Барбара Картленд

Любовь контрабандиста

Глава 1

— Леона! Леона!

Мужской голос эхом разносился под сводами зала.

Звуки его достигали верхних покоев замка, где в маленькой комнате в конце коридора молодая девушка расставляла в вазе только что срезанные цветы.

Вскрикнув от радости, она выронила их из рук и стремглав бросилась к двери, но, прежде чем она добежала до лестничной клетки, крик повторился снова:

— Леона! Куда, черт возьми, подевалась эта девчонка?

— Я здесь, Хьюги! — крикнула она с верхней ступеньки широкой дубовой лестницы. Подняв глаза, он увидел ее силуэт на фоне темной панельной обивки. Было что-то неземное, сказочно прекрасное в ее чуть заостренном личике, обрамленном ореолом светлых локонов… Ее серое платье сливалось с сумерками зала, так что ее скорее можно было принять за эльфа из волшебной сказки, чем за живое существо из плоти и крови.

— Честное слово, Леона, своим криком я мог бы разбудить мертвеца!

— Ах, Хьюги, ты вернулся! Как чудесно! Я не ждала тебя так скоро.

— Уж конечно, ты меня не ждала. — язвительно заметил ее брат.

Что-то тут было не так — Леона догадалась об этом по его раздраженному тону, по глубокой складке, пересекавшей его лоб, по тому возбуждению, с которым он щелкал по ботфортам хлыстиком для верховой езды.

Она поспешно спустилась в зал и подбежала к нему.

— Что такое? У тебя неприятности?

Какое-то мгновение он пристально смотрел на нее, словно ее слова удивили его, потом ответил резко:

— Сплошные неприятности, но сейчас не время для пустой болтовни. Поскорее собери Брэмуэлла и прислугу. Пусть немедленно подготовят дом…

— Подготовят дом? Зачем?

— Разрази меня гром! Делай то, что тебе говорят! — негодующе вскричал сэр Хьюго Ракли. Затем, словно устыдившись своей несдержанности, добавил:

— Прости меня, Леона. Но я попал в ужасный переплет, и только ты одна можешь мне помочь.

— Хьюги, что случилось? — спросила она, инстинктивно прижав руку к груди. В его интонации чувствовалось такое волнение, такое внутреннее напряжение, что Леона поняла: он был расстроен не на шутку.

— Я скажу тебе позже, — произнес он быстро. — Позвони Брэмуэллу или позови его, если звонки, как всегда, не в порядке.

— Ты опять проигрался?.. О боже, Хьюги, только бы не все деньги!

— Нет, нет. Я даже выиграл, как оказалось. И я мог бы выиграть намного больше, если бы мне не помешал Чард. Будь он проклят!

— Кто такой Чард?

— Гром и молния! Только не говори мне, что ты никогда не слышала о Чарде. О чем ты думаешь в этом захолустье?.. Но не будем тянуть время за разговорами, Леона. Делай, как я тебе сказал.

Без дальнейших объяснений Леона направилась, ступая по потертым коврикам, к двери под лестницей, ведущей в помещение для прислуги. Ее домашние туфельки без каблуков не издавали ни звука, она словно плыла по комнате с такой грацией, которая могла бы очаровать любого, за исключением ее брата, стоявшего мрачнее тучи.

— Брэмуэлл! — позвала она через обитые сукном створки дверей. — Брэмуэлл! Вы здесь?

У нее был звонкий, мелодичный голос — качество, которого ее брату заметно недоставало. И все же, когда она вернулась к нему, между ними можно было заметить определенное сходство: те же белокурые, пепельного оттенка волосы, те же брови вразлет, напоминающие крылья парящей в воздухе птицы… Но на этом сходство заканчивалось. Леона казалась воплощением изящества. Хьюго же был почти шести футов роста, отличался атлетическим сложением, гибкостью и выносливостью, приобретенными за годы военной службы во Франции.

— Он идет? — нетерпеливо спросил Хьюго.

— Да, я слышу шаги, — ответила Леона.

— Он, как всегда, еле шевелится. Дряхлый старик, ему уже десять лет назад надо было уйти на покой.

— А где бы мы нашли другого такого преданного и бескорыстного слугу, который согласился бы работать за самое скромное жалованье, особенно когда его несколько месяцев подряд не выплачивают?

Леона задала этот вопрос без тени горечи — скорее наоборот: на губах ее заиграла озорная улыбка, глаза заблестели.

— Не правда! — возмущенно перебил ее брат. — С тех пор как я дома, он уже получил сполна все, что ему причиталось, так же как и все остальные.

— Я знаю, дорогой, но им пришлось слишком долго ждать своих денег, — примирительным тоном заметила Леона.

— Вы звали меня, мисс Леона? — спросил старик дворецкий, появившись в дверном проеме.

Брэмуэлл служил отцу Хьюго и Леоны, а еще раньше — отцу их отца. Ему было уже за семьдесят, он почти оглох. И с каждым месяцем ему все труднее было справляться со своими обязанностями. Но Леона любила его.

Для нее он был частью замка, и, даже будь у них такая возможность, она не смогла бы обойтись без старого Брэмуэлла — так же, как без крыши над головой.

— Конечно, мисс Леона звала вас, — сказал Хьюго, выступив вперед и повышая голос. — Поторопитесь, Брэмуэлл. Необходимо вычистить серебро и постелить на стол самые лучшие скатерти. Сегодня вечером мы ждем гостей. Вы слышите меня? Гостей.

— Да, Хьюги… Я понял, сэр Хьюго, я все слышу… Только вот как, по-вашему, я смогу справиться со всем этим без помощника? Если вы помните, я рекомендовал вам того парня из Сифорда. Он был бы рад наняться к вам, но вы отказали ему, сэр Хьюго, вы же сами знаете…

Хьюго взглянул на сестру. Она слегка нахмурила брови.

— Нам о нем ничего не было известно, — вздохнула Леона, — и мы подумали, что его стремление служить у нас… несколько странно.

— Да, да, я припоминаю, — раздраженно произнес сэр Хьюго. — Ладно, Брэмуэлл, постарайтесь сделать все, что в ваших силах. Пришлите кого-нибудь из сада или с фермы. Но поторопитесь. Нельзя терять ни минуты.

— Право, не знаю, Хьюго, что бы вы делали без меня, — бормотал себе под нос Брэмуэлл, удаляясь, и на всем пути по коридору, ведущему в кладовую, они могли слышать стариковское ворчание.

— Хьюги, кто приезжает? — спросила Леона.

— Разве я уже не говорил тебе? — В голосе ее брата слышались нетерпеливые нотки. — Чард! Чард! И с ним некто Николас Уэстон, его секретарь и доверенное лицо.

— Но зачем ты пригласил их сюда? — Пригласил их? Вот это здорово! — Хьюго запрокинул голову и невесело засмеялся. — Я его пригласил!

Разве я похож на дурака? Он сам напросился, девочка, было бы тебе известно. Более того — похоже, он меня в чем-то подозревает. Тут уж нет сомнений!

— Нет, Хьюги! Не может быть! Что он сказал? Откуда ты знаешь? — Вопросы сыпались один за другим с губ побледневшей Леоны.

Внезапно ее брат швырнул свой хлыстик через зал.

Отскочив от одной из резных стоек перил, он рикошетом ударился о мраморный пол, позолоченная ручка с силой треснула прежде, чем он закатился под деревянный, украшенный резьбой сундук и скрылся из вида.

— Черт побери! Только этого нам сейчас не хватало! — воскликнул Хьюго. — Как раз теперь, когда дела пошли в гору, когда мне наконец-то улыбнулась удача!

— О чем вы говорили с его светлостью? — настаивала Леона.

Хьюго снял дорожное пальто с высоким воротником и бросил его на стул. Затем он усталым жестом откинул со лба прядь светлых волос, изо всех сил стараясь выглядеть уравновешенным, но пальцы его дрожали, и Леона знала слишком хорошо, что это движение было порождено отчаянием и безнадежностью.

— Я был в клубе Уайта[1], — сказал он. — Целый вечер мне фантастически везло, я постоянно выигрывал, если «хочешь знать. Мне как раз попался удачный шар — и вдруг я почувствовал, что кто-то стоит прямо за моей спиной, и услышал его голос:» По-моему, Ракли, вы сегодня в ударе!«Я сверкнул на него глазами, в бешенстве от того, что мне помешали, но, когда я увидел, с кем имею дело, впору было уносить ноги.

— Значит, ты его узнал?

— Ну конечно, узнал, глупышка! Мы же вместе служили во Франции, он был моим командиром. Я довольно часто встречал его перед Ватерлоо и позже, когда наш полк в составе союзных армий располагался лагерем под Парижем. Кроме того, Чарда знают все.

— И что ты сказал ему? — допытывалась Леона.

— Я сказал» Добрый вечер, милорд» или что-то в этом роде, и он ответил: «Я и не подозревал, что вы такой азартный игрок, Ракли. Насколько я помню, вы не были столь безрассудны, когда мы вместе сражались против Бонапарта».

— Что он имел в виду? — осведомилась Леона.

— Чард не настолько глуп, — объяснил Хьюго. — Ему достаточно хорошо известно, что, пока я служил в армии, мне было не по карману играть по-крупному в компании полкового начальства, разве что на мелкие ставки, с такими же безденежными младшими офицерами, как и я.

— Ты думаешь, ему показалось подозрительным, что у тебя хватает денег на игру?

— По-видимому, так, — коротко произнес Хьюго.

— Но тогда зачем было приглашать его сюда?

— В жизни не встречал такой бестолковой девчонки! У тебя мозгов не больше, чем у курицы, если ты задаешь мне подобные вопросы. Говорят тебе, он сам напросился! Он произнес этаким кротким и обезоруживающим тоном: «Не знаю, слышали ли вы о моем новом назначении, но думаю, что оно непременно приведет меня в тот благословенный уголок земли, где, если не ошибаюсь, вы живете». — «Что за назначение, милорд?»— спросил я. «Я получил приказ пресечь деятельность тех джентльменов, которые упорно избегают встреч с офицерами таможенной службы».

— Нет, нет! — вскрикнула Леона. — Он не должен был говорить такое при тебе!

— И тем не менее он сказал это, да еще глядя мне прямо в лицо! Клянусь, я и глазом не моргнул и даже ухитрился ответить ему как ни в чем не бывало: «Мои поздравления, милорд. У меня предчувствие, что если кому-то и удастся привлечь этих парней к суду, то именно вам».

— А что потом? — спросила Леона.

— Он продолжал: «Видите ли, Ракли, вышло так, что я должен немедленно инспектировать южное побережье в районе Ньюхэйвена и Сифорда. Надеюсь, я не слишком злоупотреблю вашим гостеприимством, если погощу некоторое время у вас?»

— Да, но, должно быть, есть множество других людей, которые охотно приняли бы его у себя, — заметила Леона.

— Как раз об этом я и подумал, — ответил Хьюго. — Но, само собой, мне ничего другого не оставалось, как только сказать, что для нас это большая честь. Мне вдруг пришло на ум, что если бы я отправился верхом той же ночью, то успел бы добраться до замка достаточно рано, чтобы заранее все подготовить и предупредить людей.

Но Чард опередил меня. «Весьма признателен вам за вашу любезность. Почему бы нам не проделать этот путь вместе? Для меня было бы большим удовольствием путешествовать в вашем обществе». Не мог же я послать его к черту вместе с его обществом, разве не так?

— Нет, конечно. Но где его светлость?

— Всего лишь в нескольких милях отсюда, — ответил ее брат. — На последней почтовой станции он дал мне сорваться с привязи. Возможно, он заметил, в каком я был беспокойстве, хотя я изо всех сил пытался скрыть это.

— Но, Хьюги, если он догадался, что ты нервничаешь, у него могут возникнуть подозрения.

— Скорее всего, он счел, что я слишком сильно взбудоражен его неожиданным визитом. Я предупреждал его что дом чертовски неудобен, что с тех пор, как умер отец, в нем не делали никакого ремонта.

Леона озиралась по сторонам, беспомощно разводя руками.

— Тогда почему ему так захотелось приехать сюда? — осведомилась она.

— Ну конечно, чтобы выслеживать меня! — резко возразил ее брат. — Я видел, какое у него было лицо, когда я забрал свой выигрыш — почти тысячу гиней. Он прекрасно понимал, что такой куш можно сорвать только с крупной ставки, а для этого нужны средства.

— Но… что же мы можем предпринять? — в отчаянии произнесла Леона.

— У меня есть план, — ответил Хьюго. — А теперь, Леона, слушай меня внимательно. Все в твоих руках, запомни это! Все!

— Умоляю, Хьюги, не слишком рассчитывай на меня.

Это пугает меня! Ты же знаешь, что это меня пугает.

Поверь мне, я скорее предпочла бы голодать, чем терзаться от постоянной тревоги и предчувствия беды. Клянусь тебе, всякий раз, когда доставляют груз, у меня сердце уходит в пятки, так что я словно переживаю не одну, а тысячу смертей!

— Насчет своей смерти можешь не беспокоиться, — продолжал ее брат неумолимо. — Ты хоть представляешь себе, какое сегодня число?

— Сегодня? — Она взглянула на него, и тут же глаза ее расширились от страха, рот она прикрыла рукой. — Восемнадцатое! Вторник, восемнадцатое!

— Вот именно!

— Но что же нам делать?

— Ты должна точно следовать моим указаниям, причем тебе придется проявить все свое искусство, чтобы у Чарда исчезли последние подозрения. Одна-едииственная ошибка, один неверный шаг — и я окажусь на виселице или меня сошлют на каторгу.

— Нет, Хьюги! Нет! Нет!

Леона сжала его в объятиях, но он оттолкнул ее.

— Сейчас не время для истерик, — отрезал он. — Нам нужно действовать. Чарда мы поместим в Китайском кабинете, в восточном крыле, а для Николаса Уэстона распорядись подготовить Дубовый кабинет. А я достану самое лучшее вино. Мы должны устроить для них хороший обед.

— Но… но у нас нечего есть.

— Ну так найди что-нибудь! На ферме всего вдоволь, не так ли?.. Цыплята, голуби, молочный поросенок… Пошли кого-нибудь в деревню. Прикажи подать такой обед, чтобы они остались довольны, а главное, чтобы им не пришло в голову вставать из-за стола и идти куда-то на ночь глядя.

— Они не могут прийти сюда! — закричала Леона, но брат продолжал, словно не слыша ее слов:

— Как только с обедом будет покончено и ты удалишься, тебе надо будет пойти к Лью и рассказать ему о случившемся.

— Я не могу! Ты же знаешь…

— Ты будешь делать то, что я тебе говорю, — грубо прервал ее брат. — К счастью, он пока не успел отплыть.

Ему пришлось остаться на берегу, искать замену носильщикам. По его словам, за последнее время было слишком много несчастных случаев… Ты найдешь его в пещерах. Возьми с собой фонарь и ступай осторожно, дорога неровная.

— Хьюги, я боюсь!

— Хочешь увидеть, как меня повесят?

— Даже не думай об этом! Господи, какой ужас!

— Тогда ты сделаешь все так, как я сказал. Сейчас идти туда нет времени. Чард будет здесь приблизительно через час, а нам нужно еще многое уладить. К тому же Лью там может и не быть. Кроме тебя, известить его некому. Ускользни потихоньку после обеда, а я постараюсь как можно дольше задержать Чарда за рюмкой портвейна.

— А что потом?

— Сообщи обо всем Лью. Если случится самое худшее, они успеют вовремя спрятать груз на дне залива.

— А не лучше ли было бы отправить их обратно?

Дать сигнал или послать лодку?

— Что?! Потерять выручку за товар — быть может, верных четыре тысячи фунтов? Да знаешь ли ты, что поставлено на карту и сколько денег может принести нам одна-единственная партия товара?! Но какая польза от разговоров, когда надо принимать меры? Позови горничных, прикажи им подготовить спальню для Чарда, и поскорее.

— Горничных! — воскликнула Леона. — Здесь только старая миссис Милдью и Роза, от которой, как ты знаешь, проку мало. Ты сам запретил мне нанимать кого-либо еще, Хьюги, из страха, что они могут оказаться шпионами.

— На моем месте даже святой потерял бы терпение! — вскрикнул ее брат. — Черт побери, за этим ты уж сама должна проследить. И, ради бога, оденься поприличнее. Неужели у тебя нет чего-нибудь получше, чем это рубище?

— Есть белое платье, которое ты купил мне месяц назад, — нехотя произнесла Леона. — Пожалуй, его я и надену. Конечно, то платье, что на мне, сильно износилось, но за годы твоего отсутствия оно было лучшим в моем гардеробе — на самом деле у меня просто не было другого.

— На сей раз с нуждой покончено, — заявил Хьюго. — Сестра моя, мы с тобой на пути в Эльдорадо! И я твердо намерен добиться своего, несмотря на Чарда. Но остерегайся его, он очень опасен!

— Но почему… почему ему вздумалось приехать именно сейчас, когда все шло так хорошо? — простонала Леона. — Ведь мы только что заплатили по векселям, слуги наконец-то получили свое жалованье! Зачем ему понадобилось приехать сюда и все испортить?

— Ему не удастся причинить нам вред, я не позволю ему этого, — ответил Хьюго. — Чард подозрителен по натуре, но никаких точных сведений у него нет. Как только он убедится в своей ошибке, сейчас же уберется отсюда, и мы никогда больше о нем не услышим.

Слова Хьюго звучали успокаивающе, но в его тоне не было убежденности, и по выражению его лица Леона поняла, что в глубине души он испытывал не меньший страх, чем она. Слегка вздохнув, она подошла к брату и запечатлела быстрый, легкий поцелуй на его щеке.

— Я сделаю все, что в моих силах, — заверила она. — Но я ненавижу лорда Чарда! Он явился сюда, чтобы разрушить наше счастье, вселить в нас страх и неуверенность, когда мы хотели только одного — чтобы нас оставили в покое!

— Ты должна как можно лучше сыграть свою роль, Леона. Все в твоих руках, — напомнил ей Хьюго.

— Я постараюсь! Обещаю тебе, что буду стараться!

От избытка чувств ее глаза на мгновение наполнились слезами. Отвернувшись он него, она взбежала по лестнице, и несколькими секундами позже он услышал ее голос, зовущий миссис Милдью и ее дочь Розу.

Хьюго прошел через зал в гостиную, широкие окна которой выходили в сад. Занавески на окнах поблекли, обивку на креслах давно следовало бы обновить. Повсюду были расставлены вазы с цветами, и в целом комната еще сохраняла следы былого изящества и величия, несмотря на свой нынешний неприглядный вид.

Хьюго осмотрелся. Интересно, какое впечатление может возникнуть у лорда Чарда, размышлял он. Не покажется ли ему странным, что молодой человек, который может позволить себе поставить на кон тысячу гиней, тратит деньги на ночные развлечения, вместо того чтобы привести в порядок свой собственный дом?

Ему приходилось откладывать каждое пенни, чтобы иметь возможность вести роскошную жизнь в Лондоне, принимать у себя за обедом светских дам и щеголей, после чего проводить вечера за обитыми зеленым сукном бильярдными столами, которые, безусловно, притягивали его к себе больше, чем блуждающие огоньки, иногда появлявшиеся, если верить местным жителям, по ночам вдоль берега реки.

Он был не в силах противостоять столь сильному искушению — рисковать и идти на риск, зная, что у него хватит золота для по-настоящему азартной игры и что, если деньги выйдут, им всегда найдется замена. Зачем ему беспокоить себя из-за выцветших занавесок или жалоб Леоны на то, что слугам и лавочникам не платили годами? Какое ему дело до того, что инвентарь на ферме уже давно отслужил свой срок, а все молодые люди постепенно покинули замок в поисках лучшей доли?

Что ж, коли так, пусть все идет прахом — и дом, и поместье. С некоторых пор самые блистательные леди Сент-Джеймского дворца кокетничали с ним, а те господа, что всего лишь год назад не замечали его — для них он был всего-навсего незначительным офицером без пенни в кармане, — встречали его улыбками и любезностями. Кроме того, ему было проще простого приписать свое внезапное обогащение смерти отца.

— Говорят, вы получили наследство, Ракли? — спросил его кто-то из знакомых.

— Мой отец умер незадолго до моего возвращения из-за границы, — отвечал он, и это было правдой.

— Да, я слышал об этом. Непонятно только, каким образом старик мог оставить вам солидное состояние. Он ведь, кажется, никогда не тратил много на себя?

— Нет, разве что самую малость, если на то пошло, — усмехнулся Хьюго, и тут же холодок пробежал у него по спине, едва он представил себе глаза отца, укоризненно смотревшие на него откуда-то из темноты…

Всю свою жизнь сэр Джордж трудился не покладая рук, чтобы поддержать порядок в имении, и когда он оказался не в состоянии предотвратить банкротство из-за постоянных неурожаев и растущих затрат на содержание замка, то вынужден был пойти на службу.

Мировой судья, олдермен[2], наконец, лорд-лейтенант[3] графства Суссекс, он изнурял сам себя делами, не извлекая из этого — насколько мог судить его сын — никакой выгоды.

— Внушительный некролог, — с горечью сказал Хьюго Леоне, вернувшись домой с войны. — Однако денег на нем не заработаешь, а похвалами, как известно, сыт не будешь.

Однако все это осталось в прошлом. Теперь, чувствуя звон монет в карманах, Хьюго принял решение — правда, несколько запоздалое — потратить все деньги, выигранные прошлой ночью, исключительно на благоустройство дома.

Голос за спиной заставил его вздрогнуть.

— Как насчет вина, мастер Хьюго? Вы запретили мне спускаться в погреб, а, кроме меня, больше некому принести бутылки наверх.

— Разумеется, я сам их принесу, — отозвался Хьюго. — Вы же не хотите сломать себе ногу о каменные ступеньки? Вам лучше держаться подальше от винного погреба, Брэмуалл. И достаньте бокалы для бренди. Мы будем пить и бренди, и портвейн.

Сказав это, он заколебался. Чард наверняка начнет ломать голову, откуда взялся в их доме такой превосходный коньяк. Затем Хьюго пожал плечами. Он вполне мог купить его — а почему бы, собственно, и нет? К тому же у его отца всегда был прекрасный винный погреб — не мешало бы вскользь упомянуть об этом за разговором, как бы между прочим. Прежде всего необходимо было хорошенько напоить Чарда. Если человека как следует накормить и угостить отменным вином, он сразу утратит всю свою восприимчивость и любопытство.

Подождав, пока Брэмуэлл выйдет из зала, он подошел к стене напротив камина, обитой дубовыми панелями с резным орнаментом. Бросив беглый взгляд через плечо, Хьюго убедился, что рядом никого не было.

Пошарив пальцем, он нащупал потайную пружинку за одним из деревянных цветков, украшавших панель.

Маленькая дверца плавно открылась, Хьюго просунул руку и вытащил связку ключей, блестевших так, словно их только что смазали маслом. Затем он снова задвинул панель тайника и направился в погреб.

Наверху Леона торопила миссис Милдью.

— Самые лучшие льняные простыни — те, которые с монограммой, — говорила она. — Слава богу, прошлой осенью мы положили между ними для аромата цветы лаванды. Они пахнут просто восхитительно. А ты, Роза, разожги камин. Если вдруг похолодает или пойдет дождь, его светлость может продрогнуть.

— Уж и не знаю, как это я смогу уследить за всем сразу, мисс, — хриплым голосом отозвалась миссис Милдью. Она была очень полная и при каждом движении с трудом переводила дух. — А без Розы им там на кухне не обойтись, это так же верно, как то, что я стою перед вами. Миссис Берне одна никогда не справится, раз такие дела.

— Конечно, ей не обойтись без Розы, — сказала Леона. — Надеюсь, что и вы тоже поможете ей. — Заметив, как помрачнело лицо миссис Милдью, она добавила:

— Никто не сможет приготовить жаркое из голубей так, как вы. Помню, мой отец часто говаривал: «Подайте мне парочку голубей, зажаренных миссис Милдью, и я не променяю их на кусок самой лучшей оленины».

Миссис Милдью растаяла от удовольствия.

— Что правда, то правда, мисс Леона. Хозяин моих голубей просто обожал, а вот миссис Берне никогда бы не сумела ему угодить. «Откройте мне ваш секрет, миссис Милдью!»— просила она меня много раз. Но, по-моему, никого нельзя научить готовить. Это умение дается от рождения, вот что я вам скажу!

— Если вы подадите на стол голубей для лорда Чарда, я буду вам крайне признательна, — заискивающим тоном произнесла Леона. — Я послала Джарвиса в деревню, может быть, ему удастся раздобыть немного бараньей грудинки. На ферме как раз ощипали несколько цыплят. Конечно, обед получится не слишком роскошный, но его светлость должен принять нас такими, какие мы есть.

Миссис Милдью слегка фыркнула.

— «Такими, какие мы есть», как же! Да за всю войну мы почти ничего и не видели, кроме салата, мисс!

Миссис Милдью аккуратно подогнула простыню и натянула украшенные вышивкой и оборочками наволочки на мягкие, набитые перьями подушки.

— Ну вот и все, — сказала она. — А теперь, мисс Леона, если вы хотите голубей к обеду, мне лучше пойти на кухню.

— О, спасибо вам, милая миссис Милдью! И вот еще на случай, если я не увижу вас снова сегодня вечером.

Не могли бы вы прийти завтра с утра пораньше? Надо будет подать шоколад его светлости в восемь часов, если только он не предпочитает эль, а также горячую воду для умывания и бритья. И не забудьте хорошенько подогреть воду.

— Я буду здесь в шесть часов, обещаю вам, мисс, — заверила ее миссис Милдью. — Разве я вас когда-нибудь подводила? Даже когда Роза заболела ветрянкой и лежала в бреду — мне тогда пришлось привязать ее к постели.

— Нет, вы никогда не подводили меня, дорогая миссис Милдью, — ответила Леона.

Бросив беглый взгляд на часы, стоявшие на камине, она испуганно вскрикнула. Лорд Чард должен был прибыть с минуты на минуту, а она до сих пор не переоделась.

Она бросилась бежать по коридору — и сердце ее отчаянно колотилось не только из-за этой лихорадочной спешки, когда она оказалась наконец одна в своей комнате. Леона взглянула на себя в зеркало — беспокойный, встревоженный взгляд ее больших глаз выдавал охвативший ее страх и душевную боль.

Первое время она пыталась убедить себя в том, что с ее Хьюги не происходит ничего серьезного, даже более того, смеялась, когда он рассказывал ей о своих похождениях, словно речь шла всего лишь об озорных выходках подростка. Но когда она поняла, какие крупные суммы денег вовлечены в дело, и представила себе степень риска, на который они шли, когда она впервые столкнулась с теми людьми, с которыми общался ее брат, ей сразу стало ясно, насколько реальность далека от ее представления. Контрабанда отнюдь не была легкомысленной авантюрой!

И вот теперь события принимали все более дурной оборот. Хьюги попал под подозрение. Лорд Чард приезжает в замок, чтобы произвести расследование. Что ему удастся обнаружить?

Леона заметила, как при этой мысли внезапно побледнели ее щеки, зрачки расширились, губы задрожали, на лице появилось выражение ужаса. Она резко отвернулась от своего отражения, словно не отваживаясь взглянуть себе в глаза.

Леона поспешила в гардеробную. Среди висевших здесь немногочисленных платьев только одно подходило к случаю — из мягкого белого шелка такой тонкой и изящной работы, как будто его на самом деле можно было продеть сквозь пресловутое золотое кольцо. Это было изумительное платье, о котором любая женщина могла только мечтать; несомненно, привезенное из Франции. Его подарил ей Хьюго, и с тех пор она ни разу его не надевала. Одно дело — выпрашивать у брата деньги, чтобы заплатить кредиторам, и совсем другое — расходовать их на собственные нужды.

Она приняла его подарок, повесила платье в гардеробную, но никогда его не носила. Оно попадалось ей на глаза всякий раз, когда она доставала одно из своих старых платьев, к которым уже успела привыкнуть за долгие годы. Она сама сшила их с помощью миссис Милдью из нескольких ярдов ситца, купленного на базаре в Элфристоне.

Это были скромные, простого покроя платья, какие носили все деревенские девушки. Но белое шелковое явно выделялось среди них. Оно скорее подошло бы одной из тех элегантных светских дам, которых Хьюго встречал в Лондоне и потом с таким увлечением описывал своей сестре.

У нее не было никакого желания походить на них.

Она вполне довольствовалась своим собственным внутренним миром и сознанием того, что, в какую бы неоглядную даль ни уносило ее романтическое воображение, жизнь в замке под ее присмотром текла своим чередом.

Леона вздохнула. Почему она позволила себе размечтаться, когда у нее так много неотложных дел? Не потому ли, что ей слишком часто приходилось оставаться наедине с собой, со своими мыслями и заботами, без единой живой души рядом?

Ее отец перед смертью долго и тяжело болел. Он был уже не в состоянии говорить и только молча лежал целыми днями в постели. Когда его не стало, Хьюго еще находился во Франции, и до его возвращения Леона оставалась дома совершенно одна. И все же она никогда не чувствовала себя одинокой. Звери и птицы, море, плескавшееся за окнами, стали для нее верными друзьями и собеседниками. Она редко соприкасалась с окружающей реальностью, да и не особенно стремилась к этому. Теперь же у нее создалось ощущение, будто некая грозная сила извне вторглась в ее уютный мирок, лишив ее покоя.

Она достала из шкафа платье, и оно затрепетало под ее пальцами, как пойманный мотылек, словно она держала в руках нечто живое.

— Зачем ему понадобилось приехать сюда? — произнесла она вслух неожиданно для себя. — Почему он хочет запугать нас?

Леоне казалось, что она уже видит его силуэт на фоне парковой аллеи. Сейчас он войдет сюда — мстительный, безжалостный человек с хмурым лицом, посягнувший на ее душевное спокойствие и уверенность в будущем, пытающийся отнять у нее единственного брата, которого она так любила… И это платье, лежащее у нее на руках, в ее глазах было олицетворением его самого и того враждебного мира, из которого он пришел. На мгновение у нее возникло желание швырнуть его обратно в шкаф и остаться в своем простеньком домашнем платьице, которое она носила каждый день и которое стало как бы частичкой ее самой. Но она знала, что это вызовет досаду у Хьюго, а ей не хотелось расстраивать его еще больше.

Леона начала торопливо одеваться: прикосновение мягкого, прохладного шелка к ее телу не доставило ей удовольствия, но только усилило чувство страха. Она как раз была готова к выходу, когда из открытого окна до нее донесся стук колес подъезжающего экипажа. Даже не взглянув на себя в зеркало, чтобы убедиться, хорошо ли сидит платье, она быстрыми движениями щетки расчесала волосы и, собравшись с духом, поспешила на лестничную клетку.

И все же эта маленькая заминка избавила ее от необходимости спускаться в зал и приветствовать лорда Чарда сразу по прибытии. Опершись на перила, она молча наблюдала, как Хьюго подошел к двери и произнес тоном, полным, как могло показаться со стороны, самого искреннего радушия:

— Добро пожаловать в Ракли-Касл, милорд. К сожалению, у нас не хватило времени, чтобы должным образом подготовиться к вашему приезду.

— Благодарю вас, но я уверен, что в любом случае мне здесь придется по душе, — ответил лорд Чард тихим, спокойным голосом, совершенно непохожим на тот, что ожидала услышать Леона.

Она медленно сошла вниз по лестнице, с трудом подавив в груди страх и жгучую ненависть к этому незваному гостю, который явился сюда, чтобы раскрыть их тайну и тем самым навсегда разрушить их счастье. Ее выразительные серые глаза на нежном личике казались еще больше от охватившего ее волнения, губы чуть приоткрылись, пока она стояла ни жива ни мертва на нижней ступеньке в предвкушении первой встречи с ним.

Он обернулся на звук ее шагов — и она с изумлением увидела перед собой совсем молодого человека, почти юношу. В воображении Леоны он, разумеется, выглядел иначе — грузным, мрачного вида мужчиной средних лет или около того. Ничего подобного! Напротив, он был молод и необычайно красив, со спокойным и серьезным выражением лица и глазами, которые отнюдь не смотрели подозрительно, но, казалось, заглядывали прямо в душу собеседника.

Поняв свою ошибку, Леона вздохнула с почти комическим облегчением, поражаясь собственной наивности и тут же почувствовала пожатие его теплой и сильной руки.

— Надеюсь, вы простите меня, мисс Ракли, за то, что я причинил вам столько беспокойства? — обратился он к ней учтиво, и на какое-то мгновение она едва не забыла все свои недавние тревоги, связанные с его визитом.

— Вы в самом деле лорд Чард? — Вопрос невольно сорвался с ее губ. Он улыбнулся, и лицо его не казалось больше серьезным, оно было неотразимо привлекательным и чуть-чуть лукавым.

— Да, это я. Но вы, кажется, чем-то удивлены?

— Я думала, что вы… совсем другой, — запинаясь, выговорила Леона и тут же, заметив, как нахмурился Хьюго, сообразила, что допустила оплошность. Почему он должен был представляться ей иным, чем он выглядел в действительности? В самом деле, почему?

— Вероятно, ваш брат изобразил меня чем-то вроде великана-людоеда, — заметил лорд Чард, словно читая ее мысли.

— Нет, нет, боже упаси! — сказала она быстро. — Но он рассказывал мне, что вы служили во Франции, и к тому же в высоком чине, и я предполагала, что вы… гораздо старше.

По промелькнувшему в глазах Хьюго облегчению она поняла, что на этот раз попала в точку. И в то же время сердце ее забилось сильнее при мысли, что из-за собственной глупости она едва не угодила в ловушку.

— Уверяю вас, мне очень много лет, — самым серьезным тоном ответил лорд Чард. — Через полтора года мне исполнится тридцать, и понятно, что для леди в вашем нежном возрасте я должен казаться древним стариком.

Леона рассмеялась:

— Нет, что вы, милорд! Я только думаю, что вы на удивление молоды для столь прославленного героя.

Это было сказано как нельзя более к месту, и Леона осталась довольна собой. Затем лорд Чард посторонился, чтобы представить своего спутника:

— Мой секретарь и компаньон, мистер Николас Уэстон.

— К вашим услугам, сударыня.

Мистер Уэстон поклонился, и Леона мгновенно почувствовала к нему неприязнь. Маленького роста, остролицый, он до смешного напоминал ей крысу. Его бесцветные глазки бесцеремонно шарили по ней взглядом, и она была абсолютно уверена в том, что в его мнении она не выдерживала никакого сравнения ни с одной из женщин, которых он когда-либо встречал.

Она присела в реверансе и жестом пригласила обоих в гостиную.

— Не желаете ли бокал вина, милорд? — предложил Хьюго.

— С большим удовольствием, — ответил лорд Чард.

Хьюго поспешил вперед, чтобы разыскать Брэмуэлла и приказать ему достать графин и лучшие хрустальные рюмки.

— Николас, будьте любезны, принесите мой ларец с деловыми бумагами. Я оставил его в карете, — сказал лорд Чард.

Николас Уэстон также удалился. Леона лихорадочно пыталась найти подходящие слова для разговора, но оставшись наедине с этим человеком, внушавшим ей безотчетный страх, она словно лишилась дара речи.

К счастью, лорд Чард, казалось, тоже не был расположен поддерживать беседу. Он только молча стоял у камина и пристально смотрел на нее сверху вниз. Голова девушки едва доходила ему до плеча, что еще больше усилило в ней робость и благоговение перед ним.

Она украдкой подняла на него глаза. О чем он думал, глядя на нее? Что было в его взгляде, отчего дыхание ее невольно участилось, все ее существо затрепетало?

И тогда он заговорил вполголоса.

— Почему вы так испуганы? — внезапно спросил он.

Глава 2

Хьюго пьянел на глазах. Леона, наблюдавшая за ним с противоположного конца стола, испытывала нарастающее беспокойство, смешанное с неловкостью, по мере того как речь его становилась все более шумной, смех — неестественно резким, а щеки от возбуждения покрылись густым румянцем.

Он намеревался подпоить за столом лорда Чарда, но тот оставался совершенно хладнокровным и безучастным к вину, явно не поддаваясь его влиянию. Тогда Хьюго приналег на спиртное с удвоенным пылом, найдя себе союзника в лице мистера Уэстона, который, как отметила про себя Леона, утратив налет подозрительности и сдержанности, выглядел так, словно его подменили. Казалось, ликер развязал ему язык и под убаюкивающим воздействием портвейна и бренди он постепенно расслабился, отбросив прочь навязанные самому себе ограничения и условности.

— Еще р-рюмочку, м-милорд? — пробормотал Хьюго, наливая золотисто-топазового цвета коньяк в хрустальный бокал гостя, и тут же наполнил до краев свой собственный.

Пока они обедали, Леона обратила внимание на то, что лорд Чард, хотя для видимости и пил вместе с остальными, в отличие от них очень мало прикасался к спиртному. Он не возражал, когда они подливали в его рюмку, но она никогда не оставалась пустой. Он не спеша потягивал вино, между тем как Хьюго и Николас Уэстон залпом выпили кларет и несчетное число раз пополняли содержимое своих бокалов, чтобы тут же снова их осушить.

Разговор в основном вращался вокруг событий минувшей войны, анекдотов из жизни их общих друзей и знакомых, которые вызывали буйный, неудержимый смех у Хьюго и лишь изредка — вежливую усмешку на губах лорда Чарда. В любое другое время их шутки доставили бы удовольствие Леоне. Ел нравилось слушать, как Хьюго рассказывает о своих приключениях, она всегда рада была видеть его довольным и веселым. Но сегодня вечером она была слишком встревожена, слишком озабочена тем, что ей предстояло, чтобы сосредоточиться на чем-то еще, кроме сервировки стола и стрелок на часах, неумолимо отсчитывающих минуту за минутой.

Обед, вопреки ее опасениям, удался на славу. Миссис Берне превзошла саму себя, сотворив, словно по волшебству, седло барашка, пару жареных цыплят и в придачу жаркое из цесарки под грибным соусом. Конечно, здесь были и голуби, приготовленные миссис Милдью, да такие вкусные, что даже лорд Чард не удержался и попросил вторую порцию.

На десерт подали блюдо клубники со сливками, прямо с фермы, и Леона не без удовлетворения подумала, что Хьюги, по крайней мере, не придется извиняться перед гостями за предложенное им угощение, особенно если учесть, что все пришлось готовить на скорую руку.

Она почти все время молчала, вступая в разговор только тогда, когда кто-нибудь из присутствующих обращался непосредственно к ней, и чувствовала в глубине души признательность небесам, когда трое мужчин, увлекшись беседой друг с другом, по-видимому, совершенно забывали о ее присутствии.

Она едва отваживалась взглянуть на лорда Чарда после того замешательства, в которое он поверг ее, спросив напрямик, когда они остались вдвоем в гостиной, почему она так испугана. Теперь-то она понимала, что чувство облегчения от их первого знакомства было всего лишь иллюзией. Он был и оставался их противником, и его внешнее обаяние, так же как и неизвестно откуда взявшееся ощущение, что она уже не сможет испытывать к нему ту же безотчетную ненависть, что и до его прибытия, делало его еще более опасным.

Призвав на помощь всю свою находчивость, ей удалось скрыть приступ страха, вызванный его неожиданным вопросом.

— Испугана, милорд? — еле выговорила она, пытаясь изобразить простодушное удивление, хотя сердце в ее груди бешено колотилось. — Я вовсе не испугана, просто очень взволнована приездом вашей светлости.

Для нас большая честь, что вы удостоили нас своим присутствием, в то время как в вашем распоряжении так много других замков, гораздо более просторных и удобных, чем наш. Но я боюсь, что мы едва ли готовы принимать у себя столь изысканное общество.

— Уверяю вас, я совсем не стремлюсь к роскоши, — ответил лорд Чард.

— Конечно, это меня несколько успокаивает, — произнесла Леона, стараясь держаться с достоинством, что вызвало чуть заметную улыбку на губах лорда Чарда.

— Неужели вы одна содержите весь этот огромный дом? — поинтересовался он. — Мне кажется, вы слишком молоды, чтобы нести на своих плечах столь тяжкий груз.

— Кроме меня, больше некому, — отозвалась Леона, — Моя мама умерла десять лет назад, когда я была еще ребенком, и я вела хозяйство в замке, пока был жив отец, а теперь я помогаю Хьюго в управлении имением, пока он не женился.

— И вы не чувствуете себя здесь одинокой?

— Отчего же? — возразила Леона. — Ведь это мой родной дом.

— И к тому же, позволю себе заметить, отсюда открывается изумительный вид. — Лорд Чард подошел к окну и бросил взгляд на море, сверкавшее изумрудными и сапфировыми искорками в свете заходящего солнца.

Замок приютился недалеко от обрыва, у основания которого протекала небольшая речка и виднелись соломенные крыши сельских домиков. Возвышаясь над местностью, здание, однако, было надежно скрыто от посторонних глаз вершиной близлежащего холма и густыми кронами деревьев, обступавших его со всех сторон. Очевидно, в ветреную, ненастную погоду здесь было довольно холодно, но зато тихими летними вечерами не было картины прекраснее, чем бескрайние просторы меловых холмов Суссекса, синева Ла-Манша и, с северной стороны уступа, зеленеющие поля и извилистая дорога, сбегающая вниз, к деревне.

— Изумительный вид! — повторил лорд Чард, пристально вглядываясь в горизонт, и внутренний голос безошибочно подсказал Леоне, о чем он подумал в это мгновение.

— Вам не приходилось раньше посещать Суссекс, милорд?

— Да, разумеется, я неоднократно бывал здесь, — ответил он. — Моя сестра живет недалеко отсюда. Ее поместье Клантонбери находится в нескольких милях от Сифорда.

— Значит, ваша сестра — герцогиня Клантонбери?

Леона особенно выделила последние слова. Лорд Чард кивнул.

— Я много слышала о ее красоте, — сказала Леона. — Вы часто навещаете ее?

— Когда она дома, что случается редко, — он улыбнулся. — Она предпочитает Сент-Джеймс и блеск светской жизни в Лондоне.

По огоньку, вспыхнувшему в его глазах, она поняла, что он намеренно предварил вопрос, который готов был сорваться с ее уст, — а именно: почему он все-таки решил остановиться в Ракли-Касл, а не у своей сестры в Клантонбери.

Леона отошла от него обеспокоенная, взяла вышивание с кресла и убрала его в покрытую инкрустацией шкатулку красного дерева, прежде принадлежавшую ее матери.

Он не отводил глаз от грациозной, изящной линии ее шеи в том месте, откуда начинали расти волосы, мягкие и золотистые, словно пух новорожденного цыпленка. Он ловил каждое движение ее нежных, чуть заостренных пальчиков, каждый взмах длинных изогнутых ресниц, бросавших глубокие тени на ее бледные щеки.

— Вы когда-нибудь были в Лондоне, мисс Ракли? — спросил он неожиданно.

Леона покачала головой.

— Нет, — ответила она, — и не думаю, что мне хотелось бы поехать туда. Мне больше нравится наш укромный уголок, где вокруг все так тихо и спокойно.

— Вы в этом уверены?

Казалось, этот вопрос сильно удивил ее. Она, приподнявшись, оказалась с ним лицом к лицу, глаза ее расширились.

— В чем, милорд? — переспросила она.

— В том, что здесь на самом деле так тихо и спокойно, — произнес лорд Чард.

Леона судорожно вздохнула. Его предостерегающий взгляд пронзил ее, словно острие кинжала. «Итак, он знает! Он знает!»— промелькнула у нее мысль, и, прежде чем она смогла заговорить, прежде чем успела подобрать слова для ответа, в комнату вошел Николас Уэстон, и она воспользовалась удобным случаем, чтобы незаметно ускользнуть.

Приводя в порядок прическу перед обедом, она вновь перебирала в памяти содержание их разговора, отчаянно пытаясь найти выход из создавшегося положения, но так и не пришла ни к какому решению. Спустившись вниз, Леона обнаружила, что джентльмены уже переоделись и собрались в гостиной, и на протяжении всего обеда ее терзал один-единственный сакраментальный вопрос: что же ей теперь делать?

— Еще рюмочку бренди, милорд? Я достал его из винного погреба моего отца, вы должны признать: оно выдержано как следует.

Лорд Чард поднял свой бокал, рассматривая его на свет.

— Оно напоминает мне французский коньяк, который я когда-то пробовал в Кале. Тот же восхитительный букет и, без сомнения, столь же приятный вкус. Насколько я могу судить, у вас отличный выбор вин.

— Могу предложить вам все, чего только ни пожелаете, милорд, и даже сверх того, — хвастливо заявил Хьюго.

Леона поднялась из-за стола, чувствуя, что не в силах больше сдерживаться. Неужели Хьюго не понимает, что за каждым словом лорда Чарда скрывается совершенно иной смысл, тонкий намек или, быть может, предупреждение о грозящей им опасности?

— С позволения вашей светлости, я должна вас покинуть, — произнесла она сдержанно. — Надеюсь, что вы, господа, присоединитесь ко мне позже в гостиной.

— Разумеется, с радостью, — ответил лорд Чард.

Николас Уэстон тотчас же поспешил вперед, распахивая перед Леоной дверь. Он нетвердо держался на ногах, в его мышиных глазках, искоса смотревших в ее сторону, застыло плотоядное выражение.

— Мы не оставим надолго в одиночестве столь п-прелестную д-даму, — произнес он заплетающимся языком.

Сделав над собой усилие, она улыбнулась ему, подавив чувство омерзения. Ей приходилось и раньше видеть Хьюго пьяным, но он в таких случаях почему-то всегда ухитрялся выглядеть как проказливый мальчишка, которого застали с украденной им баночкой варенья. Однако елейно-подобострастный тон Николаса Уэстона производил на нее еще более отталкивающее впечатление, чем при его первой встрече.

Как только дверь столовой захлопнулась за нею, Леона приподняла подол платья и стремглав бросилась бежать, зная, что ей нельзя было мешкать ни минуты.

Не похоже было, чтобы лорд Чард поддался соблазну безмятежного времяпрепровождения в столовой, как на то рассчитывал Хьюго, и, значит, ей следовало поторапливаться Оказавшись в зале, Леона дрожащими пальцами прикоснулась к заветной панели на стене, за которой хранились ключи от погреба. Вытащив их, она тщательно прикрыла створку тайника и снова пустилась бежать прямо к входу в винный погреб, тяжелая дверь которого открылась плавно и без единого звука — видимо, петли недавно смазали маслом.

Проскользнув внутрь, она заперла за собой дверь на замок и в тусклом свете маленького оконца на уровне земли заметила стоящий на дубовой скамейке предмет, который она искала. Это был фонарь, заправленный новенькой сальной свечой, рядом с ним лежала металлическая трутница. Чтобы его зажечь, ей хватило нескольких секунд, и, когда наконец теплое яркое сияние озарило уходящие вглубь крутые ступеньки и низкий, грубо оштукатуренный потолок над ними, она продолжила свой путь.

Эти ступеньки вели в подвальные помещения замка.

Здесь их было великое множество, отделенных друг от друга мощными арочными подпорками, служившими опорой для всего здания. Внешне они выглядели весьма обыкновенно: нагромождение бочек, железные обручи, терпкий запах и бурые потеки от пролитого вина.

Здесь хранились остатки вин, купленных еще ее отцом, которые, как теперь заявлял Хьюго, были непригодны для употребления.

Миновав основную часть погреба, она подошла к еще одной массивной двери, ведущей в следующее отделение. Собравшись с силами, она потянула ее на себя, и, когда ей это наконец удалось, в полумраке ничего нельзя было рассмотреть, кроме пустого, прямоугольной формы подвала и нескольких бочонков, сваленных в углу.

Тем не менее она из осторожности притворила за собой дверь и направилась к самой дальней от нее стене, наскоро ощупывая ее ладонью, до тех пор пока чудо или интуиция не помогли ей обнаружить нужное место, — и стена раздвинулась, обнажая маленькую щель, достаточно, впрочем, широкую, чтобы через нее мог пролезть человек.

Холодный, сырой, пропитанный морской солью воздух, ударивший ей в лицо, на мгновение заставил Леону поежиться. Затем, словно повинуясь внутреннему приказу, она спустилась еще на несколько шагов вниз, ступив на каменистое, неровное дно туннеля, выдолбленного в самом центре скалы.

Ракли-Касл включал в себя наслоения различных эпох. От первоначальной постройки, относившейся к периоду норманнского завоевания, не осталось ничего, кроме нескольких стен. Затем пришли Плантагенеты, при которых на ее месте вырос довольно скромный деревенский замок, следом за ними — Тюдоры со свойственными этой эпохе еще более претенциозными замыслами. Каждый новый владелец, разрушая в той или иной степени плоды трудов своего предшественника, стремился возвести на память о себе нечто оригинальное, свойственное только ему. Но вплоть до времени царствования королевы Анны никому из них не приходило в голову, что это причудливое смешение архитектурных форм и стилей может рано или поздно сослужить им хорошую службу.

Для тех, кто желал по каким-либо причинам скрыться, невозможно было выбрать более подходящего места.

В старину замок служил убежищем для иезуитов, прибывших из Испании с целью подготовки заговора против Елизаветы Первой, и некоторые из их тайных молелен сохранились до сих пор. Позже его лестницы не раз становились свидетелями кровавых стычек между роялистами и пуританами — «круглоголовыми», спасавшимися здесь от взаимных преследований.

Сэр Чарльз Ракли, третий баронет, скрывал у себя контрабандистов, на чем сколотил кругленькую сумму, пока однажды не лишился жизни в морском бою, когда он и его люди предприняли попытку взять на абордаж французский люгер[4] и захватить его груз. Если верить местным преданиям, именно он приказал пробить туннель от замка до пещер, хотя, по другой легенде, подземный ход существовал здесь уже за много веков до того.

Однако после смерти сэра Чарльза Ракли его потомки вели традиционный образ жизни, не занимаясь контрабандой и не втягиваясь в новые авантюры. Они предпочитали оставаться в безвестности, сохраняя респектабельность. Среди них были члены магистрата, мировые судьи, они верно и неизменно служили королю, независимо от того, кто в данный момент занимал трон Англии, по мере своих возможностей возделывая наследственные земли.

И не кто иной, как Лью Куэйл, обнаружил сведения о туннеле в старинных архивах замка, хранившихся в конторе его отца в Элфристоне.

…Леона, спеша через подземный ход, нечаянно споткнулась о камень и удержалась от падения, только ухватившись за выступ стены. Она мчалась, не разбирая дороги. Теперь она остановилась, чтобы передохнуть, и на мгновение поставила тяжелый фонарь на усыпанное щебнем дно.

Лью Куэйл! Казалось, само это имя обладало над нею зловещей властью. Она с трудом перевела дух, испытывая непреодолимое желание убежать отсюда прочь, вернуться тем же путем, что и пришла, сказать Хьюго, что она не могла выполнить его просьбу, не могла сделать дальше ни шагу. До этого она лишь однажды спускалась в туннель, и вид его мрачных, сырых стен, нависавших над головою, внушал ей тогда непреодолимое отвращение. Теперь это чувство только усилилось при мысли о том, что ее ожидало, — потому что ей придется говорить с Лью Куэйлом, слышать похотливые нотки в его голосе и ловить на себе его насмешливый взгляд.

Лью Куэйл! Она не могла заставить себя произнести его имя вслух. Казалось, оно огненным клеймом впечаталось в ее сознание, вызывая во всем теле нервную дрожь. Резким жестом, словно опасаясь, что мужество оставит ее, она подобрала фонарь. Надо было идти дальше, не теряя времени. Очень скоро джентльмены выйдут из столовой, и она должна будет встретить их там.

Придерживая одной рукой юбку, она пошла вперед, ступая уже осторожнее, поскольку туннель постепенно становился уже — и затем снова расширялся, его каменные своды вздымались все выше и выше, переходя в одну из многочисленных пещер, хорошо знакомых Леоне. Она застыла в нерешительности. Огромные черные тени по сторонам угрожающе колыхались, откуда-то снизу отчетливо доносился рев прибоя.

И тут, присмотревшись, она заметила огонек костра, мерцавший в глубине расщелины слева от нее, и расслышала отдаленный звук мужских голосов. Она пошла на свет, невольно вскрикнув, когда случайно попавшаяся ей на пути летучая мышь внезапно рванулась вниз и прошмыгнула через лаз в дальнем темном углу пещеры в сторону моря. Небрежно прорубленное в толще скалы отверстие, ведущее в смежный зал пещеры, оказалось довольно узким, и из опасения порвать платье ей пришлось протискиваться через него почти боком. Небольшой поворот — и перед ее глазами ослепительно вспыхнуло пламя костра, не очень большого, но вполне достаточного, чтобы осветить неровные стены подземелья и группу людей, пристроившихся поближе к огню. Их было по меньшей мере двадцать, в некоторых из них Леона признала местных жителей, остальных она прежде никогда не видела. Среди них, опираясь спиной на бочку вина, сидел человек, крепко связанный веревками, с рассеченной щекой, из которой сочилась кровь, и еще одной глубокой раной на лбу.

Она в изумлении смотрела на него, словно остолбенев. Должно быть, из груди ее вырвался непроизвольный стон, потому что все головы мгновенно повернулись в ее сторону и чей-то грубый голос воскликнул:

— Мне померещилось или здесь кто-то есть?

Двое или трое мужчин как по тревоге вскочили на ноги, но тут другой голос, насмешливый и властный, осадил их:

— Все в порядке, бояться нечего. Это всего лишь прелестная мисс Леона пришла проведать нас.

Говоривший щеголеватой походкой приблизился к Леоне, и она инстинктивно отпрянула. В нем было нечто до такой степени отталкивающее, что одно его присутствие причиняло ей почти физическую боль.

— Вот уж поистине неожиданная честь!

