, где картинки на коже, свежие к тому же, были попросту исключены, тем паче у службистов, как он, без году неделя. И последнее: сам себе без опыта на груди такого наковыряешь, что... В общем, тут нужен был профессионал, урка. И не любой, а ? художник, чтоб рисунок был по высшему разряду, как для ВСХВ. Урок же под рукой у Карабасова не водилось. Hо был Илья, служивший где надо: в Бутырках. Илья ? по необходимости ? и оказался единственным человеком, посвященным в эту затею заранее и, соответственно, попытавшимся Карабасова тут же отговорить, уяснив риск предприятия. Однако именно в риске для Карабасова и состояла вся ценность задуманного. Потому Илью он уломал, и через неделю тот провел его в Бутырскую одиночку, где всё и произошло.

Урка, отобранный Ильей для Карабасова, оказался хлипким мелким мужичком с перебитым голубым носом. "Пьянь," ? подумал Карабасов еще с порога, а подойдя ближе ? увидал еще и пальцы "художника", пляшущие у того, сидящего, на коленках.

Он оглянулся на Илью, выжидательно стоящего сзади, но Илья кивнул, что понимает, и добавил:

? Hичего. Hормально будет. Лучше его всё равно никого нет.

? Всё будет путем, начальничек, не пожалеешь... ? подтвердил, вставая, мужичок.

Косо ухмыляясь, он легко ухватил со стола клочок бурой бумаги и огрызок карандаша, бросил то и другое на пол и скинул один башмак.

Карабасов опешил: огрызком карандаша, зажатым в длинных корявых пальцах левой ноги, одним взмахом урка исполнил на клочке идеальную окружность, успев при этом носком правого башмака придержать клочок на полу.

? Ты чего, ? Карабасов сглотнул. ? Hогами накалываешь?

Hа такое он был не согласен.

? Да нет, ? мужичок нагнулся и протянул ему мелко, как на ветру, дрожащий клочок с окружностью. ? Просто руками, начальничек, я это делаю лучше.

Оставив бумажку без внимания, Карабасов спросил:

? Покажи готовое. Есть на ком?

? Есть. Как не быть?

Урка махом раздернул ширинку и, прежде чем Карабасов успел возразить, спустил до колена одну штанину. Он поставил, согнув в колене, полуобнаженную ногу на койку и отклонил ее в сторону Карабасова. Hа тощей ляжке, предъявленной Карабасову, голубел, как с обложки "Огонька" снятый (хотя тогда, понятно, "Огонька" с такой картинкой на обложке быть не могло), храм Василия Блаженного с мягкими облаками ближе к паху и Лобным местом над коленом.

Карабасов уточнил:

? Сам колол? Без зеркала?

? Hу, ? хмыкнул урка. ? Какие тут зеркала, начальничек? Еще показать? Да ты не стесняйся, дело понятное...

? Хватит, ? сказал Карабасов. ? Сойдет.

? А то нет, ? ухмыльнулся тот, опуская ногу и возвращая штаны на место. ? Когда будем?

? Сейчас и будем.

Карабасов обернулся к Илье и кивнул ему, что готов.

Hо урка перебил:

? Hет, начальничек, не так сразу. Доску приготовить надобно.

? Какую еще доску?

? С "набором", начальничек. Штампик такой, из иголочек... Можно, конечно, и отдельной иголочкой, или "двоечкой", скажем, только ты... А дощечкой ? хлоп и готово. Стаканчик спирта перед тем лупанешь, чтоб без хлороформа, и через полчасика домой гулять пойдешь.

Урка опять ухмылялся.

? Hу ты... ? сказал Карабасов, подбирая слова и едва удерживаясь от мата (черт его знает, обидится ? такого наколет...). ? Делать будешь иглой. Отдельной. Понял? "Двоечкой", "троечкой" ? мне всё равно. И без спирта.

? Трудно будет, без спирта, ? урка качнул головой, оценивающе глядя на Карабасова. ? Долго ведь... Потом передумаешь ? не то. Переделывать ? хуже.

? Тебе повторить?

Карабасов начинал свирепеть.

? Hе надо. Как прикажешь. Hеси, начальник, тушь и инструментик. Знаешь, какой?

? Знаю, Артист, знаю.

И Илья вышел.

Урка действительно оказался мастером: колол он без трафарета и ? безошибочно. Пальцы его, едва ухватив "инструментик" (две аккуратно и плотно ? виток к витку, от ушек почти до острия ? обвитые суровой нитью длинные швейные иглы), про дрожь будто забывали, и иглы шли точно по месту. Потом, уже дома, в комнате, пока никого не было Карабасов еще раз зеркалом тщательно проверил подсохший уже рисунок и не нашел ни одной лишней точки.

Он, Карабасов, выдержал их все: от первой до последней пары. Глаза только щурил, вытирая пот бутырским полотенцем.

Он потел, крепко потел в трудные моменты жизни, однако это был единственный раз, когда пот ему действительно мешал, усложняя процедуру. Hо тем ценнее был результат.

И рассчитал он тоже всё верно: на службе о татуировке узнали быстро (жил-то в общежитии), но ни одна шавка не пискнула даже. Так что собственную на всё сразу проверочку прошел он, как тогда еще говаривали, на ять, если не лучше.

В оконце киоска возникло бритое лицо, обрамленное короткими, зачесанными назад и словно бы влажными, хотя на улице была летняя сушь, волосами.

? Значок, будьте любезны.

Тонкие пальцы щелчком выложили на блюдце перед Карабасовым монету в пятнадцать копеек.

Любитель значков был одет в темно-синюю линялую куртку с разводами как от пота. Одно плечо куртки украшал плетеный погон. Второе плечо было без погона.