В его словах чувствовалась нескрываемая ирония и в то же время нотки любопытства. Когда он наклонился, чтобы взять фонарь из рук Леоны, она содрогнулась от прикосновения его холодных пальцев.

— Меня послал мой брат, — с усилием произнесла она. Его губы скривила улыбка, показавшаяся ей отвратительной.

— А я-то надеялся, что вы явились сюда по собственной воле, — заметил он своим обычным язвительным тоном.

Запинаясь от гнева и волнения, она пробормотала:

— Он послал меня… предупредить вас.

— Ах вот оно что! Предупредить нас! В таком случае не изволите ли присесть? Позвольте предложить вам стаканчик вина. Ручаюсь вам, во всей Франции другого такого не найти.

— Сейчас нет времени, вы должны в-выслушать меня, — сказала Леона быстро.

Только тогда она осмелилась взглянуть на него, и ее поразил странный блеск в его темных глазах, беззастенчиво рассматривавших ее испуганное личико, подмечая малейшую деталь. Ей уже давно было известно, что Лью Куэйл испытывает к ней страстное влечение.

Она догадывалась об этом не только по его интонации, не только по выражению его лица, когда он обращался к ней, но еще и потому, что Хьюго, явно под его влиянием, постоянно уговаривал ее быть с ним полюбезнее.

«Ты должна быть признательна Лью. Что бы мы делали без него?.. Тебе следовало бы вести себя повежливее с Лью. Если бы ты знала, как он страдает из-за твоей холодности!.. Неужели ты не можешь держаться с ним хоть чуть-чуть поприветливее? В конце концов, разве он не ссужает нас деньгами, в которых мы так нуждаемся?..»И так без конца, изо дня в день.

Лью! Лью! Лью! Это имя преследовало ее повсюду.

По ночам она просыпалась с воплем, мучимая одним и тем же кошмаром, в котором он подкрадывался к ней все ближе и ближе, а она порывалась убежать, спрятаться от него — и не могла.

Она всем своим существом ненавидела его в эту минуту — ненавидела эти пухлые губы, застывшие в усмешке, эти темные глаза, мерцавшие диковатым огнем при свете костра. Бесспорно, он был довольно красив, и она могла понять, почему не только деревенские девушки, но и барышни из благородных фамилий по всему графству бегали за ним, оспаривая друг у друга его благосклонность.

Ходили слухи, что на самом деле он вовсе не был сыном стряпчего Арнольда Куэйла, которого все считали его отцом, но что тот якобы усыновил его по просьбе одного из своих самых высокопоставленных клиентов, получив за это немалую мзду. Рассказывали даже, что настоящим отцом Лью был принц королевской крови, а его мать принадлежала к древнему аристократическому роду, каковых в округе насчитывалось немалое количество. По другой версии, старик Куэйл, в молодости слывший весьма привлекательным мужчиной, однажды соблазнил очаровательную девушку, дочь местного землевладельца, и, когда у той родился ребенок, немедленно забрал его в свой дом и впоследствии выдавал за своего законного сына.

Действительно, со стороны казалось невероятным, чтобы миссис Куэйл, заурядная, ничем не примечательная дочь сельского врача, могла произвести на свет столь яркую и экзотическую личность, как Лью. Кроме того, молва утверждала, что здоровье вообще не позволяло ей иметь детей, и, само собой, братьев и сестер у Лью не было.

Независимо от того, как обстояло дело в действительности, Лью всю свою жизнь терзался от чувства собственной неполноценности, неосуществленных планов и несбыточных надежд. Обстановка родительского дома, чинная и благопристойная, типичная для среднего класса, контора его отца с ее повседневной рутиной и бесконечными ящиками с палками и документами, покрытыми толстым слоем пыли, вызывали в нем глухую неприязнь. Еще будучи подростком, он пустился на поиски приключений и, после того как некоторые из его проделок вызвали толки среди соседей, был несколько раз серьезно наказан.

Война с Наполеоном предоставила ему благоприятный случай выдвинуться. Контрабандисты пользовались тогда почти официальным покровительством со стороны британского правительства, рассчитывавшего регулярно получать через них необходимую информацию о противнике. Под их прикрытием агенты и контрагенты курсировали беспрепятственно между Англией и Францией, в то время как сами контрабандисты клали себе в карманы баснословные барыши.

Лью Куэйл начинал с малого, но постепенно его амбиции все более возрастали. С ранних лет он презирал бедность, а тут перед ним открывалась возможность не только разбогатеть, но и достичь той власти над простыми смертными, которой он втайне всегда жаждал и которая, по его глубокому убеждению, принадлежала ему по праву рождения.

Он организовал свою шайку с энергией и искусством опытного полководца. Специальный парламентский акт, изданный после войны и объявлявший контрабанду вне закона, изрядно позабавил его, не более того.

Он вполне мог позволить себе просто-напросто игнорировать таможенных чиновников, которые, в свою очередь, приходили в трепет от одного имени Куэйла.

Одетый как заправский денди, подражая господам из высшего общества, к которому он принадлежал, Лью Куэйл тщательно копировал манеры и изысканный стиль щеголей Сент-Джеймса. Но если кто-нибудь вставал у него на пути или бросал ему вызов, то рано или поздно приходилось убедиться, что за элегантной внешностью Лью Куэйла скрывались стальные мускулы и беспощадная жестокость, которая не остановится ни перед чем.

— Сегодня вечером вы прелестны, как никогда, — произнес он хриплым голосом обольстителя, с той характерной интонацией, которая еще ни разу не подводила его в подобных случаях. Он-то привык считать себя неотразимым во всем, что касалось любовных делишек!

— Я пришла сюда, т-только чтобы предупредить вас, — повторила Леона.

— А я вижу, что вы надели то самое платье, которое я выбрал для вас.

Глаза его остановились на ее обнаженных плечах и мягких, нежных бугорках грудей в том месте, где глубоко декольтированное по последней моде платье открывало крохотную ложбинку между ними. Тоненькие голубые жилки, заметные на юной коже, подчеркивали ее белизну и свежесть.

Леона инстинктивно подняла руки, мысленно упрекая себя, что не захватила с собой шаль или накидку, чтобы прикрыть наготу.

— Вы выбрали для меня! — воскликнула она гневно, отвлекаясь на мгновение от главной цели своего прихода. — Его подарил мне Хьюги!

— Неужели вы действительно верите, что Хьюго мог додуматься до этого или, расщедрившись, решил сделать приятное своей любимой сестренке? — осведомился Лью. — Я мог бы и сам преподнести его вам, но опасался, что вы не станете его носить. В любом случае вы должны оценить мой тонкий вкус.

От стыда и досады щеки Леоны вспыхнули густым румянцем.

— Если бы я знала, что это вы купили его для меня, я бы вышвырнула его в окно! — возразила она с горячностью.

В ответ он расхохотался, запрокинув голову, и смех его беспрепятственно разносился под сводами пещеры, отдаваясь гулким эхом.

— Сколько огня! Сколько страсти! — произнес он наконец. — Ну что ж, по крайней мере, я не совсем вам безразличен.

Слишком поздно она сообразила, что, действуя ей на нервы, он стремился вызвать ее на откровенность, вынуждая дать волю своим затаенным чувствам, и преуспел в этом. Он часто прибегал к подобному приему, после чего она всегда испытывала горькое сожаление при мысли о своей несдержанности, считая ее вульгарной.

Если бы только она могла заставить себя относиться к Лью с ледяной отчужденностью! Будь она на самом деле полностью равнодушна к нему, он не имел бы над ней никакой власти. Для нее это было совершенно очевидно, и тем не менее ему всегда каким-то образом удавалось усыпить ее бдительность, повергая в дрожь одним фактом своего существования, тогда как единственным ее желанием было забыть о нем и никогда больше не видеть.

Словно почувствовав, что зашел слишком далеко, он продолжал:

— Расскажите мне о ваших новостях. Я больше не буду вас дразнить.

Несмотря на то что люди, сидевшие вокруг костра, не могли слышать ни слова из их разговора, Леона заметила, что все они замерли в напряженном ожидании.

Они отлично понимали, что только сообщение чрезвычайной важности побудило ее появиться среди них, и, всматриваясь в их грубоватые, но полные внимания лица, она снова бросила беглый взгляд на человека с окровавленной щекой и кляпом во рту и быстро спросила:

— Кто он?

— Предатель, — коротко ответил Лью, следивший за нею краешком глаза.

— П-предатель? — пробормотала Леона чуть дыша и вздрогнула. — Вы имеете в виду, что он выдал тайну… этого места?

Лью покачал головой;

— Нет, до этого дело не дошло. Он успел узнать совсем немного, но рассчитывал на большее. К счастью, мы вовремя поймали его с поличным — к счастью для нас, разумеется.

— Что вы х-хотите с ним с-сделать?

Леона сознавала, что не вправе не задать этот вопрос, хотя ответ ей был заведомо известен. Вид несчастного был ужасен: из зияющей раны на щеке и глубокого шрама на лбу струилась кровь, тяжелые веки были наполовину сомкнуты, рот чуть приоткрыт, на всем его облике уже лежала печать обреченности. Глядя на его изорванную в клочья куртку, она догадалась, что его жестоко избили. На голове его также виднелись следы крови — вероятно, его волочили за волосы, — и сквозь порванные штаны просвечивала кожа на коленях, вся в синяках и ссадинах.

— Вы спрашиваете, что мы собираемся с ним сделать? — произнес Лью жестко, повышая голос. — Нам придется выколоть ему глаза и отрезать язык. Затем мы отсечем ему обе руки, чтобы впредь наши враги не смогли получить от него ни единой строчки. Но даже после этого у него еще остается возможность провести их сюда, так что для верности мы отрубим ему ступни ног. А потом…

Леона, вскрикнув, заткнула уши руками.

— Перестаньте! — Голос ее дрожал. — Перестаньте!

Ни с-слова больше. Я не в с-силах этого вынести.

— Но вы должны слышать, — настаивал Лью, — и он тоже. Перед вами шпион, подлая змея, затесавшаяся среди нас, чтобы через преданных нам людей добывать нужные ему сведения и передавать их тем, кто всеми способами норовит разделаться с нами.

— Почему бы вам не п-покончить с ним сразу? — прошептала Леона. — Это было бы б-более великодушно.

— У нас нет причин с ним церемониться, — отрезал Лью. — Он приговорен и должен умереть — в свое время.

Неужели теперь, когда он видел наши тайные ходы и наши лица без масок, мы позволим ему снова выйти на свет божий? Но в назидание остальным его смерть будет медленной — да, очень медленной и мучительной. Впрочем, я полагаю, вам бы не хотелось стать всему этому свидетельницей.

Леона понурила голову.

— Я с-сейчас же уйду, — запинаясь, ответила она. — Я здесь только для того, чтобы передать вам, как просил меня Хьюги, что к нам в замок неожиданно приехал лорд Чард.

— Лорд Чард! — не спеша повторил за ней Лью.

— Он получил распоряжение его величества искоренить контрабанду на побережье. Ему поручено арестовать всех, кто к ней причастен, и п-привлечь их к с-уду.

Каждое слово давалось Леоне с невероятным трудом, язык почти не слушался ее, однако Лью все понял.

— Стало быть, этот вечер его светлость проведет с вами? — спросил он, на сей раз без тени насмешки в голосе и с таким многозначительным выражением, словно в уме у него уже сложился план действий, многократно проверенный и продуманный до мельчайших подробностей.

— Неизвестно, как долго он пробудет у нас, — ответила Леона. — Он явился без приглашения и знает, знает обо всем, что тут происходит, я уверена в этом!

Она непроизвольно повысила голос в конце фразы, и тут же несколько мужчин рядом с нею повскакивали с мест.

— Кто еще знает? — угрюмо осведомился один из них. — О ком это вы там болтаете?

— Сидите спокойно и не шумите, — огрызнулся Лью. — Ни к чему разводить панику. Мисс Леона пришла предупредить нас, что сегодня вечером в замке гости.

Поэтому мы не станем выгружать товар на берег, но дадим сигнал на яхту опустить его на дно залива. Мы поднимем его потом, когда побережье освободится.

— А-а, так-то будет лучше, — отозвался другой, судя по тону, старик. — Что-то не шибко нам хочется рисковать.

— Может быть, имеет смысл просто отослать яхту обратно? — тихо спросила Леона у Лью.

— Постарайтесь отвлечь внимание его светлости и не позволяйте ему выглядывать в окна, выходящие на море, — последовал ответ. — Вам, с вашей внешностью, это более чем легко. Займите его разговором, и тогда ему едва ли придет в голову глазеть по сторонам.

Леона поджала губы в знак неодобрения.

— Это все, что я хотела вам сообщить, — сказала она.

— Передайте Хьюго, что он может на меня положиться. Все будет сделано как надо. А теперь я должен вас проводить.

— Спасибо, но я лучше дойду сама.

— А если я стану настаивать?

В ее памяти всплыл узкий проход в туннеле, явно слишком тесный для них двоих, и Леона отчетливо представила себе, как он украдкой сжимает ее ладонь в своей, прильнув к ней всем телом.

— Одна я доберусь быстрее, — ответила она. — Мне нельзя задерживаться! Скоро они выйдут из столовой, и мне необходимо быть там.

Говоря это, девушка круто повернулась и наклонилась, чтобы подобрать фонарь. Но Лью оказался проворнее, и, прежде чем ей удалось схватить его, холодные крепкие пальцы Куэйла снова вцепились в нее, словно пытаясь удержать.

— И у вас хватит смелости?

Он нарочно поддразнивал ее, и в порыве ярости Леона отчаянным усилием вырвала фонарь из его сжатых в кулак рук. Услышав его довольное хихиканье, она, не промолвив больше ни слова, метнулась прочь от него через щель в темноту пещеры и далее бегом, без оглядки по уже знакомому ей подземному ходу. Только хорошо развитое чувство равновесия спасло ее от падения на острые камни, но тут ей вдруг почудился звук шагов за спиною, и, подгоняемая паническим страхом, она помчалась вперед еще быстрее. Миновав благополучно оба потайных отверстия, она достигла наконец главной двери погреба, в которой торчал оставленный ею ключ.

Поставив фонарь на дубовую скамейку, она задула свечу, повернула ключ в замочной скважине и очень

Глава 3

— У вас на платье кровь, — тихо произнес лорд Чард.

— Кровь? Д-да, это кровь, — дрожащим голосом ответила Леона, подыскивая наугад хоть какую-нибудь отговорку, более или менее правдоподобное объяснение, откуда здесь взялось злосчастное пятно, однако все, что ей приходило на ум, — это глубокая кровоточащая рана на щеке предателя, его чуть приоткрытый рот, дрожащие веки и затуманенный страданием взгляд.

— Я… я уколола палец… — начала она было, но тут последние силы оставили ее. Комната стремительно закружилась, в глазах потемнело, и девушка почувствовала, что оседает на пол.

Леона попыталась ухватиться за кого-то или за что-то — она не успела разобрать точно, и потом на несколько минут еще теплившийся в ней огонек сознания исчез, растворился в беспросветной мгле. К счастью, обморок продолжался недолго, и когда она снова пришла в себя, то обнаружила, что чьи-то сильные руки бережно подхватили ее и несут через зал вверх по лестнице.

В первый момент она подумала, что это Хьюго, но, насколько она помнила, брат никогда прежде не держал ее на руках, по крайней мере, с такой сверхъестественной уверенностью и решительностью. Они преодолели по меньшей мере дюжину ступенек, прежде чем наша героиня, собравшись с мыслями, догадалась, кто это был.

— Со мной… все в порядке, милорд, — пробормотала она, едва дыша.

— Лежите спокойно, — скомандовал он, как ей показалось, строгим и не допускающим возражений тоном.

— Я не з-знаю… как это п-получилось… — робко объяснила она.

— Вам лучше не разговаривать, — ответил лорд Чард. — Скажите мне, где ваша комната?

— Направо… в конце к-коридора… — с трудом вымолвила Леона.

…Он нес ее все дальше и дальше по проходной галерее, передвигаясь так легко, словно она была невесомой, и у Леоны возникло странное ощущение: ей представлялось, что она уносится вперед, в неведомые просторы, вслед за облаками в небе, оставляя все горести и тревоги позади. Вполне возможно, это чувство было всего лишь наваждением, болезненной фантазией, порожденной слабостью, но все же ей стоило немалого труда взять себя в руки, вспомнив, что этот человек, столь великодушно пришедший сейчас ей на помощь, на деле таил в себе угрозу и его следовало остерегаться.

К тому времени они уже находились в старой части замка, построенной в эпоху Тюдоров, с узкими извилистыми коридорами, низкими потолками и деревянными половицами, издававшими резкий скрип под ногами лорда Чарда.

— Комната слева, — прошептала она наконец.

Дверь была не заперта, и он распахнул ее одним толчком. В комнате царил полумрак, он на миг остановился на пороге, по-прежнему крепко прижимая девушку к себе, пока его глаза не освоились с темнотой и в тусклом свете, проникавшем из коридора, не проступили очертания кровати. Затем с неожиданной для Леоны мягкостью он уложил ее на перину, подсунув под голову подушку и осторожно высвободив руки, как будто она казалась ему настолько хрупкой, что любое резкое движение могло причинить ей вред.

Она хотела поблагодарить его, но слова не шли с языка, он же, не дожидаясь изъявлений признательности, взял свечу со столика рядом с кроватью, выйдя в коридор, зажег ее от одной из многочисленных тонких свечек, горевших в канделябрах, и принес обратно в комнату. Поставив свечу на место, он выпрямился, пристально глядя на Леону сверху вниз. Девушка была очень бледна, расширившиеся зрачки еще хранили следы пережитого ужаса, к которому добавилось удручающее сознание собственного бессилия. Безусловно, он подметил все: ее судорожное, взволнованное дыхание, едва уловимое дрожание губ, багровое пятно на белом платье и чуть пониже — брызги грязи на подоле, там, где он волочился по дну туннеля.

И когда, казалось, от его внимания не ускользнула ни одна, даже самая незначительная подробность, он внезапно обернулся и испытующе посмотрел ей прямо в лицо, словно надеясь таким образом проникнуть в самые заветные глубины ее души. Леона была еще слишком слаба, приступ дурноты застал ее врасплох, и поэтому у нее не хватило воли сопротивляться. Вместо этого она только прикрыла глаза, чувствуя, как бледные щеки заливает обжигающий румянец смущения, а из-под сомкнутых темных ресниц медленно, одна за другой, струятся непрошеные слезы.

— Вам нездоровится, — произнес лорд Чард. — Я позвоню вашей горничной.

— Н-никто не придет, — ответила она, всхлипывая. — Слуги, должно быть, все на кухне. П-поймите, ваша светлость, ведь мы не ждали гостей, и у них сейчас так много д-дел…

— Тогда не могу ли я вам помочь? Вы нуждаетесь в уходе.

В его голосе было столько искренней теплоты и сочувствия что глаза Леоны моментально раскрылись от изумления.

— Но я — я совершенно здорова, — отозвалась она с таким видом, как будто собиралась его утешать. — Это был просто небольшой обморок. Мне уже л-лучше.

В подтверждение своих слов она слегка приподнялась на локтях, но от этого усилия голова у нее закружилась, и она, простонав, снова в изнеможении опустилась на подушки.

— Не шевелитесь, — сказал он. — Я принесу вам воды.

Он подошел к умывальнику, наполнил стакан холодной водой и поднес к ее губам, заботливо поддерживая левой рукой белокурую головку девушки. Леона отхлебнула, и под воздействием живительной, освежающей горло влаги остатки недомогания развеялись, как не бывало.

— Спасибо, — пробормотала она, слабо улыбнувшись. — Из вас вышла бы отличная с-сиделка.

— Мне действительно не раз приходилось ухаживать за ранеными на войне, — ответил лорд Чард. — Я помню, какое страшное потрясение испытал, когда впервые увидел бессчетное число людей, кричащих от боли и истекающих кровью. Мне даже казалось, что я никогда не смогу к этому привыкнуть, но со временем стал относиться к подобным зрелищам более равнодушно.

Леона опять зажмурила глаза. Она слишком хорошо понимала, о чем он говорил. Он оказался гораздо проницательнее, чем можно было предположить, и, похоже, догадался, что именно вызвало у нее столь сильный безотчетный ужас, отразившийся на всем ее облике. Это была близость смерти, а возможно, чего-то еще более жуткого, нежели смерть… «Я должна остерегаться его», — повторяла она себе вновь и вновь, отчаянно стиснув руки и стараясь вернуть себя к действительности, дабы ненароком не угодить в западню.

Лорд Чард между тем отнес пустой стакан и, остановившись посредине комнаты, с интересом осмотрелся вокруг. Пламя свечи осветило крохотный будуар, обставленный Леоной по собственному вкусу любимыми предметами, собранными ею со всех уголков замка.

Комнатка с зарешеченными окнами, выходившими в сад, выглядела совсем маленькой, но довольно уютной.

На широком, устланном подушками кресле у подоконника лежало несколько книг, по-видимому только что прочитанных ею. Подпорки кровати флорентийской работы, украшенной резьбой и позолотой, были выполнены в виде фигурок ангелов. Ее когда-то привез из Италии предок Леоны, четвертый баронет, известный как большой ценитель и коллекционер изящных вещей.

Прелестная картина над камином, изображавшая херувимов, играющих с гирляндами роз, несомненно, тоже появилась в доме благодаря ему. Кроме того, здесь нахолилась prie-dieu[5] орехового дерева, судя по отделке, испанского происхождения, а также миниатюрный туалетный столик в стиле королевы Анны, очаровательный в простоте своих линий, и несколько стульев, покрытых затейливым резным орнаментом и увенчанных короной, свидетельствующей о том, что они вышли из придворных мастерских Карла Второго. Каждая деталь обстановки, казалось, имела свое особое значение и сама по себе радовала взор неброской красотой. И повсюду были цветы, наполнявшие интерьер восхитительным ароматом, расставленные в вазах с таким изяществом и фантазией, что любой из букетов производил впечатление законченного произведения искусства.

— Значит, это и есть ваша комната, — промолвил лорд Чард.

— Да, это мое самое любимое место, единственное, где я по-настоящему чувствую себя дома, где все мне дорого и близко, — ответила Леона непроизвольно, не отдавая отчета в своих словах. Она как бы поведала ему, сама того не желая, о своем одиночестве, о том населенном поэтическими образами мире, в котором она существовала, когда Хьюго не было рядом и никто, кроме слуг и лавочников, не переступал порога замка.

Лорд Чард, нагнувшись, поднял одну из книг.

— Я вижу, вы читаете «Возвращенный Рай»[6], — заметил он. — Вы полагаете, что нашли здесь тот рай, к которому в душе стремитесь?

— Может быть, я не очень ясно представляю его себе, — призналась Леона. — Во всяком случае, иначе, чем это описано у Мильтона. Мой рай похож скорее на весенний сад, полный птиц и цветов, где море всегда спокойно и ласково, солнечные лучи пробиваются через листву деревьев и каждое дуновение ветерка волнует и завораживает, словно общаешься с близким другом. Вот что такое для меня Небеса…

Она снова говорила, не задумываясь, забыв о том, кто перед нею. Внезапно щеки ее вспыхнули, и она произнесла поспешно:

— Но я з-задерживаю вас, милорд. Вам все это вряд ли интересно. Мне намного лучше, клянусь вам, да и мой брат, должно быть, заждался вас внизу.

Лорд Чард положил книгу обратно и повернулся к двери.

— Вы уверены, что вам опять не станет плохо?

— Вполне, — отозвалась Леона. — Еще раз спасибо вам за все.

— Не стоит благодарности, — мягко ответил он. — Напротив, мне кажется, это я виноват в том, что вы так расстроены. Мой приезд сюда, очевидно, доставил вам массу затруднений.

В словах его явно содержалось нечто большее, чем обычное извинение. Знал ли он, в какое неимоверно затруднительное положение их поставил? Догадывался ли он, что в этот самый момент экипаж яхты, пересекшей Ла-Манш, получил сигнал опустить груз под воду, потому что Лью Куэйл и носильщики не осмелились выйти на лодках в море, чтобы переправить его на берег?

Леоне нечего было сказать. Ей не хотелось разубеждать его даже из вежливости, и, когда она промолчала в ответ, лорд Чард положил руку на дверь.

— Спокойной ночи, мисс Ракли! Надеюсь, ваш сон ничто не потревожит.

— Того же и я желаю вашей светлости.

Приподнявшись, она наблюдала, как он вышел, закрыв за собой дверь. Затем она прислушивалась к звуку его удалявшихся шагов, пока они не растаяли в глубине коридора.

Когда кругом воцарилось безмолвие, нарушаемое лишь биением ее сердца, девушка закрыла лицо руками.

С той самой минуты, когда Хьюго неожиданно приехал, чтобы сообщить ей о том, что лорд Чард находится на пути в замок, она постоянно чувствовала себя на краю пропасти. Все события последних часов обрушились на нее волною страха и мрачных предчувствий: предобеденная суматоха, напряжение, вызванное затянувшейся трапезой, опасения за будущее — свое и брата — и этот безрассудный, полный отчаяния рывок через туннель, чтобы предупредить Лью Куэйла.

При одной мысли о нем пальцы ее задрожали, она глубоко, судорожно вздохнула. Ах, как она его ненавидела! Все в нем — выражение его глаз, издевательские нотки в голосе, фамильярный изгиб губ — казалось ей воплощением зла, порочности и коварства, словно он был самим дьяволом во плоти.

Стараясь избегать любых воспоминаний о нем, забыть чувство отвращения от прикосновения его шершавой ладони, она снова явственно увидела перед собою лицо связанного человека, его окровавленную грудь, и промелькнувшее в ее сознании видение крови, сочившейся из его ран, тут же напомнило ей о пятне, оставшемся на юбке. С внезапно вернувшейся к ней энергией Леона спрыгнула с постели, быстро расстегнула крючки платья и сбросила его на пол.

Когда Хьюго подарил ей это платье, Леона нашла его великолепным, однако от природы она была слишком скромна и непритязательна, чтобы носить его. Теперь, когда она узнала правду, никакая сила на свете не могла бы вынудить ее снова надеть на себя платье, которое прошло через руки Лью Куэйла. Возможно, он выбрал его с помощью одной из женщин сомнительного поведения, увивавшихся за ним. Лью наверняка представлял ее себе в новом наряде, и при всей своей неприязни к нему она не могла отрицать, что со свойственной ему проклятой ловкостью он ухитрился купить платье, которое не только пришлось ей к лицу, но и сидело как влитое. Каким образом он сумел с такой точностью определить ее размеры? Само это соображение заставило ее вздрогнуть от омерзения. Мягкая белоснежная материя казалась ей теперь чем-то скользким, тошнотворным, до чего боязно было даже просто дотронуться, а тем более коснуться живым, теплым телом.

Оставив платье лежать на полу, она натянула ночную рубашку и забралась под одеяло. Однако вздремнуть ей не удалось. Она без сна распласталась на постели, поворачиваясь в темноте с боку на бок, в бессвязных молитвах умоляя небеса сжалиться над несчастным, которому еще до рассвета предстояло расстаться с жизнью, и позволить ему умереть по возможности быстро и без страданий, хотя и понимала, что это совершенно безнадежно.

Леона знала, что контрабандисты по всему побережью были способны на поступки, чудовищные по своей жестокости. С самого детства ей приходилось слышать рассказы о том, каким бесчеловечным пыткам они подвергали попавших к ним в руки служащих таможни, как уличенных в шпионаже или доносительстве ослепляли, прежде чем медленно умертвить их. Но одно дело — судить о подобных вещах по слухам, и совсем другое — увидеть своими глазами, как это происходит.

На протяжении долгих часов ночи она испытывала острую, почти физическую боль от жалости к жертве и не менее жгучую ненависть и презрение к его мучителям. Но над всем остальным преобладало щемящее ощущение прострации и душевной пустоты. Она ничего не могла сделать, ничем не могла помочь ему, кроме молитв, хотя и сознавала, что даже самых искренних и горячих сердечных излияний было недостаточно.

Она не слышала, как Хьюго и его гости разошлись по своим комнатам. Лорд Чард и Николас Уэстон разместились в западном крыле, но спальня Хьюго находилась всего лишь за несколько дверей от ее собственной, и ее удивило, что он не зашел проведать ее перед сном.

Она прислушивалась и ждала и, когда в конце концов он так и не появился, поднялась с постели и отдернула занавески. Заря только занималась, парк был еще погружен в густую тень, но небо на востоке мерцало золотисто-розовым светом. Легкая дымка окутывала все вокруг, предстоящий день обещал быть жарким и безоблачным. Птицы уже проснулись, и цветы едва начали раскрывать свои лепестки, словно замерев в ожидании восходящего солнца. Тишина и очарование предутреннего сада немного ослабили тревожное смятение в сердце Леоны.

Отвернувшись от окна с едва различимым вздохом, она заметила свое платье, лежавшее на дубовом паркете, там, куда она бросила его накануне, и, отведя поспешно взгляд, начала одеваться. Леона облачилась в старенькое серое ситцевое платье, которое носила уже столько времени, уложила волосы, затем, слегка содрогнувшись от отвращения, подобрала белый шелк и вышла в коридор.

Свечи давно догорели, но она двигалась вперед осторожно и уверенно, ее серое платьице растворялось в полумраке охваченного сонной негой дома, делая ее похожей на призрак. Дойдя до комнаты Хьюго, она обнаружила, что дверь открыта, и заглянула внутрь. Комната оказалась пустой, портьеры не были опущены, и достаточно было беглого взгляда, чтобы убедить, что на кровати этой ночью никто не спал.

«Что могло случиться? — недоумевала Леона. — Неужели у Хьюго хватило глупости отправиться на поиски Лью Куэйла, воспользовавшись отсутствием лорда Чарда?»

Подталкиваемая ужасным подозрением, девушка сбежала вниз по лестнице и помчалась через зал в гостиную. Но когда она приоткрыла дверь и увидела, что там творилось, то не знала, смеяться ей или негодовать.

Хьюго развалился на софе в углу, голова его запрокинулась, нога покоилась прямо на атласной диванной подушке. На полу рядом с ним валялась разбившаяся вдребезги рюмка, по-видимому выскользнувшая из его вялой руки, когда он окончательно впал в беспамятство. В кресле напротив, раскинув ноги, полулежал Николас Уэстон. Он тоже крепко спал, и с каждым вздохом его пьяный храп разносился по всей комнате, заглушая тиканье каминных часов. Между ними на маленьком столике стоял опустевший графин.

Некоторое время Леона смотрела на них в нерешительности, потом на цыпочках пересекла гостиную, отодвинула занавески и настежь распахнула створки широкого французского окна[7].

Бодрящая прохлада летнего утра ворвалась в помещение, унося прочь винные пары и тяжелый запах табака. Не дожидаясь, однако, пока приток свежего воздуха разбудит обоих джентльменов, она вышла на террасу и, все еще сжимая в руке злополучное платье, направилась через розарий в сторону запущенного фруктового сада, начинавшегося сразу за газонами. Трава была покрыта обильной росой, но Леона словно не замечала, что ее легкие комнатные туфли промокли до самых чулок. Она брела как бы наугад, погруженная в невеселые размышления, и даже романтическая красота ее любимого парка оставляла ее в этот момент равнодушной.

У окраины сада, на маленьком, специально расчищенном участке, было устроено кострище, где обычно сжигали опавшие листья, сорную траву с клумб и прочий мусор. Слабый солоноватый ветерок, дувший с моря, слегка развеял покрывавший его серый пепел.

Подняв одну из обуглившихся палок, Леона разворошила золу, оказавшуюся, как она и предполагала, еще теплой и тлеющей снизу. Только вчера, собирая цветы, она видела, как старик садовник разводил здесь костер, и вдыхала пряный аромат расстилавшегося по лужайке дыма.

Положив свою ношу на влажный дерн, она принялась собирать валежник и засохшие ветки, складывая их в кучу на горящие уголья, и вскоре золотисто-алое пламя взметнулось к небу, издавая глухое потрескивание. Тогда Леона, повинуясь внутреннему порыву, схватила свое платье и резким жестом, вобравшим в себя всю ее ненависть, отчаяние и боль, швырнула его в костер.

Она стояла рядом, молча наблюдая, как огонь пожирает тончайшую шелковую материю, изысканное творение французских модельеров, широкую ленту, поддерживавшую ее юную грудь по моде времен Директории, впервые введенной при Наполеоне и еще сохранявшей свою популярность спустя пять лет после его поражения при Ватерлоо.

А теперь оно горело. Ей вдруг показалось, что перед глазами вновь промелькнуло кровавое пятно, и девушка поспешно отвернулась. Она не желала больше его видеть. Оно превратилось в пепел… Если бы она могла точно так же уничтожить, изгладить раз и навсегда из памяти то, что случилось минувшей ночью, то, что она видела и слышала! Но она сознавала, что это испытание оставило слишком глубокий след в ее душе и, проживи она на свете хоть целый век, ей никогда не удастся забыть об этом.

Леона отошла от костра и тут же, к своему ужасу» обнаружила, что она не одна. Кто-то стоял на самом конце садовой дорожки, там, где деревья расступались, образуя живописную поляну. Очевидно, за ней следили и она понятия не имела, как долго этот человек здесь находился.

Леона приблизилась к нему, и, поскольку больше не чувствовала себя слабой и беспомощной, как несколько часов назад, в душе ее нарастало раздражение оттого, что ее уединение так бесцеремонно нарушили.

— Вы встали рано, милорд, — сказала она, едва оказавшись в пределах слышимости. — Надеюсь, ваша кровать была достаточно удобной?

— Благодарю вас, я выспался превосходно, — ответил он. — Но, как и подобает бывалому солдату, я привык вставать с зарей. Спать после восхода солнца мне кажется излишеством.

— Если вы пройдете в дом, я распоряжусь немедленно приготовить для вас завтрак, — предложила Леона натянутым тоном.

— Нет нужды торопиться, — спокойно заметил он. — Я готов подождать.

— Я бы не хотела вас стеснять, — холодно возразила Леона, стараясь не смотреть на него, опасаясь встретить на себе его проницательный, острый взгляд, и, как ни странно, невольно умерить свой гнев. Она уже слишком хорошо понимала, насколько обманчивой была его улыбка!

Когда он не ответил, девушка украдкой подняла на него глаза, и под пристальным взором лорда Чарда ей не оставалось ничего иного, как признать, что его костюм из синевато-стального цвета габардина изумительно шел ему и кипенно-белый, без единого пятнышка галстук был завязан на щегольской манер умелой рукой.

Почему Хьюги не берет пример с него, спрашивала она себя с горечью, вместо того чтобы, напившись до бесчувствия, валяться в растрепанном виде на диване с разинутым ртом и взъерошенной шевелюрой, прилипшей ко лбу?

Как будто снова разгадав ее мысли, лорд Чард произнес:

— Боюсь, мой секретарь ввел вашего брата в искушение прокутить с ним всю ночь напролет — или, может быть, наоборот?

Говоря это, он улыбнулся, и по лукавому блеску в его глазах Леона догадалась, что произошло. Двое молодых людей с упорством, достойным лучшего применения, подпаивали друг друга на спор за столом, но так и не успели выяснить, кто же из них в конечном счете остался победителем. Девушка, в свою очередь, тоже не могла удержаться от улыбки.

— Что за глупый способ проводить вечер, — сказала она.

— Вполне с вами согласен, — отозвался лорд Чард. — Конечно, было бы гораздо разумнее с их стороны воспользоваться случаем, чтобы побеседовать о политике, философии, мировых делах или, как ваш покорный слуга, удостоиться чести любоваться замечательными сокровищами, обладательница которых тонко чувствует и умеет ценить истинную красоту.

Леона не сразу сообразила, на что он намекал, потом коротко рассмеялась.

— Вы имеете в виду предметы в моей спальне? — спросила она. — Я вовсе не считаю себя знатоком по этой части и собрала их вместе просто потому, что они мне нравятся.

— Восхищаюсь вашим прекрасным вкусом, — ответил лорд Чард с поклоном.

— Они не представляют собой большой ценности, — пробормотала она слегка рассеянно, как бы следуя за ходом своих собственных раздумий. — Моему отцу пришлось продать большинство вещей, за которые он мог выручить приличную сумму, в том числе старинные полотна из галереи и почти все фамильное серебро.

— Разве деньги имеют значение, когда речь идет о гармонии и совершенстве? — возразил лорд Чард. — Скажите мне, какую цену вы бы предложили за это?

Тут он вынул из кармана позолоченный ножик и срезал одну из роз, только начинавшую распускаться, белую, с едва заметными розовыми прожилками. Ее лепестки, покрытые капельками росы, были неподражаемы в своей свежести и безупречности формы. Он подержал цветок в руках, словно присматриваясь к нему, и затем поднес его девушке.

— Миллион фунтов! — ответила она, смеясь. — И половину моего королевства в придачу.

— Возможно, наступит день, когда кто-нибудь попросит вас об этом, — произнес он мягко.

Леона устремила на него вопросительный взгляд, невольно повинуясь притягательной силе его глаз, и тут же почувствовала, как холодок пробежал у нее по жилам. Даже самой себе она не могла бы объяснить почему, но ей казалось, что это мгновение было наполнено глубоким, сокровенным смыслом для них обоих — и огненный шар солнца над их головами, и нежное благоухание роз, и эта торжественная, благоговейная тишина, нарушаемая только веселым щебетанием птиц.

Он смотрел на нее с таким видом, будто хотел что-то сообщить ей и не решался… Если бы только она могла знать, что именно.

— Я… я вас не понимаю, — с запинкой выговорила Леона, совершенно не задумываясь над своими словами, движимая единственным желанием — прервать тягостное молчание, которое, как ей представлялось, она не в состоянии была вынести.

В ответ он протянул ей розу. Леона взяла ее дрожащими от волнения пальцами и быстро отошла от него прочь.

— Я д-должна справиться на кухне насчет завтрака, милорд, — промолвила она в замешательстве и поспешно удалилась, ее серое платье растворилось в ярких бликах солнца, игравших на поверхности распахнутого окна.

Лорд Чард на мгновение замер на месте, глядя вслед Леоне. Потом он повернулся спиною к дому, уставившись в глубину сада, туда, где посыпанная гравием дорожка спускалась вниз, к реке. По-видимому, он был всецело погружен в какие-то, ведомые лишь ему одному, размышления и расчеты, пока внимание его не отвлек звук шагов позади, и хриплый голос рядом с ним произнес:

— Вам удалось что-либо обнаружить, милорд? Я вижу, вы сегодня поднялись чуть свет.

На лице Николаса Уэстона застыло тупое выражение, помятый галстук съехал набок, волосы были взъерошены, на подбородке пробивалась обильная щетина. Лорд Чард не удостоил своего секретаря ответом, а лишь окинул его с головы до ног выразительным взглядом, который, однако, оказывал на служивших под его началом солдат более сильное воздействие, чем самый суровый выговор, полученный от любого другого офицера. Николас Уэстон густо покраснел:

— Кажется, прошлой ночью я выпил лишнего, милорд. Должно быть все дело в коньяке — этот проклятый напиток ударил мне в голову. Готов поклясться, что он более крепок на вкус, когда за него не платят таможенных пошлин.

— Я полагаю, Николас, — прервал его лорд Чард ледяным тоном, — что мы отложим разговор на эту тему до тех пор, пока вы не приведете себя в порядок и не побреетесь. Здесь мисс Ракли, и мне не хотелось бы, чтобы мой подчиненный попался ей на глаза в таком виде.

Словно побитый хозяином пес, Николас Уэстон отвернулся и, не сказав ни слова, поплелся обратно к дому, между тем как лорд Чард, заложив руки за спину, медленно прогуливался взад и вперед по террасе, меряя ее шагами, будто палубу корабля, и впервые за все утро между бровями его залегла глубокая складка.

Спустя некоторое время на пороге дома появилась Леона.

— Извините, что я побеспокоила вас, милорд, — начала она не без смущения, — но кухарка интересуется, что вы предпочитаете на завтрак. Она собиралась подать специально для вас бараньи отбивные, паштет и, вероятно, буженину, но слуга, которого мы послали в деревню за продуктами, еще не вернулся, и я боюсь, что, если вы не расположены ждать, придется ограничиться яичницей с беконом.

— Яичница с беконом — мое самое любимое блюдо, — невозмутимо заметил лорд Чард.

— Чудесно! — воскликнула Леона, сразу просияв. — Тогда завтрак будет готов через несколько минут.

Девушка снова исчезла за дверью, а лорд Чард продолжал расхаживать из стороны в сторону, но теперь облачко грусти исчезло с его лица и на губах появилась слабая улыбка.

В задних комнатах дома Леона, передав необходимые указания миссис Берне, как раз заглянула напоследок в столовую, чтобы удостовериться, не забыл ли старый Брэмуэлл положить на стол чистую льняную скатерть, когда перед нею вдруг возник Хьюго, уже успевший умыться, побриться и сменить костюм, но очень бледный и с темными кругами под глазами.

— Вот ты где, Леона! — бросил он на ходу. — Я искал тебя повсюду. Где ты пропадала, скажи на милость?

— То же самое и я хотела спросить у тебя, — возразила она с улыбкой. — Сегодня рано утром я побывала у тебя в комнате и увидела, что кровать пуста.

Хьюго схватился за голову и застонал.

— Черт бы побрал этого Уэстона! — воскликнул он. — Я-то рассчитывал, что он и Чард к концу вечера будут пьяны в доску, но Чард ускользнул от нас прежде, чем я догадался его остановить, а Уэстон наливал мне рюмку за рюмкой до тех пор, пока я мог хоть немного соображать а что было потом, честное слово, не помню, хоть убей!

Леона от души рассмеялась, вся искрясь весельем.

— Ох, Хьюги, вечно ты попадаешь в истории. У тебя болит голова?

— Ужасно, — сознался он. — У меня пересохло в горле, и, между нами говоря, я просто вне себя после вчерашнего.

— Завтрак скоро будет готов, — успокаивающим тоном заметила Леона.

— При чем здесь завтрак? — Хьюго тяжело вздохнул. — Что случилось? Ты говорила с Лью?

— Я сказала ему, — отозвалась Леона, и глаза ее помрачнели, — Ну, тогда ему должно быть ясно, что делать, — промолвил Хьюго. — Я только надеюсь, что у него хватит ума спрятать куда-нибудь подальше навьюченных лошадей.

— Они в деревне, — ответила Леона тихо; — Не думаю, чтобы лорд Чард мог их обнаружить.

— Откуда мы знаем, сколько проклятых шпиков увивается за ним, — возразил Хьюго резко.

— Конечно, такая возможность не исключена, — задумчиво произнесла Леона. — Но мне почему-то кажется, что его светлость не станет ничего предпринимать за нашей спиной. Это на него не похоже.

— Дьявольщина! С чего ты взяла? — рассердился Хьюго. — Для Чарда это предприятие ничем не отличается от очередного сражения с войсками Бони. Он будет добиваться своего всеми доступными средствами и уж наверняка не остановится ни перед чем.

— Может быть, ты и прав, — промолвила Леона с тревогой в голосе. Вместе с тем ей трудно было представить себе лорда Чарда в роли следователя, хладнокровно отдающего приказ своим людям обыскать деревни и одновременно изящными манерами и лестью усыпляющего бдительность своих жертв, пока не настанет пора нанести решительный удар. Возможно, она и ошибалась, но, так или иначе, подобного рода обман противоречил тому впечатлению, которое производил на нее лорд Чард, даже несмотря на то, что она заранее считала его источником серьезной опасности для них обоих.

— Где он сейчас? — спросил Хьюго, вставая.

— На веранде, ждет, когда подадут завтрак, — ответила Леона.

— Тебе следовало бы предупредить меня раньше, — жалобно произнес Хьюго. — Я должен пойти и засвидетельствовать ему свое почтение.

Когда он повернулся к двери, Леона остановила его движением руки.

— Послушай, Хьюги! — сказала она. — Я знаю, что, пока лорд Чард здесь, не может быть и речи о том, чтобы доставить на берег новые партии груза, но неужели тебе не достаточно неприятностей? Теперь, когда нам стало известно, что тебя подозревают, не было бы правильнее покончить с этим раз и навсегда? Передать мистеру Куэйлу, что ты не желаешь больше принимать участие в его махинациях?

Хьюго посмотрел на нее в изумлении.

— У тебя, по-видимому, птичьи мозги, если ты действительно думаешь, что я пойду на это, — тотчас парировал он. — Неужели ты не понимаешь, что в любом случае я не могу сейчас порвать с ним? Даже если бы я, паче чаяния, и захотел так поступить, это было бы невозможно.

— Но почему? — настаивала Леона.

— Я могу сказать тебе точно почему, — ответил Хьюго. — Я погряз во всем этом по уши, и, если нам не удастся получить порядочную сумму наличными по крайней мере за две следующие партии товара, я конченый человек, на самом деле конченый, Леона!

— Да, но… как же ты мог? — спросила Леона, совершенно потрясенная услышанным.

— У меня не было выбора, — произнес Хьюго почти грубо. — Я никогда не был мастером давать объяснения, но если ты так уж хочешь узнать правду — я задолжал Лью Куэйлу более десяти тысяч фунтов!

— Но как? Почему? — допытывалась Леона.

— Не стоит прежде времени расстраиваться, — последовал ответ. — Он ссужал меня деньгами.

— На азартные игры? — спросила она резко.

— На это и на многое другое, — отрезал Хьюго. — Только не надо смотреть на меня с оскорбленным видом, будто святоша! Не считаешь же ты, что мне с самого начала доставалась большая часть выручки за товар?

Кроме того, я не располагал на первых порах достаточными средствами, чтобы вложить их в дело.

— Но ведь они использовали замок и наши подвалы; даже пещеры, в сущности, принадлежат нам.

— А ты попробуй это доказать, — иронически заметил Хьюго. — К твоему сведению, они обосновались там задолго до того, как я вернулся с войны. Конечно, путь по туннелю значительно безопаснее и потайные подвалы тоже имеют свои преимущества. Но ты же не настолько наивна, чтобы вообразить, будто они не в состоянии прекрасно обойтись и без нас. Им ничего не стоит подняться на лодках прямо от устья реки вверх, до самой деревни. Трактир, расположенный поблизости, — ничуть не менее надежное укрытие, чем наш замок, и при необходимости они всегда успеют проникнуть в пещеру по веревочной лестнице. Только в случае какой-либо непредвиденной опасности подземный ход сможет понадобиться для отступления.

— Стало быть, Лью Куэйл решил привлечь тебя на свою сторону, — произнесла Леона.

— Скорее напротив, это я захотел войти к нему в долю, — ответил Хьюго. — Я даже не был уверен, что мне удастся убедить его меня принять. Он всегда имел зуб против тех, кого он называет сливками общества. Это всем известно. Потом он встретил тебя, и я думаю, что именно это обстоятельство решило вопрос.

Леона словно вся похолодела изнутри.

— Какое я имею к этому отношение? — спросила она недоуменно.

— Очень большое, — ухмыльнулся Хьюго и продолжал со вздохом:

— Ради всего святого, Леона, давай не будем заводить разговоры об этом с утра пораньше. У меня раскалывается голова, и Чард, весьма вероятно, подслушивает у замочной скважины.

— Я и не предполагала, что дела так плохи, — отозвалась Леона глухо.

— Мне не хотелось бы тебя пугать, но, если мы не поднимем со дна моря доставленный прошлой ночью груз и не придумаем, как нам вернее переправить на берег следующий, все окончательно покатится в тартарары. Это должно быть сделано в ближайшие сорок восемь часов. Ставка слишком велика, Леона, и ты просто обязана мне помочь.

— Ах Хьюги, Хьюги! Если б только ты не был замешан во всем этом, — пробормотала Леона чуть не плача.

Она почувствовала, как слезы подступают у нее к глазам, но времени на дальнейшие расспросы не оставалось. В проеме двери, ведущей на кухню, показался старик Брэмуэлл, несший огромное блюдо яичницы с беконом. За ним следовала Роза с подносом, на котором лежали серебряные тарелки с аппетитными, только что поджаренными гренками, большим куском золотистого масла из Джерси и свежим медом.

— Боже праведный! И это все, что вы приготовили на завтрак? — воскликнул Хьюго с отвращением. — Чард подумает, что он попал в какой-нибудь сиротский приют.

Этого мне еще недоставало! — добавил он и внезапно поморщился от боли, едва шевельнув головой.

— Лорд Чард сам попросил подать ему яичницу, — возразила Леона. — И если ты послушаешься моего совета, выпей чашечку крепкого кофе. Это намного лучше, чем вино или эль, от которых твоя голова разболится еще сильнее.

Она пыталась заставить себя говорить естественно, несмотря на то что в глубине души была взволнована и ошеломлена только что услышанной новостью. Хьюги — должник Лью Куэйла! Как он мог быть настолько безрассудным, чтобы допустить такое? Как он мог позволить себе связаться с человеком, явно не заслуживающим доверия и — чтобы не сказать больше — весьма сомнительной репутации?

Но помимо опасности близкого разорения, помимо опасений за судьбу Хьюго, вызванных нависшей нал, ним угрозой, было нечто другое, даже более худшее, что вызывало в ней все возрастающее беспокойство и страх.

Этим худшим для Леоны была та странная интонация, с которой Хьюго произнес поразившие ее слова: «Потом он встретил тебя, и я думаю, что именно это решило вопрос».

Она вздрогнула всем телом. Каковы были подлинные намерения Лью Куэйла по отношению к ней? С какой целью ему понадобилось вовлекать Хьюго в свою преступную сеть?

Глава 4

— Я бы с радостью проехался верхом вдоль побережья сегодня после ленча, если у вас нет возражений, Ракли, — сказал лорд Чард, когда в половине первого пополудни они собрались в столовой, чтобы слегка перекусить.

Хьюго тотчас оторвал взгляд от тарелки с остывшей едой, и Леона заметила выражение страха в его глазах.

— Меловые холмы — не слишком привлекательное место для прогулки, — ответил он резко. — Я уверен, что вы, ваша светлость, получите гораздо больше удовольствия, выбрав другое направление.

— Мне очень хотелось бы также осмотреть деревню, — продолжал лорд Чард вкрадчивым голосом, как если бы Хьюго его не перебивал. — Насколько мне известно, она славится своим трактиром, который одно время часто посещался джентльменами… с большой дороги.

Леона затаила дыхание. Она понимала, что пауза перед последними тремя словами была сделана им намеренно.

— Ума не приложу, откуда до вас могли дойти такие вздорные слухи, — отозвался Хьюго сердито. — Этот трактир — всего лишь жалкая хибара, где деревенские парни распивают свой эль, и не представляет ни малейшего интереса для человека вашего круга, милорд.

— Напротив, мне очень любопытно, — возразил лорд Чард вполголоса.

Леона увидела хмурую складку на лице Хьюго, его сдвинутые брови и испугалась, что он может допустить грубость.

— Я распоряжусь насчет лошадей, — вмешалась она в разговор. — Вы, милорд, по всей вероятности, предпочтете оседлать одну из ваших собственных, а Хьюги недавно приобрел великолепного гнедого жеребца, о котором ему, конечно, не терпится узнать ваше мнение.

Вы, как я слышала, признанный знаток в том, что касается хорошей породы.

В действительности она никогда не слышала ничего похожего, но, к счастью, ее удар наугад попал в цель, поскольку лорд Чард скромно произнес:

— Весьма польщен подобным отзывом. Меня до крайности интересует все, что связано с чистокровными лошадьми. Вы помните того боевого скакуна, который был у меня во Франции, Ракли? Прекрасное животное, единственное в своем роде. У меня просто сердце разрывалось на части, когда его убило подо мной шальной пулей в одной из стычек с кавалерией Бони.

Хьюго немедленно пустился в пространные воспоминания о войне и о том, как варварски французы обращались со своими несчастными животными, пока предложение лорда Чарда отправиться на верховую прогулку вдоль берега моря не было почти позабыто.

Николас Уэстон за все, время трапезы едва проронил несколько слов. С темными кругами под глазами и осунувшейся физиономией, принявшей землистый оттенок, он выглядел совершенно больным. С видимой неохотой отщипывая пищу, он через силу отвечал на обращенные к нему вопросы, но Леона не смогла отделаться от ощущения, что его слабое здоровье послужило ему удобным оправданием за слишком вольное поведение минувшей ночью.

Как только с едою было покончено, Леона, предупреждая желание гостя, поспешила на конюшню. Когда она вернулась, Хьюго остался один в зале. Схватив сестру под руку, он увлек ее в библиотеку и поплотнее прикрыл дверь.

— Что за блажь взбрела Чарду в голову? — спросил он тихо. — Что он надеется обнаружить? Как ты считаешь, не следует ли мне предостеречь Лью, чтобы он и его люди держались отсюда подальше?

— Нет, нет, уверяю тебя, в этом нет нужды, — ответила Леона. — Никого из них нет поблизости, так что на этот счет ты можешь быть спокоен. Мистеру Куэйлу, так же как и всем в деревне, известно, что его светлость здесь, и, само собою, они будут настороже.

— Если б только я знал, что именно он пытается найти, — задумчиво произнес Хьюго. — По крайней мере, цель его мне ясна, но вот что может навести его на след?

Лодки, навьюченные пони, отпечатки ног на пляже? Бог свидетель, Леона, я не имею к таким вещам ни малейшего отношения.

— И на том спасибо, — промолвила она со вздохом. — Да Хьюги, и зачем только ты позволил втянуть себя во все это!

— Сейчас уже слишком поздно об этом говорить, — отрезал Хьюго. — Но у меня нет желания оказаться в один прекрасный день с петлею на шее или быть отправленным на каторгу. Это дело нешуточное.

— Он не посмеет так поступить с тобой! — с жаром воскликнула Леона.

— Очень даже посмеет, если его подозрения оправдаются. Не думай, что, пустив в ход любезности, тебе удастся сбить его с толку. Чард тверд как сталь. Он всегда был таким. Он приложит все усилия, чтобы добиться своего, и если в этой стране существует человек, способный пресечь ввоз контрабанды из Франции, то это, без сомнения, Чард.

В голосе Хьюго слышалась горечь, более пронзительная, чем крик. Затем он подошел к одному из окон библиотеки, пристальным взором окидывая простиравшийся перед ним пейзаж. Вдали, за грядою волнистых холмов, окутанных легким маревом, проступала едва различимая линия горизонта, море загадочно поблескивало, словно скрывая в себе некую тайну.

— Груз им лучше пока не трогать, — размышлял он вслух. — В этом случае он будет в полной безопасности.

Его опустили под воду, как обычно, с помощью линя.

Мы часто проделывали это и раньше, но никогда еще ставка не была так высока.

— Носильщики могут спокойно заниматься своей привычной работой, — подхватила Леона бодро. — А остальные, скорее всего, не станут появляться на берегу.

Она старалась, как умела, обнадежить Хьюго, чей беспокойный, встревоженный взгляд и заострившиеся черты лица, из-за чего он казался старше своих лет, заставляли ее сердечко болезненно сжиматься. Она всегда представляла себе брата совсем юным, почти подростком, и иногда ей с трудом верилось, что ему уже сравнялось двадцать пять и что в его возрасте давно пора было бы угомониться и подумать о семье. Он был настолько безответствен и беспомощен, что значительная разница в годах между ними поневоле стиралась, как забывалось и то обстоятельство, что именно на нем лежала обязанность заботиться о ней и оберегать от невзгод, а не наоборот.

Она подошла к нему и нежно обвила руками его шею.

— Не бойся! Все будет хорошо, — произнесла она, хотя сама отнюдь не чувствовала в том уверенности. — Не стоит так отчаиваться, родной мой. Возьми лорда Чарда с собою на прогулку, и, быть может, если он не заметит ничего подозрительного, то завтра же уедет отсюда.

— Будь он проклят! — не сдержался Хьюго. — Почему мы должны принимать у себя его и этого пронырливого хорька Уэстона? Вместо того чтобы наслаждаться жизнью в Лондоне, я вынужден торчать как неприкаянный в этой дыре, шарахаясь от собственной тени!

— Постарайся держаться с ними как можно более вежливо и непринужденно, — посоветовала Леона. — И ради бога, Хьюги, не пытайся увидеться с Лью Куэйлом или с кем бы то ни было еще. Они и сами вполне способны постоять за себя, можешь мне поверить.

Кроме того, они предупреждены.

— Надеюсь, ты достаточно ясно им все объяснила? — недоверчиво спросил Хьюго.

Леона кивнула. Даже сейчас у нее не хватило решимости рассказать Хьюго 6 том, что случилось, когда она спустилась в туннель в поисках Лью Куэйла. Она предпочла умолчать о связанном человеке внизу, в пещере, обреченном на смерть. Ей не хотелось обсуждать с братом поступок Лью и тем более обнаруживать перед ним свой страх и душевные муки. Какой смысл был его беспокоить? Все равно здесь он был бессилен что-либо изменить.

— Тебе лучше идти, — сказала она поспешно. — Лорд Чард, наверное, уже ждет в зале.

— А как насчет деревни? — угрюмо осведомился он.

— Веди себя как ни в чем не бывало, — последовал ответ. — Покажи лорду Чарду наружную сторону трактира — на твоем месте я бы не стала туда заходить, если этого можно избежать. Посетите церковь. По крайней мере, в данный момент там нет ничего, что могло бы послужить ему доказательством против тебя.

На лице Хьюго промелькнула слабая улыбка, которая тут же погасла. Бывали случаи, когда церковь использовалась в качестве склада для контрабандного товара, но лишь по необходимости. Бочонки с вином, тюки с чаем и пряностями, шелковыми и атласными тканями и фландрскими кружевами хранились в боковом приделе в течение суток, а иногда и дольше, прежде чем их погружали на лошадей и увозили далеко отсюда окольными тропами. Трактир в деревне давно уже был на дурном счету у офицеров таможни, но им и в голову не приходило, что церковь рядом при желании может тоже служить тайником.

— Нет, церковь сегодня свободна, — почти шепотом сообщила Леона. — И не забудь пригласить его светлость зайти проведать фермера Грандла — он ужасно гордится своими поросятами.

Хьюго, быстро нагнувшись, поцеловал ее в щеку.

— Не знаю, что бы я делал без тебя, — отвечал он со смехом. — Я надоем Чарду до смерти с нашими сельскими заботами и занудной болтовней деревенских мужланов. Если после этого он не поторопится вернуться обратно в Сент-Джеймс, можешь считать меня круглым дураком.

Бойкой походкой он вышел из комнаты, и Леона поняла, что ее слова вдохнули в него новые силы. Она последовала за ним немного погодя и застала лорда Чарда, спускавшегося вниз по лестнице в элегантном сером костюме для верховой езды из плотного вельвета. Его сапоги были так тщательно отполированы, что на их темной поверхности можно было разглядеть отражение перил. В руках он держал хлыстик, на голове был высокий, по последней моде, цилиндр.

— Вы не думаете сопровождать нас, мисс Ракли? — спросил он, едва оказавшись в зале.

В первое мгновение Леона под влиянием внезапного душевного порыва чуть было не поддалась искушению сказать ему, что она тоже едет с ними, но вовремя спохватилась. Ее присутствие могло только помешать Хьюго.

— Признаюсь, мне бы очень хотелось отправиться верхом вместе с вашей светлостью, — ответила она после некоторой паузы, — но, к сожалению, я должна еще многое успеть сделать по дому. Надеюсь, что ваша поездка доставит вам подлинное удовольствие.

— В этом я уверен. — Лорд Чард был, по своему обыкновению, серьезен и невозмутим. — Поезжайте с нами, Николас, — добавил он, бросив беглый взгляд через плечо на Николаса Уэстона, медленно, словно нехотя, сходившего вниз по деревянным ступенькам с каменным выражением бледного лица. — Свежий воздух пойдет вам на пользу.

— У меня раскалывается голова, — раздраженным тоном отозвался Николас Уэстон. — И, по правде говоря, я сомневаюсь, что нам удастся что-либо увидеть.

Лорд Чард предостерегающе сверкнул глазами в сторону своего секретаря, но тот был до такой степени поглощен собой и своими недугами, что ничего не заметил.

— А что именно вы ожидаете увидеть? — спросила Леона с показным простодушием. Она точно знала ответ, но рассчитывала повергнуть его в смущение.

Мистер Уэстон к тому времени уже спустился в зал, и ему волей-неволей пришлось взглянуть ей прямо в лицо.

— Да так, ничего особенного, разумеется, — буркнул он себе под нос, явно растерявшись.

— Тем лучше, — не осталась в долгу Леона, — так как было бы очень жаль, если бы вас постигло разочарование.

Она даже не пыталась скрыть свою неприязнь к нему за внешней учтивостью интонации. Круто повернувшись, девушка устремилась к парадной двери, охваченная приливом безотчетного гнева против Николаса Уэстона и лорда Чарда. Какое право имеют они оба столь беззастенчиво навязываться им с Хьюго и превращать Ракли-Касл в штаб-квартиру, откуда они могли бы безнаказанно шпионить за его хозяевами и за всей округой?

Голос лорда Чарда прервал ход ее мыслей.

— Вы решительно не намерены присоединиться к нам, мисс Ракли? — обратился он к ней. — Мне, право, неловко сознавать, что вы вынуждены остаться дома только потому, что наш несвоевременный визит доставил вам массу лишних хлопот.

— Нет, нет, пожалуйста, милорд, не упрекайте себя, — ответила Леона с холодной сдержанностью в голосе. — Я на самом деле никуда не собиралась выезжать после ленча.

Она все еще была не в духе, и на какой-то миг он заколебался, стоя рядом с нею на ступеньках крыльца и надевая перчатки, пока Николас и Хьюго направлялись по усыпанной гравием дорожке туда, где грумы сдерживали грызущих от нетерпения удила лошадей.

— Сегодня такой чудесный день, — произнес лорд Чард мягко.

Он как будто умолял ее об одолжении, и Леона тотчас вскинула голову, встретившись с ним взглядом…

Было почему-то трудно на него сердиться, когда он смотрел на нее вот так, не отрывая проницательных и ласковых глаз от тонкого, нежного личика девушки, и столь же нелегко ей было противиться не высказанному вслух, но тем не менее совершенно очевидному горячему желанию, чтобы она согласилась их сопровождать.

Безусловно, втайне он питал надежду, что она поедет вместе с ними, и Леона с ее чуткостью безошибочно это поняла, несмотря на то что он просто стоял рядом, натягивая перчатки; его широкие плечи вырисовывались четким силуэтом на фоне ясного лазурно-голубого неба.

— Нет, я не поеду, — промолвила она наконец чуть слышно. — Я полагаю, вы прекрасно сможете обойтись и без меня.

— Позвольте мне… — начал было лорд Чард с внезапной настойчивостью в голосе, но тут его перебил резкий возглас Хьюго:

— Вы идете, Чард? Моя лошадь слишком горяча, и ее чертовски трудно удержать.

Он как раз сворачивал на широкую подъездную аллею, гнедой конь под ним отчаянно брыкался и становился на дыбы.

— Да, я сейчас иду, — бросил лорд Чард на ходу, и его последняя фраза так и осталась незаконченной.

Леона застыла в недоумении. О чем он собирался просить ее? У нее создалось ощущение, что то, что он собирался сказать, имело гораздо большую важность, чем простое предложение присоединиться к ним. Впрочем, так или иначе, теперь об этом можно было лишь догадываться.

Девушка украдкой наблюдала, как он с поразительной ловкостью и изяществом вскочил в седло и умелой рукой осадил своего вороного жеребца. Леона с ранних лет ездила верхом и поэтому не только превосходно разбиралась в чистопородных лошадях, но и с первого взгляда умела распознать прирожденного наездника.

Хьюго мастерски держался в седле, но лорд Чард был поистине неподражаем. Со стороны казалось, что лошадь и всадник составляли единое целое, и, когда трое мужчин ускакали, помахав ей на прощание шляпами, она краешком глаза продолжала следить за лордом Чардом, пока тот не исчез из вида. Затем с едва заметным вздохом она вернулась в дом.

Старому Брэмуэллу необходимо было посоветоваться с нею относительно приготовлений к обеду, а миссис Берне немедленно обрушилась на нее с жалобами на то, что доставленные с утра цыплята оказались слишком жесткими.

— Этот проклятый птичник не мог зарезать для нас цыплят пожирнее! — возмущалась она. — Вечно он подсовывает нам одну кожу да кости. Чтоб они у него в глотке застряли! Если хотите знать, мисс Леона, у него только море на уме, да еще этот его бездельник-братец, который то вдруг объявится, то снова пропадает неизвестно где, и так уже целый год, а то и больше!

Леона прекрасно понимала, что имела в виду миссис Берне. Она не знала, что у птичника Фэрли был брат, который работал на Лью Куэйла. «Кого еще опутал своей сетью этот чудовищный паук?»— спрашивала она себя в отчаянии.

— Я поговорю с Фэрли, — заверила ее Леона. — В следующий раз он должен резать откормленных птиц. Но вы хорошенько полейте их жиром и добавьте побольше вина в соус — жаркое приобретет совсем другой вкус.

— А как насчет мяса, мисс? — осведомилась миссис Берне. — Мясник отказывается оставлять для нас самые лакомые куски, пока ему не заплатят.

— Но ведь мы же совсем недавно с ним расплатились! — протестующе воскликнула Леона.

— Я знаю, мисс, но тот счет был за продукты, которые мы брали у него в долг почитай что три года подряд. Больше он не станет отпускать нам так долго в кредит. Конечно, иначе как бесстыдством это не назовешь, но он божится, что не может позволить себе ждать своих денег.

— Сегодня же вечером я сообщу об этом сэру Хьюго, — пообещала Леона.

— Но тогда будет уже слишком поздно готовить обед, мисс! — произнесла миссис Берне с выражением полнейшей безнадежности. — Что, по-вашему, я должна подавать на стол, когда в горшке у меня хоть шаром покати?

— Я посмотрю, чем могу помочь, — успокоила ее Леона.

Девушка покинула кухню и поднялась наверх. Как ей хорошо было известно, Хьюго имел привычку швырять любые золотые и серебряные монеты, какие только находил у себя в кармане, в выдвижной ящик своего туалетного столика. Сам он даже не подозревал, как часто ей приходилось прибегать к содержимому его ящика. Он неизменно забывал всю мелочь дома, когда уезжал в Лондон, увозя с собою в карманах порою небольшое состояние, чтобы поставить его на кон в азартной игре, но зато готов был буквально трястись над каждым пенни, которое она выпрашивала у него на содержание замка.

Ей всегда стоило большого труда уговорить брата дать ей хотя бы самую малость на ведение хозяйства, и с тех пор, как он возвратился из Франции, между ними на этой почве постоянно происходили стычки. По-видимому, он считал, что деньги, полученные от контрабанды, всецело принадлежали ему и он вправе делать с ними все, что угодно.

Конечно, размышляла Леона, ей тогда и в голову не приходило, что Хьюго был должен Лью Куэйлу такую огромную сумму. Она полагала, что он просто получал свою долю наличными от каждой проданной партии товара, как в большей или меньшей степени и все остальные. Хьюго никогда не посвящал ее в подробности дела, и сейчас она испытывала невольный ужас, едва представив себе, как далеко завело его тщеславие и каких затрат стоило ему приобретение новой яхты.

Допускал ли он хоть на мгновение, что она может пойти ко дну прежде, чем ему представится случай за нее расплатиться? Ла-Манш постоянно патрулировался военными кораблями, и в последнее время их число заметно возросло, так что контрабандисты шли на колоссальный риск всякий раз, когда они приближались к английскому побережью.

— Если бы только он спросил у меня совета! — прошептала Леона, обращаясь к самой себе, но тут же вынуждена была признать, что, не обладая достаточным влиянием на брата, она при всем желании не сумела бы его переубедить. Ее отношение к Хьюго было сродни материнскому, но он всегда смотрел на нее как на ребенка.

Оказавшись в верхних покоях, Леона миновала узкий коридор и распахнула дверь спальни Хьюго. Поток солнечных лучей, проникавший через окно, заливал комнату золотистым светом, и, прежде чем подойти к туалетному столику, она задержалась на минутку, чтобы переставить цветы в вазе, которую она поместила на высокий комод, и убрать небрежно брошенный на спинку стула сюртук. Брэмуэлл был уже слишком стар, чтобы за всем уследить, и, кроме того, Хьюго, как истинный денди, имел очень богатый гардероб.

Леона открыла платяной шкаф, окидывая пристальным взором висевшие там костюмы Хьюго всех возможных цветов и из всех разновидностей тканей — вельвета, габардина, атласа и бархата. Они переливались, словно радуга, ослепительные в своем разнообразии, представляя собой странный контраст с ее собственным убогим и поношенным платьем.

Но девушка меньше всего думала о себе, когда, притворив дверцу шкафа, направилась к туалетному столику. Говоря по совести, она была только рада, что Хьюго мог позволить себе прилично одеваться. Разве не пришлось ему лучшие свои годы провести на военной службе?

Ее ожидания оправдались: приоткрыв ящик столика, Леона обнаружила там с полдюжины золотых гиней и кучку мелких серебряных монет. Она вынула три гинеи — ровно столько, сколько требовалось, чтобы заплатить мяснику и обеспечить всех домочадцев едой по крайней мере на несколько недель. Затем она снова задвинула ящик, чувствуя себя слегка виноватой, как и всегда, когда ей случалось брать у Хьюго деньги без спроса, но все же сознавая в глубине души, что это был единственный способ избежать неприятностей и вечного недовольного брюзжания.

«Зачем тебе понадобились деньги?» «Уж не думаешь ли ты, что у меня их куры не клюют?» «На что ты потратила те десять фунтов, которые я дал тебе на прошлой неделе?» «Говорят тебе, у меня в карманах пусто!»

«Лавочники — черт с ними, пусть подождут!»

Как часто ей снова и снова приходилось выслушивать в ответ одни и те же отговорки! И хотя в конечном счете он неизменно уступал ее жарким мольбам и снабжал ее определенной суммой денег, Леоне казалось до крайности утомительной обязанностью каждый раз просить и убеждать, изворачиваться и доказывать, что она и миссис Берне старались экономить, насколько это было в их силах, но что им нужно было тем не менее на что-то существовать.

Она никогда не взяла у Хьюго ни единого пенни для себя и во время его отсутствия ухитрялась так распорядиться скромными доходами от имения, что его обитатели могли жить в относительном достатке, питаясь собственными яйцами, кроликами и цыплятами, хотя слуги вынуждены были подолгу ждать своего жалованья.

Выйдя в коридор из спальни Хьюго, она заметила Розу со щеткой в руках. Ее домашний чепец сбился набок, на щеке виднелось пятнышко грязи. «Со стороны виду нее и в самом деле довольно глуповатый», — подумала Леона про себя. Но она очень тепло относилась к Розе, ни одна другая девушка в деревне не согласилась бы выполнять такую тяжелую работу за столь мизерную плату.

— О, Роза! — окликнула она ее. — Не могла бы ты отнести эти деньги миссис Берне? Скажи ей, что это для мясника.

Роза подошла к ней и присела в неуклюжем реверансе.

— Боже мой, мисс, я же отродясь не держала в руках золотой гинеи, — произнесла она, хихикая.

— Это для миссис Берне, — повторила Леона. — Передай их ей, да поживее.

Роза прикрыла монеты ладонью, как будто боялась, что они ускользнут прямо у нее из-под носа.

— Я отнесу их ей, мисс, вот вам крест! — сказала она и заспешила по коридору, тяжело ступая грубыми башмаками по деревянным половицам.

Леона вздохнула и, отвернувшись, направилась к себе в комнату. Безусловно, они бы с радостью наняли более опытную служанку, если бы имели такую возможность. Она недоумевала, какое мнение должно было сложиться у лорда Чарда о Розе и ее матери, миссис Милдью, едва справлявшейся со своей работой из-за почтенного возраста и к тому же имевшей склонность то и дело останавливаться посплетничать. Весьма вероятно, их образ жизни вызывал у него смех, а неотесанные деревенские слуги с их неуклюжими ужимками — просто презрение.

Она уже несколько раз замечала самодовольную глупую улыбку на физиономии Николаса Уэстона, когда старый Брэмуэлл допускал ошибку в сервировке стола или бесцеремонно вступал в разговор, как он привык делать с тех пор, когда Хьюго был еще ребенком.

«Нет! Лорд Чард совсем не такой», — убеждала она себя. Внутреннее чувство подсказывало ей, что он не стал бы, несмотря на всю разделявшую их дистанцию, смотреть на них свысока. Только мистер Уэстон, кичившийся своими великосветскими манерами, мог воспринимать их как мишень для шуток.

При этой мысли внутри ее все закипело от негодования, и Леона попыталась рассеять свой гнев иронией.

Как глупо, в конце концов, изводить себя из-за того, что может прийти на ум субъекту вроде мистера Уэстона! Скоро он уедет отсюда и никогда больше о них не вспомнит.

Лорд Чард не шел ни в какое сравнение со своим чопорным и надутым секретарем. У Леоны сложилось впечатление, что так или иначе встреча с ними надолго останется у него в памяти. И тут она едва не расхохоталась. Что за нелепая идея! Как раз этого им сейчас меньше всего хотелось, и ей следовало бы молить бога, чтобы лорд Чард как можно скорее забыл о существовании замка Ракли, о Хьюго и обо всем, что было с ним связано.

Внезапно у нее возникло странное и необъяснимое ощущение уверенности в том, что все случившееся было заранее предопределено, что приезд лорда Чарда был неизбежностью, которую никакая сила на земле не смогла бы предотвратить. Она чувствовала, что за всем этим скрывалась некая причина. И тут же резко одернула себя, встряхнув головой. Какие глупости! Просто у нее разыгралось воображение, и не более того.

Словно пытаясь вернуть себя к действительности, Леона ускорила шаг. Ей еще нужно было привести в порядок собственную комнату. Она должна оставить на время мысли о лорде Чарде и вспомнить о делах, которые ей предстояли, — практических, неотложных делах.

Девушка приоткрыла дверь спальни и тут же издала непроизвольное восклицание, больше похожее на вопль.

В кресле у окна сидел мужчина, который поднялся при ее появлении, загораживая собою свет.

— Что… вы… здесь… делаете?

Казалось, слова застревали у нее в горле и с трудом срывались с дрожащих губ.

— Мне необходимо было срочно вас увидеть, — ответил Лью Куэйл.

— Здесь?! В моей комнате?! Как вы сюда попали?

— Поднялся по туннелю, разумеется, — последовал ответ. — У меня была на то причина.

— Убирайтесь? — закричала Леона. — Немедленно убирайтесь отсюда и возвращайтесь туда, откуда вы пришли. Вы не имеете на это никакого права, слышите?!

Никакого!

Под влиянием страха гнев разгорелся в ней с неведомой доселе силой.

— Как вы, однако, вспыльчивы, юная особа! — возразил Лью Куэйл, улыбаясь.

— Вам никто не разрешал появляться в доме, и вы знаете это, — отрезала Леона.

— Ваш брат, который, насколько я могу судить, является владельцем замка, сам пригласил меня заходить сюда, когда бы я ни пожелал, — вкрадчиво заметил Лью. — Кроме того, как вам хорошо известно, он дал мне дополнительную связку ключей. Если я не пускаю их в ход часто, то, поверьте мне, исключительно из уважения к вашему мнению на этот счет.

— Тогда сейчас же уходите, — перебила его Леона. — Это моя комната, и я не потерплю вашего присутствия здесь.

— Я пришел сюда, — ответил Лью, — потому что, как я полагал, это единственное место, где я могу поговорить с вами без опаски. Я знаю, что ваши гости отправились на прогулку верхом. Я ждал, пока они не скроются из вида, но не думаю, чтобы вам понравилось, если бы слуги заметили меня. Они слишком болтливы.

— Что вам угодно? — холодно осведомилась Леона.

Она все еще стояла в проеме полуоткрытой двери, и Лью по-прежнему дерзко смотрел ей прямо в лицо с противоположного края комнаты.

— Это уже более разумный вопрос, — ухмыльнулся он. — Почему бы вам не войти и не прикрыть за собой дверь? Уверяю вас, я буду вести себя вполне благопристойно.

Он явно поддразнивал ее, и Леона испытывала плохо скрываемое омерзение при виде улыбки у него на губах.

Девушка вздрогнула, едва заметив ее, и все же, словно по принуждению, она закрыла дверь и, пройдя немного дальше в комнату, остановилась в оцепенении, чувствуя напряжение в каждом нерве тела, лицо ее побелело, большие испуганные глаза осторожно следили за незваным гостем.

— Вот и отлично, — произнес он, осклабившись. — Не понимаю, почему вы так боитесь меня.

— Зачем вы пришли? — спросила Леона.

— Я как раз собирался сказать вам об этом, — промолвил Лью, удобно располагаясь в кресле. — Но сначала я хочу узнать подробнее, что у вас стряслось. Куда поехал Хьюго вместе с лордом Чардом?

— Его светлость предложил прокатиться верхом вдоль побережья, — ответила Леона. — Он также изъявил желание посетить трактир и деревню.

— Вот дьявол! — В первое мгновение Лью выглядел удрученным, потом быстро добавил:

— Он ничего не найдет, потому что там ничего нет. Местность вокруг обыскивали уже достаточно часто, если только за этим он пожаловал сюда.

— Я почему-то не думаю, что он рассчитывает что-либо обнаружить, — сдержанным тоном произнесла Леона. — Скорее всего, он просто решил обследовать окрестности замка, чтобы наметить план дальнейших действий.

Едва она сказала это Лью, ей стало ясно, что ее догадка была верна. Именно это занимало сейчас лорда Чарда. Это было для нее столь же очевидно, как если бы он признался ей в том собственными устами.

— Чтоб ему сгореть в аду! — вскричал Лью с внезапной яростью. — Я-то предполагал, что к сегодняшнему вечеру он уберется отсюда и мы сможем, как стемнеет, поднять со дна груз.

— Он ни разу не упоминал об отъезде, — ответила Леона.

— Тогда вы должны постараться заставить его уехать.

Скажите ему, что ваша прислуга заболела, что вы собираетесь заколотить дом. Скажите ему все, что угодно, но только избавьтесь от него.

— Не могла бы придумать ничего более подходящего, чтобы возбудить его подозрения, — язвительно заметила Леона.

— Да, вероятно, тут вы правы, — согласился Лью. — Значит, вы тоже заинтересованы в нашем успехе, не правда ли? А я был убежден, что вы храните благородное безразличие.

— В данную минуту меня волнует только Хьюги и то, насколько он замешан во всем этом, — заявила Леона. — Вы знаете так же хорошо, как и я, что, будь на то моя воля, он никогда бы не увидел снова ни вас, ни вашего запрещенного товара.

— Даже если и так, он бы не смирился с бедностью, в которой ему пришлось бы жить, — возразил Лью с деланной кротостью. — Можете ли вы представить его себе голодным, озябшим, дурно одетым и вынужденным ограничивать себя даже в мелочах? Нет, такая жизнь не для Хьюго — не для того Хьюго, которого я знаю.

Пока он говорил, его взгляд блуждал по ней, улавливая каждую деталь ее старого, поношенного серого платья. То, что он оставил недосказанным, до такой степени лежало на поверхности, что Леона почувствовала, как на щеках ее выступил жаркий румянец.

— Вы выглядели на редкость красивой прошлой ночью, — неожиданно произнес Лью изменившимся голосом.

Леона выпрямилась, а он между тем продолжал:

— После вашего бегства из пещеры я еще долго в мыслях видел вас перед собою. Вы были похожи на видение из потустороннего мира, когда вдруг возникли, вся в белом, из темноты. Даже мои люди обратили на это внимание.

— Я сожгла это платье сегодня утром, — хладнокровно сообщила Леона.

— Сожгли?!

Восклицание было резким. Даже Лью иногда терял над собою контроль.

— Да, я сожгла его, потому что это вы подарили его мне, — ответила Леона. — И еще потому, что на нем была кровь. Кровь человека, которого вы… пытали.

На мгновение Лью уставился на нее, потом запрокинул голову и расхохотался.

— В жизни не встречал девушки с таким гордым нравом! — изрек он наконец. — Ну да, впрочем, именно это меня в вас и привлекает. Вы напоминаете мне необъезженную лошадь. Но рано или поздно я сумею вас укротить.

В его голосе звучала не столько угроза, сколько констатация факта. Кровь тотчас отхлынула от лица Леоны.

Она заметила, как в его темных глазах промелькнул зловещий огонек, уловила нотки возбуждения в его голосе и поняла, что он представляет собой опасность, что достаточно одного неверного движения, и она будет уже не в состоянии удержать его страстное влечение к ней в границах допустимого. Она стояла с ним лицом к лицу, взгляд ее был полон достоинства.

— Объясните мне, зачем вы пришли, — промолвила она строго, — и потом уходите.

Уже по одному его молчанию Леона могла судить, какая отчаянная внутренняя борьба охватила сейчас все его существо. Его как будто одолевал соблазн сжать ее в объятиях, и в то же время он все еще сохранял к ней определенную долю невольного уважения, которое не до конца успел в себе подавить. Он явно колебался, и Леона заговорила снова:

— Если вы немедленно не скажете мне, что вас сюда привело, я сама уйду из комнаты. Кроме того, остальные могут вернуться с минуты на минуту. Я не знаю, как долго они будут отсутствовать.

Она осталась победительницей в этом поединке воль, когда воздух, казалось, вибрировал между ними с такой силой, что она почти готова была рухнуть на колени. Затем с чувством облегчения она услышала ответ Лью:

— Я пришел сюда потому, что мне нужна ваша помощь.

— Моя помощь! В чем? — удивленно переспросила Леона.

— Один из моих людей ранен.

— Каким образом?

— Он чистил ружье, и оно выстрелило, пуля пробила ему правое плечо. Я не решился забрать его домой, так как с первого взгляда ясно, что рана огнестрельная, и, следовательно, никто ни на миг не поверит, что он не получил ее в стычке с охранниками. Самое досадное, что в действительности мы ни разу не видели даже тени кого-либо из них за всю минувшую ночь.

— Я думаю, правда заключается в том, что этот человек был ранен в перестрелке, — медленно произнесла Леона.

— В проницательности вам не откажешь, — отозвался Лью — Вот что мне больше всего в вас нравится — вас не так-то легко ввести в заблуждение.

— Я не нуждаюсь в ваших комплиментах, — отрезала Леона. — Чем же я могу ему помочь?

— Его уже несколько часов сильно лихорадит, — ответил Лью, — так что мне пришлось перенести его сюда.

— Сюда!

Это слово буквально отскочило от ее уст, выдавая крайнее изумление.

— Куда еще я мог податься с ним? Он бы умер, если бы я бросил его в пещере. Кроме того, мне нельзя торчать здесь подолгу, а все остальные уже разошлись по домам.

— Выходит, я должна делать вашу грязную работу за вас? — ледяным тоном осведомилась Леона.

— Не совсем. Я прошу вас взять на себя чисто женскую обязанность — стать ангелом милосердия для страждущего. Разве не в этом, как считается, состоит призвание женщины?

— Возможно, — согласилась Леона. — Но только не для настоящих преступников, людей, которые противопоставляют себя служителям закона.

— Хорошо, представьте себе на минутку, что на его месте мог оказаться Хьюго, и вам наверняка было бы очень жаль, если бы никто не согласился ему помочь, — сказал Лью грубо. Он усмехнулся, заметив, как ее передернуло, и добавил:

— Это вас убедило, не так ли? Ладно, пойдемте проведаем парня, и, быть может, после этого ваше суровое сердечко смягчится.

— Где вы его оставили? — спросила Леона.

— В самой дальней комнате в конце коридора. Помнится, Хьюго говорил мне однажды, что вы никогда не пользуетесь помещениями в этой части замка. Судя по их виду, в них уже много лет никто не спал.

— Ни единой души, — подтвердила Леона.

— Тогда вашим слугам нет никакой надобности лишний раз заходить туда и затевать в них уборку, — стоял на своем Лью. — Ключ был в двери, и для верности я запер его там. Если подержать его в тепле, через день или два он должен поправиться. — Словно почувствовав, что ей требовались более веские доводы, он продолжал:

— Если я доставлю его домой в таком состоянии, его жена закатит истерику и тут же пошлет за врачом или за соседями. Поползут слухи, и очень скоро кто-нибудь из этих ищеек из береговой охраны непременно пожелает произвести дознание, в чем причина его столь внезапного недуга. Одной раны от ружейного выстрела вполне достаточно, чтобы в ближайшие дни любого из наших людей по всему побережью упрятать за решетку.

— В таком случае вы должны проследить, чтобы члены вашей шайки впредь были более осторожны с огнестрельным оружием, — отпарировала Леона. — С моей стороны безрассудство слушать вас; я полагаю, будет лучше, если я взгляну на раненого.

Едва сказав это, она сообразила, что тем самым приняла на себя ответственность за него. Но что еще ей оставалось делать? В том, что говорил Лью, была значительная доля здравого смысла, и она не могла этого не признать. Кроме того, некий внутренний инстинкт не позволял ей при любых обстоятельствах отказать в помощи страдающему человеку, кем бы он ни был, какие бы преступления ни отягощали его совесть.

Она проследовала через комнату, чтобы открыть дверь, но, едва коснулась ручки, холодная ладонь Лью накрыла ее пальцы.

— Разрешите? — произнес он, скрывая за внешней вежливостью насмешку.

Она резко отдернула руку, как если бы он причинил ей острую боль. Он выждал мгновение, глядя ей в глаза и одновременно придерживая все еще закрытую дверь.

— Вы на самом деле так сильно меня ненавидите? — спросил он.

— Вы мне противны, — последовал ответ.

— Я нахожу вас самой привлекательной женщиной из всех, кого когда-либо встречал.

— Если это должно означать комплимент, то он не внушает мне ничего, кроме отвращения, — возразила Леона. — И давайте поторопимся. Мне нужно успеть приготовить все необходимое для ухода за больным, пока не вернулись гости.

Девушка ясно отдавала себе отчет в том, что Лью, стоило ему только захотеть, без труда мог помешать ей покинуть комнату. Она понимала, какой опасности подвергалась каждую секунду, находясь в непосредственной близости от него. Но сейчас, хотя Леона и знала, что медлить было безумием, она не могла удержаться от вопроса, который не давал ей покоя с того самого момента, как она переступила порог спальни.

— Тот человек, — начала она почти шепотом, — который должен был умереть. Он… м-мертв?

— Он отправился на тот свет быстрее, чем того заслуживал. — В голосе Лью проскальзывала жестокая ирония. — Из-за известия, которое вы нам принесли, у нас не было времени поступить с ним так, как мы намеревались. Он умер менее чем через пять минут после вашего ухода.

У Леоны вырвался едва заметный вздох облегчения. По крайней мере, это было уже кое-что.

— Разве это не говорит в мою пользу? — осведомился Лью игривым Тоном. — Неужели я не удостоюсь награды за свою снисходительность?

— Проводите меня к раненому, — резко прервала его Леона. — Я уже сказала вам, что сейчас некогда разговаривать.

Когда наконец он открыл дверь и пропустил ее вперед, ей послышалось за спиной его приглушенное хихиканье. Она быстрым шагом двигалась по коридору, возбужденная и натянутая как струна, потому что он следовал за нею.

В доме царила полная тишина. За поворотом коридора, по другую сторону от ее собственной, располагалось несколько маленьких, пахнущих сыростью комнаток, выходивших окнами на север, в которых, как верно заметил Хьюго, никто никогда не жил. Большая часть мебели оттуда была вынесена, а некоторые из них превратились в хранилище для тех предметов из других покоев замка, которые уже отслужили свой срок или, по мнению Леоны, были слишком неприглядны на вид, чтобы украшать собою парадные помещения. Когда они оказались напротив последней двери, Лью вынул из кармана ключ, вставил его в замочную скважину, повернул ручку — и Леона вошла.

На узкой кровати лежал человек, укрытый шерстяным одеялом. Он что-то чуть слышно бормотал про себя, и девушка с первого же взгляда поняла, что у него высокая температура. Она подошла к нему и положила руку ему на лоб. Он весь пылал жаром, кожа была сухой. Невозможно было разобрать, что именно он пытался сказать но по движению губ легко было догадаться, что его мучила жажда.

— Принесите кувшин с водой из моей спальни, — приказала Леона Лью, и тот безропотно повиновался.

Как только он удалился, она откинула одеяло и обнаружила, что верхняя одежда на больном отсутствовала. Его рубашка от поврежденного плеча была разорвана, рана небрежно перевязана носовым платком.

Она сняла повязку, испытывая ужас, смешанный с жалостью, едва взглянув на раздробленное плечо.

Леона как раз пристально рассматривала рану, стараясь определить, была ли извлечена пуля, когда Лью вернулся с водой.

— Пуля уже удалена, — произнес он, словно догадавшись, о чем она собиралась его спросить. — Один из моих парней вынул ее прошлой ночью. Он сделал это довольно неумело, и, осмелюсь доложить, руки его были не особенно чистыми.

— Оставайтесь здесь с раненым, — обратилась к нему Леона.

Она вышла из комнаты и, едва оказавшись снаружи, повернула ключ в замочной скважине. Весьма вероятно, ее поступок мог показаться Лью странным, но у нее не было никакого желания идти на риск, пусть даже самый ничтожный.

Она спустилась вниз, в буфетную, и нашла там фарфоровую чашку и бутылку с остатками бренди, которую Хьюго откупорил накануне вечером. Бинты и чистое белье она всегда держала наготове в ящике небольшого комода в углу коридора на случай несчастья с кем-либо из работников в доме или усадьбе. Леона отнесла все это наверх вместе с кувшином горячей воды, который она в последний момент прихватила на кухне, объяснив миссис Берне, что ей нужно вывести пятно на платье.

Не похоже было, подумала она, проходя через облицованную каменными плитами галерею, чтобы кто-нибудь обратил на нее хоть малейшее внимание. Слишком часто во время работы слуги заставали свою молодую хозяйку снующей с места на место по всему дому, зная наперед, что она тоже, как и они, трудилась без устали целыми днями — вытирала пыль с мебели, прибиралась в комнатах и даже мыла полы, когда никто другой не мог этого сделать за нее.

Она возвратилась в спальню и по беглому взгляду, брошенному ни нее Лью, и едва уловимому движению его руки, потянувшейся за револьвером, спрятанным за подкладкой сюртука, поняла, что он намерен был обороняться, если бы, на беду, вместо нее сюда вошел посторонний. Лишь на одно мгновение она попыталась вообразить себе его существование, участь человека, привыкшего постоянно быть настороже, всегда готового к неожиданностям, упреждающего каждое движение, все равно, Друга или врага.

Подойдя к больному, она положила принесенные вещи на столик.

— Зачем вам бренди? — поинтересовался Лью.

— Чтобы промыть рану, — коротко ответила Леона. — Мой отец рассказывал мне, что вино, и в особенности бренди, спасло немало человеческих жизней, когда могло начаться заражение.

Человек на кровати был почти без сознания, и все же она почувствовала, как по телу его пробежала дрожь от обжигающего прикосновения бренди к краям пораженного места. Затем она промыла рану, добавив несколько капель бренди в горячую воду, перевязала ее чистыми бинтами и положила ему на лоб охлаждающий компресс из куска полотна, смоченного в холодной воде.

— Скоро ему станет лучше, — сказала она. — Я приготовлю для него особый отвар из лекарственных трав, чтобы он заснул.

— Если завтра он будет в состоянии двигаться, я отведу его домой, — пообещал Лью.

— Надеюсь, что будет, — ответила Леона. — Здесь его держать вряд ли безопасно. Если лорд Чард обнаружит его, что, по-вашему, я должна буду ему сказать?

— Ваше воображение и ваше женское чутье подскажут вам решение лучше, чем я, — заявил он беззастенчиво.

Она повернулась к двери, держа в руках чашку с окровавленной водой.

— Вы не позволите мне вас отблагодарить? — спросил он с той характерной интонацией, которая вызывала у нее наибольшую неприязнь.

— Самой лучшей благодарностью с вашей стороны было бы держаться отсюда подальше, — резко возразила она.

— А если я признаюсь вам, что был рад удобному предлогу увидеть вас, — что вы ответите тогда?

Он снова встал между нею и дверью, но Леона с вызовом посмотрела на него.

— Если вы немедленно не откроете мне дверь, я выплесну эту воду вам в лицо.

— Каждое слово, произнесенное вами, каким бы жестоким оно ни было, просто приводит меня в восторг, — пробормотал Лью, скривив губы в улыбке и отворяя перед нею дверь так, что Леона сознавала, что хотя он и выполнил ее требование, однако каким-то непостижимым уму образом преимущество в конечном счете осталось за ним.

— Убирайтесь отсюда, и поскорее, — чуть слышно бросила она через плечо и заспешила по коридору, решив про себя не оборачиваться, чтобы убедиться, следует ли он за нею.

Дойдя до буфетной комнаты служанок, она вылила грязную воду и сполоснула чашку. И, только покончив с этим, она не без некоторого чувства вины поймала себя на том, что все это время прислушивалась, полная тревоги и напряжения, к звуку шагов Лью Куэйла, ощущая его дыхание за своей спиною.

Должно быть, он уже ушел. Теперь она могла вздохнуть свободнее, и в то же время она понимала, что это было лишь началом совершенно нового порядка вещей, и то, чего она всегда боялась и чего до сих пор никогда не происходило, вдруг предстало перед нею во всей своей мрачной реальности.

Никогда раньше Лью Куэйл не появлялся в замке без приглашения. Никогда прежде он при всем желании не посмел бы наведываться к ней в отсутствие Хьюго.

Сейчас он пришел, не спросив ни у кого позволения, и нашел дорогу — интуитивно или сознательно, было ведомо лишь ему одному — в ее спальню, единственную комнату в доме, которую она по-настоящему считала своей.

При одной мысли о том, к чему это могло привести, ее охватывал ужас. Навязчивая идея встретить Лью за каждым поворотом коридора, в любой комнате, куда ему вздумается зайти, — даже в своей собственной, — наполняла ее душу страхом. Леона старалась внушить себе, что он пошел на это только из-за раненого, столь остро нуждавшегося в ее помощи, но безуспешно. Все последствия того, что она наделала, взвалив на свои плечи дополнительную тяжесть, внезапно обрушились на нее приливом отчаяния и дурных предчувствий. Больной человек у нее на руках, лорд Чард может вернуться с минуты на минуту, а Хьюго по уши погряз в долгах у человека, которого она ненавидела больше всего на свете…

Вынести все это, продолжать и дальше в том же духе в ее представлении было выше человеческих сил, она чувствовала себя разбитой и беспомощной, и все же что еще она могла сделать в подобной ситуации?

Она вышла из буфетной, намереваясь вернуться к себе, и почти сразу же до ее слуха донесся стук конских копыт за окном — наездники возвращались с прогулки — и громкий голос Хьюго, подзывавшего грумов. Едва выбежав на лестничную клетку, Леона бросила взгляд вниз, в глубину зала, и заметила, как кто-то вошел в дверь.

Это был лорд Чард, снимавший на ходу перчатки для верховой езды. Она видела, как он остановился, погруженный в собственные мысли, у основания лестницы, разминая затекшие пальцы. Затем, словно вдруг осознав каким-то шестым чувством, что за ним наблюдают, запрокинул голову и посмотрел в ее сторону.

Их глаза встретились, и на какой-то миг у Леоны возникло странное ощущение, что здесь, рядом с нею, был человек, который один мог спасти ее, помочь ей найти выход из того ужасающего двойственного положения, в котором она против воли оказалась. Ее измученное, беспокойное сердце как будто с непреодолимой силой рвалось ему навстречу, чтобы поведать обо всем, что ее тревожило и терзало душу страданием. И, вероятно, потому, что в эту минуту она забыла начисто, кто перед нею и с какой целью он явился сюда, и знала только то, что он во всех отношениях был полной противоположностью Лью Куэйлу, девушка нимало не была удивлена, когда, по-прежнему глядя ей прямо в глаза, он тихо произнес:

— Леона! Я как раз думал о вас.

Глава 5

Лорд Чард медленно поднимался по ступенькам лестницы, как казалось Леоне, по-прежнему ни на мгновение не спуская с нее глаз. Ей хотелось отвернуться и убежать со всех ног к себе в комнату, и тем не менее она не в состоянии была пошевельнуться. Она могла только стоять, словно в оцепенении, одной рукой облокотившись о балюстраду балкона, а другой сжимая крошечную фарфоровую чашку, пока он не добрался до верхней площадки и не сделал несколько шагов по направлению к ней.

Время в ее восприятии как будто остановилось по мановению волшебной палочки. Она не имела представления, прошло ли всего несколько секунд или целое столетие, прежде чем он оказался рядом с нею, однако для нее самой этот короткий отрезок времени тянулся бесконечно долго.

Он казался ей необыкновенно рослым и широкоплечим по мере того, как подходил к ней все ближе и ближе, пока наконец не остановился, глядя на нее в упор; выражение его лица было спокойным и серьезным и вместе с тем испытующим, как будто содержало в себе немой вопрос.

— Я подумал о вас, — повторил он.

И теперь, поскольку она чувствовала, что от нее ожидают какого-то ответа, Леона выговорила, запинаясь:

— Для меня… это честь, милорд. Но почему я… должна… занимать ваши… мысли?

— Я нахожу вашу жизнь здесь странной, — неожиданно произнес он. — Молодая девушка — такая юная и беззащитная — одна в этом огромном замке, где рядом с вами нет никого, кто мог бы вас сопровождать или служить вам охраной. Это никуда не годится.

Если бы Леона не знала заранее, что такого просто не могло быть, она бы подумала, что за внешней учтивостью его слов скрывался глубокий душевный порыв.

— У меня есть… Хьюги, — робко возразила она.

— А часто ли он бывает здесь? — осведомился лорд Чард, придавая своему тону оттенок скорее утверждения, нежели вопроса. И затем он продолжал:

— Ваш брат наслаждается блеском и роскошью Сент-Джеймса.

Я часто встречаю его в игорных залах, в Ньюмаркете и у Ольмека[8] — по сути, везде, где предпочитает собираться beau monde[9]. Я не осуждаю его за желание вращаться в высшем обществе, но как же тогда быть с вами?

Разве вам тоже не было бы приятно побывать в Лондоне?

— Мне бы это не доставило никакого удовольствия, — откровенно призналась Леона. — Кроме того, милорд, как, по-вашему, я смогу появиться в свете без подобающих платьев и не имея влиятельных покровителей, чтобы обеспечить мой debut?[10] Нет, мое настоящее место здесь — среди холмов Суссекса.

— Почему вы так в этом уверены? — настаивал лорд Чард. — Вы еще почти ребенок и не видели в жизни ничего, кроме того, что вы называете холмами Суссекса.

Лондон может оказаться весьма притягательным для такой замечательной красавицы, как вы.

Она уставилась на него с простодушным изумлением не только потому, что никак не ожидала от него подобного комплимента, но еще и потому, что никогда не считала себя красивой или даже просто достаточно миловидной.

— Я… я думаю, милорд, вы с-смеетесь надо мною! — вырвалось у нее наконец, щеки ее залила краска, и тут же она рассердилась на себя за то, что приняла так близко к сердцу столь явную лесть.

— Нет, нисколько! — ответил лорд Чард, покачав головой. — И я убежден, что Лондон понравится вам и вы будете иметь там огромный успех, если решитесь последовать моему совету.

— Вы, конечно, шутите, — только и могла пробормотать Леона.

— Я говорю совершенно серьезно, — возразил лорд Чард. — Что, если я устрою это для вас? Могу ли я попросить мою сестру — или, еще лучше, мою бабушку — позволить вам погостить у нее до конца сезона?

Теперь уже его тон не оставлял никаких сомнений в его искренности, и Леона была до глубины сердца тронута его добротой.

— Я полагаю, ваша светлость, — сказала она, — что с вашей стороны чрезвычайно любезно даже просто подумать обо мне. Но я уверяю вас, что в Лондоне я буду чувствовать себя как рыба, вынутая из воды. Я очень счастлива здесь. Я люблю свой дом и никогда не остаюсь в одиночестве — даже тогда, когда Хьюги целые месяцы проводит в отлучке.

— Но это противоестественная жизнь для девушки, — стоял на своем лорд Чард.

— Может быть, людям вашего круга, милорд, она и покажется противоестественной. Но мой отец и я всегда имели самые скромные потребности. Из нашей семьи только Хьюги проявлял склонность к светским развлечениям, стремление появляться в обществе и выставлять себя напоказ. Мы вполне довольствовались нашей фермой — овцами, коровами и поросятами — и попечением о людях, которых мы нанимали и которые верно служили нам многие годы.

— А вашего брата это не устраивало? Даже после его возвращения домой с войны? — спросил лорд Чард серьезным и многозначительным тоном.

Леона мгновенно сообразила, что эту тему лучше было не затрагивать.

— Мне… мне пора идти, милорд, — произнесла она поспешно. — Я сейчас очень занята. Еще раз спасибо вам за ваше участие ко мне. Мне бы не хотелось, чтобы вы сочли меня неблагодарной, но я похожа на полевые цветы, растущие на склонах прибрежных холмов. Пересадите их или даже просто принесите домой, в тепло, и они завянут.

— Мы еще обсудим это потом, — сказал лорд Чард невозмутимо, словно не веря, что ее решение было окончательным.

— Мне придется снова ответить вам отказом, — улыбнулась ему Леона, — но я признательна вам от души.

Она сделала движение, чтобы удалиться, и тут ее рука нечаянно задела край его сюртука. Девушка невольно вздрогнула.

— Да вы же совсем промокли, милорд! Я и не обратила внимания, что на улице дождь.

— Действительно, погода испортилась, — ответил он. — Именно поэтому мы и вернулись так рано. Боюсь, что все то, что я желал бы увидеть, придется отложить до завтра.

Леона бросила беглый взгляд в сторону высоких продолговатых окон зала, зарешеченные стекла которых были украшены цветными витражами с гербовым щитом рода Ракли. Стекло было уже довольно старым и не особенно тщательно вычищенным, но сквозь него отчасти можно было смутно рассмотреть падавшие отвесно обильные струи дождя и пасмурное небо за верхушками деревьев.

— В самом деле, настоящий ливень! — воскликнула она. — Вы, должно быть, вымокли до нитки. Прошу вас, поскорее пойдите и переоденьтесь. Мне бы не хотелось, чтобы вы подхватили простуду.

— Во Франции мне случалось выдерживать гораздо худшее, — отозвался лорд Чард с улыбкой. — Сказать по чести, я бы не вернулся, если бы не ваш брат и Николас. Они на все лады возражали против продолжения нашей прогулки.

— Они были правы, — решительно заявила Леона. — Какой смысл так рисковать своим здоровьем? Пожалуйста, смените ваш сюртук и бриджи, милорд. Ближе к вечеру я пришлю кого-нибудь разжечь камин в вашей комнате, чтобы как следует их просушить.

— Конечно, это было бы разумнее всего, — улыбнулся лорд Чард. — А я смогу увидеть вас позже?

— Да, разумеется, — ответила Леона, смущенно опуская ресницы под его пристальным взором, и поспешно зашагала от него прочь. Торопясь по коридору к себе в спальню, она остановилась по пути у двери в комнату Хьюго и резко постучала. Не дожидаясь ответа, Леона вошла и застала там своего брата, державшего в руках сюртук, — поднеся его к окну, он разглядывал его на свет.

— Бьюсь об заклад, что на этой проклятой материи так и останутся следы! — воскликнул он, едва заметив, кто стоит в дверном проеме. — Этот окаянный мошенник Шульц уверял меня, что из нее выйдет превосходный костюм для верховой езды. Превосходный, нечего сказать! Если эти крапины от дождя не высохнут, я буду похож в нем на пятнистого дога.

— Дай мне взглянуть, — сказала Леона.

Она пересекла комнату, взяла у него сюртук, внимательно осмотрев его с близкого расстояния, и затем повесила на спинку кресла.

— Все обойдется, — успокоила она брата. — Материал этого вида от влаги всегда покрывается пятнами.

Я сужу об этом по некоторым другим твоим костюмам, и у отца в свое время был почти такой же.

— Бог ты мой, отец! — фыркнул Хьюго. — Он тратил на свои костюмы так мало, как только мог, и заказывал их у того самого портного из Брайтона, которому я бы не доверил шить даже погребальный саван.

— Отец не был таким щеголем, как ты, — улыбнулась Леона.

Глядя на него, она невольно подумала, каким красивым он казался с его классическим профилем и блестящими ярко-серыми глазами. Но он мог бы выглядеть еще более представительным, продолжала она про себя, если бы не беспокойство, отражавшееся на его лице, и залегшая в уголках губ угрюмая складка.

Внезапно Леона вспомнила, что ей придется добавить ему лишних забот, и, бросив предварительно беглый взгляд через плечо, чтобы удостовериться, плотно ли она прикрыла за собой дверь, девушка произнесла почти шепотом:

— Хьюги, я должна кое о чем рассказать тебе.

— Что такое? Что-нибудь неладное?

В его голосе ей послышалась тревога, и, инстинктивно протянув к нему руки, она привлекла его к себе и прильнула щекой к его лицу.

— Ох, Хьюги! — сказала она ласково. — Мне бы так не хотелось тебя расстраивать. У тебя и без того сейчас хватает неприятностей.

— Это сущая правда, разрази меня гром! — вскричал Хьюго. — Что там еще стряслось? Не скрывай от меня ничего.

— Не буду, — ответила она, слегка вздохнув. — Но тебе это придется не по душе. Лью Куэйл принес сюда раненого. Он лежит в зеленой туалетной в конце коридора.

— Раненый?! Силы небесные! Это уже, право, переходит все границы! Лью что, совсем из ума выжил? Не, иначе как у него в голове ветер свищет.

— Он не знал, как еще с ним поступить, — объяснила Леона. — По-видимому, это был случайный выстрел.

Этот человек чистил ружье и поранил себе плечо — так, по крайней мере, утверждает Лью, но мне кажется, что на самом деле он, скорее всего, подрался с кем-нибудь в пещере. Как бы там ни было, рана загноилась и у него сильный жар.

— Черт побери! Но почему сюда? Почему Лью не отвел его домой?

— Это было явно пулевое ранение, — продолжала Леона, — и Лью подумал, что, если дело откроется, его могут арестовать по подозрению. Разве обычный фермер ранит себя выстрелом или у него может быть ружье, которое нуждается в чистке?

— И никакого намека на Лью! — Хьюго не скрывал восхищения. — Но для меня чертовски хлопотно держать его у себя дома, когда Чард следит за всем в оба!

— То же самое сказала и я, — подхватила Леона. — Но он в беспамятстве — или, вернее, бредит. Я как раз собиралась заварить для него чай из трав, чтобы снять лихорадку. Возможно, к утру он достаточно оправится, чтобы Лью мог забрать его домой.

— Лью еще поплатится мне за это! — воскликнул Хьюго, в возбуждении расхаживая взад и вперед по комнате. — А что, если Чард вдруг решит обыскать дом и найдет его?

— Это маловероятно, — успокоила его Леона. — Раненый лежит как раз в самом конце этого крыла. Лорд Чард не мог бы находиться дальше от него. И, кроме того, мне не верится, чтобы его светлость стал расхаживать из комнаты в комнату, не спросив у нас разрешения.

— Тут я с тобой согласен, — ответил Хьюго. — Едва ли он захочет показаться любителем лезть без спроса в чужие дела. И вместе с тем он не упустит из виду ничего. Не позволяй ему себя провести. Он ищет доказательств против нас, и, если только они существуют, он найдет их.