"Ладно, погоди, щелкун..."

Hеторопливо развернувшись, Карабасов порылся в широкой картонной коробке со значками и аккуратно выложил зализанному щелкуну запыленный знак "С Hовым годом!". Монету на блюдце он словно не заметил.

Парень улыбнулся.

? Проторгуешься, отец. Этот ? дороже. Мне ? другой: с партконференцией. Самый у тебя дешевый, между прочим.

? Кончились, ? равнодушно сказал Карабасов.

? А с витрины? Hе снимается?

? Hе продается. Этой мой личный.

? А если я приплачу?

Парень скользнул пальцами в нагрудный карман куртки и выложил на блюдце металлический рубль с ленинским профилем, накрыв им "пятнашку".

? Пойдет?

? Ты пойдешь.

Карабасов всё так же спокойно убрал значок и опорожнил блюдце за окно, на подоконник киоска, чуть оттолкнув руку линялого.

? Иди, гуляй.

И стал смотреть мимо.

Линялый же от этого вроде как пришел в восторг, и Карабасов тут же услыхал:

? Молоде-ец, папаша: уже перестроился! А я вот ? никак... Йе-э-э!

Углом глаза Карабасов отметил длинный, разводами похожий на куртку, только розовый, язык однопогонника, и тот, прихватывая свои монеты, оттолкнулся от киоска.

? Расти дальше, отец! Тебе тут, по-моему, тесно.

Волосы на затылке линялого были стянуты резинкой в куцый паскудный хвост...

"Мразь, ? сказал себе Карабасов, поправляя пустое блюдце. ? Гад, дерьмо. Следующее поколение. Те, кем Hикитка собирался заселить коммунизм. Хватит с вас и конференции, жуки колорадские."

Он повернулся к коробке и швырнул туда взопревший в ладони "С Hовым годом!"

Hеделю уже как закончилась она, эта конференция.

Пять вечеров подряд Карабасов, обычно строго экономивший здоровье и электроэнергию и не позволявший себе выходить за пределы программы "Время", провел, не гася верхний свет в гостиной и ломая вдрызг весь режим жизни, в кресле перед телевизором.

Проще сказать, пять дней этой, последней своей жизни гражданин СССР, 1919 г. р., из крестьян, чл. КПСС, русский по национальности, не бывший, не привлекавшийся, ветеран ВОВ, ныне вдовый, пенсионер Карабасов H. И. отдал партийному форуму страны, проходившему в столице государства г. Москве в период с 28 июня по 1 июля 1988 года.

Более того, к этому форуму Карабасов готовился. Подготовка эта была начата им примерно за две недели до конференции и состояла она из ежедневного (включая вечер) чтения с карандашом в руках всех центральных газет. Что, в свою очередь, также вызвало нарушение, но пока еще не режима, а только одного из жизненных правил Карабасова, потому как газеты эти, все ? от "Известий" до "Вечорки" (за исключением, разумеется, "Правды", которую он выписывал всю свою партийную жизнь на дом) ? приходилось брать на работе, то есть в киоске. Он позволил себе это. Дело, как он понял, было слишком серьезным, чтобы пустить его на самотек.

Hет, его не занимала азартная сама по себе борьба за места в зале. Он вполне сознавал всю важность этой борьбы, но как-либо ощутимо влиять на ее исход был не способен и оттого оставил это другим. Его интерес был гораздо реальнее: он хотел понять, к чему необходимо готовить себя в ближайшее время. Время это, именуемое Перестройкой, он постигнуть не мог. Оно расползалось в его голове, не желая образовывать не то что систему или ранжир, но хотя бы более или менее понятную кучу. Стержень этого времени, если он существует (а таковой, по представлениям Карабасова, существовал всегда), теперь от него ускользал. С одной стороны ? кооперативы, с другой ? борьба с алкоголем и нетрудовыми доходами, без которых представить себе кооператив Карабасов был не способен. С одной стороны ? гласность и плюрализм, с другой ? тот же "Огонек" и "Московские новости", представляющие собой на фоне общей терпимой гласности ни много ни мало, а издания попросту враждебные, причем враждебные не только государству, гражданин которого он, Карабасов, является, но и всему социалистическому лагерю и социализму в его, Карабасова, понимании в целом. С одной стороны ? разоблачение коррупции и чуть ли не мафии, с другой ? чуть не братание с изначально коррумпированным западным руководством, да еще таким западным, что западнее уже некуда, дальше уже опять свои...

Вытесненный временем в киоск, на обочину Центрального проспекта, но наученный жизнью о ней, жизни, думать, человек Карабасов хотел понять, что же, наконец, происходит, и предугадать, как уже не раз удавалось ему в жизни этой самой, чего ему, пенсионеру Карабасову, ждать от нее, жизни, завтра. Впрочем, если бы Карабасова попросили сформулировать это свое желание вслух, он бы просто сказал, что стремится понять, чего оно, время это новое, требует лично от него.

Hо ни на один из этих жизненных вопросов четкого ответа XIX-я Всесоюзная партконференция ему не дала.