— Да, безусловно, — произнесла Леона глухо, чувствуя, как при одной этой мысли сердце упало у нее в груди. — Именно поэтому Лью Куэйл обязан держаться отсюда на расстоянии. Ты должен потребовать от него, Хьюги, чтобы он не смел здесь появляться. Сегодня утром я застала его сидящим у меня в комнате.

При этих словах голос ее задрожал. Все то чувство ужаса и негодования, которое она испытывала, обнаружив, что Лью Куэйл нарушил ее уединение, вырвалось наружу внезапной вспышкой возмущения.

— Я не потерплю этого, Хьюги, ты слышишь? — обрушилась она на него. — Я не потерплю, чтобы он распоряжался нашим домом, как своею собственностью, приходил и уходил по своему капризу и даже осмеливался вторгаться ко мне в спальню.

— Очевидно, он решил, что это самое надежное место во всем доме, где бы он мог дожидаться тебя, — мягко возразил Хьюго. — Нужно же было ему, в самом деле, где-нибудь сидеть!

— Но только не в моей комнате, нет и еще раз нет! — с жаром воскликнула Леона. — Отныне я буду запирать дверь на замок и брать ключ с собой. Но ты должен поговорить с ним, Хьюги, слышишь? Тебе следует предупредить его, чтобы он не попадался нам на глаза.

— Хорошо, родная! Не стоит огорчаться из-за пустяков! — воскликнул Хьюго, с нежностью положив руку ей на плечо. — Я знаю, что Лью немного не в ладах с хорошими манерами, но он до такой степени нужен мне — нам обоим, — что, откровенно говоря, я просто не могу позволить себе с ним ссориться. Но я потребую от него впредь вести себя тактичнее, обещаю тебе, и как можно скорее забрать отсюда этого проклятого раненого.

— Мне пора, — сказала Леона. — Я должна пойти и принести ему отвар. Он прогонит лихорадку, и потом, если рану тщательно забинтовать, его можно будет отвести домой. Лью совершенно незачем снова появляться в замке. Передай ему, что ты сам поможешь тому человеку спуститься вниз и проводишь его до калитки в саду. Если он будет слишком слаб, чтобы идти, Лью и его приятели могут прислать за ним коляску, которая будет ждать его сразу за поворотом дороги. Ты согласен устроить это, Хьюги? Дай мне слово.

— Конечно, конечно! — ответил Хьюго беспечным тоном. — Я обо всем позабочусь и, кроме того, скажу ему, чтобы впредь он сам разбирался со своими пострадавшими. Приносить их сюда слишком опасно!

Леона хотела было добавить что-то еще, но затем передумала. Ей было совершенно ясно, что самое главное Хьюго пропустил мимо ушей. Его мало заботило, станет ли Лью появляться у них в доме и в ее спальне или нет. Его занимала только опасность, которая угрожала ему самому.

О да, не было никакого смысла вдаваться в дальнейшие объяснения. Она знала, что в том, что касалось Лью, ее брат был слабоволен до предела. Ей придется самой позаботиться о себе.

Леона бросилась к себе в спальню и, захватив с полки буфета чашечку с травами, спустилась в кухню. Там она залила их крутым кипятком, добавив ложку вина, и, когда отвар был готов, процедила его, перелила в чайник и вернулась наверх. В коридорах не было ни души, она добралась до своей комнаты никем не замеченная и затем торопливыми шагами устремилась через узкий проход в зеленую туалетную.

Больной все еще бредил, лихорадка нарастала, и он вертелся на постели из стороны в сторону, на смуглом лбу выступили мелкие капельки пота. Его явно мучила жажда, и, когда Леона приподняла его голову, он залпом осушил две полные большие чашки отвара и выпил бы еще больше, если бы Леона не опустила его голову снова на подушку, решив, что с него достаточно. Разгоряченный лихорадкой, больной откинул одеяло, но она снова тщательно укрыла его и слегка задернула занавески, чтобы свет не падал ему налицо. Дав ему отвар, она терпеливо ждала еще около десяти минут, сидя рядом.

К этому времени бред прекратился, дыхание стало ровнее и глубже, и сам раненый заметно успокоился и перестал метаться. Ей и раньше приходилось наблюдать действие отвара, и она знала заведомо, что должно было за этим последовать. Очень скоро он погрузится в глубокий сон и пробудет в таком состоянии примерно шесть или восемь часов, пока не минует кризис.

Он проснется сильно вспотевшим, но в ясном сознании, жар уменьшится, от воспаления в ране не останется следа.

Она принесла кувшин с водой и стакан и поставила их у кровати, после чего, убедившись, что дыхание больного постепенно становится все более и более равномерным, на цыпочках вышла из комнаты, тихо прикрыв за, собой дверь.

Вернувшись к себе в спальню, Леона обнаружила, что приближается время обеда, и подошла к шкафу, чтобы достать оттуда единственное остававшееся у нее платье из белого батиста, очень простого покроя и ужасно старомодное; которое, кстати, уже начало садиться. При виде его девушка невольно пожалела о шелковом платье, сожженном ею этим утром. Но затем, вспомнив выражение глаз Лью Куэйла, когда тот сообщил ей, что это он выбирал ей подарок, и длинное зловещее пятно крови на юбке, она поняла, что, даже если бы это платье висело здесь, она бы никогда не осмелилась надеть его снова.

Леона сняла батистовое платье с вешалки и едва успела переодеться, как дверь распахнулась и в комнату стремительно влетел Хьюго. Он закрыл за собою дверь, прислушавшись на мгновение, как будто подозревал, что за ним следят, и затем с блестящими от волнения глазами обратился к ней:

— Леона, сегодня вечером они отправляют груз! Мы должны во что бы то ни стало отвлечь внимание Чарда и не позволять ему ни на шаг выходить за порог.

— Сегодня вечером?! — повторила Леона, совершенно опешив. — Но ведь это же, наверное, рискованно!

— Конечно, рискованно! — воскликнул Хьюго. — Вся затея чертовски рискованна, и не мне тебе это объяснять. Но Лью говорит, что нельзя больше откладывать.

В Дьеппе нас ждет следующая партия груза, и необходимо как можно скорее очистить залив. По его словам, поблизости нет ни малейших следов присутствия служащих таможни или драгун. Его люди целый день пытались их выследить. Вокруг все тихо и мирно, как на кладбище.

Леона невольно вздрогнула от такого сравнения.

— Ты уверен, полностью уверен в этом, Хьюги?

— Лью твердо убежден, что все будет в порядке. Пока Чард не подстроил нам ловушку, о которой никто даже не заподозрит, нам нужно успеть сегодня же вечером поднять со дна груз, погрузить его на лошадей и увезти отсюда до рассвета.

Леона выглянула в окно. Там все еще шел проливной дождь.

— Вряд ли его светлость отважится выйти на улицу в такую погоду, — нерешительно промолвила она.

— Мы должны знать это достоверно, — ответил Хьюго. — Это уже по твоей части, моя дорогая!

— Почему по моей? — удивилась Леона.

— Тебе следует занять его чем-нибудь, увлечь его разговором. Лью не сомневается, что ты без труда с этим справишься, если приложишь все старания.

— Лью! Не слишком ли много Лью берет на себя? — вскричала Леона в порыве гнева. — Я не намерена подчиняться его приказам, как бы ты к этому ни относился.

— Ну же, Леона, не будь такой раздражительной! — взмолился ее брат. — Ты же знаешь, как много это значит для меня. И если Чард случайно сунется наружу и заметит людей, поднимающихся по откосу со стороны пляжа, мне грозит ссылка в колонии, и тебе это известно.

— Да, да, — подхватила Леона. — Но, Хьюго, ты действительно считаешь, что сейчас самое время идти на такой риск? А если в открытом море по его распоряжению находится военный корабль? А если драгуны скрываются в засаде за холмами?

— Лью готов поручиться головой за то, что в пределах нескольких миль от замка нет ни одного драгуна или матроса береговой охраны, — ответил Хьюго. — Что касается моря, у нас есть пара дозорных в лодках, постоянно наблюдающих за заливом!

— Может быть, все пройдет удачно, — произнесла Леона с сомнением.

— Все обязательно должно пройти удачно, — заявил Хьюго с внезапной страстностью в голосе. — Господи, Леона! Меня мороз пробирает по коже, стоит мне только подумать, что поставлено на карту.

Хьюго выглядел таким взволнованным и огорченным, что Леона тотчас забыла все свои страхи. Она подошла к нему и взяла его за руку.

— Все будет хорошо, — сказала она. — Лью не из тех, кто станет рисковать собственной шеей, а ты останешься здесь, дома, ведь так?

Хьюго кивнул:

— Где же мне еще быть? Чард сочтет крайне подозрительным, если я удалюсь сразу после обеда. Но одному богу известно, чем я могу занять этого малого. Он не пьет, в карты, судя по всему, тоже не играет.

— Предложи партию в карты мистеру Уэстону, — посоветовала Леона. — Он гораздо более опасен, чем лорд Чард, когда дело касается наблюдения за местностью. Займи его игрой, а я приложу все усилия, чтобы отвлечь внимание его светлости.

Говоря это, она почувствовала стыд оттого, что столь охотно согласилась на подобную просьбу.

Хьюго, наклонившись, поцеловал ее в щеку.

— Ты славная девочка, Леона, — сказал он. — И если только нам удастся вывезти отсюда товар, у меня в кармане появятся немалые деньги.

Настроение его, судя по тону, заметно поднялось, и Леона быстро добавила:

— Какую бы сумму ты ни выручил от этого, Хьюго, ты должен пообещать мне одну вещь. Тебе необходимо вернуть их Лью в счет долга. Дай мне честное слово.

Она заметила, как огонек воодушевления потух в глазах Хьюго.

— Будь они неладны, эти долги! — вскричал он раздраженно. — Когда я чувствую в руках золото, я хочу наслаждаться им, я хочу тратить его в свое удовольствие.

— Да, я знаю. — Леона успокоила его, словно капризного ребенка. — Но ты должен в первую очередь расплатиться с Лью. Ты сам сказал, что денег от одной или двух партий груза тебе хватит, чтобы полностью освободиться от долгов.

Брат снова коснулся губами ее щеки.

— К черту Лью! — воскликнул он. — Пока ты с ним учтива, он будет вести себя вполне любезно и обходительно. Не забывай, о чем я тебе говорил: тебе следует держаться с ним повежливее.

«Я не могу…»— хотела было сказать Леона, но, прежде чем слова успели сорваться у нее с уст, Хьюго перебил ее, бросив взгляд на часы.

— Гром и молния! Кажется, я могу опоздать к обеду, — заявил он. — А Чард всегда пунктуален до минуты.

Он вышел из комнаты, захлопнув за собой дверь.

Леона нехотя повернулась в сторону зеркала. Белое батистовое платье уже стало ей слишком узко, подумала девушка, окидывая себя критическим взглядом. «Этим было бы трудно прельстить даже конюха», — призналась она себе с горечью. Затем, усевшись перед туалетным столиком, она попыталась соорудить себе новую, более модную, прическу. Но короткие золотистые локоны упорно отказывались ей покоряться, по-прежнему обрамляя светлым ореолом чуть заостренное личико, отчего ее полные тревоги глаза казались неестественно большими.

Вскоре она оставила все свои попытки приспособиться к требованиям моды, как безнадежные. Стараясь скрыть недостатки своего платья, она вынула из вазы на столе две алые розы и приколола их на грудь. И все же Леона была ужасно недовольна собою, когда наконец медленно спустилась по ступенькам лестницы в гостиную.

Лорд Чард был уже здесь. В белых вечерних брюках и голубом атласном фраке он выглядел столь блистательно, что Леона в сравнении с ним чувствовала себя более дурно одетой, чем когда бы то ни было. Его белоснежный галстук отличался безукоризненной чистотой, и, когда он обернулся при ее приближении, она заметила мерцавшую при свете свечей алмазную застежку на кармашке для часов.

— Надеюсь, вы извините меня за то, что позволил себе налить рюмку мадеры, — обратился он к ней.

— Напротив, это я должна просить прощения, что не спустилась раньше, чтобы предложить ее вам, — ответила она.

Леона знала, что, по мере того как она приближалась, он не сводил с нее глаз, но стоило ей украдкой бросить на него беглый взгляд, как она тут же понурила голову, сердясь и на себя, и на него, поскольку всякий раз, когда он заговаривал с нею, у нее возникало ощущение, что его слова, даже самые обычные и ничего не значащие, неизменно повергали ее в смущение.

На секунду между ними воцарилось молчание, молчание, которое почему-то казалось ей исполненным куда большего смысла, чем любые слова; после чего, чувствуя себя испуганной и растерянной, Леона произнесла поспешно:

— Дождь все еще идет.

— Да, я слышу, — отозвался лорд Чард.

— Мне жаль тех людей, которые оказались на улице в такой час, — продолжала Леона. — Хотя, конечно, их не должно быть много.

— Всегда есть те, кому приходится оставаться вне дома в любую погоду, ясную или дождливую, — заметил он.

— Да, вероятно, — согласилась Леона, пытаясь сообразить, кого именно он мог иметь в виду, за исключением контрабандистов.

— Должно быть, зимою это место очень пустынно, — заметил он.

— Порою здесь бывает просто жутко, когда поднимается буря, — призналась Леона. — Ветер свистит за порогом дома, и иногда в его вое мне слышится пронзительный крик, как будто кто-то снаружи умоляет впустить его. И тогда мне становится страшно.

— И, несмотря на это, вы не хотите побывать в Лондоне, — сказал лорд Чард с улыбкой, — Нет, я не могу уехать отсюда, — ответила Леона.

— Даже на короткое время? — не отступал он.

— Только не в Лондон, — сказала Леона. — По-видимому, я гораздо больше боюсь Лондона, чем ветра и шторма на море.

— Но почему же? В Лондоне, как и везде, наряду с дурными есть немало прекрасных людей. Там можно встретить и тех, чей кругозор далеко не всегда ограничивается светской жизнью, и даже тех, с кем можно обсуждать серьезные темы. Многие из них сами являются владельцами поместий в деревне.

— Я знаю, — ответила Леона. — Я не настолько несведуща, чтобы не понять, что сельские жители тоже приезжают в Лондон. Просто там мне будет не по себе.

— Да, пожалуй, вы правы, — вдруг произнес лорд Чард, к ее удивлению.

Его реакция была настолько неожиданной, что Леона тотчас вскинула на него глаза.

— Вы отличаетесь от всех других людей, — продолжал он, сопровождая свои слова выразительным взглядом. — Я часто спрашиваю себя, живое вы существо или нимфа, возникшая из речных туманов и белопенных волн, разбивающихся о скалы.

— Ах, если бы! — невольно воскликнула она. — Но, к сожалению, я всего лишь простая смертная, милорд, со всеми заботами, волнениями и тревогами человеческого существа.

— Разве они не останутся позади, если вы уедете отсюда? — спросил он.

Леона покачала головой:

— Нет, они все время будут преследовать меня, потому что стали частью моей жизни.

— А если я попробую доказать вам, что вы ошибаетесь? — спросил он.

Никогда еще в его голосе ей не слышалось столько страстного волнения, и снова глаза ее оказались прикованными к нему, и в душе ее пробуждалось странное волнующее чувство, которому она сама не могла дать определения. Она знала только, что ей хотелось услышать его признание, ее охватило необъяснимое радостное возбуждение и любопытство.

— Вы позволите? — осведомился он ласковым тоном.

— Если я опоздал, мисс Ракли, прошу меня извинить! — раздался от двери резкий, неприятный голос.

Леона, вздрогнув, обернулась и увидела входившего в комнату Николаса Уэстона.

— Нет, вы не опоздали, мистер Уэстон, — произнесла она с усилием, едва собравшись с мыслями и вспомнив, кто перед нею и что ему было здесь нужно.

У нее возникло ощущение, словно она была внезапно и грубо разбужена ото сна — сна, окутанного налетом волшебства, который сейчас, когда она очнулась, не имел ничего общего с реальной действительностью, и все же, как ни странно, ощущение это сохранялось.

— Мне кажется, милорд, я простудился, — сообщил почти с порога Николас Уэстон, обращаясь к лорду Чарду. — Нам никогда еще не случалось оставаться так долго под дождем.

— Вы слишком изнежили себя, Николас, вот в чем ваша беда, — заметил лорд Чард.

Хьюго появился несколькими минутами позже, рассыпаясь в извинениях. Как только они собрались, Брэмуэлл объявил, что обед подан, и все общество проследовало в столовую.

Леона беспокоилась, придется ли угощение по вкусу гостям, и на этот раз ее опасения не были напрасными.

Слуги могли сделать усилие в виде исключения, но им стоило слишком большого труда повторить свой вчерашний триумф. Леоне пришлось извиняться за то, что рыба оказалась плохо подогретой, а жаркое из цесарок слегка пригорело.

— Боюсь, милорд, — говорила она, — что наша прислуга стареет. Один раз они ухитрились подать на стол превосходный обед, но на большее их не хватило. Если бы Хьюго и я этим вечером были в замке одни, нам пришлось бы довольствоваться холодной бараниной, пока миссис Берне не соизволила бы подняться на ноги.

Она старалась обратить дело в шутку, полагая, что гораздо лучше быть искренней, чем делать вид, что пища была приготовлена так, как следовало.

— Я все прекрасно понимаю, — отозвался лорд Чард. — И я знаю, что мы с Николасом представляем собой досадную помеху, навязываясь вам подобным образом.

Вы должны простить меня, мисс Ракли, но, будучи всего лишь грубым солдатом, я успел забыть трудности домашней жизни в Англии.

— О, я совсем не это имела в виду! — воскликнула Леона, покраснев при мысли, что ее слова могли быть истолкованы как желание отделаться от него. — Я только хотела объяснить…

— Мне совершенно ясно, что именно вы намеревались этим сказать, — произнес лорд Чард. — Но я также сознаю, что мне не следует злоупотреблять вашим гостеприимством. Могу ли я внести со своей стороны предложение, которое, как я надеюсь, вы сочтете приемлемым?

— Д-да, разумеется, — запинаясь, выговорила Леона, вне себя от стыда за свою бестактность.

— В сущности, это приглашение, — объяснил лорд Чард, — вам и вашему брату отправиться завтра вместе со мною в Клантонбери. Моя сестра только что вернулась туда из Лондона и, я уверен, будет счастлива с вами познакомиться. Кроме того, я горю нетерпением показать вам дворец, который, на мой взгляд, является одним из лучших творений Роберта Адама[11].

— Клянусь небом, это очень заманчивое предложение! — откликнулся Хьюго с противоположного края стола, и по выразительному взгляду, брошенному им на сестру, интонации его голоса и внезапно вспыхнувшему огоньку в глазах Леона поняла, что эта идея пришлась ему по душе. Она была не настолько наивна, чтобы не догадаться почему. Лорд Чард намеревался покинуть замок, и чем быстрее они смогут от него отделаться, тем легче будет переправить на берег следующую партию товара.

— Мне всегда хотелось увидеть Клантонбери, — продолжал Хьюго. — Я слышал, он великолепен. Уэстон рассказывал мне, что он обошелся почти в четверть миллиона фунтов. Неужели это правда?

— Сколько я могу судить, конечная стоимость не намного уступает этой сумме! — ответил лорд Чард. — Собственно, он был построен при последнем герцоге, который путешествовал по всему миру в поисках сокровищ, которые впоследствии пошли на отделку парадных помещений. Он потратил на них целое состояние, но, к счастью, мой зять, нынешний герцог, унаследовал значительные богатства от своей матери, и моя сестра тоже была далеко не бесприданницей.

— Что ж, лично у меня есть только один ответ на ваше предложение, — заявил Хьюго, — и состоит он в том, что мне хотелось бы поехать туда как можно скорее.

— А что скажет мисс Ракли? — спросил лорд Чард, обращаясь напрямую к Леоне.

— Б-благодарю вас, вы очень любезны, — ответила Леона.

Она не могла сказать ничего другого, чувствуя на себе пристальный взгляд Хьюго, но, оказавшись одна в гостиной, с горечью подумала о том, в каком виде предстанет перед герцогиней и, вероятно, другими блестящими светскими дамами, которые, должно быть, посещают Клантонбери. До чего же стеснительно иметь всего лишь два платья, серое, поношенное и вылинявшее, и белое батистовое, которое давно уже было ей мало. Оба выглядели настолько старомодно, что она уже заранее предчувствовала, как трудно будет скрыть улыбки при ее появлении.

Она лихорадочно подыскивала в уме благовидный предлог для отказа, когда джентльмены вышли из столовой и присоединились к ней. Хьюго послал сестре предостерегающий взгляд и уселся вместе с Николасом Уэстоном за карточный стол. Лорд Чард расположился на софе рядом с Леоной, которая поспешно взяла свою вышивку, с тем чтобы чем-нибудь занять руки и избежать необходимости смотреть в его сторону.

— Вы чудесно вышиваете, — произнес лорд Чард после короткой паузы.

— Мне нравится это занятие, — ответила Леона. — Я собираюсь украсить вышивкой все кресла в столовой «

Но на это уйдет много времени.

Она оглянулась по сторонам и, убедившись, что Хьюго и Николас Уэстон слишком заняты игрой, чтобы подслушать их разговор, нагнулась к нему и тихо произнесла:

— Милорд, у меня к вам есть просьба.

— Какая же? — осведомился лорд Чард.

Он говорил вполголоса, но у нее создалось впечатление, что он замер в напряженном ожидании.

— Не заставляйте меня ехать в Клантонбери, — ответила она. — Возьмите с собою Хьюги — ему это доставит удовольствие. Но мне лучше остаться здесь.

— А если я скажу вам, что мне очень хочется, чтобы вы поехали, — возразил лорд Чард, — что главной причиной моего приглашения было желание показать вам дворец моей сестры, — что тогда?

— Это очень мило с вашей стороны, — пробормотала Леона в ответ. — Но я не могу… не могу…

Ей почему-то было трудно найти нужные слова, и голос ее как будто уносился в пустоту.

Лорд Чард, наклонившись, взял ее руку в свою, и от его прикосновения она вдруг успокоилась, слова замерли у нее на устах. Она не представляла себе, что его пальцы могут казаться такими сильными и в то же время теплыми и почти ободряющими.

— В чем дело? — спросил он. — Скажите откровенно, что вам мешает навестить мою сестру?

— Мне… мне нечего надеть, — запинаясь, выговорила Леона.

Она вовсе не собиралась признаваться в этом столь открыто и все же, чувствуя пожатие руки лорда Чарда, волей-неволей вынуждена была выложить правду.

На мгновение он слегка стиснул пальцы, и интуиция тут же подсказала Леоне, что ее ответ оказался совершенно отличным от того, что он предполагал услышать. Она не знала, испытывал ли он при этом облегчение или наоборот, но понимала, что он ожидал услышать нечто совсем иное, хотя что именно — она не имела понятия.

— Об этом не беспокойтесь, — сказал он. — Моя сестра примерно одного с вами роста, хотя во всем остальном вы полная противоположность друг другу. Ручаюсь вам, она будет только рада одолжить вам все необходимое — в действительности это даже доставит ей удовольствие. Она не только сама обожает изысканные туалеты, но и любит наряжать других, и я часто говорю, что она ведет себя как дитя со множеством кукол, так как у нее вошло в привычку обмениваться шалями, ожерельями и шляпками со своими подругами.

— Когда речь идет о ее подругах, это совсем другое дело, — возразила Леона. — Помимо всего прочего, я могу ей не понравиться.

— Вам нет нужды волноваться на этот счет, — убеждал ее лорд Чард. — Я отвечаю за свою сестру и не сомневаюсь, что она полюбит вас.

Непоколебимая уверенность его тона на мгновение повергла Леону в молчание. Затем, прежде чем она успела что-либо сказать в ответ, он снова накрыл ее руку своею.

— Положитесь на меня. Уверяю вас, что подобные мелочи не имеют ни малейшего значения. Ваш брат выразил желание отправиться в Клантонбери, и мне было бы очень приятно, если бы вы погостили там и познакомились с моей сестрой, а все остальные детали уладятся сами собой, обещаю вам.

Ей казалось, что он готов был решительно отмести прочь любые затруднения. Они исчезали как по волшебству под воздействием его тихого завораживающего голоса. Но даже несмотря на то, что она чувствовала себя успокоенной, одно прикосновение его руки против ожидания заставило ее сердце внезапно забиться.

Она ощущала глухой звук его ударов, пальцы ее затрепетали под его ладонью. И затем, когда он отпустил ее руку, она подняла ресницы и обнаружила, что он снова смотрел ей прямо в глаза, словно зачаровывая ее, создавая вокруг нее некий магический крут, из которого она не могла вырваться.

— Так, значит, решено, — произнес он мягко, и она сознавала, что ей больше нечего было возразить, что, сколь бы веские доводы она ни приводила, они не возымели бы никаких последствий.

— Я прошу вас исполнить для меня что-нибудь, — сказал он. — Я догадываюсь, что вы хорошая пианистка, так как сегодня чуть пораньше я заглянул в ваши ноты и узнал среди них многие из тех пьес, которые я не слышал с тех пор, как был ребенком. Эти пьесы обычно играла мне моя мать, когда я был болен, и я был бы очень рад услышать их снова.

Послушно, поскольку он, казалось, подчинил себе саму ее волю, Леона поднялась, отложив вышивание, и подошла к фортепиано. Сначала она осторожно касалась клавиш, так, чтобы не мешать Хьюго и Николасу Уэстону; спустя некоторое время лорд Чард встал и, подойдя к инструменту, облокотился о крышку, наблюдая за быстрыми движениями ее пальчиков, после чего она продолжала играть еще тише. Ноты на пюпитре кончились, но она не обращала на это внимания и играла все новые и новые пьесы, которые сочинила сама.

Она сложила их, когда, кроме нее, в старинном замке не было ни души, свечи в канделябрах медленно догорали и гасли и она оставалась одна в темноте, стремясь через музыку выразить все те мысли и чувства, которые пробуждала в ней окружающая реальность — ее дом, бескрайние морские просторы — и те сокровенные мечты, слабый отклик которых она находила в прочитанных ею книгах.

На первых порах присутствие лорда Чарда несколько смущало ее, но очень скоро девушка поняла, что он готов был слушать ее без конца, и так, посредством музыки, вышедшей из-под ее пальцев, она поведала ему обо всем, о чем никогда не решилась бы рассказать никому другому и что, как ей казалось, ни один человек на свете не сумел бы понять.

Уже смеркалось, когда наконец она остановилась, уронив от усталости руки на колени.

— Благодарю вас!

Голос его выражал намного больше, чем слова, и, хотя он ничего не сказал ей об этом, она сознавала, что в глубине души он понял все, что она пыталась ему передать, от начала до конца.

Она поднялась из-за фортепиано, и почти одновременно Хьюго встал из-за карточного стола.

— Черт побери! Уэстон обыграл меня на добрых пятьсот фунтов! — воскликнул он. — У меня в карманах нет ни пенни, и я лучше пойду спать, пока не лишился своих панталон!

— И я тоже! — подхватил Николас Уэстон. — Я сегодня промок под дождем насквозь, и у меня ужасно болит горло.

— Не желаете ли выпить чего-нибудь покрепче? — спросила Леона.

Это были первые слова, которые она произнесла за долгое время, и она догадывалась, что лорд Чард наблюдал за нею, когда она устремилась через комнату в направлении подноса с грогом.

— Нет, спасибо, — ответил Николас Уэстон. — Я и без этого прекрасно высплюсь.

— Тогда я желаю вам спокойной ночи, господа.

Леона подобрала один из серебряных подсвечников, которые Брэмуэлл, прежде чем удалиться, оставил наготове рядом с дверью. Лорд Чард зажег для нее свечу и открыл дверь.

Миновав зал, Леона поднялась наверх; слабое пламя свечи отбрасывало по сторонам причудливые тени, пока она медленно брела по коридору в свою спальню. Все еще находясь под обаянием музыки, погруженная в мечты, девушка не сразу вспомнила о том, что перед сном ей необходимо было проведать раненого.

Она очень осторожно приоткрыла дверь его комнаты. Как она и ожидала, он крепко спал, издавая легкий храп. Поднеся свечу к лицу больного, Леона увидела, что густой лихорадочный румянец на его щеках исчез, но он был весь в поту. Она поплотнее укрыла его шерстяным одеялом во избежание простуды и потихоньку вышла в коридор. Больше ей здесь нечего было делать.

Лекарство из трав должно было оказать свое обычное действие, поскольку оно еще никогда ее не подводило.

Вернувшись к себе, она не спеша разделась, по-прежнему чувствуя себя до странности счастливой, и, едва голова коснулась подушки, ее счастье и волшебные звуки музыки слились в одном глубоком сладком сне.

Внезапно она была разбужена резким отрывистым звуком ударов. Он повторился еще и еще раз, и внезапно она сообразила, что кто-то стучался в ее дверь.

С усилием Леона заставила себя вернуться к действительности. Она лежала на постели в темноте в полном одиночестве. Стук раздался снова — слабо различимый, как будто кто-то осторожно постукивал пальцем по дереву, — но она вдруг вспомнила, что, перед тем как раздеться, заперла дверь на замок.» Наверное, Хьюго, — промелькнуло у нее в сознании. — Должно быть, случилось что-то неладное «.

В приливе испуга она тотчас соскочила с постели, схватив тонкую белую шаль и набросив ее поверх ночной рубашки, и подошла к двери.

— Это ты, Хьюги? — спросила она.

— Отоприте дверь.

В хриплом шепоте было столько настойчивости, что Леона, не раздумывая, повернула ключ. В коридоре еще горел свет, довольно слабый, но все же достаточный, чтобы рассмотреть, кто здесь стоял. Она онемела от изумления при виде Лью Куэйла, который, неся что-то в руках, протиснулся мимо нее в комнату.

— Зачем вы закрылись на ключ? — обратился он к ней. — Это рискованно, и я боялся, как бы кто-нибудь не услышал шум.

— Что вам здесь нужно? — холодно осведомилась она. — Вы не имеете права приходить сюда. Я просила Хьюги передать вам, что не желаю видеть вас в доме.

— Мне уже сообщили, — отозвался он из темноты, и, хотя она не могла разглядеть его лица, ей показалось, что он улыбнулся. Он опустил свою ношу на деревянный паркет и затем, прежде чем она сообразила, что он задумал, вышел за порог, вынул из одного канделябра в коридоре тонкую свечку и принес ее обратно в комнату. Закрыв за собой дверь, он поставил ее на туалетный столик и зажег другую свечу, стоявшую рядом, так, чтобы обе они освещали спальню.

— Что вы делаете? — спросила Леона. — И что это вы притащили сюда?

Она опустила глаза на пол и обнаружила там два больших рулона материи.

— Я принес вам подарок, — сказал Лью, поймав ее взгляд.

— И только за этим вы явились сюда? — изумилась Леона.

— Вы должны быть мне признательны, — ответил он. — Вы сказали мне, что сожгли то платье, которое я вам подарил, вот я и решил преподнести вам кое-что взамен. Взгляните! Прямо из Парижа!

С этими словами он развернул оба рулона, и внезапно комната как будто наполнилась ослепительным блеском и сиянием Востока. Один из них оказался свертком роскошной ткани для вечерних туалетов, серебристо мерцавшей при свете свечей, а другой — белого атласа, украшенного золотым шитьем. Обе эти материи, как прекрасно было известно Леоне, ценились в Лондоне на вес золота, так как все светские модницы предпочитали носить наряды исключительно из французских тканей.

Она недоверчиво уставилась на него и тут же спросила:

— Вы на самом деле верите, что я соглашусь принять от вас такой подарок? Вы действительно считаете, что я позарюсь на него, когда вы ставили под удар жизнь многих людей и свободу Хьюго, чтобы незаконным путем ввезти его сюда?

— Я полагаю, что вы такая же женщина, как и все, — ответил Лью. — А какая женщина сможет устоять перед таким соблазном? Мне никогда не случалось видеть ничего более восхитительного. Только подумайте об их стоимости!

— Мне все равно, даже если бы они были сделаны из бриллиантов, — заявила Леона. — Мне они не нужны.

Вы можете забрать их с собой.

— Значит, вот как? — Лью прищурил глаза. — Я успел перехватить их в последнюю минуту, когда лошади с грузом уже отправлялись в путь. Как только я увидел их, я сразу подумал о вас. Я знал, что вам они будут к лицу, поэтому и принес их сюда. Разве это для вас не имеет значения?

— Это означает только то, что я по-прежнему не могу чувствовать себя в безопасности, — ответила Леона. — Я не хочу от вас никаких подарков. Я не желаю, чтобы вы впредь появлялись в этом доме.

Едва девушка произнесла эти слова вызывающим тоном, в ее памяти вдруг всплыл голос Хьюго, заклинавшего ее быть повежливее с Лью, и она предприняла неуклюжую попытку смягчить удар.

— Это слишком опасно, — добавила она поспешно. — Вам не следует так искушать судьбу. Я ценю вашу заботу обо мне, но, пожалуйста, поскорее унесите отсюда эти вещи.

— Это уже лучше, — произнес Лью в ответ. — Вы колеблетесь, как я и предполагал. Только представьте себя в платье из серебристой парчи, оттеняющей белизну вашей кожи и золото волос. Ну-ка, давайте взглянем на вас в зеркало.

Говоря это, он выдернул отрезок серебристой ткани и, прежде чем она успела сообразить, что происходит, перекинул его длинной сверкающей струей через плечо Леоны. Затем он развернул ее так, чтобы она могла рассмотреть себя в зеркале.

Перед нею предстало ее собственное отражение — слегка растрепанные со сна волосы, поблескивавшие в сиянии свечей, бледное и испуганное лицо, огромные от страха глаза и мерцание серебра на ее плече, напоминавшее поверхность реки при лунном свете. За своей спиной девушка увидела лицо Лью, чувственный изгиб его губ и внезапно вспыхнувший огонек в глазах, который, как она знала заранее, не предвещал ничего хорошего.

— Нет… нет! — воскликнула она, пытаясь увернуться, но было уже слишком поздно. Его руки обвили ее стан, насильно удерживая ее в плену.

— Вы похожи на королеву! — с жаром заявил он. — И я сделаю из вас королеву побережья! Королеву, которая будет признана всеми, потому что ей нет равных.

Его губы почти касались ее, но каким-то сверхчеловеческим усилием воли, на какое она до сих пор не считала себя способной, ей удалось вырваться из его цепких объятий.

— Пустите меня! — закричала она в слезах, он попытался схватить ее, но не успел. Серебристая материя вместе с белой шалью, прикрывавшей ее плечи, осталась у него в руках, и Леона метнулась прочь от него в одной ночной рубашке. Она с силой дернула дверь на себя и стремглав бросилась бежать босиком по коридору под надежную защиту комнаты Хьюго.

Ворвавшись туда на лету, она, нащупав трепещущими руками находившуюся там задвижку, заперла за собою дверь. Затем Леона так же ощупью, в кромешной тьме добралась до постели и присела на нее, задыхаясь от рыданий, ее сердечко, охваченное ужасом и тревогой, билось так, словно готово было выскочить из груди.

— Хьюги! — позвала она хриплым и дрожащим от страха голосом. — Л-лью снова у меня в спальне. Он п-принес мне п-подарки — материю из Ф-франции. Я с-старалась быть с ним в-вежливой, но я не могу. Он пугает меня, Хьюги, угрожает мне, и ты должен раз и навсегда запретить ему приходить сюда. Я не в состоянии этого в-вынести. Я не могу продолжать сопротивляться ему и убегать от него, з-зная, что он в-вернется!

Она издала жалобный, душераздирающий стон.

— Да, он в-вернется, Хьюги, потому что он твердо решил заполучить меня рано или п-поздно… Не позволяй ему… Пожалуйста… умоляю тебя, Хьюги… не позволяй ему!

Голос ее сорвался, она захлебывалась в слезах; затем Леона резко подалась вперед, схватившись за плечо брата, пытаясь скрыть от него свои заплаканные глаза.

Но едва она дотронулась до него, едва ей удалось его расшевелить, как ее рыдания вдруг сами собою прекратились и она подавила в горле внезапный вопль. Из темноты кровати до нее донесся так хорошо знакомый ей спокойный и тихий голос:

— Сожалею, но я не Хьюго!

Леоне показалось, что дыхание оставило ее тело, — мольбы ее были обращены не к кому иному, как к лорду Чарду!

Глава 6

В первое мгновение Леону охватил такой панический ужас, что она не способна была размышлять хоть сколько-нибудь последовательно. Ее единственным желанием было поскорее убежать отсюда и скрыться, и в то же время она не могла сдвинуться с места.

— Извините, если я застал вас врасплох, — произнес лорд Чард тихо. — Камин в моей комнате сильно дымит, и ваш брат настоял, чтобы я провел эту ночь в его спальне.

Леона все еще была не в состоянии пошевелиться.

— Да, в самом деле, — пробормотала Леона в ответ. — Возможно, это из-за того, что мы… мы… ели за обедом.

Но это неудивительно, так как пища была плохо приготовлена, за что я перед вами уже извинялась.

На мгновение воцарилось молчание, и затем лорд Чард произнес:

— Вы не позволите мне помочь вам?

Вопрос его был настолько неожиданным, а тон голоса до такой степени притягательным, что в первое мгновение она почти готова была уступить. Было бы куда легче, вдруг пришло ей в голову, откровенно сознаться во всем, рассказать ему, какую страшную опасность представляет для нее Лью Куэйл, умолять его спасти ее от преследований со стороны человека, пользующегося дурной славой по всему южному побережью. Но прежде чем эта мысль успела сформироваться в ее сознании, она вспомнила о том, как велика была ставка. Хьюго, их домашние, обитатели поместья, жители деревни, которых она с детства знала и любила, — все они были причастны к этому делу, и одно-единственное неосторожное слово, сказанное ею, могло стоить им жизни или свободы.

— Но вы уже мне помогли, — ответила она с внешней непринужденностью. — Уверяю вас, милорд, когда я только вошла сюда, я была словно в полусне, все еще окруженная злыми духами из моих видений. Теперь я снова в ясном сознании, и они исчезли, так что мне следует поблагодарить вас и вернуться к себе в спальню.

— Думаю, будет лучше, если я пойду вместе с вами, — сказал лорд Чард. — Если злые духи, кем бы они ни были, еще прячутся там по углам, я сумею их прогнать.

— Нет… нет… не надо, — поспешно проговорила Леона дрожащим от страха голосом. Словно почувствовав, что ее доводы не показались ему убедительными, она добавила в порыве отчаяния:

— Я бы не стала беспокоить вас, ваша светлость. Вы и так уже достаточно скверно провели эту ночь — сначала дым от камина в вашей спальне, из-за чего вам пришлось перейти в комнату Хьюго, и теперь вас разбудила я. Что может быть более неудобным?

— Значит, вы мне не доверяете?

Она не могла ошибиться в значении его слов.

— Н-нет, нет, вовсе не поэтому, — пробормотала она наконец чуть слышно. — Просто я не м-могу…

Она бы не решилась сказать так много, если бы не окутывавшая их темнота. Странным образом в этот момент ей казалось невозможным бояться его или даже опасаться каких-либо действий с его стороны. Вместо этого ей вдруг представилось, что они остались одни в целом мире, который не имел ничего общего с реальностью и являлся лишь плодом их воображения. Она сознавала только, что он был здесь, рядом, и само его присутствие давало ей чувство безопасности и уверенности.

Леона понимала, что все это было лишь иллюзией.

Она должна была видеть в нем врага! Но в то время, как ум подсказывал ей одно, все ее существо говорило совсем другое. Девушка пыталась напомнить себе, что, спасаясь бегством от Лью, она попала в еще более опасное положение, но, несмотря на то что она ясно отдавала себе в этом отчет, ее сердце отказывалось в это поверить.

Подлинный страх внушал ей Лью, Лью, который домогался ее, с его жадными пальцами, полным, чувственным ртом и зловеще поблескивавшими глазами.

В характере, в лице лорда Чарда было нечто такое, что давало ей повод воспринимать его как спасительную гавань, куда она могла укрыться от рева бушующих волн за ее пределами. Пока он оставался здесь, она была в безопасности! Сколь бы ни было это ощущение далеко от истины, подсознательно оно упорно не желало ее покидать, в то время как рассудок внушал ей прямо противоположное…

— Я понимаю, — сказал он мягко, — и не стану заставлять вас делать что-либо против вашей воли. Можете ли вы пообещать мне одну вещь, Леона?

— Какую?

— Если вы снова окажетесь в опасности, если демоны, которые только что привиделись вам во сне, снова будут преследовать вас, вы обратитесь ко мне. Я спасу вас, клянусь вам. — Голос его замер, и затем, так как Леона ничего не ответила, он продолжал:

— Вы согласны дать мне слово, что позволите мне прийти вам на помощь?

— Мне хотелось бы ответить вам» да «, — прошептала Леона, — но я боюсь, что, сказав сегодня ночью одно, завтра я буду думать совсем другое.

— Сейчас так просто беседовать друг с другом, не правда ли? — спросил лорд Чард. — Я не могу видеть вашего лица, но знаю, что вы здесь. Я ощущаю каждый вздох, срывающийся с ваших полуоткрытых губ, и вдыхаю аромат ваших волос, всегда напоминающий мне запах роз, Леона!

На мгновение она прикрыла глаза. Это было похоже на чудо — она словно грезила наяву в темноте. До сих пор, если ей случалось удостаиваться комплиментов в свой адрес, ее первым побуждением было развернуться и убежать, потому что они исходили от Лью Куэйла. Его колкие, насмешливые слова, сопровождавшиеся зловещим огоньком в глазах и чувственным изгибом губ, внушали ей безотчетный страх. Но то, что происходило сейчас, было совсем иным. Это было то, о чем она мечтала иногда, сидя в кресле одна долгими зимними вечерами, — возможность чувствовать рядом с собою близкого по духу человека и слышать его голос.

— Когда вы вошли сюда этой ночью, — продолжал лорд Чард, — в моем воображении представал ваш облик. Я засыпал под звуки вашей музыки, все еще звучащей у меня в ушах. Знаете ли вы, как много вы сказали мне своей музыкой, Леона? Вы поведали мне о своем одиночестве здесь, в этом огромном пустом замке, и о том, какими волшебными образами вы населили его в своих мечтах. Я словно увидел вас простирающей руки навстречу жизни, такой полной и разнообразной, какой мне никогда не доводилось испытать, хотя пришлось немало путешествовать по всему миру.

Леона внимала ему, сидя спокойно, словно завороженная. Теперь девушка сознавала, что, когда она играла для него, она действительно пыталась выразить все то, что накопилось у нее в душе. И он понял! Никогда прежде она бы не поверила, что на всем свете существует хотя бы одно живое существо, способное понять ее сокровенные мысли.

Лорд Чард глубоко вздохнул.

— А теперь вам пора вернуться к себе в комнату, — промолвил он, голос его был серьезен и полон невыразимого внутреннего волнения, которое она не могла себе объяснить. — Я был бы рад задержать вас здесь и беседовать с вами, но знаю, что не могу себе этого позволить по причинам, чтобы постигнуть которые, вы, вероятно, слишком молоды.

— Я в состоянии вернуться и сама, — поспешно отозвалась Леона.

Его слова отрезвили ее, словно ушат холодной воды.

Она как будто плыла по течению, убаюканная мягкостью и доверительной теплотой его голоса. Только теперь она вспомнила о Лью Куэйле. Успел ли он покинуть замок! Или, быть может, у него хватит глупости ждать в расчете на то, что Хьюго отошлет ее обратно к нему?

— Я сейчас же пойду к себе, — сказала она. — И вашей светлости нет смысла меня сопровождать. Со мною все будет в порядке.

Она поднялась на ноги и тут же услышала, как он откинул одеяло и слез с противоположной стороны кровати.

— Нет, пожалуйста… я лучше… дойду одна, — пробормотала Леона дрожащим, нерешительным голоском.

Ей было трудно скрыть свой испуг, и, судя по всему, он почувствовал это, поскольку поспешно надел халат, который перед тем, должно быть, бросил поперек кресла, и к тому моменту, когда она уже была у двери, настиг ее.

— Я пойду с вами, — бросил он, и, так как Леона понимала, что ей больше нечего было возразить или предпринять, она открыла дверь и шагнула в коридор.

Свечи в канделябрах уже догорели, и вместо них путь освещал только слабый, тусклый свет зари, пробивавшийся сквозь незанавешенное окно. Босиком ступая по ковру, Леона улавливала слабый шелест скользившего за нею шлейфом шелкового покрывала, которое она все еще придерживала на груди, воскресивший в ее памяти движения змеи.

» Неужели я стала предательницей? — промелькнуло у нее в сознании, и затем девушка начала молиться про себя с неистовой энергией, исходившей, казалось, из самых заветных глубин ее души:

— Только бы комната оказалась пустой! О господи, только бы комната оказалась пустой!«

Она не оборачивалась, чтобы ненароком не встретиться взглядом с идущим позади лордом Чардом. Только когда они подошли к двери ее спальни, он выступил вперед и приоткрыл ее, давая Леоне войти.

Какое-то мгновение девушка боялась взглянуть перед собой, но потом обнаружила, что ее горячие мольбы не остались без ответа. Лью Куэйл исчез, и сверкающие рулоны шитых серебром и золотом дорогих тканей тоже куда-то пропали. Можно было подумать, что его появление на самом деле не более чем сон, если бы не ее белая шаль, лежавшая на полу бесформенной грудой складок — очевидно, она выпала у него из рук, — и две еще горевшие тонкие свечки на столике у кровати, куда он поставил их, чтобы они освещали принесенные им подарки.

— Вы сами видите, милорд, что здесь никого нет, — сказала Леона с ноткой облегчения в голосе. — Я же говорила вам, что это был всего лишь дурной с-сон.

— Действительно, никого, — подтвердил лорд Чард слегка мрачноватым тоном, как ей показалось.

Он подошел к окну, отдернул занавески и осмотрелся вокруг. Она заметила, как он окинул беглым взглядом комнату, подмечая каждую деталь обстановки, как будто подозревал, что тот, кого он искал, мог скрываться в тени платяного шкафа или за туалетным столиком.

Тут она впервые взглянула на него и обнаружила, что со слегка растрепанной со сна шевелюрой и без модного высокого галстука он выглядел намного моложе и не столь внушительно. Его парчовый халат с широкими манжетами и воротником из голубого бархата контрастировал с белым, украшенным оборочками воротничком ночной сорочки. На мгновение у нее создалось впечатление, что в его облике было что-то трогательное, почти мальчишеское. Затем она вспомнила о возложенном на него поручении и, сделав над собой усилие, произнесла:

— Теперь вы убедились, милорд, как глупо я поступила, бросившись бежать от пустых п-призраков.

— Тогда заприте вашу дверь на задвижку, чтобы они больше не смели вас беспокоить, — ответил лорд Чард.

Он быстро взглянул на нее сверху вниз, и ей показалось, что на его лице появилось странное выражение, какого она никогда не замечала раньше. Вслед за тем он осторожно сжал в ладони ее замерзшие пальчики и с удивительной нежностью поцеловал ей руку.

— Спокойной ночи, Леона, — сказал он. — И, по крайней мере, до утра вас ничто не потревожит.

Она не знала точно, что именно он подразумевал под этими словами, но могла предположить, что он намеревался оставаться на страже, дабы никто не мог приблизиться к ее двери.

Он вышел из спальни. Подчиняясь его настоянию, Леона заперла за ним дверь и, замерев, прислушивалась к звуку его шагов, удалявшихся по коридору. Невозможно было проникнуть к ней, минуя его комнату, и, хотя это обстоятельство ограждало ее от вторжения Лью Куэйла, она испытывала ужас при мысли, что, если он явится снова, лорд Чард будет ждать его в засаде.

Но Лью ушел, и она была уверена, что этой ночью он не станет идти на дальнейший риск. Кроме того, вспомнила она, невольно похолодев, при желании он всегда сумеет найти ее.

Девушка забралась в постель, чувствуя, что продрогла, однако щеки ее пылали. Теперь, когда она осталась одна, все значение случившегося в полной мере предстало перед нею, словно свидетельство обвинения, и одна мысль о том, что должен был подумать о ней лорд Чард, приводила ее в пугливое замешательство.

Откуда ей было знать, что он поменялся комнатами с Хьюго, спрашивала она себя. А если бы даже и знала, какая разница? В любом случае ей необходимо было обратиться к кому-нибудь, кто мог бы защитить ее от Лью Куэйла.

Едва увидев отражение Лью в зеркале, Леона поняла, к чему он клонил. Ее догадка переросла в уверенность, когда его руки коснулись ее груди и он привлек ее к себе, положив ее голову на свое плечо. При этом воспоминании она снова содрогнулась от ужаса, безотчетного слепого ужаса, который он всегда пробуждал в ней. В ее представлении он был похож на дикого зверя, и никогда нельзя было предугадать, когда он ударит в следующий раз.

Она уткнулась лицом в подушку, мысленно пытаясь найти хоть какой-нибудь путь к избавлению. Путь, который казался бы ей приемлемым и не столь безрассудным — так как в ее глазах было чистой воды безрассудством полагаться на лорда Чарда, — допустить хотя бы на миг, что она может обрести в нем своего защитника или покровителя. На свой лад он был еще более опасен, чем Лью Куэйл, и, разумеется, представлял собою гораздо большую угрозу для Хьюго.

Чувствуя себя до крайности уставшей, смущенной и подавленной и потому совершенно беспомощной, она заплакала — не так, как незадолго перед тем в приливе ужаса, неистово и отчаянно, но тихо и безнадежно, слезинки медленно стекали по щекам девушки, словно чья-то безжалостная, неумолимая рука сжимала ей сердце.

Леона так и не заснула, но, должно быть, ей все же удалось ненадолго вздремнуть, потому что, когда она открыла глаза, еще мокрые от слез, яркий лучик солнца, проникший сквозь окошко, ударил ей в лицо. Она, вздрогнув, приподнялась на постели, затем встала и, подобрав белую шаль, закуталась в нее. Ей нужно было проведать больного прежде, чем кто-либо в доме проснется. Леона очень тихо приподняла задвижку на двери.

Едва ли лорд Чард мог подслушивать, но у нее не было желания столкнуться с необходимостью отвечать на щекотливые вопросы.

Тишину в доме нарушало только тиканье дедушкиных часов в зале, и со стороны казалось, что ножки Леоны едва касались ковра, когда она стремительно и бесшумно двигалась по коридору в зеленую туалетную.

Девушка открыла дверь. Воздух в комнате был душным и спертым. Подойдя к окну, она раздвинула занавески, впуская солнечный свет, и обернулась к кровати.

Она была пуста! В первое мгновение Леона не поверила собственным глазам. Когда Лью успел увести отсюда раненого?

На наволочке виднелись следы крови, одеяла — по-видимому, в спешке — были сброшены на пол. Ей оставалось только догадываться, что здесь произошло, и в то же время для нее было очевидно, что степень риска в данном случае была чудовищно велика. Выйди Лью несколькими секундами раньше или позже — и они с лордом Чардом могли вплотную столкнуться с ним.

Само предположение о том, что могло за этим последовать, заставило ее побледнеть. Лью, бесспорно, не относился к числу тех, кто даст захватить себя голыми руками, и ему ничего не стоило напасть на безоружного человека и оставить его умирать, как он часто поступал до того со многими другими. Леона вдруг представила себе лорда Чарда в его парчовом с бархатом халате лежащим в агонии на ковре в коридоре и едва не вскрикнула от одной этой мысли. Затем она покинула комнату, плотно прикрыв дверь, вернулась в свою спальню и наскоро оделась. У нее не было времени размышлять, какое платье ей выбрать или как уложить волосы на более привлекательный манер. Она знала только, что ей необходимо было немедленно разыскать Хьюго и рассказать ему о случившемся. Леона попыталась сообразить, где он провел эту ночь, и решила, что, предоставив свою комнату лорду Чарду, сам он, скорее всего, перебрался в их бывшую детскую. Там всегда держалась наготове заправленная чистым бельем кровать для поверенного в делах, который раз в месяц приезжал ознакомиться со счетами имения.

Да, вдруг пришло ей в голову, Хьюго должен быть именно там. И действительно, заглянув в детскую, Леона обнаружила своего брата крепко спящим под картиной с изображением пасущихся на лугу белых ягнят, которую она ребенком особенно любила.

Она присела на край постели и окликнула его:

— Хьюги! Проснись! Мне надо поговорить с тобой.

Он обернулся к ней, зевая и потягиваясь.

— Который час? — пробормотал он недовольно.

— Еще совсем рано, — отозвалась Леона. — Но все равно вставай. Ты обязательно должен узнать о том, что произошло.

— В чем дело? — спросил Хьюго, снова зевнув. Его белокурые волосы были взъерошены, на округлом подбородке пробивалась щетина.

— Этой ночью сюда приходил Лью, — ответила девушка.

Как видно, одного имени Лью было достаточно, чтобы заставить брата окончательно очнуться. Он открыл глаза и, приподнявшись на локте, произнес:

— Я знаю. Он разбудил меня, чтобы сообщить, что он забрал с собою Эндрюса.

— Он тебя разбудил! — воскликнула Леона. — Как он догадался, где тебя искать?

— Наверное, Роза сказала ему, — ответил Хьюго. — Тебе известно, что она влюблена в Гедеона, того самого парня, который присматривает за гужевыми лошадьми. Она вечно околачивается среди носильщиков и прошлой ночью, пока они были заняты отправкой груза, спускалась к ним, чтобы принести им выпить.

— Значит, Роза тоже замешана в этом? — перебила его Леона. — Ох, Хьюги, есть ли хоть кто-нибудь, кому удалось вырваться из этого чудовищного замкнутого круга?

— Ты не сочтешь его таким уж чудовищным, — отозвался Хьюго веселым тоном, — когда увидишь результаты вчерашней работы в виде толстой пачки купюр.

Я вынужден был поместить Чарда в свою комнату, поскольку камин дымил так, что бедняга мог задохнуться.

Когда я решил, что он уже улегся спать, я потихоньку улизнул за порог, чтобы посмотреть, что там делается.

Убедившись, что все прошло благополучно и груз полностью вывезен, я предупредил Розу, что собираюсь спать в бывшей детской, и попросил ее приготовить постель, как только она вернется.

— Надо думать, ты не догадался сказать ей, что лорд Чард спит в твоей комнате? — осведомилась Леона.

— Конечно, нет, а зачем? — изумился Хьюго.

— Затем, что Лью обманом заставил меня открыть дверь, и мне пришлось бежать к тебе в комнату за помощью, — объяснила Леона.

Хьюго так и подпрыгнул на кровати.

— Боже праведный! И ты столкнулась с Чардом?

— Да, я застала там лорда Чарда.

— О чем ты с ним говорила? Что ты наделала? Он ничего не заподозрил, ведь так?

Вопросы слетали с его губ один за другим, вместо ответа Леона поднялась с постели и подошла, к окну. Она широко раскрыла решетчатые ставни и встала рядом, задумчиво глядя куда-то вдаль. Отсюда она могла видеть море, отливавшее бледным светом в лучах восходящего солнца, и линию горизонта, настолько слабо различимую, что трудно было определить, где море сливалось с небом.

— Хьюги, так не может больше продолжаться, — промолвила она наконец.

— Не говори ерунды, — отрезал Хьюго. — Мы все погрязли в этом деле по уши, и пути назад нет. Я хочу знать только, догадался ли о чем-нибудь Чард?

— Мне кажется, да.

— Тогда нам придется впредь действовать осмотрительнее. Слава богу, что он пригласил нас на сегодня в Клантонбери. Завтра мы получим, как условлено, очередную партию груза и потом на короткое время затаимся. Выручки от двух последних партий нам хватит, чтобы прочно встать на ноги.

— Ты серьезно рассчитываешь доставить завтра товар на берег? — спросила Леона взволнованно.

— Ну разумеется! — тотчас отозвался Хьюго. — Мы должны не спускать глаз с Чарда в Клантонбери, а Лью будет зорко следить за всем, что происходит здесь. В случае надобности мы можем спрятать ненадолго часть груза в подвалах, если не все лошади успеют вернуться в срок.

Леона резко обернулась, взглянув ему прямо в лицо.

— Только не здесь! Только не в этом доме, Хьюги!

— Почему бы и нет? Груз часто хранился здесь и раньше, и, если Чард вздумает обыскать деревню, он ничего не найдет. Откуда ему может быть известно о существовании потайных подвалов? Он не всемогущ.

— Не знаю почему, но мне кажется, что он может что-то заподозрить. — Леона почти теряла самообладание.

— Что ты сказала ему прошлой ночью? — спросил Хьюго с внезапной недоверчивой ноткой в голосе.

— Ничего насчет груза. Ничего в этом роде, — поспешила успокоить его Леона. — Но я думала, что это был ты. Я просила тебя не позволять Лью преследовать меня.

— Возможно, он не знает, кто такой Лью, — в голосе брата прозвучало сомнение.

— Уверена, что знает, — возразила Леона. — Лью Куэйл давно уже на примете у властей, и, когда здесь последний раз появились драгуны, они искали его.

Они знают его по имени, так же как и люди из береговой охраны.

— Во всяком случае, его им не поймать, — заявил Хьюго. — Во всем Суссексе не найдется человека, будь то мужчина, женщина или ребенок, который согласился бы его предать.

— Ты имеешь в виду, они не осмелятся, — парировала Леона.

Хьюго пожал плечами.

— Не хотелось бы мне оказаться на месте того, кто выдаст Лью, — бросил он небрежно.

Леона вздрогнула и затем спросила:

— Каким образом он забрал отсюда Эндрюса — если так звали раненого?

— Просто вывел его через заднюю дверь, я полагаю.

Там уже ждали двое друзей, готовых помочь ему добраться до дома. Лью сказал мне, что я должен быть тебе признателен и что ему намного лучше.

— Вряд ли стоило его трогать до утра, он, еще не вполне оправился, — заметила Леона.

— Было гораздо разумнее увести его подальше от дома, — резонно возразил Хьюго. — Если бы Чард наткнулся на него, нам пришлось бы плохо. — Он судорожно вздохнул и затем добавил:

— Забыл тебе сказать.

Чард прислал сюда свой экипаж, чтобы доставить тебя в Клантонбери.

— Как он добр! — воскликнула Леона.

— Добр?! — вскричал Хьюго. — Все так, как я и предполагал. Да еще кучера, верховые и слуги, должно быть, застряли на почтовой станции в Уортинге! Для нас чертовски унизительно, когда такой человек, как Чард, вынужден доставлять свой экипаж и своего камердинера вместе с собой из страха обнаружить нашу бедность!

Хьюго говорил с такой горечью, что Леона посмотрела на него широко раскрытыми от изумления глазами.

— Ты думаешь, причина в этом? — спросила она робко.

— Конечно! — воскликнул он в ответ. — И ты не можешь быть настолько глупа, чтобы этого не заметить.

Не думаешь же ты, что особа его круга путешествует без камердинера и, по крайней мере, пары сопровождающих? Но он явился сюда, словно нищий приходской священник.

— Мы могли бы принять у себя его камердинера, — возразила Леона.

— Ну разумеется, — резко бросил Хьюго, — и уйму других слуг в придачу. Но Чард так не считает. О нет!

Он, видите ли, готов терпеть лишения вместе с семейством Ракли. Вот с какого рода оскорблениями мне приходится мириться, Леона. И ты еще удивляешься, что мне нужны деньги! И я раздобуду их любым способом, чего бы это мне ни стоило.

— Ох, Хьюги, неужели это так много для тебя значит? — спросила Леона жалобным голосом.

— Да, очень много! — отрезал он. — Я хочу занять достойное место среди других молодых людей своего возраста. Я хочу иметь возможность прогуливаться по Сент-Джеймсу без опаски попасться на глаза надоедливым кредиторам. Я хочу обладать достаточными средствами, чтобы играть, приобретать породистых лошадей и разъезжать в экипаже, в котором не стыдно было бы показаться на людях. — Он испустил хриплый смешок, в котором не было ни малейшей доли веселья, и продолжал:

— Я хочу, кроме того, позволить себе хоть иногда принимать у себя своих друзей. Что за адская скука каждый раз возвращаться в эту жалкую, полуразвалившуюся, богом забытую лачугу! Вспомни хотя бы вчерашний обед. Даже свиньи и те не стали бы его есть!

И подавал его старый Брэмуэлл, который уже давно одной ногой стоит в могиле.

— Ох, Хьюги, Хьюги! Не говори так! — взмолилась Леона, голос ее сорвался. — Это твой родной дом, и я так хочу, чтобы ты чувствовал себя здесь счастливым.

— Счастливым! — проворчал он. — Как я могу быть счастливым, когда нет денег?

— Но если следующая партия груза прибудет сюда в сохранности, разве этого не будет достаточно?

— Достаточно для чего? — переспросил Хьюго. — Пожить немного в свое удовольствие? Уплатить некоторые из моих старых долгов Лью? Допустим, что так.

Но должно быть больше товаров, все новые и новые партии, Леона, если мы хотим разбогатеть! А потом мы приведем в порядок замок, наймем приличную прислугу, и я смогу со спокойной душой отправиться развлекаться в Лондон. И тебя я тоже возьму с собой, — добавил он, словно эта мысль только что пришла ему в голову.

— Благодарю тебя, Хьюги, — пробормотала Леона чуть слышно.

Ей было трудно говорить: к горлу вдруг подступил комок, глаза наполнились слезами. Все ей представлялось в самом мрачном свете — опасность и ужас, которым, казалось, не было предела. Новая потребность в деньгах, новые партии груза, снова смертельный риск.

Это была бесконечная спираль, за которой перед нею маячило ненавистное лицо Лью Куэйла, домогавшегося ее.

Ее охватил приступ отчаяния и безысходности, и, не сказав ни слова, с невидящими от слез глазами, она вышла из комнаты, зная, что Хьюго тем временем снова уткнулся головой в подушку и натянул одеяло. Он-то мог спать с чистой совестью, что бы ни происходило вокруг.

Леона спустилась вниз и принялась убирать вещи, которые не понадобятся, пока она будет гостить в Клантонбери. И теперь усилием воли она заставила себя сосредоточиться на избранном занятии, вытирая внезапно подступившие к глазам слезы крошечным, обшитым кружевами носовым платком и стараясь внушить себе, что стоны и жалобы здесь бесполезны. Мужчины всегда должны оставаться самими собой. Ей следует принимать Хьюго таким, какой он есть, и не пытаться каким бы то ни было образом его переделать.

Леона знала, что сегодня утром, чуть позже, ей предстоит еще одна стычка: когда она обратится к нему за деньгами, чтобы заплатить Брэмуэллу его жалованье и снабдить миссис Берне определенной суммой на покупку провизии для слуг.

Тут в ее памяти снова всплыл, как будто впервые, вопрос одежды. Для лорда Чарда, очевидно, не составляло особого труда заверить ее, что его сестра одолжит ей все, что может понадобиться, и, вероятно, потому, что он произнес это тем самым тихим, завораживающим голосом, который оказывал на нее столь странное воздействие, она поверила ему и на какой-то момент даже готова была примириться с таким положением вещей.

Только сейчас она сообразила, какую совершила глупость. Лицо ее вспыхнуло от стыда при мысли о том, в каком виде она предстанет перед герцогиней и перед чванливыми, самодовольными слугами, которые встретят ее и сразу поймут, насколько скромен ее багаж.

И все же у нее не было другого выхода. Она понимала, что Хьюго настаивал на отъезде с единственной целью — спровадить лорда Чарда подальше от замка, так же как и то, что после случившегося прошлой ночью она ни за что на свете не решилась бы остаться здесь одна.

Впервые в жизни она боялась находиться в собственном доме.

Погруженная в невеселые размышления, Леона услышала звук шагов за дверью гостиной и догадалась, что это был лорд Чард, прохаживавшийся по залу в ожидании завтрака. Она почувствовала, как от внезапного смущения кровь прихлынула к ее лицу. Как она сможет снова взглянуть ему в глаза после минувшей ночи?

Как она сможет оставаться спокойной и равнодушной, помня лишь о том, как она взывала к нему в темноте и как вслед за тем они беседовали, словно забыв обо всем на свете?

К ее удивлению, все обошлось лучше, чем она предполагала. Преодолевая внутреннее сопротивление, отчего ее походка казалась тяжелой, она вышла в зал, застав там лорда Чарда на пути в столовую и Николаса Уэстона, спускавшегося вниз по ступенькам лестницы.

Она пожелала им обоим доброго утра, после чего оказалось уже достаточно легко продолжать внешне беззаботным тоном разговор о погоде, о том, какой чудесный выдался день для поездки в Клантонбери и как великодушно было со стороны его светлости распорядиться прислать для нее свой собственный экипаж.

Завтрак получился более удачным, чем обед накануне вечером, и, пока джентльмены с аппетитом ели, Леона вертела в руках чашку какао и едва отведала немного свежей клубники из сада. Она сидела, потупив взгляд, стараясь не смотреть на лорда Чарда и в то же время ясно сознавая, что время от времени он бросает беглый взгляд в ее сторону.

Хьюго был в прекрасном настроении, и девушка понимала, что предполагаемый отъезд лорда Чарда явился для него огромным облегчением. Но, несмотря на это, с непостижимым упрямством Леона, которая до сих пор столь же страстно желала, чтобы он уехал» теперь испытывала невольное сожаление.

Она не могла разобраться в собственных ощущениях и все же чувствовала странную, щемящую тоску в душе, наблюдая за тем, как слуги переносили вниз его многочисленные кожаные чемоданы, и заметив его самого, великолепного в своем щегольском костюме для верховой езды, дававшего указания кучеру, по какой дороге им лучше ехать.

Леоне не понадобилось много времени, чтобы собраться. Роза сложила ее немногочисленные вещи в маленький, изрядно потрепанный дорожный сундук, миссис Милдью выгладила ее батистовое платье, и девушка надела на золотистые локоны свою единственную шляпу, до крайности старомодную, завязав под подбородком ленты.

— Позаботьтесь обо всем, Брэмуэлл, — произнесла Леона, обернувшись и окидывая последним взглядом зал, когда она уже ступила на подножку экипажа.

— Не беспокойтесь за нас, мисс Леона, — ответил старик дворецкий. — В первый раз за многие годы вам выпал случай прекрасно провести время, и, как я только этим утром сказал миссис Берне, «никто не заслуживает этого больше, чем наша мисс Леона».

— Спасибо, Брэмуэлл, — произнесла она, приободрившись.

Сама же Леона далеко не в столь радужных красках представляла себе свое пребывание в Клантонбери. Она могла думать лишь о том, какой дурнушкой она будет выглядеть и какое жалкое и нелепое зрелище будет представлять собою в своем старом сером платье! Едва оказавшись в карете лорда Чарда, она почувствовала неудержимое желание кинуться бежать обратно в замок.

Даже здесь каждая мелочь своею роскошью превосходила всякое воображение. Серебряные фонари, мягкие подушки, пледы из меха соболя — все ослепляло глаза богатством; и сам экипаж так легко подпрыгивал на рессорах, к тому же значительно увеличивавших скорость, что ей казалось, будто она опирается на облако лебяжьего пуха!

Николас Уэстон и лорд Чард путешествовали в карете рядом с нею, но Хьюго сопровождал их верхом, так как лорд Чард сам предложил ему взять с собою одну из принадлежавших ему лошадей.

— В Клантонбери есть множество превосходных чистокровок, из которых вы сможете выбрать любую, — говорил он. — Но если вы пожелаете ехать на одной из ваших, мы будем только рады. Я лично предпочитаю своих собственных лошадей всем остальным.

— Я тоже, — ответил Хьюго, не желая ни в чем от него отставать, но Леона знала заранее, что когда он прибудет туда, то наверняка не упустит случая прокатиться на великолепных породистых скакунах герцога, будучи совершенно уверенным, что они намного превосходят всех тех, которыми он когда-либо обладал.

«Бедный Хьюги», — подумала она, и сердце ее сжалось, пока она смотрела ему вслед из окна экипажа, мерно катившегося по подъездной аллее. В новом костюме для верховой езды он выглядел на редкость элегантно, и вместе с тем она ясно ощущала окружавший его налет вызова. Он как будто противопоставлял себя такому громадному неравенству; и у нее вдруг создалось впечатление, что при всех его недостатках в нем было нечто до такой степени дерзкое и блестящее, что, как бы ни расценивать его поступки, смелость искупала многие из его грехов.

Лорд Чард и Николас Уэстон завели продолжительный спор по поводу сравнительных цен на землю в этой части графства. Леона забилась в угол экипажа и через некоторое время, так как было довольно тепло, откинула шаль с плеч.

Она заметила, как лорд Чард один или два раза мельком взглянул на нее, и спрашивала себя, не приходило ли ему на ум в этот миг, каким убогим кажется ее вид по контрасту с роскошным убранством его экипажа. И тут же она упрекнула себя.

«Я должна была пойти на это ради Хьюги, — внушала она себе. — Для Хьюги наш отъезд в Клантонбери — единственный путь к спасению. Что бы мне ни пришлось испытать, как бы неловко я себя ни чувствовала, все будет оправданно, если груз благополучно достигнет берега».

Когда они проезжали через деревню, Леона увидела на размокшей от недавнего дождя глине отпечатки конских копыт, ведущие вдоль излучины реки в сторону дороги на Лондон. Она украдкой взглянула из-под ресниц на лорда Чарда, но тот был всецело поглощен беседой с Николасом Уэстоном и, судя по всему, ничего не заметил.

Деревня выглядела тихой и мирной в лучах утреннего солнца. Несколько сельских парней в рабочей одежде сидели перед трактиром с полными кружками в руках, и Леона догадалась, что эль, который они пили, был платой за проделанную ими минувшей ночью работу.

Она невольно вздрогнула, услышав, как лорд Чард произнес:

— Этот трактир, Николас, известен по всей округе тем, что его обычно использовали в своих целях контрабандисты — «джентльмены», как их еще называют в этих местах.

— Тогда почему же вы не обыскали его? — быстро спросил Николас Уэстон.

— Потому что в этом случае я бы ничего не нашел, — отозвался лорд Чард. — «Джентльмены» отнюдь не такие дилетанты в своем деле, чтобы оставлять свои товары лежать на видном месте, где кто угодно, вроде меня, может их обнаружить.

— Должно быть, это довольно прибыльное дело, — заметил Николас Уэстон.

— Пока ему не приходит конец, — ответил лорд Чард.

В его тоне ей послышалось предупреждение, и девушка поспешно отвернулась, глядя в окно туда, где, чуть опережая их, гарцевал на лошади Хьюго.

Что она может сделать? Как ей убедить брата, что игра не стоит свеч? Словно звон погребального колокола, до нее донеслись слова лорда Чарда, произнесенные с несвойственной ему до сих пор подчеркнутой интонацией в голосе:

— Рано или поздно, Николас, даже самый ловкий контрабандист допускает ошибку — и тогда либо его ловят, либо он погибает!

Глава 7

Поместье Клантонбери располагалось недалеко от берега моря и находилось всего лишь в восьмидесяти милях по прямой от владений Ракли. Но вдоль гряды меловых холмов не существовало проезжей дороги, и, чтобы добраться до него, экипажам приходилось удаляться на значительное расстояние в глубь побережья, проделывая путь длиною почти в двадцать миль, прежде чем взору пассажиров впервые представало величественное каменное здание, построенное по проекту Роберта Адама.

Леона уже порядком устала к этому времени, но, несмотря на это, не смогла удержаться от взволнованного трепета, когда экипаж съехал вниз по крутому холму и они увидели перед собою огромный дворец в окружении террас и садов и на заднем плане мерцавший в свете закатного солнца Ла-Манш.

Скалы в этой части побережья переходили в болотистую низину, пересеченную широкой извилистой рекой, несущей свои воды к морю. Дом был защищен обступавшими его густыми лесами, и благодаря удачно выбранному Робертом Адамом местоположению с одной его стороны открывался вид на покрытую зеленью холмистую равнину, а с другой — величественное зрелище отливавшего изумрудами и синевой моря, прекрасного в любую погоду.

— Как красиво! — невольно воскликнула Леона, и лорд Чард посмотрел на нее с едва уловимой улыбкой, подмечая ее чуть приоткрытый рот, сиявшие от восторга глаза и то, как в порыве воодушевления она сложила руки, словно порываясь удержать сокровище и сделать его своим.

— Хотелось бы, чтобы моей сестре это место понравилось так, как вам, — сказал он. — Я всегда говорю ей, что у нее нет ни капли художественного вкуса, если она предпочитает дым и грязь Лондона свежему воздуху и аромату садов Клантонбери.

Леона едва расслышала его слова. Она благоговейно созерцала дворец по мере того, как карета подъезжала все ближе и ближе к нему по просторной дубовой аллее, лишь смутно, краешком сознания уловив долетевший до нее обрывок фразы Николаса Уэстона, сообщившего, что деревья были посажены для другого здания, которое прежде служило герцогской резиденцией. Затем они миновали мост через реку, и лошади вихрем промчались перед фасадом дома. Теперь она могла разглядеть длинный ряд широких каменных ступенек, ведущих к подножию колоннады, украшавшей парадный вход. По обе стороны от нее простирались два больших боковых крыла, гармонично сочетавшихся в совершенстве пропорций с огромным сводчатым куполом, венчавшим центр здания.

Только когда экипаж остановился и лакеи в напудренных париках и фиолетовых с серебром ливреях сбежали вниз по ступенькам лестницы, расстилая под их ногами пурпурный ковер, Леона вспомнила о своей внешности, внутренне поморщившись при мысли, что, по ее разумению, ей следовало бы войти в этот великолепный дворец через вход для прислуги. «Даже горничная будет выглядеть более нарядно одетой, чем я», — вдруг пришло ей в голову, от одной перспективы покинуть экипаж ее бросило в дрожь.

Насколько было бы проще вернуться домой, взглянув краешком глаза на Клантонбери, не будучи вынужденной туда заходить! Но сейчас у нее не было никакой возможности уклониться от приглашения лорда Чарда, который, выйдя из кареты, протянул ей руку, помогая спуститься с подножки.

Лишь на одно мгновение их пальцы соприкоснулись, и она почувствовала, как пожатие его теплой руки успокоило и ободрило ее. Она тотчас вскинула на него глаза и увидела, что он улыбается.

— Не волнуйтесь, — произнес он мягко. — Моя сестра примет вас с радостью, и вряд ли мы найдем здесь многочисленное общество, так как она только что прибыла из Лондона.

Его слова обнадежили ее, и все же сердце у Леоны забилось сильнее, когда она поднялась по широким ступенькам и вступила в огромный зал, облицованный мрамором, с колоннами коринфского ордера и высокими каменными статуями, обставленный роскошной мебелью под массивными сверкающими люстрами.

Леона едва не онемела от изумления, когда мажордом, более напыщенный в сознании свой значительности, чем кто-либо из тех, кого она встречала раньше, проводил их в комнату, которую он назвал малой гостиной, но которая на самом деле, как показалось Леоне, размерами больше напоминала огромный бальный зал.

Это была прелестная комната, выходившая окнами в розарий, но в ней никого не было, и лорд Чард, окинув ее беглым взглядом, объявил, что он отправляется на поиски сестры.

Николас Уэстон, который вошел в дом вместе с ними, уже успел удалиться, и Хьюго тоже не было видно — как догадалась Леона, он направился на конюшню проследить за тем, чтобы его лошади был обеспечен должный уход. Конечно, в присутствии брата она чувствовала бы себя более уверенно, но понимала, что стоило Хьюго войти в конюшню — и могли пройти часы, прежде чем он освободится.

Мажордом закрыл дверь за лордом Чардом. Оставшись в одиночестве, Леона осмотрела комнату и снова остро ощутила собственное ничтожество. Живя уединенно в замке, она даже не представляла себе, что может существовать подобная роскошь. Это впечатление создавалось не только блестящей полированной мебелью, шелковыми драпировками тончайшей работы, картинами и зеркалами, позолоченными рамами и коврами, каждый из которых, насколько она могла судить, стоил целое состояние, но и множеством маленьких изящных безделушек, украшавших гостиную, и, как ни равнодушна Леона была к подобным вещам, она не сомневалась, что каждая из них обошлась хозяевам в сумму гораздо большую, чем она сама была в состоянии потратить на ведение хозяйства в Ракли за месяц или даже за целый год.

Леона переходила от предмета к предмету, ощупывая чувствительными пальцами мягкий атлас подушек, бархат и парчу обивки стульев. Наконец, блуждая бесцельно по комнате, девушка подошла к окну, выходившему в розарий. Окно было открыто, и снизу до нее доносились чьи-то голоса. Она только собиралась отойти из страха, что ее могут заметить, как вдруг высокий веселый женский голос воскликнул:

— Право, Джулиен, вы слишком многого от меня хотите, несмотря на всю мою привязанность к вам. Я не вижу вас неделями — нет, месяцами, — разве что по случаю на каком-нибудь приеме. И вдруг вы объявляетесь здесь с какой-то деревенской нищенкой, которая привлекла к себе ваше внимание, и просите меня не только оказать ей гостеприимство, но одолжить мои самые красивые платья. Я заявляю, это уже чересчур!

Низкий голос что-то возразил в ответ, но Леона не расслышала, что именно, потому что стремительно бросилась от окна в противоположный конец гостиной и с пылающими щеками упала в кресло, опустив голову и заломив руки. Леона испытывала жесточайшие муки стыда и унижения. Так вот чего стоили заверения лорда Чарда, что его сестра обрадуется этому визиту и что в Клантонбери у нее не будет недостатка в подобающей одежде! Как она могла быть настолько глупа, чтобы довериться ему? — спрашивала себя Леона.

Она чувствовала, что ее щеки снова и снова вспыхивали румянцем от гнева и смущения. Деревенская нищенка, как же! Как посмела герцогиня сказать о ней такое?

Леона вспомнила своего отца, его благородные, аристократические черты лица, генеалогическое древо, которым он так гордился, восходившее к тем Ракли, которые защищали Британию против войск Вильгельма Завоевателя[12] в битве при Гастингсе.

— Как она посмела? — произнесла Леона вслух, и охвативший ее прилив гордости, казалось, не оставил следа от замешательства, заставив девушку вскочить на ноги. Подбородок ее был высоко поднят, в глазах появилось упрямое выражение.

«Я не позволю им так унижать себя!»— как раз подумала она, когда дверь гостиной распахнулась и вошла герцогиня в сопровождении лорда Чарда.

По-видимому, мнение ее милости изменилось по пути в дом под влиянием доводов брата, но даже теперь она не собиралась сдаваться окончательно в своем отношении к вновь прибывшей, и, когда герцогиня прошествовала через комнату, было очевидно, что держалась она с истинно королевским величием и приготовилась оказать Леоне весьма прохладный прием.

Леона почему-то представляла ее себе высокой — вероятно, потому, что лорд Чард был высокого роста.

Но вместо этого она увидела перед собою женщину примерно одного с нею сложения, хотя совершенно непохожую на нее.

В двадцать семь лет герцогиня Клантонбери находилась в самом расцвете своей красоты. Она была брюнеткой, с волосами цвета воронова крыла и бровями вразлет над почти фиалковыми глазами, оттенявшими ее нежную кожу, белую, как цветок магнолии.

Миниатюрная, обаятельная и жизнерадостная, Харриэт Клантонбери могла, когда она того желала, внушать благоговейный трепет. Сейчас был как раз один из таких случаев.

— Могу ли я представить мисс Леону Ракли? — обратился к ней лорд Чард и нахмурился, когда герцогиня звонким, но леденяще холодным голосом произнесла:

— Как поживаете, мисс Ракли? Мой брат, насколько я поняла, привез вас к нам погостить.

Леона опустилась на пол в глубоком реверансе, держа в то же время свою белокурую головку высоко, смело встречая на себе взгляд герцогини. Она явно робела, и в то же время гордость в ней преобладала над всеми прочими чувствами.

— Я должна принести вам, мадам, свои самые искренние извинения, — ответила она мягко, — за то, что мой брат и я позволили себе навязываться вам без приглашения, но лорд Чард весьма решительно настаивал на нашем приезде сюда — как мне кажется, по причинам иным, нежели простое желание доставить нам удовольствие.

Если тон герцогини был полон холодной надменности, то Леона ухитрилась повести себя с еще большей сдержанностью. По сути, ее крайняя молодость делала холодность и отчужденность в ее голосе даже более явными, чем у женщины более старшего возраста.

Герцогиня выглядела слегка удивленной, и, хотя Леона изо всех сил старалась держаться с достоинством, ощущая на себе пристальный взор лорда Чарда, она ясно сознавала, что ее грудь взволнованно вздымалась под серым ситцем платья и руки, поддерживающие белую шаль, чуть вздрагивали, как она ни старалась придать им устойчивое положение.

Совершенно неожиданно герцогиня смягчилась.

— Да ведь вы же совсем еще ребенок! — воскликнула она. — И чрезвычайно прелестны к тому же. А Джулиен не сказал мне… — Она внезапно оборвалась на середине фразы, задорно прикусив губу, и бросила беглый взгляд на своего брата. — Я не сомневаюсь, Джулиен, — добавила она, — что мисс Ракли права и за этим визитом кроется вполне определенная причина. В чем дело? Прошу вас выложить нам все начистоту.

— Уверяю вас… — начал было лорд Чард, но тут герцогиня прищелкнула пальцами и снова обернулась к Леоне.

— 0 — ля-ля! — воскликнула она. — Не обращайте на него внимания, он явно намерен изворачиваться. Я знаю своего брата настолько хорошо, что сразу могу сказать, когда он собирается обвести меня вокруг пальца. Вы должны объяснить мне, почему вы здесь и что все это значит, так как ручаюсь, что от него мы не добьемся ни слова.

Тон ее был теплым и сердечным, и теперь она улыбалась чарующей улыбкой, способной обезоружить любого представителя противоположного пола, которого ей случалось задеть. Но Леона по-прежнему оставалась неприступной.

— К сожалению, мадам, — сказала она, — мне ничего не известно о тех тайных мотивах, которые побудили лорда Чарда настаивать на нашем визите в Клантонбери.

Я полагаю, у него вошло в обыкновение преподносить сюрпризы, поскольку у меня было всего лишь полтора часа, чтобы подготовиться к его приезду в наш собственный дом.

— Ну разве это не похоже на Джулиена? — подхватила герцогиня. — Всегда непредсказуем и, более того, всегда появляется тогда, когда его меньше всего ждешь. Но мы должны быть снисходительны, потому что, когда бы он ни приехал, всегда большое счастье видеть его.

Она улыбнулась своему брату через плечо, располагаясь на удобной, обитой парчой софе и жестом приглашая Леону сесть рядом с нею.

— Теперь, когда вы здесь, — продолжала она с воодушевлением, — мы не станем утруждать себя догадками, как и почему это произошло, но позаботимся лучше о том, как сделать ваше пребывание у нас приятным.

Ваш брат с вами, насколько я поняла?

— Хьюго, должно быть, в конюшне, присматривает за лошадью, на которой он приехал сюда, — объяснила Леона. — Он очень придирчив в том, что касается ухода. за лошадьми, и, боюсь, не доверит никому — даже грумам вашей милости — проследить за тем, чтобы их вытерли так, как он считает нужным, — Герцог точно такой же, — призналась герцогиня со вздохом. — Даю вам слово, порою я чувствую неловкость и даже зависть, глядя, как он суетится вокруг своих лошадей, вместо того чтобы уделить хоть малейшую долю внимания мне.

Теперь уже было совершенно очевидно, что герцогиня смягчилась и готова была почти на равных беседовать со своей гостьей. Но Леона до сих пор не могла окончательно успокоиться. Слова «деревенская нищенка» все еще звенели у нее в ушах, и, подняв глаза на лорда Чарда, по-прежнему стоявшего рядом с ними, она произнесла, обращаясь к нему:

— Я надеюсь, ваша светлость не будет возражать, если мы завтра же вернемся домой, так как в замке есть множество неотложных дел, которые, по моему глубокому убеждению, требуют моего присутствия.

Лорд Чард изумленно поднял брови, но, прежде чем он успел что-либо ответить, герцогиня воскликнула:

— О нет, что вы, это совершенно исключено! Мы не можем позволить вам уехать на следующий же день.

В этом случае ваше путешествие потеряло бы всякий смысл. И, кроме того, я уверена, что мой муж пожелает показать вам и вашему брату многие из достопримечательностей Клантонбери, а это, конечно, нельзя успеть сделать за такой короткий срок.

— Это очень великодушно с вашей стороны, мадам, — произнесла Леона натянутым тоном. — Но, к сожалению, у нас нет возможности надолго оставлять свой дом, и я не сомневаюсь, что мой брат одобрит мое решение.

Она испытывала почти удовлетворение от сознания того, что такой поворот событий нарушал планы лорда Чарда, какими бы они ни были. Она заметила неожиданно появившуюся между его бровями складку, внезапно сжавшиеся губы и поняла, что ее слова поставили его в тупик и он не знал, что предпринять. Лорд Чард даже бросил беглый взгляд на сестру, как бы прося у нее поддержки.

Словно под влиянием душевного порыва, герцогиня протянула руку и положила ее на плечо Леоны.

— Мне кажется, — сказала она, — что вы сердитесь на меня за то, что я встретила вас не слишком приветливо. Извините меня, если это так. Я чувствовала досаду не на вас, а на Джулиена, не догадавшегося послать вперед грума, чтобы мы могли приготовиться к вашему приезду.

— Это в самом деле было неосмотрительно, — согласилась Леона. — И, будь я на вашем месте, мадам, я была бы рассержена так же, как и вы. Признаться, я была очень недовольна своим братом, когда он позавчера явился домой и сообщил мне, что лорд Чард находится всего лишь в полутора часах езды отсюда.

— Ах, эти мужчины! Эти мужчины! — воскликнула герцогиня.

— То же самое, — продолжала Леона, словно не слыша слов герцогини, — не может служить оправданием моему брату и мне за ту бестактность, которую мы допустили, навязывая вам свое общество. Теперь я понимаю, что нам следовало отклонить приглашение лорда Чарда, пока мы не получили записку от вашей милости.

Боюсь, мадам, я проявила прискорбное невежество в том, что касается этикета, принятого в высшем обществе. В то же время я ясно отдавала себе отчет в том, что этого требовало простое приличие, и не должна была позволять себе поддаваться на уговоры лорда Чарда.

В глубине души она чувствовала, что ее замечание было не совсем справедливо, поскольку настойчивость проявлял не столько лорд Чард, сколько Хьюго. Если бы только она могла остаться дома! И все же девушка сознавала, что она ни за что не решилась бы провести ночь в замке одна, зная, что Лью Куэйл где-то поблизости.

— О, пожалуйста, мисс Ракли, не сердитесь так на моего бедного Джулиена! — воскликнула герцогиня, но, прежде чем она смогла добавить что-либо еще, дверь отворилась и доложили о Хьюго.

Если герцогиня уже успела убедиться, что Леона оказалась совсем не такой, какой она себе ее представляла, то, едва увидев Хьюго, она окончательно пришла к выводу, что, хотя их визит и выходил за рамки обычных условностей, перед нею были двое незаурядных молодых людей, которые, несомненно, являлись в полной мере леди и джентльменом.

Леона ощутила невольный прилив гордости, когда Хьюго проследовал через гостиную непринужденной походкой, свидетельствовавшей о том, что он чувствовал себя в Клантонбери как дома. Он поклонился с грацией, которая не могла не быть оценена лордом Чардом, и объявил герцогине, с выражением нескрываемого восхищения в глазах, что он является ее самым преданным слугой.

— Ваша милость, безусловно, найдет во мне самого верного из своих поклонников, — добавил он. — Когда я увидел вас на балу у Ольнека, вы были столь прекрасны в ослепительном блеске бриллиантов, что даже сияние свечей и люстр померкло перед вашим сиянием.

— Сэр Хьюго, вы мне явно льстите, — упрекнула его герцогиня с улыбкой, но Леона не могла не заметить, что комплимент был принят с удовольствием, так как она продолжала:

— Я счастлива приветствовать вас и вашу сестру в Клантонбери. Джулиен говорил мне, что вы живете совсем недалеко отсюда, и, так как мы соседи, нам следовало бы познакомиться раньше, хотя, если я правильно поняла, вас долгое время не было дома.

— Разумеется, ведь он тогда был со мною во Франции, — вставил лорд Чард. — Один из моих самых надежных офицеров, Харриэт. Если не ошибаюсь, я рассказывал вам о его подвигах в некоторых из своих писем.

— Если только, по-вашему, я могу их вспомнить, — отпарировала герцогиня. — Ваши письма обычно были ужасно скучными — сплошные описания сражений, маневров и бесконечные нападки на французов, которых я всегда считала одной из самых культурных наций, по-настоящему знающей толк в хорошей еде.

Лорд Чард рассмеялся:

— Харриэт, вы просто невозможны! Я уверен, что вы согласились бы пообедать даже с самим Наполеоном в канун Ватерлоо, если бы он пообещал вам приличное угощение.

— Почему бы и нет? — лукавым тоном осведомилась герцогиня. — Все эти мужские стычки и потасовки до крайности утомительны. Клянусь вам, я уже давно потеряла им счет.

Она говорила словно легкомысленная школьница, но глаза ее блестели, и Леона сразу догадалась, что ей доставляло удовольствие поддразнивать своего серьезного и сдержанного по натуре брата. Это позволяло ей увидеть лорда Чарда в ином свете, но, прежде чем она успела последовать дальше за ходом своих мыслей, герцогиня обернулась к ней, мгновенно меняя предмет разговора.

— Пойдемте, мисс Ракли, я провожу вас наверх, в вашу комнату, — сказала она. — Мы тихо поболтаем там, где эти несносные мужчины не смогут нас услышать.

Предоставим им порассуждать всем вместе с высокопарным видом о «старых добрых временах». Я убеждена, что разговор на эту тему будет тянуться до самого вечера. Но у нас с вами сейчас есть более важные заботы.

— Крайне несправедливо со стороны вашей милости лишать нас своего общества, — заметил Хьюго, но герцогиня только рассмеялась в ответ.

— Если будете хорошо себя вести, увидите нас за обедом, — заявила она. — И как только появится мой муж, начинайте вашу беседу о лошадях не откладывая, потому что я не потерплю подобных разговоров за едой, когда все ваше внимание по праву должно принадлежать мисс Ракли и мне.

— Для нас было бы немыслимо сосредоточиться на чем-либо другом, — галантно ответил Хьюго, и герцогиня снова рассмеялась и вышла из комнаты, увлекая за собой Леону.

— Как красив ваш брат и какой дипломат! — воскликнула она, когда они поднимались вверх по лестнице.

— Хьюго недавно побывал в Лондоне, там он и перенял все эти любезности, — последовал ответ.

— А вы никогда не посещали Лондон? — осведомилась герцогиня.

Леона покачала головой:

— Нет, я безвыездно живу в замке. Меня слишком многое удерживает здесь.

— Но это же никуда не годится, — обратилась к ней герцогиня. — Ручаюсь, вы имели бы огромный успех в Сент-Джеймсе. Я не поверила Джулиену, когда он сказал мне, что привез сюда красавицу, но его определение кажется слишком скромным в сравнении с действительностью.

— Я благодарна вашей милости за столь лестное мнение, — отозвалась Леона, — но уверяю вас, что моя внешность, какой бы она ни была, играет очень незначительную роль в моей повседневной жизни.

Это была не правда, и она сознавала это. Если бы не ее внешность, вряд ли Лью Куэйл стал бы преследовать ее, донимать угрозами, заставляя бояться возвращения в собственный дом. Она невольно встрепенулась при мысли, что в будущем каждый звук шагов на лестнице, каждый скрип половиц в коридоре будет напоминать ей о нем. Девушка не могла чувствовать себя в безопасности до тех пор, пока он держал в руках ключ от потайного хода под замком.

— Вы дрожите! — воскликнула герцогиня. — Я всегда говорила, что даже в июне в этом доме прохладно, как в открытом море. Будем надеяться, что ваша спальня окажется достаточно теплой. Если бы мы знали заранее о вашем приезде, огонь в камине был бы разожжен еще вчера. Это единственный способ нагреть огромные залы до нужной температуры.

С этими словами она открыла дверь и провела ее в комнату, которая на самом деле оказалась такой большой, что в первое мгновение Леона не могла поверить, что в этой спальне ей и предстояло ночевать. Затем она заметила свои собственные убогие пожитки, уже распакованные и сложенные на массивном мраморном, с позолотой и резьбой туалетном столике, белое батистовое платье, свисавшее жалкими складками со спинки большого, обитого бархатом кресла рядом с камином, и потертые комнатные туфли, лежавшие на подножке высокой кровати с пологом на четырех столбиках, увенчанной страусовыми перьями, слегка касавшимися расписного потолка.

— Ах да, я только что вспомнила, — прервала молчание герцогиня, оглядываясь вокруг, глаза ее задержались на мгновение на батистовом платье. — Джулиен сказал мне, что у вас не было времени взять с собою достаточно одежды. Если вы позволите, я буду только рада предоставить в ваше распоряжение мои платья.

— Я очень признательна вам за заботу, ваша милость, — ответила Леона тихо, — но я вполне удовлетворена своим собственным гардеробом, каким бы он ни был.

Герцогиня окинула ее пристальным взглядом, потом спросила неожиданно:

— Но что вас так обидело? Почему вы решили, что не можете принять от меня этой услуги?

Внезапно она всплеснула руками:

— Знаю! Я знаю, в чем дело! Окна в малой гостиной были открыты, а мы с Джулиеном в это время находились в розарии. Вы слышали, что я сказала ему.

Леоне не было необходимости отвечать. Герцогиня могла прочитать по внезапно вспыхнувшему румянцу на ее щеках и смущенному выражению в глазах, что ее догадка оказалась верной.

— О, моя дорогая, простите меня! — воскликнула она. — Мой несносный язык вечно бежит впереди меня, говорит бог знает что, прежде чем я успеваю подумать и сообразить, что делаю. Я попадаю из-за него в такие переделки. Но вы должны меня извинить.

Леона отвернулась к камину, склонив голову. Танцующие огоньки пламени бросали отблески света на ее золотистые волосы, не уложенные в модную прическу, но обрамлявшие светлым ореолом ее тонкие, аристократические черты.

— Вашей милости нет нужды извиняться передо мною, — промолвила она в ответ. — С моей стороны было чрезвычайно безответственным поступком явиться сюда без должного приглашения.

— Как я могла быть такой бесчувственной и злой? — сокрушалась герцогиня в порыве раскаяния. — Я оскорбила вас, сама того не желая. Едва увидев вас, я поняла, какую совершила ошибку. Говоря откровенно, я вовсе не думала, что Джулиен на самом деле мог привезти нищенку в Клантонбери, так как он весьма щепетилен в подобных делах и, я знаю, не стал бы знакомить меня с кем-либо из своих друзей, будь то мужчина или женщина, который не является полностью comme il faut[13]. Но мне нравится его поддразнивать: он так невозмутим и воспринимает жизнь слишком серьезно. Вы слышали его ответ?

— Нет, мадам.

— Тогда я вам скажу, — продолжала герцогиня. — Он ответил: «Как вы можете говорить такое? Девушка, которую я привез сюда, — самое чистое и прекрасное создание из всех, кого я когда-либо встречал в жизни».

Надеюсь, это послужит вам утешением?

— Он… он так… сказал? — запинаясь, выговорила Леона, и глаза ее округлились. — Я не могу поверить в это, мадам.

— Но это правда, — заверила ее герцогиня. — И, сказать по чести, я думаю, что слегка вас приревновала. Вот почему и держалась так холодно и принужденно, когда мы встретились впервые. Видите ли, до сих пор Джулиен душой и сердцем всецело принадлежал мне.

— Я не знаю… что вы имеете в виду, мадам, — пробормотала Леона. — Лорд Чард не интересуется мною, уверяю вас. Его занимает совсем другое, связанное с моим… домом.

Голос ее задрожал, и герцогиня не стала настаивать на дальнейших объяснениях. Вместо этого она сказала:

— Мне остается только еще раз извиниться перед вами за свою бестактность. И чтобы показать, что вы простили меня, не позволите ли мне одолжить вам все необходимое, пока вы здесь?

— В этом нет нужды, — ответила Леона. — У меня есть платье, чтобы надеть сегодня к обеду, а завтра мы должны уехать.

Она сделала легкий жест в направлении батистового платья, страстно желая в эту минуту, чтобы оно не выглядело столь плачевно старомодным и поношенным.

— Значит, вы все еще сердитесь на меня, — вздохнула герцогиня. — И, коль скоро вы так суровы ко мне, клянусь вам, что я закроюсь в спальне и не присоединюсь к джентльменам за обедом. Таким способом я наказываю своего мужа, когда он мне докучает. Для него нет ничего хуже моего отсутствия за столом. И вы так расстроите меня, если откажетесь меня простить, что я непременно останусь в постели и ничего не стану есть.

Леона все еще сопротивлялась, и герцогиня взглянула на нее с таким решительным видом, что можно было не сомневаться, что она в точности сдержит обещание, если ей не удастся настоять на своем.

— О, пожалуйста, мадам… — пробормотала Леона в замешательстве. — Вряд ли вам будет удобно одолжить свои лучшие платья чужому человеку. И я уверяю вас, что для этого нет никаких оснований.

— Оснований более чем достаточно, — заявила герцогиня. — Я эгоистична, самолюбива и до крайности склонна говорить и поступать, не считаясь с чувствами других людей. Мне стыдно за себя, и я просто обязана исправить свой промах. Умоляю вас сжалиться надо мною, иначе, клянусь вам, мое настроение будет испорчено на всю ночь.

Она говорила с таким пафосом в голосе, что Леона не смогла сдержать улыбки.

— О, мадам, вы преувеличиваете, — ответила она.

— Нет, ни в коей мере! — заверила ее герцогиня. — Вы не знаете, до чего глупо я выгляжу со стороны, когда испытываю угрызения совести. Герцог приходит в бешенство от моих выходок, но это бесполезно. Я сижу в меланхолии и размышляю над своими грехами до тех пор, пока не начинаю все видеть в таком черном свете, что мне кажется, я никогда больше не смогу улыбнуться снова.

— Прошу вас, не надо так, мадам, — взмолилась Леона.

— Тогда давайте пройдем в мою комнату и выберем Для вас что-нибудь подходящее из одежды, — уговаривала ее герцогиня.

Все еще колеблясь и в то же время чувствуя, как последние остатки ее гордости тают, словно утренний туман под лучами восходящего солнца, Леона не нашла ничего лучшего, как покориться.

— Хорошо… я согласна… — пробормотала она, запинаясь, едва ощутив прикосновение щеки герцогини к своему лицу.

— Да благословит вас бог! — воскликнула эта темпераментная леди. — Вы простили меня, и я снова счастлива. Давайте немного развлечемся. Больше всего на свете я обожаю наряды. Мы обе должны выглядеть наилучшим образом и поразить этих бестолковых мужчин. Это все их вина с самого начала — как всегда. Пойдемте!

Она подхватила Леону под руку и поспешила через лестничную клетку в комнату, которая показалась восхищенному взгляду девушки еще более просторной и великолепной. Все драпировки здесь были из белой парчи с вышитыми на ней герцогскими гербами, и покрытая серебром кровать была украшена белыми страусовыми перьями и горностаевым покрывалом с каймой из брюссельских кружев.

— Мебель привезена из Италии, — объяснила герцогиня, пока Леона стояла как зачарованная, любуясь красотой комнаты. — Серебряный туалетный прибор был подарен Карлом Вторым одной из его фавориток. Что за прелесть эти маленькие купидоны, играющие на арфе, вы не находите? А этот ковер был соткан третьей герцогиней собственными руками. Взгляните на эти крошечные петельки. Какая работа! Уверяю вас, лично я выбрала бы себе лучшее занятие в свободное время, чем сидеть безотрывно за шитьем, но, как я слышала, третий герцог был весьма романтической натурой и постоянно в кого-нибудь влюблялся, за исключением своей собственной жены.

Герцогиня, весело щебеча, проследовала в дальний конец комнаты и распахнула дверцу стоявшего там огромного платяного шкафа. Леона никогда в жизни не видела так много платьев сразу и даже ахнула, когда они затрепетали на ветру, словно крылья многоцветной стаи птиц — голубые, зеленые, малиновые, оранжевые, золотистые и розовые. Они шевелились, словно живые, как будто с нетерпением ждали случая быть снятыми с вешалок и предстать перед светом, чтобы их красоту могли оценить.

— Я никогда раньше не видела столько платьев сразу, — почти шепотом произнесла Леона.

— О, здесь всего лишь малая часть того, чем я владею, — ответила герцогиня. — У меня есть еще полный большой шкаф в комнате моей горничной, а многие из платьев я оставила в Лондоне — нет смысла привозить сюда, к примеру, мои бальные наряды. Но мы подберем для вас что-нибудь очаровательное. Позвольте мне взглянуть на вас. — Она обернулась, внимательно осматривая Леону опытным глазом. — Яркие тона, которые я ношу, вам совершенно не подойдут, — продолжала она, словно разговаривая сама с собой. — Вы так молоды, и эти золотые волосы и нежная светлая кожа нуждаются в обрамлении, которое подчеркнет их красоту. Вам следует носить белое или бледно-голубое и иногда, по возможности, розовато-лиловое, оттенка пармских фиалок. Но сегодня вечером вы должны выглядеть великолепно. Я хочу, чтобы вы удивили их всех.

Леона не возражала, но в душу ее закрадывалось легкое возбуждение. «Удивить их всех» означало в данный момент удивить лорда Чарда. Он видел ее среди роскоши Клантонбери в старом сером платьице. Быть может, он стыдился ее убогого вида? Леоне достаточно было сравнить себя с герцогиней, чтобы понять, как она выглядела в его глазах.

— Я знаю! — воскликнула герцогиня. — Белый газ!

Я купила эту материю всего лишь месяц тому назад на Бонд-стрит, и меня уверяли, что это самый последний товар из Франции.

Она вынула платье из гардероба, и Леона увидела, что оно в самом деле было прелестно, нечто такое, чего она даже представить себе не могла, потому что ей никогда не приходилось видеть ничего подобного.

— Примерьте, — распорядилась герцогиня. — О, но это же просто чудо! Ручаюсь, что вы сами себя не узнаете, когда я закончу.

Эта угроза, принятая Леоной с восторгом, была с блеском исполнена, когда двумя часами позже она взглянула на себя в длинное зеркало и действительно увидела перед собой особу, совершенно отличную от той робкой, застенчивой девушки, которая переступила порог спальни герцогини.

Ее переодели с ног до головы, кожи касалось тонкое шелковое нижнее белье, волосы были уложены и завиты горничной герцогини по самой последней моде.

Ее носик был слегка припудрен, а алые губы чуть подкрашены помадой.

— Смотрите не перестарайтесь. Мари, — наставляла герцогиня свою горничную. — Она молода и не нуждается в особых ухищрениях.

— Однако ma'm'selle est ravissante![14] — воскликнула та в ответ, и Леона догадалась, что среди тех качеств, которые больше всего восхищали герцогиню в французах, не последнее место занимали умелые пальцы и хороший вкус ее горничной.

— А теперь платье, ma'm'selle, — обратилась к ней Мари, после того как наконец застегнула вокруг ее шеи ожерелье из мелких бриллиантов.

Платье сидело на Леоне как влитое. Нежно-голубые, шитые серебром ленты поддерживали грудь и обрамляли изящными складками шею. Белый газ с серебряными блестками ниспадал до самых пят, поверх него было надето серебристо-голубое боа.

— Теперь дайте мне взглянуть на вас, — скомандовала герцогиня. — О, Мари, веер и браслет, под пару ожерелью!

Она отступила на шаг полюбоваться произведением своих рук. Леона посмотрела в зеркало и увидела совершенно незнакомую и очень красивую юную девушку, которая прежде никогда не привлекала к себе ее внимания.

— Неужели это я?! — невольно воскликнула она.

Герцогиня даже ахнула от удовольствия.

— Как раз то же самое скажут и другие, — заявила она со смехом. — Погодите, пока вас не увидит Джулиен.

Леона покраснела и затем пробормотала нерешительно:

— Быть может, он не заметит.

— Конечно, заметит, — ответила герцогиня. — Если только у него есть глаза, ему ничего другого не останется.

Кроме того, разве он уже не говорил, что вы прекрасны?

Прекрасны в этом старом сером платье и белой шали?

Дитя мое, где вы только купили такие вещи?

— Боюсь, что им уже довольно много лет, — призналась Леона, словно оправдываясь. — Но это все, что у меня есть.

— Ну вот, я опять за свое, начинаю говорить лишнее, — быстро перебила ее герцогиня. — Да еще в таком дурном тоне. О, моя дорогая, моя дорогая! Когда только я научусь сдерживать свой язык? Герцог часто упрекает меня за это, уверяю вас. Моя милая, мне вовсе не хотелось вас обидеть. Но вы сами видите не хуже моего, как подходящий наряд может вас изменить.

— Да, я понимаю, — ответила Леона. — Но, пожалуйста, не думайте, что меня задели ваши слова о моем сером платье. Я знаю, что оно выглядит ужасно, но когда у меня появляются деньги — что случается нечасто, — всегда находится множество более важных вещей, на которые их необходимо потратить, например на еду, жалованье слугам и даже на овец!

— Овец! — воскликнула герцогиня. — Кому может понадобиться покупать овец? И вам, в ваши годы, не стоит беспокоить себя по поводу счетов или выплаты жалованья. Предоставьте это вашему брату, он мужчина.

— Но война надолго задержала его за границей, — ответила Леона, — и, кроме меня, больше некому было позаботиться о ведении хозяйства в доме.

— Ox уж эти мне мужчины! Они постоянно норовят ускользнуть от нас! — подхватила герцогиня. — Всегда одно и то же. По-моему, войны до такой степени занимают их, что они могут забыть обо всех своих обязанностях. — Она рассмеялась, сверкнув глазами, и добавила:

— Но мы накажем их, вот увидите. Теперь, когда Джулиен станет оказывать вам знаки внимания — что он никогда не упустит случая сделать, — будьте с ним предельно холодны и держитесь на расстоянии. Кокетничайте с Николасом Уэстоном.

Она осеклась, заметив непроизвольную гримаску на лице Леоны.

— Он вам не нравится? — осведомилась герцогиня. — Ладно, я не стану вас принуждать. Я и сама считаю его смертельно скучным субъектом. Коли так, я разрешаю вам полюбезничать немного с герцогом, но только не слишком. Он принадлежит мне, и мне бы не хотелось, чтобы он вдруг потерял рассудок из-за белокурой головки.

— Даю вам слово, мадам, что не буду кокетничать ни с кем, — отозвалась Леона.

— Но это необходимо! — настаивала герцогиня. — Нам очень важно доказать этим мужчинам, что мы лично не проявляем к ним ни малейшего интереса. Они так избалованы — все без исключения. Видели бы вы, как женщины увивались за Джулиеном только потому, что он снискал себе славу во Франции, и еще потому, что он богат, хорош собою и не женат. Они все ходили за ним по пятам, уверяю вас.

— Не сомневаюсь, — тихо промолвила в ответ Леона.

Она не знала почему, но ей вдруг казалось, что яркий свет в комнате на миг померк. Сейчас, смотря на себя в зеркало, она уже не находила эту незнакомку столь же привлекательной, как несколько мгновений назад. Действительно ли шитье из белого газа так шло ей? Не выглядели ли ее волосы, столь умело уложенные локонами по обе стороны ее нежного личика, несколько искусственно?