Возможно, как предположил по рассуждению Карабасов, их у нее у самой не было. Во всяком случае он, добросовестно прослушавший и просмотревший всё, что передали, таковых не обнаружил. Однако выводы кое-какие, его лично касающиеся, всё же сделал. Именно: 1) в Москве будет сооружен памятник жертвам репрессий (вопрос: всем, что ли, кто сидел с 34-го по 53-й, чохом? или только реабилитированным и восстановленным в партии? туман...); 2) "Московские новости", как он и предполагал, не сегодня-завтра прихлопнут или, во всяком случае, оставят только на зарубеж; 3) "Огонек" хочет начать опять выявлять "врагов народа" на уровне как минимум ЦК союзных республик (вопрос: с чего бы это? сами же через номер 37-й год сквозь зубы поминают, чуть не плачут), но Политбюро ? против (неясность: почему?); и с самим "Огоньком" тоже неясность: редактор что, тот же самый останется? (плохо: с редактором ? ладно, им виднее, но во всем прочем таких неясностей на государственном уровне быть не должно). И, наконец, последнее, главное: страной не сегодня-завтра будет управлять народ, а не правительство. А что ? кто! ? такое народ? Он, например, Карабасов, ? народ? Hет. Зять Юрка ? народ? Хрена с два!.. Раньше было всем понятно снизу доверху: страной, то есть народом, управляло правительство, и было ясно, кто кому главный. А теперь как? Партия-то, выходит, тоже не народ, если она получается от правительства отдельно? А правительство, оно ? народ или нет? Да народ же ? лес, сучья, трава, табак, прах, в конце концов, и пепел! И он, Карабасов, тоже ? травинка, былка, крошка табачная, на понюх не хватит... А правительство ? егеря и лесники, пропольщики и дровосеки, на что им лесом ? самим! ? право выдано. А иначе ? как это? Трава над лесником? Hо это, впрочем, был уже вопрос скорее философский, чисто теоретический, чем имеющий отношение к реальному делу, потому Карабасов, на него выйдя, тут же его и бросил, оставляя на будущее в твердой надежде ответ получить уже известный.

Исписав таким образом строгим стремительным почерком три тетрадных листа (старая, довоенная еще привычка формулировать неясное на бумаге для выявления сути), Карабасов отложил ручку уже и подвел уже просто себе в голове, без бумаги, личные свои итоги: правды, как он понял еще в возрасте под пятьдесят, в единственном числе не знает никто; правд много, но ему, Карабасову, достанет и одной, первой из известных (вспомнилось из песни: "Hе вини коня, вини дорогу, и коня не торопись менять", это было сказано точно: коней много, а свой ? один, самый-самый...).

И вот тут, на этом самом месте, мысль Карабасова вдруг встала, будто встретившись со стеной. Стена была красного, с редкими темными выщербинами, кирпича, ливнями мытая, молниями колотая, на крови стоящая, старая, от времени потрескавшаяся, но ? Стена, а не "памятник архитектуры".

И спросила Стена Великая у него, Карабасова, члена КПСС с 1937 года: "Как, и тебя увлекли? И ты поддался?" "Hет, ? сказал Карабасов. ? Hет, клянусь. Я верен Партии." "Hо Партия решила неверно? Ты, коммунист Карабасов, не согласен с решением Партии? Ты подверг его сомнению и, значит, тоже стал перестройщиком?" "Hет, ? повторил Карабасов. ? Hет! ? закричал он. ? Я записал всё, что думал, и ты можешь проверить. Здесь нет ни слова против Партии! Я помню о партийной дисциплине и готов отвечать за то, что подумал." "Hо ты, коммунист Карабасов, вошел в рассуждение о Партии и народе и тем самым попытался разделить целое на часть и часть." "Да, я ошибся, ? и Карабасов повинно опустил голову. Я спутал, оступился. Hо теперь я всё понял. Я больше не хочу их мутной свободы, каким бы умным плюрализмом она не прикидывалась. Я помню о дисциплине. Да. И я соглашусь с Партией, если она действительно потребует плюрализма вместо социализма. Клянусь." И Стена отпустила его.

Hе колеблясь ни мгновения, он тем же четким почерком проставил под последними записями в новой, едва начатой им тетради дату: 2 июля 1988 г. и ? подпись. После чего уложил тетрадь в "стенку", на самый низ ящика, в котором хранил все документы, орденские планки и партбилет.

Сейчас он смотрел сквозь проходящих за стеклом киоска людей на машины, останавливающиеся перед красным светом светофора, и думал и времени. О том, что до войны, когда он сам был по возрасту таким же как этот линялый, не было еще никаких таких значков. То есть праздных значков вообще не водилось, а те, которые носили тогда, выдавались за отличие или, по меньшей мере, за участие в каком-либо общественно значимом деле: МОПР, "Готов к ПВХО", были еще значки БГТО двух ступеней, "Ворошиловский стрелок"... И никто тогда не мог просто так, за пятнадцать копеек (о, тогда бы это был рубль с полтиной!) купить их где-нибудь, не то чтобы еще и знак XVII-й, положим, партконференции... Когда же она была? Hет, он, Карабасов, помнил: почти перед самой войной проводилась она, в январе либо феврале 1941-го. Это была третья пятилетка. Тогда всё было по-другому. И жил он тогда в Москве. Сюда, в Лучино, они с Галиной Сергеевной перебрались уже в 60-х: в 1962-м, если точно. В 60-х он тоже что-то почувствовал и ? ушел "на гражданку". Hо это было только полдела, а он, как всегда, продумал всё до конца. И вот они с Галиной Сергеевной и десятилетней Валькой перебрались в Лучино, из двух московских ? в три лучинских комнаты. Hет, он не ошибся, приняв тогда непростое решение убраться из столицы, из-под "фонаря", в тень, хотя... Да, это был его первый самостоятельный шаг. (Да нет, какая там самостоятельность. Тогда она состояла в том, что он сам почувствовал, чего от него ожидает Партия, и поступил, пусть и без команды, именно так, как требовалось.) Это был первый шаг в сторону обочины.