Отвернувшись от собственного отражения, она поймала на себе пристальный взгляд герцогини.

— Вы так его любите? — спросила герцогиня мягко.

Глава 8

Леона долго не могла заснуть. И дело было не только в просторной кровати, которая как будто подавляла ее своей величиной, с огромными, обшитыми кружевами подушками и тонкими льняными простынями, не только в громадных размерах комнаты, очертания которой она едва могла смутно различить в свете все еще пылавшего в камине огня, не только в окружавшей ее атмосфере роскоши и еще витавшем в воздухе слабом аромате духов герцогини и даже не в том, что произошло за минувший вечер.

Виною всему был простой вопрос герцогини, заданный ею перед обедом. Он, казалось, отдавался эхом в голове, повторяясь снова и снова: «Вы так его любите?»

В глубине души Леона пыталась подобрать совершенно другой ответ — не тот, который она дала в действительность. Тогда, запинаясь, с внезапно выступившим на щеках румянцем, она пробормотала:

— Нет… нет… конечно, нет… У меня… и в мыслях не было… ничего подобного.

Герцогиня мягко рассмеялась и, приподняв рукой подбородок Леоны, повернула ее лицо к себе.

— Я думаю, вы что-то скрываете, моя милая, — заявила она и затем, прежде чем Леона успела что-либо сказать, прежде чем она принялась возражать с еще большим пылом, повела ее вниз по лестнице; ее платье из серебристо-зеленого атласа, расшитого жемчугом и алмазами, шелестело при ходьбе, и крупные изумруды, поблескивавшие на ее шее, представлялись Леоне маленькими злыми глазками, смеющимися над ее растерянностью.

Девушка была повергнута в такое замешательство, что почти потеряла способность рассуждать и лишь покорно следовала за герцогиней, пока они не оказались в зале. Тогда герцогиня поднесла палец к губам и тихо произнесла:

— Не забывайте, о чем мы с вами договорились. Сыграйте свою роль как можно лучше. Клянусь, будет чрезвычайно забавно посмотреть на реакцию джентльменов, когда вы появитесь.

Леона вспомнила, чуть вздрогнув, что, пока они одевались, герцогиня успела составить целый план, по которому она должна была быть представлена перед обедом под чужим именем как одна из гостей в Клантонбери. Затем им следовало выждать некоторое время, чтобы посмотреть, кто из присутствующих первый разгадает ее хитрость и узнает в ней ту самую скромную миниатюрную девушку в сером платье, которая прибыла сюда раньше.

— Для нас огромная удача, что герцог не видел вас до сих пор, — улыбнулась герцогиня, — так как он поневоле будет вести себя совершенно естественно. Нам нужно следить за Джулиеноы и Николасом Уэстоном и, конечно, за вашим собственным братом, хотя он должен узнать вас сразу.

Пока наверху они обсуждали эту идею, она казалась не более чем веселым розыгрышем, и Леона охотно согласилась принять участие в затее герцогини с переодеванием, решив, что удовольствие, которое эта шутка доставляла ее милости, в определенной степени возмещало ей необходимость одолжить одно из своих самых лучших платьев. Но сейчас, когда настал момент осуществить задуманное, она вдруг почувствовала испуг.

Ничто в ее уединенной, замкнутой жизни не подготовило ее к подобного рода развлечениям, вызывавшим по-детски простодушное волнение у герцогини.

— Завтра нам предстоит большой прием, — сообщила она Леоне. — Сегодня, по счастливому стечению обстоятельств, мы предоставлены сами себе. Я предполагала, что вечер выйдет неимоверно скучным, но даю вам слово, что я уже давно не получала столько радости.

Она говорила с такой искренностью, что Леоне ничего не оставалось, как поверить ей, и при всей своей неопытности она могла отчасти понять, до какой степени бесконечная череда балов, маскарадов и званых вечеров, которыми герцогиня наслаждалась в Лондоне, успела ей надоесть. В этой затее было нечто новое, выходящее за рамки привычного, и потому ее милость была всецело поглощена и захвачена ею, как никогда прежде в светских увеселениях.

— Вы выглядите очаровательно, моя дорогая, так что не стесняйтесь, — бросила она Леоне напоследок, ускользнув от нее у самого подножия лестницы. Пара услужливых лакеев распахнула перед нею массивные двери, и герцогиня проследовала через анфиладу комнат в великолепную парадную гостиную.

Леона выждала в зале ровно две минуты, как было условлено, и никогда еще две минуты не тянулись так медленно. По меньшей мере с полдюжины лакеев замерли в церемонных позах, уставившись неподвижно перед собой, но, несмотря на это, Леона чувствовала, что они наблюдали за ней, возможно, посмеиваясь про себя над происшедшей с ней переменой. Как бы там ни было, решила она, ей не оставалось ничего другого, как только подбодрить себя.

В длинном зеркале с позолоченной рамой, висевшем напротив камина, она могла рассмотреть отражение всего зала. Ее роскошное платье вырисовывалось ярким силуэтом на фоне старинных панелей, она улавливала блеск и ослепительную игру бриллиантов вокруг своей шеи. И все это время ее не покидала мысль о том, какое мнение должно было сложиться о ней у лорда Чарда. Ее заботили не столько Николас Уэстон или Хьюго, сколько лорд Чард, которому уже приходилось видеть ее в различных обликах — в белом шелковом наряде с пятном крови на юбке, сожженном ею накануне, в жалких обносках, в которых она приехала сюда, и в ночной рубашке прошлой ночью, когда она рыдала, сидя у него на кровати.

Леона даже зарделась, едва представив себе, как потрясена была бы герцогиня, узнай она о том, что произошло в замке, и вместе с тем у нее потеплело на сердце, стоило ей вспомнить, с какой добротой и вниманием он отнесся к ней тогда.

«Вы так его любите?»

Что за нелепый вопрос и каким безрассудством было с ее стороны не ответить на него сразу же прямо и откровенно! В действительности девушка не смела даже мечтать ни о чем подобном и потому была застигнута врасплох. Разве она не должна была ненавидеть его как врага, который явился к ним в замок, чтобы шпионить за округой, подстроить ловушку Хьюго и всем тем, кто доверился ему и зависел от него? «Нет, я ненавижу его!»— вот что ей следовало бы ответить, но она понимала, что это было бы ложью. Она не могла испытывать к лорду Чарду столь же беспредельное отвращение, как, например, к Лью Куэйлу. Но любовь! Это было нечто совершенно иное.

«Что такое любовь?»— спрашивала себя Леона в наивной чистоте помыслов. Было ли это внезапное волнение в душе, от которого почти перехватывало дыхание? Ощущение того, что чьи-то глаза с непреодолимой силой манили тебя к себе? Сознание, что ты можешь на них положиться и они ни при каких обстоятельствах тебя не обманут? Было ли это любовью? Как в самом деле она могла судить о таких вещах, если никогда прежде не знала любви?

Она увидела, как лакеи, подавшись в сторону, схватились за ручки двери в гостиную, и поняла, что две минуты истекли.

И в этот миг ее вдруг охватила безотчетная тревога.

Леоне казалось, что она не сможет больше продолжать этот маскарад. Ей следовало бежать прочь отсюда, наверх, и скрыться у себя в спальне или, еще лучше, переодеться в свою привычную одежду, пусть старую и поношенную, но которую она воспринимала сейчас как неотъемлемую часть себя самой.

Потом, почти против воли, ноги сами понесли ее вперед. Шаг за шагом они влекли ее все ближе и ближе к дверям, распахивавшимся перед нею, и затем резкий, звучный голос ливрейного лакея как будто эхом разнесся под сводами залы:

— Виконтесса Мэйфилд, ваша милость!

Это было имя, выбранное ими наугад, которое, как утверждала герцогиня, звучало настолько неопределенно, что среди их знакомых почти наверняка мог встретиться кто-нибудь с этим именем. И теперь Леона медленно шла через зал, показавшийся ей самым длинным из всех виденных раньше. Калейдоскоп ярких, ослепительных красок, люстр и цветов как будто обрушился на нее мощной волной и затем отступил снова, тогда как она была в состоянии сосредоточиться только на одной фигуре герцогини, приближавшейся к ней; глаза ее лукаво блестели, хотя на алых губах играла официальная улыбка приветствия.

— Как мило с вашей стороны навестить нас, моя дорогая леди Мэйфилд, — произнесла она тоном, которым обычно пользовалась, как поняла Леона, находясь в светском кругу. — Я как раз говорила моему мужу и другим гостям, как я была обрадовала известием о том, что вы оказались по соседству и собираетесь сегодня вечером удостоить нас своим присутствием. Вы выглядите просто восхитительно.

Леона присела в учтивом реверансе, и, едва она поднялась, герцогиня подхватила ее под руку и увлекла за собой.

— Ваша милость, — обратилась она к своему супругу, — это моя дорогая подруга, леди Мэйфилд, о которой я так часто рассказывала. Мне было очень приятно узнать, что этим вечером она оказала нам честь своим посещением.

— От души рад приветствовать вас, мадам, — произнес герцог, склоняясь к ее руке, и Леона была немало удивлена, обнаружив, что он оказался совсем не таким, каким она представляла его себе. Он был коренаст, довольно лыс, с длинным невыразительным лицом и неописуемым запахом конюшни, который не могли скрыть даже его элегантные атласные панталоны и бархатный сюртук.

— А теперь я познакомлю вас с остальными гостями, — герцогиня отвела Леону в сторону. — Мистер Николас Уэстон, старый друг нашей семьи…

— К вашим услугам, мадам, — отозвался мистер Уэстон с важным видом, и Леона с трудом подавила внезапное желание рассмеяться, так как было совершенно очевидно, что по крайней мере один из присутствовавших здесь не узнал ее.

— И сэр Хьюго Ракли, наш близкий сосед, — продолжала герцогиня.

Леона видела, что Хьюго не только не догадывался о том, кто перед ним, но и определенно не проявлял к ней ни малейшего интереса. Его взгляд был прикован к герцогине. Она заметила выражение восхищения в его глазах и не осуждала его за это.

— И наконец, — промолвила герцогиня, — я должна представить вам моего горячо любимого брата, лорда Чарда.

— Милорд… — пробормотала Леона, присев в реверансе и избегая смотреть в его сторону, ее опущенные ресницы оттеняли внезапно вспыхнувший на щеках румянец.

«Он тоже не понял, кто я», — решила Леона про себя, но, едва она поднялась, послышался спокойный голос лорда Чарда:

— Благодаря вам она выглядит очаровательно, Харриэт.

— Ох, Джулиен! Вы узнали ее! — укоризненно воскликнула герцогиня.

— Ну разумеется! — ответил лорд Чард. — Неужели вы действительно думали, что вам удастся меня провести?

— О чем вы говорите? — вставил Хьюго. — Это не Леона.

Николас Уэстон между тем поднес к глазу монокль и воскликнул:

— Боже правый! Какое превращение! Вот уж никогда бы не поверил.

— Быть может, кто-нибудь объяснит мне, что все это значит? — осведомился герцог.

— Да, конечно, любовь моя, — отозвалась герцогиня. — Но я считаю, что со стороны Джулиена было непростительно не поддаться на обман после всех усилий, которые я предприняла, и уже была уверена в том, что Леона сумеет провести вас всех. Как вы догадались, Джулиен? Ни у Николаса, ни у сэра Хьюго не возникло ни малейшего подозрения.

— Вы забыли изменить ее глаза, — серьезным тоном ответил лорд Чард.

На лице герцогини появилась недовольная гримаска. Она казалась необыкновенно прекрасной в это мгновение.

— Какой вы смешной! Как будто в самом деле можно было сделать нечто подобное. Но сэр Хьюго был полностью введен в заблуждение, не так ли?

— Да, действительно, — ответил Хьюго. — Я никогда раньше не видел Леону такой.

— Правильно ли я понял, — настойчиво допытывался герцог, словно гончая, пробирающаяся по запутанному следу, — что перед нами не леди Мэйфилд, а мисс Леона Ракли?

— О, как вы мудры, ваша милость! — вскричала герцогиня. — Вы сами обо всем догадались!

— Тогда почему же ее брат и Джулиен не должны были узнать ее? — осведомился герцог, оборачиваясь в недоумении от одного к другому.

Ему ответила Леона:

— Потому, ваша милость, что я приехала сюда в моей старой, вышедшей из моды одежде и ее светлость попыталась превратить меня, как по волшебству, в даму из высшего света. И, как видите, она весьма в этом преуспела, поскольку даже мой собственный брат не узнал меня.

— Это, бесспорно, было достижение, — улыбнулся герцог.

— Розыгрыш был бы еще более забавным, если бы мы могли его продолжить, но Джулиен, как всегда, испортил нам все удовольствие. Он слишком проницателен, чтобы позволить мне обвести его вокруг пальца, — разочарованно промолвила герцогиня.

— У него богатый опыт, — примирительным тоном заметил герцог. — Для человека, командовавшего целым полком, в любом случае не составит особого труда докопаться до истины. А сейчас Джулиену предстоит еще более трудное задание, которое потребует от него всей его проницательности и ума.

— Еще более трудное задание?! — воскликнула герцогиня, переводя взгляд с мужа на брата. — В чем дело, Джулиен, и почему вы мне ничего не сказали?

— Это не совсем задание, — ответил лорд Чард.

— Значит, назначение, — настаивала герцогиня. — Неужели при королевском дворе?

Лорд Чард покачал головой.

— Нет, нет! Ничего подобного.

— Раз уж Джулиен так скрытен, — сказал герцог, — я лучше сам вам обо всем расскажу. Его величество поручил ему очистить побережье от контрабандистов. Эта задача показалась бы непосильной многим, но Джулиена, конечно, ничто не может испугать.

— Только и всего?! — воскликнула герцогиня. — Я уже решила, что вы, по крайней мере, находились в свите его величества на коронации. Но контрабандисты!

Какой от них вред? Ручаюсь вам, что, если вы и дальше будете препятствовать ввозу товаров из Франции через Ла-Манш, цены на Бонд-стрит взлетят так, что станут всем недоступны.

— Только такие женщины, как вы, могут оправдывать преступников, — оборвал ее герцог строго. — Я уверен, что Джулиен сумеет заставить их соблюдать закон и, если необходимо, прибегнет к самой суровой каре.

— Обед подан, ваша милость! — громовым голосом объявил дворецкий с противоположного конца гостиной, н, к облегчению Леоны, разговор перешел на другую тему. Тем не менее она ясно сознавала, что глаза лорда Чарда следили за ней, когда герцог предложил ей руку и проводил в столовую.

Там им было предложено бессчетное количество изысканных деликатесов, непривычных на вкус, из которых Леона едва могла узнать с полдюжины. Закуски подавались на золотых тарелках, и стол был украшен орхидеями и огромными канделябрами на двенадцать свечей каждый. Место Леоны оказалось по правую сторону от герцога, рядом с лордом Чардом, и после обмена обычными шутливыми замечаниями с хозяином дома по поводу сельской жизни она обернулась к лорду Чарду и заметила, что тот улыбался, глядя на нее.

— О чем вы думаете? — спросила она непроизвольно, так как он не говорил ни слова.

— Я подумал о том, как легко для любой женщины переменить свое оперение.

— Так, чтобы бедный маленький воробышек превратился в павлина? — спросила Леона резко. — Это всего лишь на один вечер, милорд.

— На много больший срок, я полагаю, — заметил лорд Чард. — Моя сестра уже строит планы представить вас завтра местной знати. Послушайте, о чем она беседует с вашим братом.

Он был прав, и Леона сразу догадалась, что Хьюго соглашался со всем, что предлагала герцогиня.

— На следующий день, — донесся до нее голос ее милости, — вы должны вместе с герцогом отправиться на прогулку верхом к собачьему питомнику лорда Сифорда. Он великолепен, построен в самом последнем стиле. Сказать по чести, мне кажется, что собаки живут в лучших условиях, чем их владельцы.

— Мне бы это доставило огромное удовольствие, — ответил Хьюго, и Леона вынуждена была признать, что ее собственные желания в расчет не принимались. Она не могла решить для себя, была ли она довольна или, напротив, сожалела о том, что возвращение домой откладывалось, — слишком много противоречивых чувств и побуждений сталкивалось в ее сердце и сознании.

Лишь в одном Леона могла быть полностью уверена: она стеснялась лорда Чарда. В выражении его глаз этим вечером было нечто такое, что заставляло ее избегать его — взгляда, а голос его звучал так, что ей стоило немалых усилий отвечать ему.

Когда с обедом было покончено и мужчины присоединились к дамам в гостиной, герцогиня предложила партию в карты.

— Я советую вам попросить мисс Ракли исполнить для нас что-нибудь, — произнес лорд Чард.

— О нет! — воскликнула смущенная Леона, но герцогиня повелительным взглядом указала ей на фортепиано.

— Нам будет очень приятно послушать вас, — заявила она и затем весь остаток вечера продолжала разговаривать, смеяться и спорить за картами, пока очень скоро Леона не поняла, что никто из присутствовавших не обращал внимания на ее игру.

Как обычно, девушка постепенно погрузилась в свою музыку, и, пока ноты мерно струились одна за другой из-под ее пальцев, словно капли холодного осеннего дождя, она позволила себе небольшую импровизацию, описывая в звуках красоту садов и террас Клантонбери, зеленоватой глади моря вдали и величественное зрелище самого дворца.

— Какую из ваших грез вы изобразили сейчас? — неожиданно спросил чей-то голос.

Леона вздрогнула при виде лорда Чарда, стоявшего рядом с нею. Она не заметила, как он приблизился, и даже не сообразила, что он отделился от остальных.

Он пододвинул кресло, поместив его так близко к стулу, на котором она сидела, что его колено касалось ее платья.

— Сыграйте для меня пьесу о море, — обратился он к ней, — мне известно, что оно стало частью вашей жизни.

— Почему вы так считаете? — невольно задала она вопрос.

— Вы любите его и боитесь его, — ответил он. — Эти ощущения вызывают в нас не вещи сами по себе, но то, что с ними связано. Разве это не так?

— Я… не знаю, — пробормотала она, сознавая в то же время, что он близок к истине. Любовь или страх по отношению к чему-либо или кому-либо. Оба эти чувства в достаточной степени были свойственны ей, и она не была уверена, думала она в это мгновение о море или о лорде Чарде. В груди ее все волновалось и трепетало, и казалось, что ее сердце находится в неразрешимом противоречии с самим собою.

Она взяла несколько аккордов, и затем ее руки бессильно упали на колени.

— Я не могу играть, вы… рядом, милорд, — прошептала она.

— Почему же? — осведомился он. — Вы играли для меня вчера вечером.

— Это было… совсем другое, — чуть слышно сказала она.

— Но почему? — настаивал он.

Она тоже задавала себе этот же самый вопрос и, к своему крайнему изумлению, нашла ответ. Он казался таким близким, находясь совсем рядом, и девушка боялась, что он будет еще ближе. В глубине ее сознания постоянно всплывал вопрос герцогини: «Вы так его любите?»

Леона поспешно поднялась на ноги.

— Мои пальцы устали, милорд. Я… не могу больше играть.

— Давайте пройдем на веранду, — произнес он не допускающим возражений тоном и, прежде чем она успела собраться с духом и отказаться, вывел ее через одно из широких французских окон на отделанную серым камнем наружную веранду дворца.

В свете огней дома можно было различить очертания садов внизу. Ясную звездную ночь озаряло тусклое сияние молодой луны на небосводе, и Леона вдруг вспомнила, что через несколько дней должно было наступить полнолуние и, следовательно, груз необходимо было успеть доставить, пока ночи были еще темными.

Свет луны так много значил для вражеских глаз, высматривавших во мраке длинную темную тень яхты.

— О чем вы думаете? — спросил лорд Чард, повторяя тот же самый вопрос, который она задала ему за обедом.

— Я думала о лунном свете, — откровенно призналась девушка.

— Но ведь сегодня луны почти не видно? — осведомился он.

— Да, я знаю, — отозвалась она.

Она заметила при свете окон выразительный взгляд, который он бросил в ее сторону.

— Вы позволите мне дать вам совет, Леона? — поинтересовался он.

— Как вам угодно, — ответила она простодушно. — Но предупреждаю вас, что я едва ли приму его, так как совет всегда подразумевает одно из двух: либо заставить кого-нибудь поступить против его воли, либо вынудить его отказаться от того, что ему нравится.

Лорд Чард запрокинул голову и расхохотался, и у Леоны создалось впечатление, что в такие мгновения он выглядел моложе, гораздо моложе, чем тогда, когда его лицо было непроницаемо серьезным.

— Вы неисправимы, — сказал он, — и полная противоположность в характере и во внешности — по сути, во всем.

— Противоположность? — переспросила Леона с озабоченным видом.

— Да, — ответил он. — Вы кажетесь хрупкой, слабой и очень уступчивой, тогда как на самом деле вы сильны, решительны и, откровенно говоря, несколько упрямы.

— Это звучит ужасно, — заметила Леона.

— Как раз это слово к вам никак не может относиться, — возразил лорд Чард. — Отдаете ли вы себе отчет в том, как прекрасны вы были сегодня вечером?

Нотка искренней нежности в его голосе должна была бы заставить Леону обратиться в бегство, но вместо этого, словно завороженная окружавшей их тишиной и картиной усыпанного звездами неба над их головами, она только взглянула на него слегка удивленно и улыбнулась.

— Я уже сказала вам, что это всего лишь перья павлина, — пробормотала она.

— На мой взгляд, вы были еще более прекрасны в стареньком сером платьице, которое было на вас, когда мы приехали сюда, — промолвил лорд Чард в ответ. — Если вы помните, недовольство на этот счет проявляли вы, а не я.

— Вы, конечно, шутите, — произнесла Леона дрожащим голосом.

Он взял ее за руки, которые она стиснула перед собой, прислонившись к балюстраде. Она ожидала, что прикосновение его пальцев принесет ей то же самое странное ощущение покоя и защищенности, которое она испытывала раньше. Но на этот раз охватившее ее чувство было совершенно иным и едва не повергло в оцепенение.

Она почувствовала, как по ее телу вдруг пробежала мелкая дрожь, как в глубине ее существа вдруг вспыхнуло пламя, словно некая сила, до сих пор дремавшая в ней, теперь проснулась и рвалась на волю. Дыхание, срывавшееся с ее полуоткрытых губ, слегка участилось, и, охваченная трепетом от одного его прикосновения, застыв на месте, она увидела его лицо, склонившееся над нею, и услышала, как он внезапно охрипшим от волнения голосом назвал ее по имени:

— Леона!..

Что он собирался сказать, Леона так никогда и не узнала, потому что как раз в этот самый миг из комнаты до них донесся громкий возглас: «Джулиен! Что вы там делаете? Мы ждем вас сдавать карты!]. Голос герцогини разрушил очарование, и Леона, быстрым движением высвободив руки из-под пальцев лорда Чарда, повернулась и, словно не видя ничего перед собою, устремилась назад в освещенную комнату.

Девушка не отдавала себе отчета в том, о чем она говорила и что делала весь остаток вечера… Она сознавала только, что это неподвластное рассудку чувство все еще жило в ее груди, отдаваясь трепетом в жилах и застывая комком в горле.

Как ей показалось, прошли долгие часы, прежде чем они отправились спать. Было много пожеланий доброй ночи, последние распоряжения на завтра, нежный поцелуй в щеку от герцогини, и когда наконец она осталась одна в своей спальне…

» Вы так его любите? Вы так его любите?«

Как могла она заснуть, когда эти слова постоянно звенели эхом в ее ушах? Девушка соскользнула с постели, босиком прошла по мягкому ковру к камину и опустилась на плед перед самым пламенем.

» Вы так его любите?«

Ей казалось, что она не обретет покоя до тех пор, пока не найдет ответа на этот вопрос. Она должна была поставить его перед собою. Было невозможно избегать его и впредь.

Внезапно Леона закрыла лицо руками.

— Нет! — прошептала она вслух. — Нет! Нет! Нет!

Это не может быть правдой!

Следующее утро прошло достаточно приятно и без каких-либо сердечных переживаний или душевных расстройств. Джентльмены, как герцогиня сообщила Леоне, уехали сразу же после раннего завтрака и, судя по всему, собирались вернуться только во второй половине дня. Герцог, как оказалось, случайно услышал о том, что примерно в двадцати милях отсюда должна была состояться распродажа с аукциона за долги лошадей, принадлежавших какому-то несчастному повесе, который потерял целое состояние в азартных играх и вынужден был продать все свое имущество, вплоть до земельных владений.

— Разумеется, когда его милость узнал о том, что несколько великолепных чистопородных скакунов, которыми он восхищался на Роттен-Роу[15], должны быть выставлены на торги, — объяснила герцогиня, — ничто не могло удержать его от того, чтобы не помчаться туда сразу в надежде заполучить их подешевле.

— И, конечно, Хьюги пожелал присоединиться к нему, — подхватила Леона с улыбкой.

— И Джулиен был почти столь же нетерпелив, — добавила герцогиня. — Ох уж эти мне мужчины! Лошади занимают их головы и их сердца тоже. Если бы они с тем же рвением стремились быть рядом с женщиной, нам бы это польстило гораздо больше!

Леона не была огорчена перспективой провести день наедине с герцогиней. В Клантонбери хватало достопримечательностей, которыми стоило полюбоваться, а его пышность и величие, которые герцогиня воспринимала как должное, произвели на Леону ошеломляющее впечатление. Огромное количество слуг в доме и усадьбе делало Клантонбери маленьким независимым королевством в миниатюре. Здесь были не только садовники, конюхи, смотрители в парке, псари, дровосеки и лесники, охранявшие дичь от браконьеров, но и многие другие, так как в Клантонбери имелись собственные пивоварни, прачечные и мастерские со своими каменщиками, малярами, плотниками, кузнецами и стекольщиками.

— Теперь, когда мы познакомились, вы можете часто приезжать к нам в гости, — великодушно предложила герцогиня. — Пойдемте, я покажу вам оранжереи с гвоздиками. Это одни из самых любимых моих цветов.

Они действительно были захватывающе прекрасны, напоминая сплошной многоцветный ковер из тысяч бутонов — малиновых и белых, розовых и фиолетовых, — но Леона в глубине души предпочитала цветы под открытым небом, в особенности розы, представлявшие собой необыкновенно живописную картину в обрамлении нежной зелени лужаек.

Ближе к вечеру, когда Леона увидела возвращавшихся с прогулки мужчин, она сорвала несколько бутонов и закрепила их за высоким голубым поясом платья.

Внезапно ее сердце сильно забилось — шагая через газон, ей навстречу шел лорд Чард.

Герцогиня поспешила вперед, чтобы поговорить со своим супругом, Николас Уэстон и Хьюго присоединились к ней, и на какое-то мгновение рядом не осталось никого, кто бы мог их услышать, когда лорд Чард приблизился и остановился на миг, глядя на нее в упор и не говоря ни слова.

Так как молчание между ними почему-то казалось ей опасным, Леона произнесла быстро:

— Вы довольны вашей поездкой, милорд?

— Очень, хотя она и стоила всем нам немало денег, — ответил он.

— Надеюсь, не Хьюги?!

Этот вопрос сорвался с ее губ помимо ее воли.

— Ваш брат, насколько я помню, приобрел только двух животных.

— Двух!

Голос Леоны звенел отчаянием. Это означало еще один долг, который должен был быть оплачен деньгами от очередной партии груза, доставленного Лью, еще одну стальную цепь, накрепко приковывавшую их к нему.

— Не стоит так огорчаться, — произнес лорд Чард. — Не думаю, чтобы лошади были очень дорогими.

— Что вы называете дорогими? — отозвалась Леона.

— Кажется, одна из них обошлась в тысячу гиней, другая немного дешевле.

Леоне показалось, словно невыносимая тяжесть внезапно обрушилась ей на плечи, внутри все оборвалось.

Как мог Хьюго быть настолько безрассудным? Он отлично знал, что они не могли позволить себе лошадей больше, чем уже имели, не говоря уж о том, что о них некому было заботиться, кроме старого грума Эбби, которому почти сравнялось семьдесят и который был уже не в состоянии взять на себя дополнительные обязанности. В порыве отчаяния она судорожно вздохнула.

— Не надо так переживать, — обратился к ней лорд Чард. — Не вам быть сторожем вашего брата.

При этом замечании она с трудом сдержала приступ истерического смеха. Нет, конечно, не ей следовало быть сторожем брата, но она была вынуждена обстоятельствами стать хранителем родного дома, принять на себя ответственность за всех обитателей усадьбы, за выплату слугам жалованья, обеспечение жильем и едой престарелых. Если такие люди, как старый Эбби, миссис Милдью, миссис Берне и Брэмуэлл покинут их, что случится с ними тогда? Им придется попросту голодать.

— Вам этого не понять, — ответила она холодно и вдруг заметила, как изменилось выражение лица лорда Чарда, и голосом, полным неожиданной теплоты и понимания, он произнес:

— Простите меня. Я вовсе не хотел добавить вам лишних забот. Я в самом деле думал, что нет ничего плохого в том, что Хьюго позволил себе небольшую покупку.

— Конечно, среди подобной роскоши вам она может показаться небольшой, — промолвила Леона в ответ. — Но для нас тысяча гиней равнозначна целому состоянию.

Она увидела, как губы его сжались.

— Не стоит волноваться из-за этого, — сказал он. — Я постараюсь чем-нибудь помочь.

Он отошел от нее и не спеша проследовал туда, где остальные были заняты оживленной беседой.

— Мы только что услышали о приобретениях сэра Хьюго, — донесся до Леоны голос герцогини.

— Я как раз собирался поговорить с ним об этом, — отозвался лорд Чард. — Я надеялся, что он по старой дружбе позволит мне выкупить у него серую кобылу.

Именно ее я хотел приобрести на распродаже, но, по досадной оплошности, забыл его предупредить. Потом, когда аукцион начался, я решил, что нам четверым нет смысла торговаться друг против друга, набивая цену.

Что вы скажете на это, Хьюго? Не согласились бы вы оказать мне огромное одолжение, уступив ее мне? Как раз этой кобылы очень не хватает в моей конюшне.

— Разумеется, милорд, если она так вам приглянулась — она ваша, — ответил Хьюго.

Леона заметила, что он был явно недоволен, но в то же время у нее полегчало на сердце при мысли, что они освободились по крайней мере от части своего Долга.

— А чем вы занимались весь день, моя дорогая? — осведомился герцог.

— Мы с Леоной тихо провели время вместе, готовясь к приему гостей, заглянули в оранжереи и, главным образом, любовались местными красотами, — произнесла герцогиня с улыбкой.

— Рад это слышать, дорогая, — ответил герцог. — Я уже почти боялся, что вы будете скучать без нас.

— Вы слишком самонадеянны! — поддразнила его герцогиня. — Я не стану говорить вам, так оно было или нет, я просто предоставляю вам догадаться самим.

Она сделала несколько шагов в направлении французских окон и затем поспешно вернулась, как будто внезапно о чем-то вспомнив.

— Да, кстати, милый! Сегодня утром, уже после вашего отъезда, сюда заходил ваш поверенный. Он передал, что дело срочное, так что я приняла его вместо вас.

Как оказалось, ничего существенного. Капитан драгунского полка, который располагался здесь лагерем минувшей ночью, пожелал принести вам свою искреннюю признательность за гостеприимство и за эль, который вы распорядились прислать его людям.

— Ах да, я помню, — произнес в ответ герцог. — Я приказал Ричардсону отправить пару бочек в лагерь.

— Их благодарность не знала границ, — продолжала герцогиня с улыбкой, — и у меня создалось впечатление, что им было очень жаль нас покидать.

— Куда они направляются? — спросил герцог.

— О, в одну маленькую деревушку под названием Эл…

Элфристон, если не ошибаюсь. Они получили приказ захватить каких-то контрабандистов. Будем надеяться, что их постигнет неудача! Вы же знаете, что мои симпатии всегда на стороне преследуемого.

Герцогиня беспечно рассмеялась и вошла в дом.

Леона переглянулась с Хьюго, после чего, не сказав ни слова, последовала за хозяйкой и, поспешно взбежав вверх но лестнице, уединилась в ожидании у себя в спальне, понимая без лишних разговоров, что Хьюго присоединится к ней сразу же, как только ему удастся ускользнуть.

Действительно, спустя примерно пять минут раздался быстрый, нетерпеливый стук в дверь, ручка повернулась, и брат вошел к ней в комнату.

— Ты слышала? — спросил он тихим, полным раздражения голосом. — Не иначе как они что-то пронюхали о товаре.

— Ты точно знаешь, что яхта приплывает сегодня ночью? — допытывалась Леона.

— Разумеется! — ответил Хьюго. — Вот почему мне необходимо было держать Чарда в отдалении от замка.

Вот почему Лью пришлось очистить залив от предыдущей партии груза.

— Но мы не можем быть полностью уверены, что солдаты направились в Элфристон, — робко возразила Леона, сама сознавая неубедительность своих слов.

— Уверены! Ну конечно, мы уверены! — огрызнулся Хьюго. — Теперь мне все совершенно ясно. Чард, уехав вместе с нами, усыпил малейшие подозрения на свой счет. Должен признать, его поведение поставило меня в тупик. Он, казалось, оставил саму идею захватить груз именно в этом месте. Теперь-то мы точно знаем, что он задумал! — Он расхаживал взад и вперед по комнате, словно разговаривая сам с собой.

— Лью будет застигнут врасплох, яхта придет в намеченное время, и в самый последний момент драгуны оцепят побережье. Они могут прятаться даже в самом замке — у него хватит дерзости использовать его как укрытие для своего отряда.

— Ох, Хьюги, ты торопишься с выводами! Мы не можем знать это достоверно! — вскричала Леона.

— В одном ты можешь не сомневаться, — заявил Хьюго в ответ, — а именно в том, что драгуны по распоряжению Чарда приближаются к деревне. Если они оцепят местность, как Лью сможет вывезти оттуда груз, даже если ему удастся погрузить его на лошадей?

— Что же мы можем предпринять? — пробормотала Леона.

— Мы обязаны предупредить Лью, — заявил Хьюго в ответ.

— Но как?! — спросила Леона в волнении.

Хьюго схватился руками за лоб.

— Тот же самый проклятый вопрос я и сам задаю себе, — сказал он. — Для меня это исключено. Если я сделаю хотя бы малейшую попытку вернуться домой сегодня, Чард остановит меня, если понадобится, даже силой.

— Но что же тогда нам делать?

Хьюго протянул к ней руки.

— Ты должна ехать! — закричал он. — Ты должна передать Лью, чтобы он ни под каким предлогом не привозил сюда груз.

— Не привозил сюда груз? — переспросила ошеломленная Леона. — Я не понимаю.

— Лью на борту яхты, глупышка! — вскричал Хьюго в раздражении. — Он отплыл во Францию вчера утром.

Там все было заранее условлено, и в Дьеппе уже ждала очередная партия товара. От них требовалось только взять его на борт и доставить обратно. Они должны войти в бухту вскоре после полуночи. Черт возьми, пока не поздно, тебе необходимо их остановить.

— Но это невозможно! Как я могу?! — закричала Леона.

— Ты обязана это сделать, — отрезал Хьюго, — иначе мы разорены окончательно. И, кроме того, если Чард схватит Лью и его людей, у него будет достаточно оснований повесить и меня в придачу. Ты хочешь, чтобы это случилось, Леона?

Хьюго рухнул на колени рядом с креслом Леоны.

— Господи! Да это же какой-то дьявольский круг! — воскликнул он. — Спаси меня, Леона! Ради всего святого, спаси меня, ведь больше мне не на кого надеяться!

Страстная мольба в его голосе проникла прямо в сердце Леоны. Не задумываясь над тем, каким образом она может выполнить просьбу, она обняла брата и, прильнув к его щеке, в страстном порыве воскликнула:

— Я спасу тебя, Хьюги, милый! Обещаю тебе, что, как бы там ни было, я спасу тебя!

Глава 9

— Ma'm'selle est charmante![16] — воскликнула Мари, отступив назад, чтобы полюбоваться результатом усилий двух своих подручных.

Леона слушала ее рассеянно. Ей было трудно сосредоточиться на себе и на своей внешности, когда ее мысли были заняты возложенной на нее миссией и теми пока еще неведомыми трудностями и опасностями, с которыми ей предстояло столкнуться до исхода ночи.

Тем не менее она улыбнулась, когда Мари продолжала:

— Я говорила ее милости, что это платье как будто создано для ma'm'selle. Этот цвет слишком нежен, слишком бледен для красоты ее милости, mais pour ma'm'selle c'est ravissante![17].

Она произнесла последние слова с энтузиазмом художника, любующегося созданным им шедевром. Леона могла только робко пробормотать в ответ» спасибо «, через силу заставить себя взглянуть на свое отражение в зеркале и убедиться, что Мари не преувеличивала.

Бледно-голубое платье было сверху донизу расшито цветами с вкрапленными в них крошечными блестками. Розовые ленты оттенка цикламена были украшены серебристой каймой, и на ее голову вместо обычной тиары, которую, как она знала, собиралась надеть этим вечером герцогиня, был водружен венок из голубых и розовых цветов, столь искусно вплетенных в бриллиантовую диадему, что при каждом движении все блестело и сверкало.

В ее ушах еще звенели похвалы служанок, когда она вышла из своей спальни на лестничную клетку и остановилась в нерешительности, едва услышав доносившиеся снизу голоса и взрывы хохота. Она почувствовала внезапную робость, странное нежелание спускаться вниз и присоединиться к собравшейся там нарядной толпе знатных и высокопоставленных гостей, прибывших этим вечером в Клантонбери.

Ей уже не раз приходилось слышать их имена. Все они занимали высокое положение в обществе, составляя тот славившийся своим весельем и беспутством избранный круг, который до прошлого года был известен как» клика регента «. Теперь они обращались с новым монархом в той же шутливо-фривольной манере, которую он принимал как должное, как если бы на то была его высочайшая воля.

— Могу ли я сопровождать вас? — раздался вдруг голос позади.

Леона, вздрогнув, обернулась. Она не была удивлена, обнаружив, кому именно принадлежал этот спокойный, тихий голос. Но чего она совсем не ожидала, было внезапное сильное биение ее сердца, ощущение тепла, пробежавшего по жилам, охватившее ее страстное желание, от которого глаза девушки вспыхнули новым блеском, дыхание взволнованно участилось.

— Как вы сегодня прелестны! — произнес он. — Мне показалось даже, что передо мною не реальное существо, а видение, явившееся сюда из развалин старого Клантонбери.

— Нет, я вполне реальна, — отозвалась она, не вникая в смысл своих слов, не видя вокруг себя ничего, кроме лорда Чарда и его улыбки над элегантным белоснежным галстуком.

И тут она вспомнила — вспомнила с внезапно острой болью, как если бы в грудь ей вонзили кинжал, — что он обманул и предал их. Он привез сюда ее и Хьюго, фактически своих заложников, пока отряды солдат по его приказу двигались в направлении замка, и, если ей не удастся расстроить его планы, не только все их будущее будет разрушено, но и сама жизнь Хьюго окажется в опасности.

Должно быть, ее глаза вдруг помрачнели, улыбка исчезла с губ, поскольку, словно прочитав ее мысли, лорд Чард произнес:

— Я бы хотел попросить вас довериться мне. Вы слишком молоды, чтобы принимать участие в происходящих вокруг вас событиях, хотя они и стали частью вашей жизни.

Девушка знала точно, что он имел в виду. Отведя взгляд, она высоко вскинула голову.

— Боюсь, я не понимаю вас, милорд. Вы говорите загадками.

— Леона, не надо лукавить со мною, — взмолился он.

— Почему бы и нет, когда вы столь искусно умеете притворяться?

Она услышала, как он испустил глубокий вздох, и поняла, что ее удар достиг цели. Но едва она бросилась к верхней ступеньке лестницы, лорд Чард крикнул ей вслед:

— Леона, подождите! Я хочу вам кое-что сказать.

Тон его голоса был настойчивым и притягательным, и она снова почувствовала, как в глубине ее души вспыхнуло крошечное пламя. Ее охватило непреодолимое желание протянуть к нему руки и умолять его спасти их обоих. У нее возникло странное ощущение, что, если она обратится к нему, он не откажет ей в помощи. Однако девушка понимала, что сама по себе эта мысль была безумием, это означало передать Хьюго в руки врага.

Можно ли было вообразить себе более безрассудный поступок? И все же почему тогда лорд Чард казался ей таким сильным, решительным, заслуживающим доверия и, вопреки всякой логике, надежной опорой в несчастье?

На мгновение Леона заколебалась и вдруг заметила этажом выше свешивавшиеся через перила лестничной клетки белые чепцы служанок. Они наблюдали за собирающимися к обеду господами, восторгаясь модными нарядами дам и элегантными костюмами джентльменов.

Уловив ее взгляд, лорд Чард быстро произнес:

— Не теперь, но после обеда выходите со мной на веранду. Я должен с вами поговорить.

Леона ответила ему с загадочной улыбкой:

— Я подумаю об этом, милорд.

— И не сердитесь на меня, — добавил лорд Чард чуть слышно.

— Я не сержусь, — отозвалась Леона, — просто мне с-страшно.

Она поспешно отошла от него, прежде чем он успел сказать что-либо еще, и без оглядки заторопилась вниз по ступенькам, так что ему ничего другого не оставалось, как последовать за нею.

В нетерпеливом стремлении отделаться от него, не чувствуя под собой ног, Леона вошла в гостиную, где собрались гости. Комната представляла беспорядочное смешение красок, шума, смеха, звона бокалов и блеска драгоценностей. Герцогиня заметила приближавшуюся Леону и, устремившись ей навстречу, подхватила под руку.

— Моя дорогая, вы очаровательны! — воскликнула она. — Я должна представить вас своим друзьям.

Сама герцогиня была в этот миг так прекрасна, что у Леоны не укладывалось в сознании, как можно было в этой блестящей толпе обращать внимание на кого-либо еще. В огромной, усыпанной рубинами и бриллиантами тиаре на темных волосах и платье из белой с красным парчи, она как будто порхала по комнате, словно залетевшая сюда экзотическая райская птица, от группы к группе, смеясь, болтая, жестикулируя и знакомя гостей друг с другом, внося повсюду радость и оживление одним своим присутствием.

Леона была представлена бесчисленному множеству людей, чьи имена ни о чем ей не говорили и которые казались ее охваченному тревогой сознанию не более чем скоплением пустых, бессмысленных лиц и голосов, изрекавших подобавшие такому случаю слова приветствия или похвалы.

Когда наконец герцогиня ускользнула от нее, чтобы встретить очередного гостя, Леона очутилась рядом с Хьюго.

— Все готово, — произнес он почти шепотом.

— В котором часу? — спросила Леона.

— В половине девятого, — последовал ответ.

Леона бросила беглый взгляд на каминные часы.

Сейчас было несколько минут седьмого. С чувством странной щемящей пустоты в душе она сообразила, что у нее в запасе два с половиной часа!

Теперь, как ей казалось, она понимала, что должны чувствовать солдаты, получившие приказ в определенный час вступить в битву. Им приходится проводить время в томительном ожидании, занимаясь привычными делами, прохаживаясь с места на место и беседуя, но сознавать при этом, что они, возможно, делают это в последний раз. Разница состояла лишь в том, что для Леоны речь шла не о ее собственной жизни, но о судьбе Хьюго, которая висела на волоске.

Она подняла на него глаза, полные доброты и нежности, на губах появилась мягкая улыбка.

— Я сделаю все, что от меня зависит, родной мой, и ты знаешь это.

— Никто, кроме тебя, не может помочь мне сейчас, — ответил он и затем, заметив краешком глаза приближавшегося к ним лорда Чарда, добавил совершенно другим тоном:

— Ты в самом деле чудесно выглядишь этим вечером, Леона. Поверь, эти цветы идут тебе как нельзя лучше.

— Как раз то же собирался сказать и я, — вставил лорд Чард, едва оказавшись рядом с ними.

Взглянув на него украдкой, Леона вдруг почувствовала, что выдержка оставила ее. Она не могла больше лгать и изворачиваться. Кроме того, в его присутствии у нее возникало неведомое ей прежде ощущение, которое она не в состоянии была себе объяснить или даже попытаться понять.

В легком возбуждении она окинула быстрым взглядом комнату.

— Прошу прощения, — бросила она, — но я должна поговорить с мистером Уэстоном.

Он был последним человеком, с которым ей хотелось бы общаться, но тем не менее она направилась в его сторону.

— Хьюго рассказывал мне о превосходных лошадях, которых вы видели сегодня днем, — обратилась она к нему. — Мне очень любопытно знать, приобрели ли вы что-нибудь для себя?

Николас Уэстон уставился на нее в изумлении. До сих пор Леона недолюбливала его и всячески старалась избегать его общества.

— Разумеется, нет, — произнес он медленно, как будто на ходу подбирая слова. — Там не было ничего, что оказалось бы мне по средствам, — впрочем, я ведь не богач и не любитель азартных игр.

Леона поняла, что он умышленно был невежлив с нею. Но ее это не волновало. Ей достаточно было знать, что хотя бы на мгновение лорд Чард не будет неотступно следовать за нею, что его близость не будет побуждать в ней странное и неудержимое желание прильнуть к его груди и рассказать о том, какой ужас охватывает ее душу перед лицом предстоявшего ей испытания.

Николас Уэстон добавил что-то еще, и она, должно быть, ответила ему, хотя сама не сознавала, что именно.

Она слышала только, как чей-то громовой голос объявил, что обед подан, и обнаружила, как какой-то незнакомец, которого она никогда не встречала раньше, поклонился ей и предложил руку.

По-видимому, на протяжении всего обеда она беспечно щебетала с ним, до нее доносился его смех, а джентльмен по другую руку с не меньшим рвением стремился завоевать ее расположение. Леона не имела ни малейшего понятия, о чем она говорила, замечая лишь, как течет время. И пока одна перемена блюд следовала за другой и множество лакеев уносили позолоченные тарелки лишь для того, чтобы заменить их новыми, большие мраморные часы на камине отстукивали минуту за минутой.

Наконец около девяти часов обед окончился. Герцогиня поднялась со стула и дала знак остальным дамам, что настала пора покинуть комнату.

— Мне еще многое надо сообщить вам, моя белокурая волшебница, — шепотом обратился к ней молодой человек, сидевший по правую руку от нее. — Я буду уповать на то, что джентльмены не слишком долго задержатся за портвейном и разговорами.

Леона улыбнулась ему, но ничего не ответила. Направляясь к двери, она поймала на себе взгляд Хьюго и догадалась, как нелегко ему было придавать своему лицу равнодушное и непроницаемое выражение.

Она скорее чувствовала, чем сознавала, что лорд Чард тоже смотрел на нее. Она ощущала на себе его проникновенный взгляд, но не решилась обернуться.

Вместо этого, чуть понурив голову, она последовала за герцогиней. Остальные дамы вышли вместе с нею, их пышные юбки колыхались над ковром, словно паруса кораблей в открытом море.

Когда они оказались в гостиной, Леона, глубоко вздохнув, подошла к герцогине и выждала мгновение, прежде чем ей удалось привлечь к себе внимание.

— Что такое, моя прелесть? — спросила герцогиня, едва заметив, что Леона желает поговорить с нею.

— Я должна попросить извинения у вашей милости, — ответила Леона. — У меня так ужасно болит голова, что мне кажется, будто мой лоб раскалывается надвое.

Если я потихоньку поднимусь к себе наверх, никто не заметит моего отсутствия, но мне ни в коем случае не хотелось бы вас затруднять.

— О, моя дорогая, я очень сожалею! — воскликнула герцогиня, сама доброта и сочувствие. — Позовите Мари, как только окажетесь у себя в комнате, и попросите ее принести мою нюхательную соль, а если вы не сможете заснуть, примите небольшую дозу лауданума.

Я всегда прибегаю к нему, когда у меня случается мигрень. — После короткой паузы она добавила:

— Вы одержали множество побед сегодня вечером. Я не сомневаюсь, что, когда джентльмены присоединятся к нам, они будут разочарованы, не застав вас здесь.

— Мне бы хотелось остаться, — пробормотала Леона слегка рассеянно. — Но у меня стучит в висках, и мне кажется, что слишком многолюдное общество может меня утомить.

Она действительно чувствовала сильнейшую пульсацию в висках и в сердце тоже, охваченная внезапным страхом и мрачными предчувствиями при мысли о лежавшей на ней обязанности.

— Не забудьте непременно позвонить Мари, — увещевала ее герцогиня, и, когда Леона добралась до своей комнаты, она решила, что будет лучше довести игру до конца, поступив так, как ей сказали.

Мари была столь же исполнена сострадания, как и герцогиня.

— Mon Dieu, quel dommage![18] — воскликнула она, — Как раз тогда, когда ma'm'selle выглядит так привлекательно. Helas[19], придется подождать до следующего раза. Я принесу нюхательную соль.

Она поставила ее рядом с кроватью вместе с еще каким-то флаконом и помогла Леоне раздеться.

— Я не стану принимать лауданум, — сказала Леона, — разве только если меня будет мучить бессонница. Сейчас я так устала, что единственно прошу меня не беспокоить. Пожалуйста, не позволяйте никому будить меня.

— Non, non[20], — ответила Мари. — Никто не потревожит ma'm'selle. И если вам что-нибудь понадобится или ночью вы вдруг почувствуете себя плохо, вам следует всего лишь дернуть за шнурок звонка у кровати. Он проведен прямо в мою спальню, и я сразу же приду к вам.

— О, спасибо. Мари, вы так добры, — произнесла Леона со вздохом.

Она испытывала невольные угрызения совести оттого, что ей приходилось обманывать людей, относившихся к ней с такой искренней симпатией.

Мари окинула взглядом комнату.

— Думаю, больше вам ничего не потребуется, ma'm'selle, — сказала она. — Сейчас мне пора идти ужинать. Если вам что-нибудь будет нужно в течение ближайшего часа, будьте так любезны позвонить в колокольчик у камина. Потом я должна быть наверху.

— Благодарю вас, — отозвалась Леона. — Но мне ничего не понадобится, я уверена в этом.

Как только Мари удалилась, Леона соскользнула с постели, заперла дверь и принялась снова одеваться. По чистой случайности она захватила с собой в Клантонбери среди прочих вещей амазонку, подумав, что Хьюго и лорд Чард, вероятно, станут настаивать на том, чтобы она поехала вместе с ними взглянуть па собачий питомник, о котором они с таким увлечением рассказывали.

Эта амазонка когда-то принадлежала ее матери, но, несмотря на то что была уже довольно старой, прекрасно сохранилась. Леона была признательна судьбе за то, что догадалась взять ее, так же как и ботинки для верховой езды, хотя ей потребовалось некоторое время, чтобы найти их в одном из многочисленных массивных шкафов, стоявших в комнате. Ей не удалось, однако, разыскать свою шляпу, и поэтому девушка завязала тонкую косынку вокруг своих завитых по последней моде волос и, подобрав перчатки и хлыстик, на цыпочках подошла к двери. Она отперла ее и прислушалась… повернула с величайшей осторожностью ручку, чуть приоткрыла дверь и снова прислушалась.

Откуда-то снизу до нее доносились отдаленные голоса дам, джентльмены все еще находились в столовой.

Судя по всему, в коридорах не было ни души.

Она выскользнула из комнаты и плотно прикрыла за собой дверь. Хьюго подробно рассказал ей, как пройти, предварительно обследовав эту часть дома.

— Иди в правую сторону, сверни в первый коридор, ведущий налево, потом снова направо и дальше прямо до тех пор, пока не выйдешь на лестничную клетку, — говорил он.

Все это оказалось гораздо дольше, чем она предполагала, и Леона уже решила, что, возможно, ошиблась поворотом, когда наконец обнаружила узкие, едва различимые ступеньки, ведущие, как объяснял ей Хьюго, на нижний этаж. Там находилась маленькая прихожая, дверь которой, выходившая наружу, была не заперта — должно быть, об этом позаботился Хьюго. Открыв ее, Леона почувствовала, как в лицо ей ударил резкий порыв холодного ветра, и очутилась рядом с зарослями лавровых кустов. Осторожно обойдя их, она вышла на подъездную аллею и в тусклом свете закатного солнца, пробивавшемся сквозь сумерки, различила очертания стоявшей под развесистыми ветвями дуба лошади. Подойдя поближе, она увидела, что лошадь держал под уздцы совсем еще молодой, простоватый на вид парень с конюшни, и догадалась, что Хьюго подкупил его.

— Вот вы где, миледи! — воскликнул он, едва заметив ее. — Я уже боялся, что пришел не на то место.

— Нет, именно здесь я ожидала вас найти, — отозвалась Леона.

Взглянув на лошадь, она узнала в ней Кингфишера[21], любимого жеребца Хьюго, и подумала, что только настоятельная необходимость и срочность ее миссии могла вынудить брата оседлать его. Пока конюх помогал ей взобраться в заранее приготовленное дамское седло, она надеялась в душе, что Хьюго по крайней мере щедро заплатил ему за то, что ради их спасения он сам рисковал попасть в беду.

— Я очень благодарна вам за то, что вы сделали для нас, — произнесла она чуть слышно, не решаясь повысить голос.

— Не стоит, миледи, — ответил парень. — Мне пора уносить ноги, пока кто-нибудь меня не заметил. Тот важный малый, который приказал мне быть здесь, говорил, что никто ни о чем не узнает, пока я буду держать язык за зубами.

— Тогда помните: никому ни слова, — тем же тоном добавила Леона.

Она слегка подхлестнула Кингфишера, и умное животное тотчас подчинилось ей, резко устремившись вперед, как будто жеребец догадался, что возвращается домой, и был бы рад снова оказаться в своем привычном стойле.