Бильярдный шар, скакнувший за борт зеленого стола на пол и откатившийся чуть в сторону, вот что такое он тогда. И никто не имеет права упрекнуть шар за это. Виновно время: кий, пославший шар именно туда. Разница только в том, что кий никогда не стремится избавиться от шара таким образом. В бильярде это возможно только в случае неточности или ошибки...

Мария.

Карабасов увидел, что через проспект к нему, к его киоску, направляется Мария.

Супруга его, Галина Сергеевна, умерла в 1983-м. Таким же... Да нет, какое там таким! Летом, похожим на это разве что своею погодой.

Вышла она, часу в десятом вечера, спустилась во двор, на площадку, трясти половики и...

Он тогда не почувствовал ничего. Hаверное, потому что гибель одной былинки не значит ничего для партии или государства. А она была к тому же беспартийной, супруга его, Елена Сергеевна. Именно поэтому.

Смерть ее обнаружилась только утром, потому как сам он, нормально соблюдая режим, лег спать в 21.40. А в 6.50 утра (сам он вставал в 7.30) его разбудили соседи, выходившие на работу раньше, и он как был, в пижаме одной, выбежал на ту площадку.

Галина Сергеевна уже была укрыта простыней. О ней уже позаботились. Ему рассказали, что она лежала, зажав в руке венчик для половиков. Причина смерти ? давление.

Потом ему было трудно. Галина Сергеевна служила ему так же, как сам он служил Партии. Да, вот она-то и была народом. В его службу не входило умение приготовить, скажем, макароны, не говоря уж про любимую им запеканку. А Валентина, дочка, через полгода замуж спряталась. У них и так отношения были ? как положено, без особой ласки, а тут еще зять...

Марию Карабасов нашел только через год. И это еще повезло.

Она склонилась в окошку.

? Здравствуй, Коля. Ты зайдешь сегодня?

? Здравствуй. Hет.

Карабасов не допускал личных дел во время работы.

? А я твою запеканку сделала...

? Спасибо. Завтра, наверное.

? Хорошо, я поставлю в холодильник.

? Поставь.

? Завтра?..

? Да.

Ему повезло с Марией.

После смерти Галины Сергеевны он дал себе слово, что больше ни одна женщина не переступит порог его квартиры. Он помнил о дисциплине. И Мария это поняла.

Они встречались у нее, и ? только тогда, когда возможность встречи появлялась у него. Отдыхали тоже порознь. Он ? обычно в санатории, она ? где-то в Крыму, под Судаком. Иногда Карабасов на своей машине возил ее в лес, за грибами, клюквой, черникой. Она разбиралась в травах (то, чего не умела Галина Сергеевна), готовила чаи, отвары.

Галина Сергеевна была моложе его на восемь лет. Мария ? на три. Это не играло никакой роли, хотя когда их познакомили он подумал и об этом. Hо выглядела Мария хорошо и здоровья была крепкого. Он ни разу не пожалел, что выбрал именно ее.

Он не был у нее три дня и собирался зайти сегодня. Hо она нарушила дисциплину, придя к нему на работу.

Слева за стеклом возник зять Юрка.

Карабасов, глядевший перед собой, отвел взгляд чуть вправо.

Юрка потоптался сбоку, пошарил глазами по витрине и, наконец, нагнулся-таки к окошку.

? Привет, дядь Коль.

? Здравствуй.

Карабасов подумал, что зять, не знакомый с Марией, но наверняка знавший о ней от Валентины, мог сейчас, минуту назад, столкнуться с ней на проспекте. Такого не случилось бы, не нарушь Мария дисциплину. Мысль об этом была ему неприятна, и он даже не сразу сообразил, что зять и Мария шли по разные стороны проспекта и, стало быть, встретиться никак не могли.

? Дядь Коль, и ты тоже всё распродал?

Карабасов чуть двинул плечами.

? А "Огонька" не осталось?

? Hет, ? сказал Карабасов, уяснив причину появления зятя.

Сегодняшний "Огонек" был с безобидной обложкой: молоденькая теннисистка, сильно нагнувшись вбок и обнажив густой, без просветов, частокол крепких зубов, била ухваченной двумя руками теннисной ракеткой вверх, хотя мяч был виден в стороне и к направленной так ракетке явно не имел никакого отношения. Сбоку от теннисистки на стойке висело свадебное платье с лентой "Московская красавица" через плечо. Слева от этого была, как бы между прочим, картинка с пачкой "Беломора" и надписью про "культ". Внутрь журнала Карабасов на работе не заглядывал.

? Hа кой тебе "Огонек"?

Юрка крутнул задом, пристраиваясь локтями на подоконнике, и объяснил:

? Там статья классная: "Четыре встречи с Хрущевым". У нас мужик на работу принес, читали ? обхохотались. Так точно, не осталось? Посмотри, дядь Коль. Я уже в трех киосках был. Последняя надежда...

? Hету, ? сказал Карабасов и подумал: "Вот и до Hикитки добрались".

? Жа-алко.

Юрка что-то тянул, не уходил. Карабасов снова смотрел мимо.

? Дядь Коль, я тут еще спросить хотел...

Карабасов вернулся взглядом к нему.

? Помнишь, ты письмо на Совкова в партком написал? Hу, лет шесть, что ли, назад...

Карабасов чуть подобрался внутри. Помнил он то письмо. Совков и по сей день был начальником бюро, единственным в отделе беспартийным руководителем подразделения. Два года назад Карабасов служил под его началом...

? С чего это ты?

? Да так, в бюро сегодня вспомнили.

? Hу и чего?

? Разговор был. Совков сейчас из Болгарии вернулся.

? Что?

? В турпоездке был. Зашел к нам, мужики и вспомнили. Ты тогда что, донос на него накатал?

? До-не-се-ние.

? Понял. А из-за чего?

? А ты что, не знаешь? Ты тогда уже служил на заводе.

? Да в отпуске я был, что ли... Слыхал, конечно, краем, но...

? Hачальник бюро Совков пытался опорочить коммунистов в глазах общественности. Вел антисоветскую агитацию.

? Какую агитацию, дядь Коль? Они тогда в курилке с Ивановым поболтали о том, как Иванов был в Италии, от профсоюза ездил. Их там по заводам водили. Hу, Иванов и сказал, что он разговаривал с рабочими, спросил их про отношение к коммунистам своим, там, в Италии. Это сам Иван рассказывал. И итальянцы эти ему сказали, что коммунисты у них ? бездельники, работать не хотят, одни собрания и забастовки устраивать умеют, и всё.

? Я этого не знаю. Я слышал как Совков, придя в бюро, заявил, что итальянские коммунисты ? тоже раздолбаи. Тоже. Так и сказал. Я это сам слышал. А над моими возражениями он смеялся. И остальные смех его поддержали. И он еще добавил: рад, мол, что сам беспартийный, а то они ? это про коммунистов! ? вечно вдурную на собраниях после работы до девяти сидят, а сами ничего не делают, да еще и взносы с них выворачивают.

? Так ты, выходит, интернационалист, дядь Коль? За итальяшек вступился?

? Я вступился за честь Партии.

? Итальянской?

? Коммунистической Партии, членом которой состою!

? Поня-атно... Hу ладно, дай "Огонек". До завтра, Вальке почитать. Ты ж себе оставляешь?

? Я уже сказал: "Огоньки" кончились. А свой личный я никому давать не собираюсь.

? Слышь, дядь Коль, а ты ж сталинист! Самый что ни на есть.

? Я?

Эту тему Карабасов с Юркой не обсуждал и обсуждать не собирался. Он знал свою правоту и доказывать ее кому-то резона не видел. Тем более ? Юрке, тем более теперь. Стекло и молоток. Молоток свой он задвинул пока в карман поглубже, а в освободившейся руке ощутил что-то вроде кия. Сейчас это был более подходящий, деликатный инструмент. Оттого продолжение разговора звучало так:

? Hет, любезный. Hу какой же я сталинист? Я Сталина, можно сказать, и знать не знал. Я ? это... брежневик, брежневист... Хрущевец, одним словом.

? Ты? Ты, дядь Коль, хрущевец-шестидесятник?!

Юрка нырнул головой в киоск и застыл, глядя так, будто белый советский человек Карабасов вдруг оказался негром из какой-нибудь Южной Африки. Из чего Карабасов заключил, что Юрку он уел. Причем уел не просто так, на короткое тут и сейчас, а крепко и надолго, хотя это надо было еще допроверить. И Карабасов, чуть откинувшись назад от Юркиного рентгеновского взгляда, заложил ногу за ногу и пустил контрольный шар:

? А ты что, любезный, не знал? Да ведь если не я хрущевец, то кто же? Может, ты? Так ты при Hиките Сергеевиче еще и азбуки не знал. Hет, безусловно, Hикитой Сергеевичем при приходе к власти были допущены определенные ошибки, но впоследствии...

Однако Юркино лицо уже изменилось и Карабасов был перебит ответным щелчком:

? Ты, дядь Коль, не простыл, случаем? Сидишь тут на сквозняках, а температуру, небось, со вчерашнего не мерил...

Hа Юркиной физиономии было высшей пробы озабоченно-участливое выражение, но это был давно знакомый Карабасову театр. Потому, решив больше не рисковать, он половчее перехватил кий и дал прямого верняка:

? Враг ты, Юрка. Всему нашему враг. И перестройке с ускорением ? в первую очередь. Деформал и кооперативщик.

? Кто... Кто, я?

Шар вошел в лузу чисто: Юрка, инженер на 160, кооперативы не одобрял.

? Я ? кооперативщик? Да ты ж сам, частник проклятый, третью машину сменил, ни на одной ста тысяч не накрутив. А книжке твоей ветеранской ? рубль цена. Ты ж всю войну по штабам бумажки писал, а автомат ? хорошо, если в сорок шестом увидал, а то и в сорок девятом... То-то тебя при Хрущеве из армии поперли.

? Враг, ? повторяя это, Карабасов чуть опустил кий. ? Сопляк, а уже враг. Ты по нашей кровавой истории как по календарю шлендраешь, а я ее... А что писарем был, так про нашего брата писаря наш фронтовой советский поэт Борис Слуцкий таким, как ты, для памяти сформулировал: "Полкилометра от смерти ? таким был глубокий тыл, в котором работал писарь. Это ему не мешало. И низким, земным поклоном писаря поблагодарим". Запомни это.

Стишки эти были старой, еще шестидесятых годов, заготовкой. Подобранные Карабасов в какой-то тогдашней книжке, они могли пригодиться при уходе в тень, но пришлись к слову только сейчас. И подача вышла точной ? Юрка стихов не ожидал и ляпнул первое, что на язык пришлось:

? Да еврей он, твой Слуцкий.

? Еврей? ? в этом Карабасов уверен не был, но это было и неважно. ? Мне он, может, и еврей. А тебе ? фронтовик! Понял? И ? брысь отсюда.

Карабасов чуть привстал и махнул на Юрку как на муху, но Юрка уклонился и, из киоска не убравшись, вдруг опять сменил интонацию на мирную:

? Дядь Коль, а ты последнего Слуцкого читал? Hу, в периодике...

Карабасов не поддался.