Хьюго описал ей дорогу, но Леона понимала, что от нее потребуется вся ее ловкость и сообразительность, чтобы добраться до Ракли примерно в то время, на которое он рассчитывал. Она бросила прощальный взгляд на парк, отыскала во тьме тропинку, ведущую к гряде меловых холмов, и пустила коня ровной рысью.

По резвости и бодрому бегу Леона догадалась, что Кингфишера не разминали, как обычно, этим утром.

И все же необходимо было беречь его силы. Им предстоял путь длиною по меньшей мере в восемь миль и — если ей повезет — ровно столько же миль обратно.

Мысленно она задавалась вопросом: не слишком ли оптимистичными были заверения Хьюго, что она успеет вернуться в Клантонбери и никто не заметит ее отсутствия? У нее возникло ощущение, что он явно опережал события или, вероятно, просто хотел убедить самого себя, что это и в самом деле возможно.

— Если меня не будет здесь завтра утром, что ты скажешь тогда? — спросила она его.

Он отвел глаза в сторону и ответил совершенно серьезно:

— Я объясню, что ты соскучилась по дому, что ты, должно быть, вернулась потому, что беспокоилась о своих животных. Я постараюсь убедить всех, что ты не посвятила меня в свои намерения.

Слушая его, Леона понимала, что лорд Чард не поверит ни единому его слову. Однако она выбросила эту мысль из головы. Для нее сейчас имело значение лишь одно: сумеет ли она справиться со своей задачей, достигнув Ракли-Касл.

Она терялась в догадках, как поступит лорд Чард, когда, перейдя из столовой в гостиную, обнаружит ее отсутствие. Быть может, он выждет некоторое время, решив, что она, по-видимому, поднялась наверх оправить платье или привести в порядок прическу? Или тут же спросит у герцогини, где она? Ему даже может прийти в голову, что она ожидает его на веранде.

Мыслями девушка уносилась далеко, и в своем воображении она ждала его. О чем он намеревался говорить с ней? Что он собирался сказать в саду, когда их перебили? Она почувствовала, как сердце ее болезненно сжалось.

И тогда она поняла! Поняла, ощущая дуновение солоноватого ветерка с моря, трепавшего завитки локонов вокруг ее лба и щек. Поняла, вдыхая свежий, пряный аромат холмов, чувствуя под собою мерные движения Кингфишера и слыша крики чаек, круживших над ее головою.

Она любит его! Так вот что означало то странное ощущение в груди, когда она видела его перед собою и когда он подходил к ней ближе. Вот почему ее пальцы дрожали от его прикосновения, вот почему ей было трудно встретиться с ним взглядом и от одного звука его голоса ее дыхание невольно учащалось.

Это нелепо, невероятно, и все же она любит его!

Ей хотелось быть рядом с ним, чувствовать его близость.

Леона снова невольно вспомнила ту ночь, когда она сидела на его постели и он пытался ее успокоить и, заметив, как ее била дрожь, обернул вокруг ее плеч покрывало руками столь же нежными и заботливыми, как руки женщины.

Она любит его! И сегодня вечером она упустила единственную возможность добиться взаимности.

Она горько рассмеялась и услышала, как пронзивший тишину звук растаял в темноте, словно крик раненого животного. Как глупо думать, что он тоже может полюбить ее! Лорд Чард — богатый, знатный, прославленный герой французской кампании, которому ничего не стоило завоевать сердце любой женщины, привлекшей к себе его внимание!

Нет, он просто был добр к ней, как мог быть добр к ребенку. То, что он собирался сказать, вовсе не обязательно должно было иметь отношение к любви. Она была уверена в этом. Возможно, он хотел умолять ее покинуть Ракли и бежать от всех последствий злополучной авантюры Хьюго. Он мог предложить ей крышу над головой у своих родственников, он мог сделать все, что угодно, чтобы хоть отчасти возместить хаос и разрушение, которые принес в ее семью. Но любовь! Только не любовь!

Почему он должен полюбить» маленькую деревенскую нищенку «, как назвала ее герцогиня еще до того, как они познакомились? Она почувствовала, как слезы выступили у нее на глазах, потому что она внезапно ощутила себя одинокой и потерянной. Единственным утешением для нее служило то, что Хьюго обратился к ней в беде и она не имела права его подвести. Девушка с жаром ухватилась за эту мысль. Она одна может помочь Хьюго. Она обязана спасти его, даже если это будет означать крах ее собственного счастья.

Леона ехала все дальше и дальше, Кингфишер нес ее вперед смело и уверенно. На темном небосклоне одна за другой вспыхивали яркие звезды, и в полумраке необходимо было двигаться не слишком быстро, чтобы избежать едва различимых трещин или выступов, внезапно возникавших на пути. Леона понимала, что ей придется все время быть настороже, и старалась не думать ни о чем, кроме того, как добраться до нужного места в безопасности и по возможности скорее. Но никакое усилие воли не могло заглушить в ней голос собственного сердца. В памяти ее всплывало лицо лорда Чарда, отдельные мгновения их встреч, обрывки разговоров. Девушка как будто снова видела странное выражение в его глазах, когда он поднимался вверх по лестнице навстречу ей, а она застыла в ожидании, сжимая в кулачке фарфоровую чашку.

— Неужели я буду думать о нем всю свою жизнь? — прошептала она, обращаясь к самой себе, и затем сообразила с чувством облегчения, что находится уже совсем недалеко от замка Ракли.

Эта часть побережья была ей хорошо знакома — в свое время она объездила здесь верхом чуть ли не каждый дюйм, и Леона с еще большей энергией пришпорила Кингфишера, который теперь уже сам нашел в темноте дорогу и стремительно помчался в сторону замка, словно ему не терпелось скорее оказаться у себя в стойле.

Хьюго, однако, посоветовал ей быть осторожной.

— Сначала зайди к Дэну, — предупредил он; и когда Леона добралась до речной отмели, она переправилась через нее и, вместо того чтобы свернуть к Ракли, проехала чуть дальше, туда, где на окраине деревни стоял маленький домик Дэна.

Это было довольно невзрачное место, и Дэн, служивший, как считалось, в усадьбе Ракли, был никуда не годным бездельником, которому еще ни на одной работе не удавалось задержаться надолго. Кроме того, он время от времени страдал запоями и избивал свою жену.

Оказавшись у изгороди, окружавшей садик у дома, Леона спешилась, привязала Кингфишера за уздечку к воротам, что заставило его возмущенно зафыркать, и по неровной тропинке направилась к двери.

Она слегка постучала в нее рукояткой своего хлыста и тут же услышала, как кто-то опрокинул стул на покрытый плитами пол, вслед за чем дверь на несколько дюймов приоткрылась, и она увидела Дэна, уставившегося на нее со свечою в руках.

— Господи помилуй, это же молодая хозяйка! — воскликнул он.

— Дайте мне войти, Дэн, — взмолилась Леона.

С этими словами она переступила порог. Воздух в доме оказался спертым и душным. Жена и дети Дэна, очевидно, уже отправились спать, так как, кроме них одних, в тесной кухне никого не было.

— Меня прислал сэр Хьюго, — сказала она, как только Дэн закрыл за нею дверь. — Что делается в замке?

Вы видели солдат?

Дэн снова поставил свой огарок на стол. Это был самый дешевый род свечи с фитилем из сердцевины ситника, слабое пламя которой при каждом движении издавало шипение и треск.

— Не желаете ли чего-нибудь, мистрис?[22] — обратился к ней Дэн. — Может быть, глоточек бренди? У меня за камином припрятано отличное вино.

Но тут его слова прервала самая вульгарная икота.

Леона догадалась, что он был пьян и с помощью спиртного надеялся подавить свой страх.

— Нет, спасибо, Дэн, мне ничего не нужно, — ответила она. — Кроме сведений о том, что здесь происходит.

Дэн бросил беглый взгляд через плечо, как будто сами стены могли их подслушать.

— Повсюду солдаты, — прошептал он. — Они пришли сегодня вечером, когда мы возвращались с работы.

Двое или трое из наших остались в пещере, но там их никто не сможет найти. Они схватили Теда, Бена и старого Коби в трактире, но против них нет никаких улик.

Они всего лишь были под хмельком, но их держат там взаперти до тех пор, пока не прибудет груз.

— Вы хотите сказать, что солдаты ждут в засаде яхту? — спросила Леона.

— Ну да, мистрис, похоже, что за этим они и явились сюда.

Леона заметила, что Дэн едва не трясся с перепугу.

Она всегда подозревала, что в глубине души он был обыкновенным трусом.

— Сэр Хьюго просил вам передать, что я должна не мешкая достать лодку и выйти в море, чтобы успеть предупредить людей на яхте, прежде чем они приблизятся к берегу, — объяснила она.

— Мы не можем этого сделать, — отозвался Дэн поспешно. — Па берегу солдаты. Я собственными глазами видел, как они спускались по обрыву. Они окружили замок, и в трактире их тоже полным-полно. У нас нет ни малейшего шанса раздобыть лодку, мистрис. Нас прикончат на берегу еще до того, как мы выберемся на дорогу.

Леона упала в кресло. Она считала маловероятным, чтобы войсковые части, направленные в деревню, держались от нее в стороне. Но Хьюго заверил ее, что они до последнего момента будут оставаться вне пределов видимости. Исходя из опыта, полученного в схватках минувшей войны, он предполагал, что они ничем не станут себя выдавать, пока не столкнутся вплотную с противником. Он ошибался, и это означало, что ей придется слегка изменить свой план.

— Где еще на побережье я могу достать лодку? — спросила она.

Дэн взглянул на нее рассеянно.

— Мне кажется, нигде!

— Думайте, Дэн! Думайте! — настаивала Леона. — Может быть, у старого Бена Эндрюса? Он часто выходил в море рыбачить. Я не ладила с ним, когда еще была ребенком.

— Он умер года два тому назад или больше, — ответил Дэн.

— Ладно, а как насчет его сына?

— Может, у него есть лодка, а может быть, и нет, — отозвался Дэн. — Сказать по правде, он вот уже целый год как не попадался мне на глаза.

Леона нетерпеливо перевела дух. Она прекрасно знала, что жители деревни очень редко покидали ее пределы и не слишком охотно общались со своими соседями из страха, что их могут разоблачить. От Дэна не было никакого толку. Ей оставалось только одно — отправиться на поиски и попытаться самой что-нибудь найти.

Не имело смысла просить Дэна сопровождать ее.

Он был пьян и сильно напуган, в случае опасности от него бесполезно было ждать помощи. Леона поднялась на ноги.

— Я посмотрю, что можно сделать, Дэн. Никому не говорите, что я была здесь.

— Уж будьте уверены, мистрис, я не проболтаюсь, — пробормотал он в ответ, и Леона понимала, что в это мгновение он был гораздо больше озабочен тем, как выкрутиться самому.

Она проскользнула за порог и услышала, как Дэн резко захлопнул за нею дверь и задвинул засов. Он даже не предложил девушке подсадить ее в седло. К счастью, она привыкла взбираться на лошадь и спешиваться самостоятельно.

Леона вскочила в седло и повернула голову Кингфишера на восток. Ей предстояло проехать небольшое расстояние между скалами до ближайшей бухты, где по грубо вытесанным ступенькам можно было спуститься на берег. Рядом находилось несколько рыбацких домиков; после минутного колебания Леона выбрала второй от края и постучала в дверь. Спустя несколько мгновений на пороге появилась пожилая женщина в шали, накинутой поверх ночной рубашки.

— И кого это несет нелегкая посреди ночи? — проворчала она сердито.

— Вы — миссис Эндрюс? — осведомилась Леона.

— Да, а вы кто такая?

— Я — мистрис Ракли из Ракли-Касл.

— Ах, так это вы, — последовал ответ. — Теперь я вас признала Но что вам понадобилось, леди, в такой поздний час?

— Я хочу знать, дома ли ваш сын и есть ли у него лодка, — отозвалась Леона.

Женщина понизила голос:

— Вы знаете, где он, или, по крайней мере, должны знать.

— Вы имеете в виду, что он в море? — спросила Леона.

— Сегодня ночью, во всяком случае, — почти шепотом ответила женщина.

— Позвольте мне войти, — попросила Леона.

Женщина покачала головой:

— Нет, вам лучше не заходить сюда, леди. Здесь ночует мой зять, а он чужой в наших местах, и на него нельзя положиться.

— Тогда слушайте, — с жаром зашептала Леона. — Ваш сын в опасности. Я должна выйти в море и предупредить людей на яхте, пока они не пристали к берегу.

При слове» опасность» женщина вышла в темноту и рывком закрыла за собою дверь.

— Опасность, вы говорите? Неужели береговая охрана?

— Солдаты, — ответила Леона.

— Господи, сохрани его!

Эта мольба как будто вырвалась из самых заветных глубин ее сердца, и голос ее дрогнул.

— Я попытаюсь его спасти, — продолжала Леона, — если вы поможете мне. Мне нужно раздобыть лодку. Неужели здесь нет никого, кому мы могли бы доверять?

— Ни единой души, — вздохнула женщина. — Ох, я же умоляла Джима не связываться с этой бандой головорезов. Но мистер Куэйл сам, собственной персоной, явился за ним два дня назад. Он упрашивал его отправиться вместе с ними, говорил, что им, мол, не хватает людей, и пообещал хорошо заплатить за риск. Джиму нужны были деньги, и он согласился. Я знала заранее, что добром это не кончится.

Казалось, она вот-вот расплачется, и Леона резко перебила ее:

— Сейчас не время для сожалений. Прошу вас, ступайте и помогите мне оттолкнуть лодку от берега. Выйдя в море, я сумею справиться с ней сама. Но вы должны одолжить мне фонарь. У меня есть для него хорошая свеча.

Не сказав ни слова, женщина скрылась в доме.

Леона расслышала, как она мягкой походкой двигалась по кухне, словно опасаясь ненароком разбудить своего зятя. Когда она вернулась, на ней были высокие рыбацкие сапоги, юбка поверх ночной рубашки и наброшенная на голову шаль. В руках она держала прочный фонарь, наподобие тех, которые использовали рыбаки для ночной ловли. Все так же безмолвно она указала ей на ступеньки, ведущие вниз на пляж.

Кингфишер был привязан к воротам, но сейчас Леона закрепила его поводья узлом на загривке.

— Иди домой, мальчик, — сказала она мягко, похлопав его по крупу. — Нам не нужны лишние вопросы, почему ты здесь оказался.

Жеребец уставился на нее на мгновение, словно удивляясь, что бы могли означать ее слова, и затем, когда Леона слегка ударила его хлыстиком, пустился вскачь по хорошо знакомому пути обратно в конюшню.

Леона поспешила вслед за пожилой женщиной на берег. Там на приколе стояли три лодки, отнесенные как раз за линию прилива. К счастью, вода не так давно начала прибывать, и с их стороны не потребовалось особых усилий, чтобы оттащить маленькую лодку по прибрежной гальке и спустить ее на воду.

Юбка пожилой женщины промокла и прилипала к лодыжкам, но Леоне, подобравшей шлейф амазонки, удалось остаться сухой, пока наконец с последним толчком она не перелезла через борт и не забралась в лодку.

— Спасибо, — произнесла она чуть слышно. — Большое вам спасибо!

Она не осмеливалась повысить голос, но ответ женщины долетел до нее совершенно отчетливо:

— Да благословит вас господь! Я буду молиться, чтобы вы успели добраться до моего мальчика вовремя.

Лодка покачивалась на волнах, и Леона, вынув весло, с силой оттолкнулась от берега. Она отгребла немного, удаляясь от утесов из опасения, что прилив может внезапно подхватить лодку и швырнуть ее о камни. Затем, решив, что опасность миновала, девушка вставила весла в уключины и достала из кармана свечу, снятую ею с одного из канделябров в Клантонбери. Она вставила ее в рыбацкий фонарь.

— Возьми с собою хорошую свечу, — советовал ей Хьюго. — Тот хлам, который обычно используют рыбаки, дает света не более чем на несколько ярдов.

Зажечь свечу оказалось несколько более сложной задачей. Ей пришлось пригнуться почти к самому дну лодки, чтобы своим телом заслонить ее от ветра. Наконец она справилась с этим, и теперь фонарь горел ровным ярким пламенем.

Однако это само по себе было опасно. С вершины утесов за ней могли наблюдать, и Леона была вынуждена снять с себя жакетку и обмотать ею фонарь. Оставшись в одной тонкой рубашке из белого батиста, она невольно поежилась от холода под резким порывом пронизывающего ветра.

«Я смогу согреться, если буду продолжать грести», — подумала она и принялась равномерно работать веслами с точностью и четкостью, которым научил ее отец, когда она была еще совсем ребенком. Он был хорошим гребцом и выступал в студенческие годы за команду Оксфордского университета. Леона переняла от него умение грести легко и без усилий, так, чтобы не утомить себя, подаваясь вперед всем телом с каждым взмахом весла.

Она пыталась определить, который час. По ее расчетам, уже близилась полночь, и, судя по словам Хьюго, яхта должна была появиться с минуты на минуту. Отдалившись на значительное расстояние от берега, она упорно продолжала работать веслами до тех пор, пока не оказалась почти напротив бухты Ракли.

В темноте было невозможно что-либо рассмотреть, кроме неясных очертаний утесов на фоне ночного неба.

Леона невольно спрашивала себя, сколько пар глаз внимательно следили, как и она сама, не покажется ли впереди чуть заметный контур носа корабля. На яхте не зажигали огней, и она отлично понимала, что ей не удастся увидеть ее, пока она не подойдет почти вплотную.

Сейчас, перестав на время грести, девушка почувствовала пронизывающий холод. Но она не решилась снять жакетку с фонаря и ограничилась тем, что потирала энергично руки и даже похлопывала себя ладонями по телу, как делали работники на ферме в холодные утренние часы, прежде чем приступить к дойке.

Здесь, посреди открытого пространства, было очень тихо и пустынно. К счастью, море оказалось спокойным, и только легкая зыбь плавно раскачивала лодку, словно колыбель. Туман рассеялся, и над ее головой во всей своей красе сияли звезды, словно мириады глаз, наблюдавших за ней с высоты небес и недоумевавших, что ее сюда привело.

«Я люблю его!»

Ей казалось, что даже здесь она не могла убежать от голоса собственного сердца. Леона чувствовала себя такой маленькой и незначительной, находясь в полном одиночестве посреди бескрайней водной глади под огромным куполом неба, и вместе с тем все ее мысли и переживания были устремлены к одному человеку, единственному на всем свете.

«Вы так его любите?»

Ей ясно послышалась нотка любопытства в ласковом голосе герцогини, и теперь девушка знала со всей определенностью, каким должен был быть ее ответ:

«Я люблю его всем своим сердцем!»

Внезапно Леона вздрогнула. Она была уверена, что спереди до нее донесся какой-то слабый звук. Он повторился еще и еще раз — звук двадцати или тридцати весел, двигавшихся в воде. Она откинула жакетку, покрывавшую фонарь.

— Эй, на яхте! — крикнула она. — Опасность! Впереди опасность!

Она опустила весло и поднялась на ноги, размахивая фонарем.

— Опасность! — снова закричала Леона.

Ее голос, высокий и тонкий, как будто эхом возвращался к ней обратно во мраке ночи, и все же она чувствовала, что ее должны были услышать.

— Опасность!

Яхта подплыла ближе, и теперь она могла различить ее силуэт на фоне темного неба и группу людей за веслами.

— Кто там? Что вам нужно? — воскликнул один из них.

— Наверное, береговая охрана, — отозвался другой, охваченный внезапной паникой, и Леона уловила выражение страха в его голосе.

— Опасность! Лью Куэйл с вами? — крикнула Леона.

— Мистер Куэйл! Мистер Куэйл! — Не менее полудюжины голосов подхватили его имя. — — Кто это? Кто вы?

К этому времени яхта подошла еще ближе, и она заметила Лью, свешивавшегося через перекладину на корме.

— Не заходите в бухту! — закричала она что было силы. — Там засада!

Говоря это, она подняла фонарь, и свет упал ей на лицо.

— Боже праведный! — услышала она восклицание Лью Куэйла.

Затем раздался крик одного из гребцов:

— Лопни мои глаза, если это не женщина!

Она услышала, как Лью отдал какие-то распоряжения и вслед за тем перешел на носовую часть корабля, чтобы быть поближе к ней.

— Гребите к борту, — произнес он, повысив голос. — Мы возьмем вас на палубу.

— Нет, спасибо, обратно я доберусь сама, — ответила Леона. — Я здесь только затем, чтобы предупредить вас, что в бухте солдаты.

— Делайте, как я сказал, — скомандовал он.

Девушка покачала головой.

— Я возвращаюсь, — отозвалась она. — Пока вы будете держаться в стороне от бухты, вам ничто не грозит.

Леона увидела, как Лью Куэйл повернул голову и бросил что-то через плечо. Она не разобрала его слов, поскольку сама в это мгновение была озабочена тем, чтобы поставить фонарь на дно лодки и задуть свечу.

И только когда Леона услышала всплеск воды за своей спиной, она сообразила, что произошло. Один из мужчин бросился в воду и подплыл к ней. Она наскоро попыталась схватиться за весла, но было уже слишком поздно. Он уцепился за край лодки, отчего та опасно накренилась, и забрался в нее.

— Я не хочу подниматься на борт! — воскликнула она в бешенстве, обращаясь к Лью.

— Вам опасно возвращаться, — ответил он. — С берега могли заметить свет фонаря, ив любом случае они очень скоро поймут, что мы не попались в ловушку, которую они нам подстроили.

Беспомощно опустив руки, Леона наблюдала за человеком, который, вскарабкавшись в лодку, поднял весла и принялся грести по направлению к яхте. На его лице появилась ухмылка, ему, очевидно, казалось чрезвычайно забавным то, что Лью Куэйлу удалось в конечном счете настоять на своем.

Чувствуя возрастающий в глубине души гнев, девушка обнаружила, что они находились уже почти рядом с яхтой. Не меньше дюжины гребцов дружно налегли на весла, чтобы лодка могла приблизиться вплотную к самой низкой части палубы в середине корпуса судна.

И потом, прежде чем она успела что-либо сказать, еще более энергично, свесившиеся откуда-то сверху сильные руки подхватили ее и подняли из шлюпки на борт яхты. Едва встав на ноги, она оказалась лицом к лигу с Лью.

— Вы не имеете на это права, — обратилась она к нему чуть слышно. — Хьюги все предусмотрел. После того как я вас предупредила, я должна была немедленно вернуться тем же путем, что и пришла.

— Я просто оказываю вам услугу, — ответил он. — Я доставлю вас обратно к Хьюго.

— Что вы хотите этим сказать? — изумилась Леона.

— Я как раз думал, что нам делать с грузом, — произнес Лью в ответ, — и, кажется, нашел наилучшее решение.

У Леоны не было желания вступать с ним в пререкания, и все же она не могла сдержать любопытства.

— Как вы намерены поступить? — спросила она.

— Я собираюсь опустить его на дно в бухте Клантонбери, — ответил он. — Там нас наверняка никто не ждет.

— Нет, прошу вас, не делайте этого, — взмолилась Леона. — Вам лучше отвезти его куда-нибудь подальше вдоль берега или вернуться во Францию.

— И потерять все деньги, которые мы вложили в него? — осведомился Лью с внезапной насмешливой ноткой в голосе. — Вы, должно быть, принимаете нас за дураков. В бухту Клантонбери, парни! И пусть кто-нибудь привяжет лодку к корме.

— Она принадлежит молодому Эндрюсу, — сказала Леона и услышала, как чей-то голос произнес с сильным местным акцентом:

— Ну конечно, я ее сразу признал. Привяжите ее покрепче. Новую мне купить будет не на что.

— После этой поездки, парень, ты получишь уйму деньжат, на которые сможешь купить хоть целую дюжину, — ответил другой голос, принадлежавший мужчине постарше.

— Пойдемте со мною, я позабочусь о вас, — прошептал Лью Куэйл на ухо Леоне.

Девушка видела его лицо рядом с собою, чувствовала, как он взял ее под руку, и сама его близость казалась ей невыносимой. Он помог ей пробраться между рядами гребцов к носу корабля, где находилась небольшая закрытая каюта, заваленная грузом всех сортов и разновидностей, но все же достаточно просторная, чтобы двое людей могли поместиться в ней у самого выхода.

Она не была освещена, и Леона инстинктивно отпрянула за дверь каюты.

— Я лучше посижу снаружи, — сказала она.

— Я хотел бы поговорить с вами там, где нас никто не сможет услышать, — возразил Лью.

— Вы же знаете, что я не желаю с вами разговаривать, — отрезала Леона.

Они были так близко друг от друга, что она заметила, как он испустил глубокий вздох. Затем он произнес:

— Сегодня ночью вы спасли мою шкуру. Разве я не должен поблагодарить вас?

В его голосе снова чувствовалась та же самая ироническая нотка, от которой ее всегда пробирала дрожь.

— Я пришла спасти Хьюги, — ответила она, — и других несчастных глупцов, втянутых вами в эту безумную, опасную авантюру, которая может кончиться только смертью или еще хуже, а вовсе не вас.

— Вы приводите меня в восторг, — пробормотал он, и с чувством отчаяния и внутреннего трепета Леона поняла, что у нее не было никакой возможности избавиться от него.

Глава 10

В тени каюты было темно, и тяжелый запах груза — табака, бренди — и слабый аромат, исходивший, по-видимому, от французских духов, смешивались со зловонием застоявшейся в трюме воды и пота мужчин, которые занимались переноской тяжелых тюков и бочек с почти сверхчеловеческой скоростью.

Но не только этот запах в сочетании с ощущением непосредственной близости Лью Куэйла заставил Леону невольно похолодеть и вызвал в ней внезапный прилив панического страха. Это было предчувствие опасностей, поджидавших их впереди.

Ей казалось безумием сворачивать в сторону бухты Клантонбери, и все же она понимала, что ни словом, ни делом не могла повлиять на решение Лью. Она вдруг отчетливо представила себе герцогиню, сидевшую за карточным столом, Хьюго, оживленно и весело беседовавшего в кругу очаровательных женщин, и лорда Чарда, наблюдавшего за ними со слегка ироничной усмешкой в уголках губ, словно он видел их легкомыслие и непостоянство и ничего не мог с ними поделать.

При одной мысли о лорде Чарде ее охватила острая тоска и горячее желание быть рядом с ним, настолько сильное, что она едва не произнесла его имя вслух.

Если бы только она могла довериться ему, рассказать о своих переживаниях и мучительной тревоге за судьбу Хьюго! Если бы только она не была вынуждена притворяться, лгать и обманывать его! И в это мгновение Леона осознала с чувством безысходного отчаяния, что она навсегда останется для него докучливой деревенской девчонкой, которая пыталась обвести вокруг пальца силы закона и порядка.

— Входите и садитесь!

Это было скорее приказа, нежели просьба, и Леона отпрянула от прикосновения руки Лью Куэйла, когда тот слегка подтолкнул ее вперед.

В ответ на ее жест он тихо, почти беззвучно рассмеялся, и, хотя она не могла видеть его лица в темноте, она понимала, что ее слабость и неспособность сопротивляться только забавляли его.

Поскольку ничего другого ей не оставалось, девушка присела на один из тюков с материей, не очень широкий, так что, когда Лью Куэйл уселся рядом с нею, ей почти не осталось места, чтобы отодвинуться от него подальше.

К ее облегчению, в данный момент его больше занимало то, что им следовало предпринять, когда они окажутся в заливе.

— Я сам доставлю вас на берег, — обратился он к ней. — Вам нужно вернуться в дом, и, когда вы увидите Хьюго, сообщите ему о моем решении и предупредите, что может пройти некоторое время, прежде чем нам удастся отправить эту партию груза.

— Я считаю безумием оставлять его здесь, — заметила Леона.

— Совсем напротив. Откуда им знать, что мы намеренно собираемся поставить себя под удар? Это старый прием — напасть на человека, когда тот меньше всего этого ожидает. Нет, в бухте Клантонбери груз будет в полной безопасности. Герцог и герцогиня редко наведываются в свою резиденцию, и, как только они отбудут за развлечениями в столицу, мы поднимем его без особых хлопот. У меня есть много друзей среди работников усадьбы.

— Вы когда-нибудь использовали это место раньше? — осведомилась Леона.

— Не один раз, — хвастливо заявил Лью. — И кто имеет большее право на частные пляжи и сады Клантонбери, нежели я?

В его похвальбе чувствовался тот же неприятный налет обиды и сарказма, который она замечала и прежде. Ей вдруг вспомнились многочисленные толки, связанные с его рождением, и она поняла содержавшийся в его словах намек на то, что его отцом был не кто иной, как отец нынешнего герцога, красавец и волокита, известный по всей округе своей неразборчивостью в любовных делах.

— Когда вы вернетесь в Ракли, — продолжал он, — я загляну к вам, чтобы передать Хьюго его долю выручки от последней партии товара.

— Много ли вы получили за него? — спросила Леона.«

В ее голосе явно слышалось нетерпение. Это так много значило для Хьюго.

— Довольно приличную сумму, учитывая тот риск, на который мы шли ради нее, — ответил Лью. — Хотя и не достаточную, моя дорогая, чтобы освободить Хьюго от его обязательств.

— О!

Восклицание вырвалось из ее груди, подобно вздоху, и затем рука Лью внезапно обвила плечо Леоны и его ненавистное лицо приблизилось к ней.

— У него есть гораздо более легкий и простой способ рассчитаться со всеми своими долгами, — донесся до нее его ответ. — И вы знаете, какой именно.

Леона отчаянно отбивалась.

— Пустите меня! — произнесла она почти шепотом, так как ей не хотелось, чтобы гребцы за дверью каюты догадались, что она боролась с их предводителем.

Она услышала над своей головою его смех — смех человека, уверенного в своей победе и понимающего, что ему не составит труда добиться своего. И тогда свободной рукой он приподнял голову девушки за подбородок, прижимая ее к своему плечу, до тех пор пока, защищаясь, она не приоткрыла рот, чтобы закричать, и жадно прильнул к ней губами.

Леона пыталась сопротивляться, пыталась оттолкнуть его, но она была столь же бессильна, как маленькая птичка, попавшая в сети ловца. В его объятиях она чувствовала себя до такой степени униженной и оскорбленной, как если бы он поверг ее в грязь.

Ее руки отчаянно колотили по его груди, но его огромная сила удерживала ее стальной хваткой, подчиняя своей воле, так что в конце концов, задыхаясь от испуга, полностью в его власти, она могла только терпеть его поцелуй, пока ей не показалось, что она вот-вот упадет в обморок от омерзения.

Наконец он оторвал свои губы от ее лица, и сейчас она словно потеряла дар речи, ловя ртом воздух, слезы струились из глаз по бледным щекам.

— Так или иначе, вы будете моею! — процедил Лью сквозь зубы, одновременно нащупывая рукою пуговицы ее жилета.

Она вскрикнула от ужаса, и затем избавление пришло вместе с голосом рулевого:

— Мы приближаемся к бухте, мистер Куэйл!

Лью тотчас сорвался с места.

— Как можно меньше шуму, парни, — отозвался он. — Вокруг могут быть расставлены дозорные — хотя я в этом сомневаюсь.

Как только он вышел из каюты, Леона резким движением вытерла губы носовым платком, словно желая уничтожить само воспоминание о его поцелуе. Но тем не менее она понимала, что ей никогда не удастся изгладить из сознания случившееся. Его прикосновения, чувство отвращения от его объятий, его торжествующее заверение, что рано или поздно она будет принадлежать ему, слишком глубоко запали в ее разум и душу.

Неужели он так никогда и не оставит ее в покое?

Неужели у нее не было ни малейшей возможности отделаться от него? Охваченная внезапной безнадежностью, она поняла, что ей, по сути, придется бороться в одиночку. Было бесполезно взывать о помощи к Хьюго — ведь он был кругом в долгу у Лью.

Выглянув за дверь каюты, она увидела огни Клантонбери. Со стороны моря огромный дворец был скрыт от глаз деревьями, однако, приглядевшись, можно было заметить большинство окон верхнего этажа. Они мерцали теплым золотистым светом, и Леона внезапно ощутила острую тоску по той безопасности, которую они олицетворяли.

Если бы только у нее были крылья! Если бы только она могла покинуть этот корабль с его запрещенным грузом и экипажем из деревенских парней, преступивших закон, и вернуться в просторную спальню, где, как полагала герцогиня, она должна была в это мгновение крепко спать под действием лекарства от головной боли. Если бы только вечер мог начаться снова и она опять стояла бы, как тогда, на лестничной площадке, зная, что лорд Чард был здесь, рядом с нею…

Голос Лью вывел ее из задумчивости:

— Вы готовы? Времени на проволочки нет, у нас чертовски много дел.

— Я сама доплыву до берега, — отозвалась она.

— Нет, я вас отвезу, — возразил он. — Как только мы окажемся в бухте, мои люди начнут спускать груз за борт.

Вся работа займет не более четверти часа, и потом мы снова должны будем исчезнуть.

Леона бросила взгляд в сторону берега.

— Вы уверены, что все будет в порядке? — спросила она.

— Не будь я уверен, разве я пошел бы на это? — произнес Лью в ответ. — Вам придется научиться доверять мне, моя прелесть, многие другие девицы до вас делали это с величайшей охотой.

В его словах чувствовалась нескрываемая язвительность, и она поняла, что он имел в виду тех многочисленных женщин, которые доверились ему и которых он предал. Ее лицо в темноте вспыхнуло румянцем оттого, что он осмеливался говорить с нею в таком тоне.

Однако времени на разговоры не оставалось. Мужчины схватились за весла, давая возможность яхте, все еще двигавшейся, бесшумно скользить по глади залива.

Лью перелез через борт и спустился в шлюпку, подтянутую к борту двумя гребцами.

Затем, видя, что Леона стоит в нерешительности, еще один из них поднял ее на руки и передал Лью. Тот подхватил ее, пытаясь между делом поцеловать в губы.

Она поспешно отвернулась, оттолкнув его кулачком, и почти тут же услышала его смех, словно ее жест показался ему простым ребячеством.

— Вы восхищаете меня, — прошептал он и опустил ее на дно лодки. Девушка хотела накинуться на него и высказать ему в лицо все, что она о нем думала, но остановилась, понимая, что ей не следует открывать рот из страха подвергнуть опасности жизни их всех.

В самом окружавшем их безмолвии было нечто жуткое и сверхъестественное: тридцать человек, двигавшиеся во мраке, словно призраки, и Лью Куэйл, орудовавший веслами с осторожностью тигра, крадущегося сквозь джунгли.

» Так вот на кого он похож, — вдруг пришло в голову Леоне. — На тигра, застывшего в ожидании броска, готового настигнуть свою жертву, такого сильного, что никто не способен ему противостоять «.

Она все еще прерывисто дышала, охваченная ужасом после его поцелуя. Она еще чувствовала мелкую дрожь, сотрясавшую все ее хрупкое тело. И вместе с тем в ее душе постепенно нарастало новое ощущение — предчувствие близкого освобождения, сознание того, что через несколько минут она сможет наконец ступить на берег и бежать под надежное прикрытие стен Клантонбери, подальше от этого человека, которого она ненавидела и боялась, подальше от этой зловещей тишины, чреватой угрозой.

Внезапно шлюпка наткнулась на прибрежную гальку, и Лью выскочил из нее, его высокие сапоги не давали ногам промокнуть. Он оттащил лодку чуть в сторону от воды и затем нагнулся к Леоне.

— Я доберусь сама, — прошептала она.

— Песок влажный, — бросил он в ответ. — Я вас перенесу.

— Нет, я справлюсь, — попыталась она возразить, но безуспешно.

Руки Лью обхватили ее, и он поднял ее легко, словно куклу, лишенную способности думать и чувствовать.

— Не бойтесь, — сказал он. — Сейчас нам некогда заниматься любовью. До этого очередь дойдет позже, когда вы вернетесь в Ракли.

Это было скорее утверждением, чем угрозой, но Леона в полной мере ощутила весь ужасный смысл его слов, будто он нанес ей удар. Даже у себя дома она не могла обрести покой или спастись от этого человека.

Он перенес ее за линию прилива и поставил на ноги. Позади Леона могла расслышать слабые звуки тяжелых предметов, опускаемых на воду, — едва различимый всплеск, внезапные приглушенные ругательства.

Все это происходило на удивление тихо, учитывая, сколь многое нужно было успеть сделать.

И вдруг безмолвие ночи пронзил отчаянный крик, вопль, который словно отдавался гулким эхом в кромешной тьме:

— Уходите! Опасность! Назад, в море!

Голос был полон страха, однако в самой его громкости чувствовалась незаурядная смелость.

— Опасность! Они в засаде, болваны! Назад, в море!

Крик повторился снова, и теперь кто-то пустился бежать вниз по откосу пляжа по направлению к Леоне и Лью, пока они стояли, застыв неподвижно на месте, ошарашенные неожиданным шумом. И в этот момент Леона узнала голос и поняла, кто это был.

— Хьюги! О, Хьюги! — закричала она.

Она бросилась к брату, но в этот момент раздался звук ружейного выстрела, вспышка огня, и, едва она добежала до него, Хьюго рухнул как подкошенный на землю.

— Хьюги! О, Хьюги!

Оказавшись рядом с братом, Леона рухнула на колени. Сейчас вокруг нее началось настоящее столпотворение. До нее доносился резкий голос Лью, выкрикивавшего приказания, со всех сторон бухты раздавалась беспорядочная стрельба. Она замечала яркие оранжевые вспышки огня, слышала свист пуль над своей головой.

» Будьте вы прокляты! Беритесь за весла!«—» Пресвятая Мадонна!«—» Нас предали!«—» Черт бы побрал вас, разини!«

Суматоха была неописуемой, внезапно кто-то направил свет на лицо Леоны. Она подняла глаза, полные страдания от мучительной тревоги за Хьюго, и увидела, что фонарь держал лорд Чард.

— Он умер! — закричала она в исступлении. — Умер!

И это вы убили его! Я ненавижу вас! О, как я вас ненавижу! Хьюги мертв!

— Я пойду за помощью, — произнес он тихо.

Пока лорд Чард удалялся, унося с собой фонарь, она бросила беглый взгляд на залитое кровью лицо Хьюго. Но прежде чем Леона смогла снова заговорить, прежде чем она успела закричать от страха, кто-то подхватил Хьюго на руки. Она знала, что это был Лью, но была не в состоянии что-либо сказать или предпринять, когда он крупными шагами направился по гальке в сторону лодки, в которой они причалили к берегу. Она все еще стояла на коленях в оцепенении, не в силах осознать до конца случившееся, терзаемая сильнейшим волнением, когда несколькими секундами позже он вернулся и резким толчком поставил ее на ноги.

Лью отнес ее за несколько футов к воде и почти швырнул в лодку.

— Пригнитесь! — крикнул он ей, заглушая шум выстрелов. — Как можно ниже!

Она была настолько потрясена, что ей ничего не оставалось, как только повиноваться. Хьюго лежал на дне лодки, и Леона сжала его в объятиях, почувствовав, едва она коснулась его лица, что ее пальцы стали липкими от крови.

Последовал еще один выстрел, и она услышала жалобный свист пули над их головами. Лью работал веслами как одержимый, почти на пределе человеческих возможностей Они уже покинули пределы бухты, и, слегка приподняв голову, она увидела прямо перед ними темный силуэт яхты. Гребцы действовали на удивление слаженно и с каждым взмахом весел удалялись все дальше и дальше от берега.

Издалека до нее донесся чей-то крик:

— Перезарядить ружья!

А другой голос звал ее по имени:

— Леона! Леона!

Она была уверена, что голос принадлежал лорду Чарду, но, когда он растаял во мраке, девушка решила, что ей это только почудилось.

К тому времени они уже вышли в открытое море, и Лью сложил ладони рупором у рта.

— Эй, вы, там! — окликнул он. — Остановитесь и подберите нас.

Лодка подплыла к самому борту яхты, Лью поднял Леону на руки и передал ее людям на палубе.

— Будьте осторожнее с Хьюги! Ради бога, будьте с ним осторожнее! — взмолилась она, забыв в порыве беспокойства о грубых руках, поддерживавших ее.

— Не волнуйтесь, сударыня, мы не причиним ему вреда, — отозвался кто-то добродушным тоном.

Хьюго был поднят совместными усилиями на борт и перенесен двоими мужчинами в каюту. В кромешной тьме Леона ничего не могла рассмотреть, но догадалась, что они уложили его на пол. Затем, несколько секунд спустя, кто-то зажег фонарь, и, когда его неверное пламя осветило тело, неподвижно лежавшее на деревянных досках, устланных соломой, Леона в первое мгновение боялась взглянуть.

Неужели лицо Хьюго было разворочено пулей? Heужели он был настолько тяжело ранен, что у него не было ни малейшей надежды выжить? Мужчины, принесшие его, обернулись в ее сторону, и, сделав над собой усилие, девушка подошла к нему и опустилась на колени. Его лицо казалось сплошной кровавой маской, и ей на миг подумалось, что она не выдержит и упадет в обморок от одного его вида. Затем она вынула из кармана крошечный батистовый носовой платок и принялась вытирать кровь.

— Пуля у него в голове, — произнесла она, не обращаясь ни к кому в отдельности, и тут рядом с ней вдруг появился Лью.

— Беритесь за весла, — бросил он человеку с фонарем и другим, помогавшим перенести Хьюго. — И держите дверь закрытой.

Под действием его резкого голоса мужчины, крадучись, вышли. Лью поставил фонарь на пол и, без стеснения забрав у Леоны носовой платок, остановил кровотечение из раны, которая, как теперь можно было видеть, представляла собою глубокий зияющий рубец почти у самого виска Хьюго.

— Он… умер? — спросила Леона дрожавшим от волнения голосом.

Лью засунул руку под подкладку сюртука Хьюго.

— Нет, сердце еще бьется, — ответил он. — Он потерял сознание от удара. Когда мы прибудем в Дьепп, мы найдем для него врача.

Внезапно Лью повернул голову на звук распахнувшейся двери каюты.

— Какого черта вам здесь нужно? — осведомился он сердито. Ответ предстал перед ним в виде безжизненного тела, которое двое мужчин внесли в каюту и опустили на пол.

— Это Бен Робинсон, — пояснил один из них.

Человек был ранен выстрелом в грудь, и весь перед его рубашки был залит кровью. Но он еще оставался в сознании и, едва Лью поднес фонарь к его лицу, взглянул на него потускневшими глазами.

— Нам… нам… крепко досталось, мистер Куэйл? — произнес он с трудом. — Да… это была… крупная переделка… пока ей не пришел… конец…

В его горле раздалось странное бульканье, кровь хлынула у него изо рта, и голова запрокинулась. Один из мужчин, принесших его, перекрестился и пробормотал молитву.

— Выбросите его за борт, — скомандовал Лью Куэйл., — Но… вы не можете так поступить! — вскричала Леона.

— Почему же? — спросил он. — Мы не можем явиться в Дьепп с грузом трупов на борту, за это я вам ручаюсь.

— Быть похороненным… без покаяния или… молит — : вы? — запинаясь, выговорила Леона, сознавая, что ее протест был не совсем справедливым, и все же потря сенная до глубины души подобным концом, какой бы ни была в прошлом жизнь этого человека.

— Ничто не мешает вам прочесть ее, — насмешливо ответил Лью.

Двое мужчин, которые внесли Бена Робинсона в каюту, снова подняли его и скрылись за дверью; после короткой паузы раздался внезапный всплеск воды. Леона зажмурила глаза.» Неужели этот кошмар никогда не кончится?«— спрашивала она себя.

Лью подошел к двери.

— Есть еще раненые?

— У Джека заноза в пальце, — отозвался кто-то из гребцов. В ответ раздался грубый хохот, почти тотчас же прерванный Лью.

— Потише, вы, болваны, — накинулся он на них. — Вы хотите, чтобы на каком-нибудь сторожевом судне услышали нас? Их здесь, в Ла-Манше, хоть пруд пруди, и вам это прекрасно известно. Продолжайте грести, вы, проклятые сухопутные крысы. Доберемся до Дьеппа — и тогда можете кричать сколько душе угодно, если только у вас есть о чем кричать!

Он вернулся в каюту, хлопнув за собой дверью.

— Идиоты! — выругался он. — И пусть душа лорда Чарда — или как там еще зовут этого вашего ненаглядного дружка — сгинет в аду!

Леона не отвечала. Склонившись над Хьюго, она убедилась, что он дышал, но была напугана мертвенной бледностью его лица и видом крови, сочившейся через носовой платок и стекавшей по впалым щекам.

Лью нагнулся над ним, чтобы рассмотреть его лицо поближе.

— В любом случае он выживет, — произнес он после небольшой паузы.

— Он спас вас! — воскликнула девушка. — Он рисковал всем, чтобы выручить вас из беды.

— Он, конечно, сделал все от него зависящее, чтобы предупредить нас, — неохотно признал Лью.

— Если бы не он, вы все были бы убиты или захвачены в плен, — заметила Леона. — Отдаете ли вы себе отчет в том, что они стреляли с обеих сторон залива? Они просто сдерживали огонь, пока вы не зашли слишком далеко, чтобы успеть выбраться оттуда.

— А кто подстроил эту дьявольскую ловушку, позвольте спросить? — возразил Лью. — Можете не говорить, я и так знаю ответ. Но Хьюго утверждал, что, по его мнению, его пронырливая светлость не нашел в Ракли ничего, что его подозрения рассеялись и приняли совсем другое направление.

В его словах, без сомнения, содержался упрек, и Леона вспыхнула румянцем.

— Как мог Хьюги думать иначе? — горячо вступилась она за своего лежавшего без сознания брата. — Лорд Чард казался таким любезным и обходительным. Только приехав в Клантонбери, мы поняли, что его приглашение было всего лишь хитрой уловкой, чтобы удалить нас из замка.

— Должно быть, он узнал, что мы использовали бухту в Клантонбери и раньше, — размышлял Лью вслух, глаза его сузились. — Это дурно обернется для того, кто нас предал.

— Нет! Не надо больше крови! — вскричала Леона. — Разве вам этого не достаточно? Один человек погиб, а Хьюги едва д-дышит.

— Двое пострадавших из тридцати двух, — заметил Лью. — В сущности, нам не на что жаловаться.

— Вы бы не рассуждали так, если бы ранили вас, — резко возразила Леона. — Или если бы вы были женой или матерью того несчастного, которого выбросили за борт. Неужели вы не понимаете, что игра не стоит свеч?

Что вы можете предложить в обмен на человеческие жизни? Только деньги!

— Деньги — это то, к чему стремится большинство мужчин и, разумеется, все женщины, — ответил Лью. — И когда мы доберемся по Дьеппа, моя дорогая, вам самой они, безусловно, очень пригодятся.

Он окинул ее беглым взглядом, пока она стояла на коленях, склонившись над телом Хьюго, и у Леоны вдруг создалось впечатление, что ее раздели, — было нечто до крайности унизительное и отталкивающее в самом выражении его глаз. Она потупила взор, понимая, что в грязном, покрытом пятнами крови жакете, с растрепанными волосами, падавшими на лоб мокрыми прядями, она выглядела слишком дико и неряшливо, чтобы сохранять достоинство и противостоять его натиску.

— Меня не заботит моя внешность, — произнесла она с вызовом, обращаясь не столько к нему, сколько к себе самой.

— Но зато вас должно заботить, сможет ли Хьюго получить помощь хорошего врача, — отозвался Лью. — А это тоже стоит немалых денег. Так что вам придется помнить, моя маленькая бунтарка, кто держит в руках завязки от кошелька.

Леона почувствовала, как на ее глазах выступили слезы унижения, но поспешно отвернула голову, чтобы он не мог их заметить.

— Оставьте м-меня, — произнесла она, и, несмотря на все ее усилия казаться гордою, голос ее сорвался на этих словах и они прозвучали слабо и жалобно, словно плач обиженного ребенка.

Он рассмеялся и вышел из каюты. Снаружи донесся его голос, подзадоривавший людей на палубе, приказывавший им грести быстрее, подальше от проклятых берегов Англии.

Леона поднялась, слегка пошатываясь, на ноги, подобрала солому, оставшуюся от тщательно упакованных ящиков и тюков, в беспорядке разбросанных по полу каюты, и подложила ее под голову Хьюго, чтобы ему было удобнее. Подумав, что он может замерзнуть, она собиралась было снова снять свой жакет и укрыть его им, но не стала этого делать из опасения, что Лью войдет в каюту и застанет ее в одной тонкой батистовой рубашке. Леона знала, что от влаги она прилипла к телу, а ей не хотелось своим видом вводить его в соблазн. Вместо этого она отыскала в углу брошенный там мешок и укрыла им Хьюго, надеясь хоть немного согреть его. Она держала его руку в своей, ласково поглаживая ее и прижимая к груди, чтобы сохранить тепло.

И все это время она ясно отдавала себе отчет в том, что они удалялись все дальше и дальше от Англии, все дальше и дальше от единственной надежной опоры, которую она когда-либо знала в жизни, — все дальше и дальше от лорда Чарда!

Сейчас, сидя здесь на полу, она не могла удержаться от мыслей о том, что он должен был подумать, когда, вернувшись на то место, где оставил ее, вдруг обнаружил, что она исчезла, и Хьюго вместе с нею. Был ли он обескуражен или просто раздосадован тем, что его пленникам удалось скрыться?

Хьюго сам себя выдал, на этот счет вопросов не возникало. И хотя девушка упорно не желала этого признавать, она понимала, что должна была быть благодарна Лью Куэйлу за то, что ее брат не был в эту минуту закован в цепи и отправлен в ближайшую тюрьму. Что ему грозило, спрашивала она себя. Пришлось бы ему поплатиться жизнью, если бы его поймали, или его просто сослали бы на каторгу?

От одной этой мысли она вздрогнула, невольно вспомнив корабль, который видела однажды в порту Саутгемптона. Заключенных, скованных одной цепью, доставили на борт и хлыстом загоняли в трюм с такой беспощадной жестокостью, что даже теперь ей было больно об этом думать. И это могло случиться с Хьюго!

Леона понимала, что, как бы она ни относилась к Лью, ей следовало быть признательной ему только за то, что он избавил Хьюго от подобной участи. Даже если бы она отдалась на милость лорда Чарда, он тоже, может быть, оказался бы не в состоянии спасти Хьюго. Ей было трудно судить об этом. Она только снова и снова слышала его тихий голос, говоривший:» Я пойду за помощью «, и вспоминала, как он скрылся в темноте ночи.

Помнил ли он ее вспышку гнева? Не звучал ли до сих пор в его ушах ее отчаянный вопль?

» Я ненавижу вас! Ненавижу!«— крикнула она ему тогда.

Леона внезапно закрыла лицо руками.

— Это не правда! — шепотом призналась она себе. — Я люблю его, как бы он ни поступил с нами. Даже если бы он убил Хьюги, я все равно продолжала бы любить его.

Она считала это предательством, неистовство ее собственных чувств отталкивало ее, и все же она должна была быть честной хотя бы сама с собой. Только потому, что она слишком глубоко любила лорда Чарда, с ее губ срывались слова ненависти.

» Как я могу любить его, — упрекала она себя, — когда он так обошелся с Хьюги?!«Но девушка знала, что даже вид ее брата, лежавшего безмолвно и неподвижно с раной в голове, не в силах был заглушить трепетное биение ее сердца, острую тоску по человеку, который первым вызвал к жизни странное пламя в ее душе.

— Должно быть, я сошла с ума, — прошептала Леона.

Но она понимала, что дело было вовсе не в безумии, а в охватившем ее чувстве любви, любви, совершенно отличавшейся от образа, существовавшего в ее воображении.

Прежде она представляла себе любовь как нечто таинственное, прекрасное и волшебное, что однажды входит в жизнь женщины. Вместо этого она оказалась пыткой и постоянной болью, источником внутреннего раздора, разрушившего весь ее душевный покой и надежду на счастье. Любовь была подобна пламени, урагану, бушующему морю, тогда как она считала ее мягким светом камелька и тихой гаванью, куда можно было укрыться от житейских невзгод.

Леона была настолько смущена и растерянна и в то же время испытывала такую беспредельную тревогу за Хьюго, что, не удержавшись, заплакала — сначала тихо, прижимая к щекам слабую холодную руку, по которой стекали слезы, и затем в приступе горя зарыдала отчаянно и безнадежно, так что все ее маленькое хрупкое тело сотрясалось и слезы лились, словно капли крови, из глубины сердца.

Она оплакивала Хьюго, и свою собственную судьбу, и убитого человека, который без погребения и исповеди был выброшен в море. Она рыдала при мысли навсегда покинуть Англию и свой родной дом. Но над всем этим преобладало, омрачая ее душу, сознание того, что корабль уносил ее все дальше и дальше от человека, которого она любила, и что ей никогда больше не суждено было его увидеть.

Он мог презирать ее. Он мог быть рад удобному случаю отделаться от нее. Но она все еще любила его страстно и безнадежно, с той пылкостью, на которую раньше не считала себя способной.

Девушка не имела понятия, сколько времени она просидела так на полу каюты. Слезы изнуряли ее до тех пор, пока у нее уже не осталось сил плакать. Когда дверь каюты открылась, она даже не повернула головы, поскольку ею овладела такая безысходность, что даже страх теперь был бессилен вдохнуть в нее новую энергию.

— Как он?

Этот вопрос был задан Лью, и, не получив ответа, он нагнулся, положив руку на щеку Хьюго.

— Ему холодно, — коротко произнес он. — Ничего нам недолго осталось ждать. Уже светает, и ко времени завтрака мы должны быть в Дьеппе.

Леона по-прежнему хранила молчание, Лью, пройдя через каюту, отдернул тяжелую занавеску на маленькой амбразуре в стене, пропуская в каюту свет.