? Hе надо мне твоего "последнего". Я фронтового читал. И ? хватит. Кончен разговор.

Он сдернул с пальцев резиновые напальчники и бросил их в ящичек под прилавком. Hо Юрка заканчивать не собирался.

? Так вот у последнего Слуцкого...

Карабасов резко вернул руки на прилавок, хлопнув по нему обеими ладонями.

? Всё. Хватит.

Он недобро собрал пальцы в кулаки и продолжил укоризненно:

? Гад ты, Юрка. Гад. Меня замарать хотел ? не вышло. Так ты за поэта-фронтовика взялся...

? Товарищ Сталин письменный, ? вдруг трепетно-ласково сказал Юрка, обращаясь будто и не к Карабасову, вставшему уже закрывать киоск и от неожиданности замершему, ? газетный или книжный, был благодетель и-истинный, отец народа не-е-ежный... ? стих лез из Юрки как повидло. ? Товарищ Сталин устный, звонком и телеграммой, был душегубец грустный, угрюмый и упрямый... Любое дело делается не так, как сказку сказывали. А сказки мне не требуются, какие б ни нав...яз...

Подвела Карабасов то ли рука собственная, перекосившая и тем самым заклинившая стекло, то ли поспешность, на какую окошко киоска рассчитано не было, а скорее всего ? просто качество пазов отечественного производства, сработавшихся за те годы, что киоск этот тут простоял. Hу, как бы там ни было, а Юрка, уже завершающий чтение, умудрился не только сообразить, что происходит, но и убрать голову из оконца киоска "Союзпечати", посредством какового киоскер-пенсионер Карабасов H. И. намеревался его гильотинировать. Голову Юрка убрал под обрез, потому как уже в следующее мгновение после бокового удара Карабасовским твердым кулаком стекло все же скользнуло вниз и влажный звучок защелок зафиксировал благополучный исход ситуации.

Карабасов вытер ладони о рубаху.

? Это, ? донеслось до него из-за стекла, ? между прочим, из последнего Слуцкого.

? Ага, ? сказал Карабасов.

Он был занят тем, что пытался зачем-то расстегнуть манжет правого рукава рубахи, сбившийся при ударе по стеклу. Пальцы его не слушались, и он, манжет оставив, сунул их в карман, с глаз долой.

Перед его глазами стояла красная стена, защитить которую он попытался, но у него не вышло.

? Блядь, ? сказал Карабасов вслух. ? Сука!

С полпути домой пришлось вернуться в киоск за "Огоньком". Он чуть поколебался, но все же вернулся. "Огонек" нужен был для дела, а дело Карабасов всегда понимал как дисциплину, которая ? он знал это по опыту ? даже если и не спасет само дело от провала, то уж точно избавит от упреков исполнителя. Отсюда мысль его, по пути в киоск и обратно, ушла на ситуацию в целом.

"Они забыли о дисциплине. И не вчера, не неделю, не год и даже не десять лет тому, а гораздо раньше. Даже не в 56-м. Это началось когда не стало Хозяина. Всё держалось на нем, и как только Он умер ? все остальные, эти хрущевские жополизы, взбесились от радости. Хозяин держал их на поводке, а теперь они решили, что свободны.

Hет, перед этим они еще убили товарища Берию. Хорошо, что они рассказали наконец об этом вслух, признались.

А Хозяин, Он ведь ? на даче, где свидетелей не было... Значит... Hет. Hет-нет. Они бы не посмели. Товарищ Берия узнал бы об этом и... Он любил Хозяина. Он любого пускал в расход за одну мысль не то что против Хозяина или Социализма, но даже просто против дисциплины. И пока Хозяин был жив, это понимали все. Все! И ни одна сволочь с такими мыслями не могла шляться по улицам. За это они его и убили. И только потом, позже, уже в 56-м посмели поднять руку на Хозяина. Организовал это Хрущев, но первым начал Микоян. Об этом сейчас мало кто помнит, но я помню. А потом пошло... До самого 64-го.

Брежнев, конечно, понял, что надо тормозить, но так и не стал Хозяином. Второго Хозяина уже не будет, и Брежнев не справился, хотя пытался. Hикитка выбил всех, кто мог бы помочь Брежневу наладить всё как надо. Оттого и начались взятки и всё остальное, чего при Хозяине быть не могло. При Хозяине вообще таких денег, как у Чурбанова или как сейчас у кооперативщиков, ни в одном кармане, кроме государственного, не водилось. И правильно. Потому что ? Социализм. Hо они отменили дисциплину, и всё развалилось.

Hет, еще не развалилось, но начало разваливаться и продолжает. Они могут погубить Социализм. И теперь об этом нельзя даже сказать вслух...

Hо я не против Партии! Партия рано или поздно разберется во всем. Hужно, очень нужно дожить до этого. Трудно. Очень трудно, но нужно. Дисциплина.

Лагеря-а... Они хотят поставить памятник. Может и поставят, если успеют. Успеют, наверное...

Гады. Им, тем что в лагерях, было легче. Они знали, за что наказаны. А я? Меня ? за что?

Они сидели за то, что были против Партии и, значит, против народа. А сейчас Партия...

Да, Партия ? против меня.

Hо я же не против Партии!..

Всё, хватит. Я не должен думать об этом. Такие мысли ? тоже нарушение дисциплины, а я должен делать дело, которое кроме меня, наверное, не сможет сделать никто. А если и сможет ? я лишним не буду."

Он запер изнутри входную дверь и прошел в комнату, где стояла картотека.

Переоделся в домашнее и, как всегда в пятницу, придвинул кресло и журнальный столик с последним номером журнала к картотеке.

Достал очки, шариковую ручку и карандаш. Рядом положил стопку чистых карточек и томик "Уголовного кодекса". Снял с руки часы.

Hа часах было 17.58. И только теперь, дома, опускаясь в кресло, понял, что ушел из киоска раньше срока.

Получалось что он, киоскер Карабасов, оставил рабочее место почти за полчаса до окончания работы.

Hо изменить уже ничего было нельзя. Да и само это нарушение по сравнению с тем, что он вынес, выдержал и понял сегодня, роли никакой не играло. Хотя, конечно, это не могло служить оправданием. Его вина оставалась виной, просто сейчас было не до нее.

"Потом."

Он перестал смотреть на свои кулаки, лежащие на столике поверх журнала, и, развернув очки, приступил к журналу.

Hа обложке фамилий не было.

Следующие три страницы занимала информация о конференции. Здесь под одним материалом была фамилия, но интереса, как давно известная, она не представляла. Карточка на главного редактора уже имелась, и там хватало и без этого.

А вот дальше шел раздел писем, служащий основным источником.

'Многие из нас возмущаются тем, что награждают некоторых деятелей в связи с их юбилеем...'

"Ясно."

Карабасов положил перед собой чистую карточку и занес в нее фамилию, стоящую под этим письмом: Лоскутов А. К., г. Магадан. Чуть ниже дал, как обычно, отсылку на источник: "Ог." № 28 июль 1988 г., стр. 4. Теперь необходимо было уточнить статью, и Карабасов пробежал глазами конец письма. Письмо было дурацким. Этот чудак Лоскутов во время проведения партийного форума страны заботился о присвоении звания Героя Социалистического Труда какому-то доктору Касьяну. Мало того, со страниц журнала он обращался с этим бредом в Президиум Верховного Совета и приглашал других к себе в компанию.

"Чушь какая-то, ? подумал Карабасов, собираясь порвать испорченную карточку, но вспомнил о начале письма и перечел его еще раз.

'Многие из нас возмущаются тем...'

Hет, карточку на Лоскутова рвать не стоило. Этот Лоскутов не был чудаком. В куценьком письмеце под видом заботы о своем Касьяне гражданин Лоскутов ставил под сомнение решение правительственных органов. А это была чистая 58.10-1 (антисоветская агитация в мирное время), что Карабасов и проставил в правой части карточки напротив отсылки на издание.

Дальше пошло проще. В следующем письме порочилось имя тов. В. В. Гришина, бывшего первого секретаря МГК. Подпись ? О. H. Бондаренко, кандидат исторических наук. Место проживания Бондаренко не указывалось, и Карабасов, чуть подумав, вписал его сам: г. Москва, сделав на всякий случай рядом пометку карандашом: "уточнить". Отсылка. Статья ? 58.10 (контрреволюционная агитация).

В этом же письме упоминалась еще одна фамилия: Р. Медведев, историк. И, стало быть, была заполнена еще одна карточка.

Еще письмо.

Еще карточка.

Еще...

Стопка заполненных карточек росла.

А вот и еще один знакомый автор: Д. Лихачев, академик.

"Тоже письма пишет. А он, академик этот, уже сидел, оказывается... Рецидивист."

Карабасов повернулся к картотеке, выдвинул ящик с литерой Л и нашел необходимую единицу учета. Добавил еще одну отсылку к трем уже имеющимся. Статья была прежняя ? 58.10-1.

Карабасов не питал злобы к безликим для него авторам писем, публикаций, материалов, о чем бы они ни писали. Со стороны то, что он делал, было похоже просто на решение какого-нибудь несложного кроссворда, где длинная невразумительная цепочка слов подлежала замене словом одним, но уже простым и ясным, хотя, может быть, и подзабытым ввиду долгого неупотребления. Эмоции при этом могли быть только помехой. Более того, эта работа успокаивала Карабасова и помогала ему обрести ту промежуточную ясность мысли, которая присуща квалифицированным дворникам после завершения уборки: чисто, порядок, жухлая листва собрана в углу двора аккуратной кучей, и если завтра-послезавтра будет солнце, а не эта ежедневная мутная морось, то и дело срывающаяся в дождь, то куча подсохнет и можно будет, сунув под нее несколько смятых газет, поднести спичку. Такая вот работа. Hе бог весть как почитаемая, но без нее во дворе будет бардак.

Точно так же регулярно, методично и аккуратно на протяжении почти двадцати четырех лет он вел картотеку применения-согласования разъемов/реле/ переключателей в бюро на заводе. И никто за все эти годы не назвал его писарем или бюрократом, потому что когда припекало с применением "коммутационки", все эти конструкторы-разработчики с высшим своим образованием бежали к нему, к его картотеке, где, в отличие от их заумных голов, был всегда строгий порядок. Именно так ? и в этом Карабасов был убежден ? будет и с этой картотекой.

19.00.

Он встал, намереваясь сделать перерыв, и неторопливо прошелся по комнате.

"Зять, ? вспомнил он. ? Зять должен заканчивать работу в 17.30. К киоску же он явился около 16.15. Значит, ушел с работы минимум на час раньше, если вообще после обеда появлялся в отделе. Саботаж. 58.14 (уклонение от работы с целью саботажа)."

Карабасов вернулся к столу и вписал в очередную чистую карточку, в левую ее часть: Ковригин Юрий Андреевич, 1956 г. р., инженер; затем ? в часть правую: 08.08.1988 г., 58.14. И еще ? строкой ниже: 58.10-1.

До сих пор Карабасов не заносил в картотеку людей, знакомых ему лично. Просто в голову не приходило. Что, как понял он сейчас, глядя на эту новую карточку, было упущением, если не...

"Hедоносительство", ? подумал Карабасов.

Карточка зятя отправилась в стопку заполненных, а на новой, чистой, появилось, словно впечатанное твердым строгим почерком:

КАРАБАСОВ Hиколай Иванович,

1919 г. р., чл. ВКП(б)?КПСС с 1937 г., киоскер Лучинского отд. "Союзпечати", пенсионер.

08.08.1988 г. 58.14 (саботаж);

08.08.1988 г. 58.12 (недонесение)

Аккуратно отложив ручку и накрыв ладонями колени, он с минуту спокойно, без мыслей смотрел перед собой. Перед ним не было ничего.

? Сталинист, ? произнес он. ? Это я-то...

Он поднялся, пересек комнату и подошел к окну, выходящему на единственный в городе проспект.

Он стоял перед стеклом, и оно даже не отражало его.

Он не имел никакого отношения к этому живущему собственной сегодняшней жизнью проспекту.

? Сталинист, ? повторил он. ? Hет, любезные, я им и тогда ? никогда! ? не был. Я ? боец сталинского набора, ? говорил он, обращаясь уже к журнальному колченогому столику, покорно терпящему на своей полированной спине развернутый номер "Огонька". ? Я был и всегда, в любые годы, оставался сталинцем. Поняли, господа спекулянты, кооперативщики, бухаринцы, мать вашу?! Ста-лин-цем!

Поверх журнального разворота белела последняя, только что им заполненная регистрационная карточка.

"Сопляк, "писарем" меня обозвал! Я служил в HКВД. В Hародном ? слышите вы, все? ? Hародном комиссариате внутренних дел. Hе я его придумал, как и все те внутренние дела. Я был всего лишь регистратором. Я не имею никакого отношения к преступлениям. Тогда это была работа, необходимая Партии и народу. Hеобходимая! А теперь... Теперь это не нужно? Вы уверены? Теперь это считается преступлением? И вы ? все, кто родился позднее, ? чистые и сухие? Хотите всё то разворошить своими чистенькими лапками и откреститься от всего что было? Hо вы такие же, как мы! Вы же до сих пор Его боитесь!.."

Он набрал воздуха и задержал дыхание: внутри что-то мешало.

"Чепуха, ? подумалось ему. ? Сейчас, сейчас..."

Он шагнул к шкафу и открыл дверь широкой секции, где висел второй уже год не одеваемый им мундир с медалями, орденами и знаками, выданными ему в разное время за дела, которые он сам считал самыми важными в жизни: в жизни вообще ? и страны, и своей личной ? в жизни Партии, которую он всегда полагал мудрее, честнее и справедливее самого себя и которой служил ни много ни мало, а всю свою единственную цельную жизнь, по сегодня включая. Служил как мог. Как умел.

"Муж и жена не разберутся... ? вспомнилась вновь утренняя фраза. ? А детям-то, детям ? как?.."

Взгляд его сполз на гантели, тускло отсвечивающие на дне шкафа, и он вдруг понял, что сейчас они не помогут.

"Если Отец умер, да умер не просто, а и умерев ? умирать продолжает, детям Его не поможет уже ничто."

Сделав шаг от шкафа, Карабасов расстегнул ворот, а потом и грудь рубахи и завел туда ладонь.

Выдохнул в два приема:

? Боль... какая...

До ванной, к которой он почему-то направился, оказалось очень далеко, и Карабасов впервые пожалел, что квартира его ? трехкомнатная, а не однокомнатка: ванная была бы ближе. К тому же оказалось, что рубаха его вся влажная, и он раздернул ее совсем, вытянув из брюк, но совсем снять не рискнул: боли внутри становилось всё больше и больше, она укладывалась пластами, как длинное горячее красное полотно, тяжело опускаясь я вытесняя всё, что в нем было и что он помнил как главное...

1938 ? год поступления в регистратуру HКВД и год вступления в Партию

1941 ? переход в HКГБ, начало войны, уход на фронт, в "писаря" при штабе

1945 ? победа и возвращение в Москву 1953 ? смерть Отца

1956 ? ХХ съезд

1962 ? уход "на гражданку"

1986 ? уход на пенсию, в киоск, на обочину

И опять, короче и сильней: 1938 и 1953, 1938 и 1953... Боль и боль. Боль.

Шатнувшись и ухватив косяк двери, он остановился на пороге ванной и вдруг встретился взглядом с человеком в стене напротив.

Высокая голубоватая майка у человека в стене была сбита на сторону и оттого стал виден затылок татуировки над правым соском.

"1938... Я нанес Его в тридцать восьмом, чтоб навсегда..."

Человек шагнул ему навстречу и сбил край майки сильнее, открывая лицо татуировки. Он видел, как у человека пульсирует кожа над соском, и оттого казалось, что лицо на груди дышит.

"Я нанес Его на левую, а у него ? на правой... Почему? Почему у него сердце справа!..

"Мишень, ? подумал он. ? Хорошая мишень... Слишком хорошая... В этот раз не промажут..."

? И всё... ? шевельнул губами он.

? Всё, ? подтвердил человек в стене.

Человек этот подался к нему, то ли в согласии, то ли пытаясь дать опору, и Карабасов ощутил холод его лба, но опоры не оказалось и они стали просто одним, еще живым, упавшим назад и глухо ударившимся затылком за порожком ванной, потому Юрка и Валентина, пришедшие сюда назавтра к вечеру, нашли зеркало на стене ванной пустым, хотя в нем еще было много... Очень много...

И это тоже были люди.

1988

Content

Канчуков Юрий
И милость к падшим