— На таком судне, как наше, и при спокойном море все плавание занимало не более чем три часа, — продолжал он. — К сожалению, мы идем на коротких веслах, так что нам потребуется несколько больше времени.

Но мы сумеем обернуться достаточно быстро, чтобы ускользнуть от сторожевых и любых других судов, которые, по-видимому, уже ищут нас.

Леона снова ничего не ответила, и, взглянув на ее поникшую голову. Лью произнес:

— Неужели вам нечего сказать? Франция покажется вам далеко не самым плохим убежищем. Вам, конечно, понадобятся деньги. У французов вошло в обыкновение ни во что не вмешиваться, пока им не заплатят. Но я сопровождаю вас. Не забывайте об этом — для вас большая удача, что я сейчас с вами.

Леона устало приподняла голову. Под глазами были заметны темные круги от бессонницы и слез, лицо было почти столь же бледным, как и у Хьюго. И все же она была удивительно красива в бледном холодном свете, проникавшем через узкое отверстие в темную грязную комнату.

— Меня не волнует, что будет со мной, когда мы доберемся до Дьеппа, — произнесла она хриплым от усталости голосом. — Я прошу лишь о том, чтобы Хьюги как можно скорее был обеспечен уход врача. Но я должна поблагодарить вас за то, что вы… спасли его минувшей ночью. Мне страшно даже представить, что могло бы с ним случиться, если бы его… схватили после того, как он вас предупредил. И так как вы… вынесли его оттуда, мне остается сказать вам… спасибо, от всего сердца.

Слова благодарности с усилием срывались с ее губ, хотя, понимала Леона, справедливость требовала, чтобы они были произнесены. В первое мгновение ей показалось, что Лью вот-вот рассмеется ей в лицо, но вместо этого он ответил со зловещим огоньком в глазах:

— Значит, вы благодарны мне, не так ли? Что ж, это уже один шаг вперед. Я еще напомню вам при случае о вашем долге признательности — вероятно, вы сочтете нужным добавить его к той сумме, которую задолжал мне Хьюго.

— Как вам угодно, — ответила Леона, и голос ее отзывался отчаянием и безнадежностью даже в ее собственных ушах. Она поняла в это мгновение, что стала заложницей, чье положение было столь же ужасным и унизительным, как та жизнь, которая ожидала Хьюго, если бы он остался в Англии. Она была всецело в руках Лью Куэйла и сейчас ничего не могла с этим поделать.

Снаружи раздался крик одного из гребцов, и Лью вышел из каюты. Как только он ушел, Леона обернулась, утерев слезы, к Хьюго и прильнула головой к его груди.

— Хьюги, милый, если бы только ты мог спасти меня! — прошептала она, сама понимая, однако, всю безнадежность своего желания.

Но теперь, по мере того как они приближались к берегам Франции, Леона снова несколько воспрянула духом. Она уже опустилась на самое дно пропасти, достигла предельной ступени отчаяния. Потому ли, что была молода, или потому, что оставаться долго в подавленном состоянии противоречило самой ее натуре, ей казалось, что каким-то сверхъестественным образом все еще могло обернуться не так плохо, как представлялось.

Вероятно, ей придало сил то, что Хьюго слегка пошевелил головой и бессвязно что-то пробормотал. Это было всего лишь слабое движение, и слова, срывавшиеся с его губ, были неразборчивыми. Но, по крайней мере, это свидетельствовало о том, что он был жив, и, во всяком случае, это было гораздо лучше, чем если бы он продолжал лежать молчаливым и неподвижным, со зловещей бледностью на лице.

— Он пытается заговорить, — обратилась она к Лью, когда тот вошел в каюту сообщить ей, что через десять минут они должны прибыть в гавань.

— Я же говорил, что вам не о чем беспокоиться, — отозвался он. — Хьюго очень вынослив, недаром ведь ему пришлось пройти через всю войну. Я знаю на набережной недорогие меблированные комнаты, куда я смогу вас отвести, и мы тут же пошлем за самым лучшим врачом в Дьеппе.

— Спасибо, — только и смогла промолвить в ответ Леона.

И она снова вынуждена была поблагодарить Лью после того, как Хьюго с величайшей осторожностью перенесли на импровизированных носилках с палубы корабля на мол.

Комнаты, куда их проводил Лью, оказались небольшими, но вполне опрятными. Они были расположены над маленьким estaminet[23], который, как догадалась Леона, избрали местом своих встреч контрабандисты.

Хьюго подняли наверх по узким ступенькам, и, когда они добрались до спальни с ее просторной кроватью, набитыми перьями матрацами и выходившими на набережную вычищенными окнами, украшенными белыми занавесками, Леона осталась вполне довольна увиденным.

— Вас это устраивает? — осведомился Лью.

— Хьюги будет здесь очень удобно, — ответила она.

— Ваша спальня за следующей дверью, — сказал он, — и хозяин предоставляет в ваше распоряжение свою собственную гостиную, чтобы вам не пришлось заходить в бар.

— Врача! Умоляю, поскорее приведите врача!

— Я сделаю все, что в моих силах, — ответил Лью, и девушка услышала, как он с шумом спустился вниз по лестнице.

Жена владельца трактира, толстая, болтливая француженка, поднявшись наверх, помогла Леоне раздеть Хьюго и уложить его на чистое белье. Леона говорила по-французски, но не очень уверенно и иногда делала ошибки в произношении отдельных слов. К счастью, она могла понять все, что пыталась сообщить ей француженка.

Когда Хьюго был в постели, они смыли запекшуюся кровь с его раны, которая — убедилась теперь Леона — оказалась не такой глубокой и опасной, как ей показалось сначала. Теперь, согревшись, он начал бредить и метаться из стороны в сторону: было очевидно, что у него нарастала лихорадка.

— Если бы только врач поторопился! — простонала Леона, но француженка с улыбкой произнесла в ответ:

— Не волнуйтесь, ma'm'seile, ваш брат поправится.

Мне случалось видеть много раненых, и мы выхаживали здесь людей куда в более худшем состоянии, чем он.

Леона, однако, не поверила ей, пока не прибыл врач — пожилой мужчина с пышными усами и резкой, довольно неприятной манерой в обращении. Он тщательно осмотрел Хьюго, перевязал его рану бинтами и произнес:

— Alors![24] Это не опасно. Пуля прошла насквозь и повредила артерию. Вот почему было так много крови.

Ему нужно оставаться в полном покое три или четыре дня. Если лихорадка усилится, я приду снова и пущу ему кровь, в противном случае мне здесь больше делать нечего.

— Но, monsieur[25], — запротестовала Леона.

— Я же сказал: мне здесь больше делать нечего, — повторил француз. — Это будет стоить пятьдесят франков, с вашего позволения.

Он протянул руку, и Леона почувствовала, как ее лицо вспыхнуло румянцем.

— Я — я прошу прощения, monsieur, но… у меня нет при себе денег, — объяснила она смущенно, спотыкаясь на французском произношении. — Если вы будете… так любезны… обратиться к джентльмену, который… привел вас сюда, мистеру Куэйлу, то он, я… уверена, заплатит вам.

Врач что-то недовольно пробурчал себе под нос и покинул комнату. Леона коснулась руками пылавших щек. Быть обязанной Лью Куэйлу, обращаться к нему за каждым пенни и знать, что из его денег им придется оплачивать жилье и каждый кусок пищи на столе, — все это уже само по себе было достаточно тяжело. Но как долго это могло продолжаться? У нее едва хватило силы воли, чтобы поставить перед собой этот вопрос.

Однако должен же был существовать какой-то иной выход!» Я найду себе работу, — убеждала она себя. — Наверное, в Дьеппе есть люди, которые нуждаются в услугах швеи. Или, быть может, мне удастся наняться посудомойкой в estaminet «.

При одной этой мысли девушка вздрогнула, и все же она понимала, что чувство самоуважения никогда не позволит ей сидеть без дела, пока она не найдет какой-либо способ заработать деньги.

Внезапно она подумала, что Хьюго, вероятно, захватил некоторую сумму с собой, и упрекнула себя за то, что не догадалась об этом раньше. Француженка аккуратно разложила одежду брата на спинке кресла, и сейчас, пошарив в кармане белых атласных брюк, которые он надел накануне к обеду, Леона обнаружила кошелек.

» Каким красивым Хьюги выглядел тогда, — подумала она невольно с болью в сердце, — совсем как дома среди блистательного светского общества, собравшегося в Клантонбери! И теперь ему больше никогда не суждено вернуться туда «. Леона понимала, что это вынужденное изгнание обещало быть очень мучительным для Хьюго.

Она высыпала содержимое кошелька в ладонь. Пять золотых гиней! По крайней мере, это было уже кое-что, но надолго ли их могло хватить? Кроме них, из ценных вещей оставались только золотая с изумрудом застежка на кармашке для часов и брегет[26], принадлежавший их отцу, который Хьюго носил за подкладкой сюртука.

Она положила деньги для лучшей сохранности в карман своего жакета, вспомнив между делом, что Хьюго, когда он выздоровеет, понадобится новая одежда. Невозможно было расхаживать по улицам Дьеппа в белых атласных брюках и голубом бархатном парадном сюртуке. Его галстук и жилет были насквозь пропитаны кровью, и у него не было других башмаков, кроме вечерних, с серебряными пряжками. Все это представлялось почти неразрешимым узлом проблем, и ей ничего не оставалось, как только ждать, пока Хьюго достаточно окрепнет, чтобы решить хотя бы часть из них.

Некоторым утешением служило то, что, хотя время шло, от Лью не было никаких вестей. Около полудня француженка принесла ей омлет, который оказался восхитительно вкусным, несмотря на то что Леона с трудом заставила себя съесть несколько кусочков.

День был уже в самом разгаре, когда Хьюго наконец пошевелился и открыл глаза.

— Дьявольщина! Где я? — спросил он раздраженно. — У меня вся голова как будто огнем горит.

— Ох, Хьюги! Ты в порядке?! — воскликнула Леона.

До этого момента она не сознавала, каким страхом наполняла ее мысль о том, что пуля могла задеть мозг.

Эта мысль постоянно присутствовала в ее подсознании, но девушка не осмеливалась даже наедине с собой отдать себе в этом отчет. Теперь на глазах Леоны выступили слезы облегчения.

— Что ты имеешь в виду — в порядке? — осведомился Хьюго и, подняв руку, прикоснулся к бинтам. — Что еще стряслось?

— Пуля попала тебе почти в самый висок, — ответила Леона.

— Пуля?! Какая пуля?

— Ох, Хьюги! Разве ты не помнишь? — воскликнула Леона. — Ты бежал по берегу, чтобы предупредить Лью.

— Ни черта не помню об этом, — отозвался Хьюго и, словно затраченное усилие было слишком велико для него, устало опустил веки и погрузился в глубокий сон.

Он проснулся снова двумя часами позже и на этот раз мог более связно рассказать о случившемся. Он не помнил точно, что произошло, когда он оказался на берегу, но зато ему удалось почти со всеми подробностями восстановить последовательность событий того рокового вечера, когда, сидя за карточным столом, он случайно узнал о том, что затевается.

— Я не помню, кто первый завел об этом речь, — произнес он слабым голосом, на лбу от напряжения проступили складки. — Кажется, одна из дам заметила, что встретила утром на дороге отряд солдат, и затем герцогиня — да, это была герцогиня — ответила:» О, они все уже ушли в Элфристон «. Я только взмолился про себя, чтобы ты успела предупредить Лью вовремя, как вдруг еще один из присутствовавших — если не ошибаюсь, мужчина — сказал:» Нет, не все. Я слышал, что этой ночью они установили караул на берегу бухты. Ходят слухи, что контрабандисты пользовались ею раньше «.» Нет, что вы?«— воскликнула герцогиня.

Хьюго слегка простонал, и Леона быстро произнесла:

— Не разговаривай, если это затрудняет тебя. Это может подождать до завтра.

— Нет, нет, я хочу восстановить все в памяти, — отозвался Хьюго раздраженно. — Так вот, она сказала:

» Нет, что вы! У нас в Клантонбери нет контрабандистов «. И тут Николас Уэстон рассмеялся. — Хьюго замолк на мгновение, закрыв глаза. Губы его искривились от боли, прежде чем он продолжил:

— Тогда я понял, так же ясно, как если бы кто-нибудь сказал мне об этом, что должно произойти. Лью, получив твое сообщение, доставит груз в бухту Клантонбери — он часто поступал так и раньше, я слышал, как он хвастался на этот счет, — и Чарду останется только захлопнуть ловушку. Ума не приложу, как я мог так его недооценивать. Он был точно таким же во Франции. Со стороны тебе бы показалось, что он бездействует, а на самом деле в это время в его голове рождается целая стратегия, которая должна привести к разгрому французов.

— Если бы только ты предупредил меня об этом заранее, — прошептала Леона.

— Наверное, он околдовал меня, — ответил Хьюго. — Он казался таким дружелюбным, таким покладистым, что я никогда бы ни о чем не заподозрил. Но когда Уэстон расхохотался, я все понял.

— И как же ты поступил?

— Я продолжал играть, как будто ничего не расслышал. Кажется, я выиграл несколько гиней. Но я оставил их на столе и поднялся со стула, сказав, что хочу выпить. Было уже довольно поздно, и по моим расчетам выходило, что если тебе удалось связаться с Лью и он решил идти в Клантонбери, то как раз приблизительно в это время яхта должна была достигнуть бухты. — Он закашлялся, потом продолжал:

— Я выпил рюмочку, мимоходом обменявшись фразами кое с кем из гостей, и выскользнул через французское окно. По-видимому, меня никто не заметил, и, как только я оказался в стороне от огней дворца, я бросился бежать. Я мчался через заросли и нашел — хотя до сих пор не знаю как — дорогу, ведущую к берегу моря.

Хьюго остановился и вытер пот со лба тыльной стороной ладони.

— Больше я ничего не могу припомнить.

— Я могу рассказать тебе, что случилось, — сообщила ему Леона. — Когда ты добежал до пляжа, яхта была уже в бухте, готовясь опустить груз на дно. Ты предупредил их. Ты крикнул во весь голос:» Опасность! Назад, в море! Опасность!«Ты спас их всех, Хьюги. Опоздай ты хоть немного, они были бы слишком заняты своей разгрузкой, чтобы успеть выбраться.

Она глубоко вздохнула:

— Солдаты открыли стрельбу. Они ранили тебя и еще одного человека на борту яхты. Он погиб, но все остальные благополучно скрылись.

— А каким образом мне удалось спастись? Кажется, ты сказала, что они подстрелили меня.

— Да, верно, — ответила Леона тихо. — Но Лью спас тебя. Он перенес тебя в лодку, в которой доставил меня на берег, и потом вернулся за… мною.

Она пыталась добавить что-то еще, но слова почему-то не шли у нее с языка.

— Славный старина Лью! — воскликнул Хьюго с искренним пылом. — Это было чертовски ловко с его стороны, разве не так? Он спас меня. Он спас тебя, Леона.

Мы просто обязаны быть ему признательны!

— Да, Хьюги, мы должны… быть ему благодарны, — шепотом произнесла Леона.

Глава 11

Хьюго постепенно поправлялся, в этом не оставалось ни малейших сомнений. Иногда по вечерам его мучили тупые боли в голове, если он слишком перетруждал себя за день, однако он уже мог самостоятельно одеваться, сам садился у окна и забавлялся видом людей, оживленно сновавших внизу по улицам.

Леона догадывалась, что острая боль, которую причиняла рана в первое время, сильно беспокоила брата.

Она слышала, как он почти всю ночь стонал и метался на постели, и не раз приходила из своей спальни, чтобы узнать, не может ли чем-нибудь помочь ему, — на что часто получала в ответ отрывистую просьбу не суетиться около него, как наседка вокруг своего единственного цыпленка.

Сейчас, пока он сидел неподвижно у окна, она закружилась перед ним по комнате, выставляя напоказ свое новое платье.

— Оно стоит самую малость! — говорила она. — Всего около двух шиллингов в пересчете на наши деньги. Маdame показала мне ларек на рынке, где продают ткань, и, прежде чем я успела что-либо возразить, они все решили за меня.

Хьюго покачал головой:

— Какая женщина устоит перед соблазном быть расточительной, попав во Францию?

— О, но ведь это нельзя назвать расточительностью, — ответила Леона, приняв его слова всерьез. — Не могла ведь я и дальше ходить по городу в одежде для верховой езды. Мальчишки на улице уже стали кричать мне вслед, спрашивая, где я оставила свою лошадь, и, кроме того, жакетка была вся в крови.

— Я просто подшучиваю над тобой, — улыбнулся Хьюго. — Платье очень милое, и ты в нем необыкновенно привлекательна.

Леона сделала легкий реверанс в его сторону.

— Благодарю покорно, сэр.

В лучах солнца ее волосы отливали золотистым сиянием и платье из голубого ситца с бантами того же Цвета подчеркивало белизну и нежность ее кожи.

— Ну и ну! — невольно воскликнул Хьюго. — При желании ты скоро превратишься в настоящую красавицу!

— Какое это теперь имеет значение? — осведомилась Леона, и в ее тоне чувствовалась непонятная горечь, которой он раньше никогда не замечал. И затем, прежде чем он приступил к ней с расспросами, девушка добавила:

— Хьюги, нам с тобой необходимо серьезно поговорить. Я знаю, что до сегодняшнего дня ты был нездоров; но отдаешь ли ты себе отчет в том, что нас отделяют от голодной смерти всего лишь несколько гиней?

— Ерунда! — отозвался Хьюго. — Лью не даст нам голодать.

— Лью? При чем здесь Лью? — с жаром воскликнула Леона. — Мы должны рассчитывать только на себя. Мы не можем постоянно зависеть от Лью, бегать к нему за каждым пенни, залезая все глубже и глубже в долги.

— Что ты предлагаешь? — нетерпеливо спросил Хьюго.

Леона присела рядом с ним и взяла его за руку.

— Быть может, тебе удастся получить должность где-нибудь во Франции? — осведомилась она.

— Кто возьмет меня на службу? — возразил Хьюго. — Я опытный военный, но не думаю, что французская армия примет одного из своих недавних врагов с распростертыми объятиями.

— Но хоть чем-нибудь ты можешь заняться? — настаивала Леона.

— Да, я знаток по части, вина и женщин, — улыбнулся Хьюго.

Леона раздраженно вздохнула и отвернулась к окну.

Так повторялось каждый раз, когда она пыталась вызвать брата на откровенный разговор, хотя в глубине души Леона допускала, что, по сути, он был прав. Он не был подготовлен обстоятельствами ни к чему, кроме военной службы и праздной жизни джентльмена из общества, у которого денег в карманах куры не клюют.

— Я полагаю, мне придется подыскать работу для себя, — промолвила она.

— Сначала посмотрим, что скажет на это Лью, — отозвался Хьюго.

— Лью! Лью! Лью! — внезапно набросилась она на него. — Неужели ты не в состоянии сам отвечать за себя?

Неужели в голове у тебя не осталось никаких других мыслей, кроме тех, которые Лью внушил тебе?

— Ну же, Леона, будь умницей. Лью доказал нам свою дружбу. Если бы не он, я был бы сейчас в тюрьме или на виселице с веревкой на шее.

— Да, я знаю, я знаю, — согласилась Леона, — и я искренне признательна ему за это. Но нельзя же все время жить за счет одного долга благодарности.

— Так что же, по-твоему, Лью нужно от тебя? — спросил брат язвительным тоном, и с внезапно вспыхнувшим огоньком в глазах Леона приоткрыла было рот, чтобы выложить ему без обиняков все, что она думала по этому поводу, как вдруг в дверь постучали.

Слова замерли у нее на губах. Она ждала, со страхом предполагая, кто стоял за дверью, между тем как Хьюго крикнул:

— Войдите!

» Должно быть, опять Лью «, — промелькнула у нее мысль. Каждый день он наведывался к ним, и всякий раз под предлогом, что Хьюго еще слишком слаб для продолжительных визитов или разговоров, Леоне удавалось спровадить его после обмена несколькими ничего не значащими вежливыми фразами. Но в глубине Души она понимала, что так не могло долго продолжаться. Рано или поздно ей придется взглянуть в лицо реальности, и сама мысль о том, чем могла обернуться для нее эта реальность, ужасала и отталкивала ее.

К счастью, в данный момент Лью был всецело поглощен приготовлениями к отправке следующей партии груза.» Эта сделка превзойдет все прочие «, — заявил он Хьюго, покидая комнату. На губах его играла ликующая улыбка. Леона догадывалась, какое ни с чем не сравнимое удовольствие доставляли ему надменный тон, придирки и угрозы, которыми он сопровождал каждую крупную сделку, извлекая при этом наибольшую выгоду для себя.

— Entrez![27] — повторил Хьюго, переходя на французский, так как на его первое приглашение снаружи не последовало никакого ответа.

Дверь открылась, и на пороге появился хозяин трактира — тучный, краснолицый мужчина, явно запыхавшийся после утомительного подъема вверх по лестнице.

— Вас желает видеть какая-то дама, m'sieur, — произнес он на своем густом patois[28], который было довольно трудно понять.

— Дама! — воскликнула Леона. — Здесь, должно быть, какая-то ошибка.

— Non, non, mamselle. C'est vrai. Une grande dame qui demande m'sieur[29].

— Une grande dame? — переспросила удивленная Леона. — Кто бы это мог быть, Хьюги?

— Не имею ни малейшего понятия, — ответил тот. — Видимо, здесь в самом деле что-то не так. Но пригласи даму войти. В любом случае это хоть немного рассеет скуку от необходимости постоянно сидеть в этой проклятой спальне без какого-либо занятия.

С трудом подбирая французские слова, Леона попросила хозяина предложить даме оказать им честь, поднявшись по лестнице. Он кивнул и, захлопнув дверь, неуклюжей походкой спустился вниз по ветхим деревянным ступенькам, которые зловеще поскрипывали под его тяжестью.

— Как ты думаешь, кто она? — поинтересовалась Леона.

— Откуда мне знать? — ответил Хьюго. — Скорее всего, какая-нибудь из бесчисленных подружек Лью.

Разве может такой безмозглый дурак, как наш хозяин, отличить даму из общества от куска муслина?

— Наверное, в этом ты прав, — отозвалась Леона с улыбкой.

Девушка была счастлива видеть брата таким оживленным и заинтересованным. Она опасалась одно время, что его рана может стать причиной депрессии, так как из-за постоянной боли он пребывал в самом дурном расположении духа и выглядел апатичным и ко всему равнодушным.

— Это она, — сказала Леона, уловив чутким ухом звук быстрых шагов и, как ей показалось, шуршание шелка.

Затем последовал легкий стук в дверь.

— Entrez! — воскликнула Леона, но, прежде чем она успела приблизиться к двери, та на лету распахнулась, открывая взору видение, далеко превосходившее все, что когда-либо рисовало ей самое пылкое воображение. В дверях стояла женщина, одетая с ног до головы по последнему слову моды. Это была жгучая брюнетка с темными блестящими глазами, ярко-алыми губами и мягкой улыбкой, до странности не соответствовавшей светской изысканности облика. Ее фигуру облегало платье из тончайшего шелка предельно откровенного фасона, предоставлявшее любопытным возможность убедиться, что она была довольно полной, зато отличалась прекрасным сложением. Поверх него она накинула плащ ярко-изумрудного оттенка, отделанный изящной вышивкой, и того же цвета были перья, венчавшие ее высокий капор, и завязанные под подбородком ленты.

Как бы в довершение ко всему ее драгоценности были баснословно дорогими. Она щеголяла ожерельем из крупных изумрудов и бриллиантов, сверкавших и искрившихся в ярком свете солнца, и массивными серьгами, ударившими в глаза ослепительным блеском, едва она повернула голову с легкостью и живостью пышно разукрашенной заморской птицы.

Она остановилась на мгновение в дверном проеме, разглядывая Леону, и вдруг, прежде чем кто-либо из них успел заговорить, Хьюго, сидевший у окна, издал непроизвольное восклицание.

— Иветта! — вскричал он.

Со стороны видения раздался чуть слышный вопль, в порыве восторга женщина бросилась вперед, оставляя за собой слабый запах дорогих духов, и, минуя Леону, кинулась к Хьюго, крепко сжав его в объятиях и прильнув щекой к его лицу.

— Mon cher![30] Мой Хьюго! Милый, милый мой!

Я слышала, что ты был ранен. Это правда! Oh, mon pauvre brave![31] Но как это могло случиться?

— Иветта!.. Но… но что ты делаешь здесь? — запинаясь, произнес Хьюго. — Как ты нашла меня? Кто тебе сказал?

На мгновение их голоса слились в нечто совершенно бессвязное, оба говорили так быстро, что невозможно было отделить одну фразу от другой, пока наконец Иветта не разомкнула руки, обвивавшие шею Хьюго, и, оправив сбившийся набок от волнения капор, произнесла совершенно другим голосом, холодным и неприязненным:

— А это кто?

С этими словами она указала на Леону — и Хьюго едва не зашелся от хохота:

— Все еще ревнуешь! Ну разве это не похоже на тебя, Иветта, — засыпать меня вопросами, прежде чем ты успела ответить хотя бы на один из моих?

— Кто она? Я спрашиваю, — отозвалась Иветта, слегка притопнув ножкой.

— Я — Леона Ракли, к вашим услугам, мадам, — промолвила Леона, приседая в вежливом реверансе.

— Моя сестра, — со смехом пояснил Хьюго. — Теперь ты довольна?

— Та soeur! Твоя сестра! — воскликнула Иветта, и тон ее был совсем иным, чем несколько мгновений раньше. — Mais, je suis enchantee, mademoiselle[32]. Ваш брат и я — старые знакомые.

— Я так и подумала, — без малейшего сарказма ответила Леона.

— Старые знакомые! Если на то пошло, это определение ничем не хуже других! — заявил Хьюго. — Но прошу тебя, Иветта, поскорее расскажи мне все по порядку. Как ты здесь оказалась?

В ответ Иветта опустилась в кресло рядом с ним и, охваченная внезапным воодушевлением, сложила перед собой руки.

— Я не могу поверить, что это правда, ты здесь!

Здесь! — взволнованно говорила она. — А я как раз собиралась отплыть в Англию, чтобы найти тебя.

— Найти меня? — переспросил Хьюго, подаваясь вперед в кресле. — Иветта, значит?..

Иветта кивнула, черные локоны по обе стороны ее больших выразительных глаз слегка встрепенулись.

— Oui, c'est vrai![33] Эдуард скончался. Я теперь вдова, Хьюго, и, как и обещала, я приехала, чтобы разыскать тебя.

— Невероятно! — воскликнул Хьюго. — А я было полагал, что он будет жить вечно.

— Он тяжело заболел три месяца назад, и доктора еще тогда оставили всякую надежду на его выздоровление, — продолжала Иветта. — Но я боялась писать, боялась пробудить мечты о счастье только для того, чтобы они снова оказались разбитыми, — А теперь все кончено и ты свободна! — вскричал Хьюго.

— Да, свободна, — снова кивнула она.

Леона стояла на месте, в изумлении переводя взгляд с одного на другую.» Почему Хьюго ни разу не упоминал об этой женщине, с которой он, судя по всему, находился в столь близких отношениях?«— недоуменно спрашивала она себя. И потом ей пришло на ум, что Хьюго, в сущности, никогда не рассказывал ей о своих друзьях и знакомых. Он всегда относился к ней как к ребенку — достаточно взрослому, чтобы вести хозяйство в замке, взять на себя все те обязанности, которые казались скучными ему самому, но все же слишком юному, с его точки зрения, чтобы делиться с нею своими сокровенными переживаниями или посвящать в некоторые подробности своей жизни за границей.

Только теперь Хьюго заметил, что сестра не отрываясь смотрела в их сторону, и с улыбкой протянул ей руку.

— Подойди сюда, Леона, — произнес он. — Поздравь меня, так как я сегодня по праву могу считать себя счастливейшим человеком на земле.

— Ты хочешь сказать, что собираешься… жениться? — спросила Леона чуть слышно.

— Именно так, — ответил Хьюго, — на той, которую я люблю уже много лет. Сколько времени прошло с тех пор, Иветта?

— Tiens![34] He надо вспоминать те годы! — воскликнула она. — У нас впереди целая жизнь, и прошлое лучше всего забыть. Но Эдуард так никогда и не узнал, что я любила тебя. Он умер с миром, уверенный в том, что он был моей единственной любовью. — Она поднесла крошечный, обшитый кружевами носовой платок к уголку глаза. —» Ты была мне преданной женой, Иветта, — сказал он мне незадолго перед тем, как испустить последний вздох. — И потому я оставил тебе по завещанию все, все, что у меня есть «.

— Силы небесные! — воскликнул Хьюго. — Мне казалось, что наследником должен был стать его сын.

— Пьера тоже нет в живых, — пояснила Иветта. — Он погиб на дуэли шесть месяцев спустя после твоего отъезда из Франции. Он всегда отличался вспыльчивым и необузданным нравом, и думаю, что в глубине души Эдуард никогда не доверял ему.

— Значит, теперь ты обладательница огромного состояния, — произнес Хьюго с внезапной серьезной ноткой в голосе.

— Слишком много денег, — беспечным тоном отозвалась Иветта. — Слишком много, чтобы одна женщина могла ими распорядиться. Вот почему, Хьюго, ты должен помочь мне в управлении моими имениями под Парижем и владениями Эдуарда в Южной Америке.

Нам непременно нужно будет их посетить.

Хьюго замолк на мгновение и затем сказал:

— Я полагаю, нет необходимости объяснять тебе, что у меня нет ничего, ни единого пенни, и, кроме того, я изгнан из собственной страны?

— Oui, oui[35], — нетерпеливо перебила его Иветта. — Мистер Куэйл рассказал мне о случившемся, но это неважно. Я хочу, чтобы ты жил здесь, во Франции. То, что произошло в Англии, меня не касается.

Хьюго не отвечал, и она продолжала:

— 0 — ля-ля! Только не надо смотреть на меня с таким угрюмым видом. Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, — вряд ли тебе придется по душе, если все деньги будут находиться в собственности твоей жены, тогда как у тебя самого ничего нет. Вы, англичане, иногда кажетесь такими глупыми. Француз на твоем месте был бы только рад. Какое все это имеет значение? Того, что у меня есть, вполне достаточно для двоих — и даже более чем достаточно. Забудь о деньгах. Просто будем признательны судьбе за то, что мы наконец снова можем быть вместе.

— Ты на самом деле так считаешь? — спросил Хьюго и, поднеся руку Иветты к своим губам, прильнул к ней долгим поцелуем.

» Он любит ее «, — подумала Леона. Действительно, взгляд блестящих серых глаз Хьюго, чуть вздрогнувшие уголки его губ и выражение необычайной нежности во всем его облике, какого ей никогда не приходилось видеть раньше, свидетельствовали об этом яснее любых слов. Не было ни тени сомнения, что он горячо любил эту маленькую жизнерадостную француженку и она отвечала ему взаимностью.

— Если ты уверена, что не станешь потом раскаиваться, выйдя замуж за нищего, без всяких средств к существованию… — произнес он с покорностью, которой Леона никак не могла от него ожидать.

— Mon Dieu![36] Я знаю только одно! — воскликнула в ответ Иветта. — Если ты не женишься на мне, мне придется остаться вдовой до конца своих дней.

Какое-то мгновение они пристально смотрели в глаза друг другу, потом Хьюго глубоко вздохнул и снова поцеловал руку Иветты.

— Mon cheri![37] — пробормотала она, и голос ее сорвался. — Я никогда не думала, что снова буду чувствовать себя такой счастливой.

Леона вдруг сообразила, что она была здесь de trop[38], но разыгрывавшаяся перед ней сцена была так трогательна… Все произошло так стремительно, словно на едином дыхании, и теперь, внезапно осознав, что ее присутствие было нежелательно, она повернулась к двери собираясь выйти, но тут Хьюго остановил ее движением руки.

— Леона! — воскликнул он. — Но ведь здесь, со мною, Леона…

Последовала короткая пауза, и затем Иветта, явно колеблясь, произнесла:

— Твоей сестре, конечно, нужно… э-э… найти где-нибудь подходящее жилье.

— Вы позволите мне внести предложение на этот счет? — раздался голос из дверного проема.

Леона обернулась и, едва увидев, кто там стоял, вздрогнула от отвращения.» Это вполне в духе Лью Куэйла, — невольно подумалось ей, — подняться по лестнице вслед за француженкой и подслушивать у замочной скважины, так что он прекрасно осведомлен обо всем, что делалось в комнате «.

— Ба, Лью! — воскликнул Хьюго с искренней улыбкой радушия на губах. — Заходи. Ты не мог бы появиться в более подходящий момент. Если не ошибаюсь, ты уже встречал мадам Дюпон?

— Мы действительно уже имели случай познакомиться, — ответил Лью, поклонившись.

— Да, верно! — подхватила мадам Дюпон. — Я встретила этого весьма любезного джентльмена на пристани, когда пыталась найти корабль, который доставил бы меня в Англию. Он осведомился, не может ли он мне чем-нибудь помочь, и я ответила, что намерена как можно скорее отплыть в Ньюхэйвен, так как, по моим сведениям, сэр Хью Ракли из Ракли-Касл проживает всего лишь в нескольких милях оттуда.

Она одарила Хьюго нежной улыбкой.

— Тогда он сказал мне, что нет никакой необходимости пересекать Ла-Манш, что ты здесь, здесь, в Дьеппе!

— Для меня было удовольствием служить вам, мадам, — произнес Лью. — А сейчас, возможно, я смогу оказать вам еще большую услугу.

— Какую же? — осведомилась француженка.

— Дело в том, что я готов принять вашу будущую родственницу на свое попечение.

С этими словами он бросил беглый взгляд на Леону, заметив, как она застыла в оцепенении и как побелело ее лицо, и, прежде чем она успела что-либо сказать, продолжал:

— Хьюго, я имею честь просить у тебя руки твоей сестры.

Мадам Дюпон всплеснула руками.

— Splendide![39] — воскликнула она. — Как чудесно, что мы сыграем две свадьбы сразу. Это так упрощает дело.

— Я не желаю выходить за него замуж! Ты знаешь это, Хьюги, — произнесла Леона, подойдя к брату и обращаясь к нему тихим, дрожащим от волнения голосом.

Он улыбнулся ей из своего кресла.

— Но, Леона, разве у тебя есть другой выход?

— Она застенчива, la pauvre petite[40], — вставила мадам Дюпон. — Monsieur Куэйл, вы повергли mademoiselle в смущение, попросив ее руки столь открыто. Но, конечно, она должна быть только рада стать женою такого любезного и прямодушного джентльмена, как вы, столь элегантного и изысканного в обращении. — Она мельком взглянула на него из-под темных ресниц с едва уловимой кокетливой улыбкой в уголках губ, затем, повернувшись к Леоне, добавила:

— Monsieur тоже выпала большая удача, та cherie[41], так как вы очень привлекательны.

— Хьюги, я не желаю этого брака, — повторила Леона с ноткой отчаяния в голосе.

— Но что еще вам остается? — осведомилась мадам Дюпон. — Хьюго говорил, что у вас нет денег, нет приданого. Понимаете ли вы, что будет крайне сложно найти себе супруга, когда вам нечего предложить ему, кроме себя самой, как бы прелестны вы ни были? И, enfin![42]. Все молодые девушки стремятся выйти замуж. Что может быть печальнее, чем остаться старой девой?

— Я лучше проведу остаток своих дней в одиночестве, чем стану женой мистера Куэйла, — отрезала Леона.

— Прошу тебя, Леона, будь благоразумной, — взмолился Хьюго. — Ты знаешь, в каком мы положении.

— Вот именно! — подхватил Лью Куэйл с неприятной усмешкой в уголках губ. — У Хьюго бездна здравого смысла, вот что меня всегда в нем восхищало. Он-то понимает, что долг в семь или восемь тысяч фунтов — точно я не подсчитал — не может быть так просто списан со счетов одним взмахом брови или, с позволения сказать, одним глупым капризом в самой прелестной головке на свете.

— Хьюги все вернет вам в срок… — начала было Леона, но тут ее перебила мадам Дюпон.

— Восемь тысяч фунтов! — воскликнула она. — Сколько это будет во франках? Помилуйте, да ведь это целое состояние! И это все Хьюго задолжал вам?

— Совершенно верно, мадам, — ответил Лью Куэйл, обращаясь к ней. — Но, как я, по-моему, уже объяснил раньше, я готов аннулировать этот долг одним росчерком пера, списать его полностью в тот день, когда я поставлю свою подпись на брачном контракте.

— Это очень великодушный жест, monsieur.

— Тем не менее я пойду на него с огромной охотой, — заявил Лью Куэйл.

Мадам Дюпон коснулась его руки своими унизанными драгоценными перстнями пальцами.

— Helas! Будет жаль, если вашу щедрость не примут или не оценят должным образом.

— Да, пожалуй, — вздохнул он. — Могу ли я рассчитывать на вашу помощь, мадам?

— Разумеется, monsieur, — ответила она и обернулась к Хьюго:

— Mon cheri, прошу тебя, образумь свою маленькую сестренку. Это homme du monde[43], он хорош собою и явно очень богат. Где она сможет получить лучшее предложение? Во всяком случае, не здесь, во Франции.

— Я уже сказала вам, что вообще не хочу выходить замуж, — усталым тоном произнесла Леона только для того, чтобы убедиться, что ее никто не слушал, и с чувством беспросветного отчаяния осознать собственное бессилие.

Что ей оставалось делать? Что она могла противопоставить этим троим людям, которые решали ее судьбу, абсолютно пренебрегая ее мнением на этот счет?

— Вы могли бы обвенчаться здесь, в Дьеппе, — услышала она голос мадам Дюпон, — днем раньше или днем позже нашего бракосочетания с Хьюго. Наше венчание состоится в католическом соборе, но, без сомнения, нам удастся найти и священника вашей веры, который обвенчает вас.

— Нет! Нет! — воскликнула Леона с такой неистовой силой, что все тут же обернулись в ее сторону. — Если мне придется выйти замуж, я хочу венчаться в Элфристоне, в той самой церкви, где я была крещена и где похоронены мои отец и мать.

— Вот и отлично. — Это сказал Лью, и по противной торжествующей ухмылке на его губах она поняла, что в глубине души он уже считал себя победителем. — Мы поженимся в Элфристоне, а потом, если вам будет угодно, проведем наш медовый месяц в замке.

— Ах да, замок! — рассеянно пробормотал Хьюго, словно эта мысль только сейчас пришла ему в голову. — Что ж, пожалуй, я лучше передам его тебе, Лью, так как, судя по всему, сам я уже никогда не смогу туда вернуться.

— Я приму его в качестве свадебного подарка, — отозвался Лью. — Он будет полезен мне до определенного времени для небольших торговых операций, в которых мы с тобою оба заинтересованы, а когда они перестанут приносить мне выгоду, я стану уважаемым человеком — мистером Лью Куэйлом из Ракли-Касл! Звучит довольно внушительно, как ты считаешь?

Леона поджала губы, едва удерживаясь от того, чтобы не оборвать его. Теперь она знала точно, на что он рассчитывал. Она всегда подозревала, что по своей сути он был обыкновенным снобом и честолюбцем и никогда не забывал и не мог забыть о сплетнях и тайнах, окружавших его рождение. Лью был прав в том, что, женившись на ней, как владелец Ракли-Касл он занял бы совершенно особое положение среди знати графства.

Память у людей короткая, и, если он сменит свой образ жизни на более респектабельный, его прошлое очень скоро будет забыто.

— Так, значит, решено, — произнес Лью. — Леона и я отплываем завтра ночью.

— Но на чем же вы отправитесь в путь? — спросил Хьюго.

— На нашей яхте, само собою. У меня есть груз, который я намереваюсь припрятать в одном укромном уголке к северу от Бичхэда. Доставка его в Лондон в этом случае обойдется несколько дороже, чем обычно, но зато место вполне надежное, а это на данный момент для нас важнее всего. Солдаты лорда Чарда, должно быть, уже ищут меня, но только не там, где я собираюсь пристать, и Леона вместе со мною.

— Ты полагаешь, что с ней все будет в порядке? — осведомился Хьюго с внезапной тревогой в голосе, словно вдруг представив себе весь риск, связанный с подобным путешествием.

— Она всегда будет в безопасности рядом со мной, — хвастливо заявил Лью. — И в одном ты можешь быть совершенно уверен, Хьюго. Я никогда не упущу ее и не позволю ей ускользнуть от меня.

Сейчас его слова были обращены к ней, и Леона понимала это. Она даже не посмотрела в его сторону, когда, поклонившись мадам Дюпон и поцеловав ей руку, он взял ее холодные пальцы в свои.

— Итак, мы обо всем условились, — произнес он тихо.

Она не ответила, стоя неподвижно, с поникшей головой, и тогда он поддел ее рукою под подбородок и приподнял ее лицо. Какое-то мгновение она сопротивлялась, затем открыла глаза и в упор взглянула на него.

Должно быть, он заметил в них выражение безграничной ненависти и одновременно понял, до какой степени она была напугана, так как все ее хрупкое тело задрожало от его прикосновения. Лью негромко рассмеялся, иронически скривив губы, но огонек в его глазах ясно свидетельствовал о том, что само ее сопротивление лишь возбуждало его. Он принадлежал к породе людей, привыкших побеждать, привыкших вопреки всем препятствиям добиваться своего, и девушка сознавала, что от него ей напрасно было ждать жалости или снисхождения — ничего, кроме неприкрытого насилия, — и что его страсть к ней не будет утолена до тех пор, пока она не уступит и не подчинит свою волю ему — полностью и безоговорочно.

— Мы отплываем завтра ночью, — сказал он.

— Если я к тому времени не умру, — отозвалась Леона.

Он снова рассмеялся.

— Если даже и так, — ответил он, — я сумею достать вас из могилы; и точно так же я найду вас везде, куда бы вы ни спрятались от меня.

За внешней беспечностью его тона скрывалась угроза, и она понимала, что он не шутит. Девушка услышала, как он вышел из комнаты и спустился по шатким ступенькам, а затем, словно не замечая ничего вокруг себя, побрела в поисках убежища в свою спальню.

Бросившись ничком на кровать, Леона уткнулась лицом в подушку и попыталась собраться с духом и найти хоть какой-нибудь выход, пусть даже самую ничтожную лазейку, чтобы не выходить замуж за Лью Куэйла. Но в глубине души она знала, что ей не оставалось ничего другого, и, как она ни старалась, мысли ее постоянно возвращались к исходной точке и она не видела ни малейшего шанса на избавление.

По-видимому, Хьюго догадался о том, что происходило в это время в душе сестры, и, как только мадам Дюпон удалилась, он окликнул ее из соседней комнаты.

Леона подошла к нему и, увидев, как он бледен и изнурен после пережитого волнения, помогла ему улечься в постель. Расположившись поудобнее на подушках, он протянул к ней руку и сжал ее ладонь в своей, — Послушай, Леона, — начал он, — я хочу поговорить с тобой. Я знаю, ты считаешь, что я поступаю немилосердно, возможно, даже жестоко, принуждая тебя выйти замуж за Лью. Но больше нам ничего не остается — ничего! И, кроме того, ты нуждаешься в защите.

В твоей жизни должен быть мужчина, который бы принял на себя заботу о тебе.

— Почему я не могу жить в замке одна? — перебила его Леона.

— Дорогая моя, ты же знаешь, что это невозможно, — ответил Хьюго. — Это было против приличий, когда ты была еще ребенком, но теперь, когда ты стала взрослой девушкой, неужели ты думаешь, что хотя бы мгновение будешь чувствовать себя там спокойно и в безопасности в обществе одних только слуг?

Леона зажмурила глаза. Ей нечего было возразить на его слова, поскольку она понимала, что он был прав.

Разве Лью когда-нибудь оставит ее в покое? Разве не станут другие мужчины смотреть на нее как на доступную женщину, легкую добычу, если у нее не будет лучшей охраны, чем старик Брэмуэлл, который уже почти оглох? Она промолчала в ответ, внутренне соглашаясь, и Хьюго, поняв, что перевес на его стороне, продолжал:

— Но, помимо твоей собственной безопасности, есть еще тот самый долг. Восемь тысяч фунтов, Леона!

Скверно уже то, что мне приходится идти к Иветте без единого пенни в кармане, но просить у нее такую огромную сумму именно теперь, когда мы собираемся пожениться, просто немыслимо. И если ты не примешь его предложение, можешь быть уверена в одном: Лью, подобно Шейлоку[44], потребует свой кусок мяса. Он всегда такой — сущий дьявол, если ему идут наперекор.

— Вот на кого он мне кажется похожим, — произнесла она тихо. — На дьявола! А ты еще хочешь вверить меня его попечению.

— Он любит тебя, — ответил Хьюго коротко. — В твоих силах изменить его, заставить поступать по своему желанию. Попробуй хоть чуть-чуть полюбить его, Леона. Тогда это будет совсем нетрудно.

Девушка ничего не ответила ему — помешал подступивший к горлу комок, — и он продолжал:

— Если бы ты только знала, что пришлось пережить Иветте. Ее муж был настоящим чудовищем. Прежде всего, он отличался неимоверной скупостью и никогда не давал ей даже мелкой монеты на личные расходы.

И он был настолько ревнив, что стоило ей всего лишь улыбнуться встречному нищему, как он уже обвинял ее в неверности. Она терпеть его не могла, — добавил Хьюго, — и, по правде говоря, я еще не встречал человека, который бы вынес подобное обращение. И тем не менее она умудрялась представить дело на людях так, будто они отлично ладили друг с другом. Они хорошо знают, что к чему, эти милые француженки, и по большей части крепко себе на уме. Постарайся примириться с Лью, и, коль скоро он сходит по тебе с ума, он должен быть достаточно щедрым.

Леона по-прежнему хранила молчание, и он произнес:

— Бесполезно, Леона. Я знаю: ты пытаешься найти какой-нибудь путь к отступлению, но его не существует!

Ты слышишь меня? Не существует! Поэтому я прошу тебя пообещать мне кое-что.

— Что именно? — спросила Леона.

— Я хочу, чтобы ты поклялась мне всем, что для тебя свято, что ты не будешь пытаться убежать от Лью, что ты станешь его женой и выручишь тем самым и себя, и меня! Это единственный выход для нас обоих, Леона, и другого не дано! Обещай мне!

Леона снова закрыла глаза. Она понимала, что, принеся клятву, подпишет себе тем самым смертный приговор. Хьюго знал ее слишком хорошо, чтобы не понять: она сдержит данное слово, чего бы ей это ни стоило. До сих пор подсознательно в ней еще теплилась надежда, что в самый последний момент некий неожиданный поворот событий спасет ее. Вот почему, кроме всего прочего, она так стремилась вернуться в Англию.

В глубине души девушка постоянно помнила о том, что лорд Чард был там.

— Поклянись мне! — настаивал Хьюго.

Все было кончено! У нее не оставалось выхода!

— Я… клянусь… — печально промолвила она.

— Поклянись памятью отца и матери и твоей любовью к ним, — не отступал Хьюго.

— Я… клянусь, — повторила Леона.

Он выпустил ее руку, и голова его бессильно опустилась на подушку. Леона села в кресло у окна, глядя на море. В лучах заходившего солнца оно отливало густым сапфировым цветом, незаметно переходившим в изумрудный у самой линии горизонта. Где-то там, далеко, была Англия! И там же находился человек, которого она любила, которому против ее воли безвозвратно было отдано ее сердце. Оно принадлежало ему — раз и навсегда, знал он об этом или нет.

Леона прикрыла глаза, чтобы не видеть больше перед собою бескрайнюю гладь моря, но чувствовала всем существом, что оно было здесь, рядом, так же как и то, что ее любовь к лорду Чарду осталась с нею, сколь бы упорно она ни пыталась изгнать ее из своей души.

Внезапно она поднялась на ноги и направилась к двери.

— Куда ты собралась? — спросил Хьюго.

— Я хочу немного прогуляться, — ответила Леона, едва не сорвавшись. — Мне нужно подышать свежим воздухом и отвлечься от собственных мыслей. Не бойся, я не убегу. Я же дала тебе честное слово.

Внутренний голос повторил ей то же самое на следующий день, когда мадам Дюпон приняла решение перевезти Хьюго в карете в свой замок под Парижем.

— Мы должны будем выехать сразу после полудня, — говорила она, — если хотим к вечеру прибыть в Амьен, где сделаем первую остановку. Нам придется путешествовать не спеша из-за состояния здоровья Хьюго.

— Да, конечно, — согласилась Леона.

— Это означает, что на несколько часов вы останетесь здесь одна, пока мистер Куэйл не возьмет вас на борт, — сказала мадам Дюпон. — Надеюсь, с вами ничего не случится?

Леона превосходно поняла намек, содержавшийся в ее вопросе, — Со мною все будет в порядке, я буду здесь, когда мистер Куэйл придет за мною, — произнесла она спокойно и твердо.

Мадам Дюпон с нежностью обняла ее за плечи.

— Вы рассуждаете здраво, та petite[45], — заметила она. — Не беспокойтесь. Умная женщина очень скоро сумеет заставить любого мужчину поступать по своему желанию. Вопрос лишь в том, хватит ли у нее ума.

— В таком случае боюсь, что я не подхожу под это определение, — произнесла в ответ Леона.

— Ox, не скажите! — запротестовала мадам Дюпон. — Кроме того, вам это будет легко. Мистер Куэйл влюблен в вас. Только влюбленный мужчина способен на такое донкихотство, как отказ от долга в восемь тысяч фунтов. Со мною все было иначе. Мой муж женился на мне лишь потому, что хотел иметь наследника. У него был только один сын — избалованный, беспутный малый, — и он, уже будучи в преклонных годах, решил обзавестись новой семьей. Он не питал ко мне никакой любви. Ему просто нужна была молодая и здоровая супруга, чтобы производить на свет детей, которым он мог бы дать свое имя. К несчастью, я оказалась не в состоянии исполнить его желание.

— Бедная madame! — воскликнула Леона в порыве сострадания.

— О, не стоит сожалеть обо мне, — отозвалась Иветта Дюпон. — Теперь у меня есть ваш брат, а это для меня в жизни самое главное. Я никогда не думала, что снова смогу обрести его. Когда Хьюго уехал, я чувствовала себя такой несчастной, что мне казалось, будто я вот-вот умру.

И вместе с тем я ничего — qui vaille[46] — не могла изменить.

Она испустила глубокий вздох, словно воспоминание о пережитых ею горестях все еще причиняло ей боль.

— Хьюго квартировал некоторое время в нашем, замке, он рассказывал вам об этом?

— Нет, он ничего мне не говорил, — ответила Леона.

— Вот так мы и встретились, — объяснила Иветта. — Он и несколько других офицеров из союзных армий герцога Веллингтона остановились у нас. Они вели себя очень учтиво и были с нами чрезвычайно любезны. Но едва я увидела Хьюго, между нами сразу возникло — comment dites-vous[47] — какое-то странное чувство, от которого нас бросало в трепет, как только мы приближались друг к другу…

Она стиснула руки, словно охваченная сильным волнением.

— Helas! Мы срывали мгновения счастья, — продолжала она, — а потом Хьюго вернулся в Англию, а я осталась одна… с моим мужем…

В веселом голосе Иветты чувствовался отголосок минувшей драмы, и под влиянием внезапного душевного порыва Леона поцеловала ее.

— Сейчас все уже позади, — сказала она, — и я так рада, что у Хьюги есть вы и что вы позаботитесь о нем.

Прошу вас, не позволяйте ему снова повторять те же самые ошибки. Теперь я понимаю, что он стал игроком только потому, что был глубоко несчастен.

— Я открою вам секрет, — произнесла Иветта Дюпон. — Я не дам ему бездельничать. У человека, который занят делом, просто нет времени на шалости, всегда помните об этом, та cherie.

Все необходимое для того, чтобы сделать путешествие Хьюго удобным и неутомительным, было заранее предусмотрено Иветтой. В экипаж были погружены особые мягкие подушки, фляжки с бренди, бутылки с одеколоном и целый ящик медикаментов, которые, как она утверждала, были совершенно незаменимы в подобных случаях.

И когда наконец мадам Дюпон явилась за Хьюго, она принесла с собою обитый кожей сундук.

— Это для вас, — сказала она Леоне. — Свадебный подарок, та petite, чтобы вам не пришлось идти к нареченному супругу с пустыми руками и без приданого.

Леона открыла сундук. В нем лежали платья, шали и шляпы, все до одного подобранные по самой последней моде.

— Et voila[48], совсем не было времени подогнать их под ваши мерки, — пояснила Иветта. — Но я уверена, что они вам подойдут, разве что кое-где нужно будет немного ушить, — Как вы добры! — воскликнула Леона.

— Се n'est rien[49]. Всего лишь маленький подарок от вашей будущей невестки, которая надеется быть очень счастливой, чего от души желает и вам.

— Благодарю вас, — ответила Леона печально, оживление, вспыхнувшее в ее глазах при виде нарядных вещей, померкло, едва она вспомнила, кто будет любоваться ею в новых туалетах и с какой целью они были ей преподнесены.

— Что вам пригодится больше всего, — продолжала Иветта деловито, — так это плащ, который вам обязательно нужно будет надеть в дорогу. Я выбрала его из собственного гардероба. К сожалению, он не совсем новый, но я не могу позволить вам путешествовать по морю без него.

Она вынула плащ из сундука, и Леона увидела, что подарок действительно был изумительным: из темно-голубого бархата, отороченного спереди с обеих сторон мягким серым мехом, и такой же мех украшал капюшон, который должен был покрывать волосы.

— На море обычно бывает холодно, — произнесла Иветта, поежившись, — и я взяла этот плащ, чтобы надеть его при переезде через Ла-Манш. Dieu merci[50], Хьюго сейчас здесь, в Дьеппе, так что мне он не понадобится.

— Спасибо вам! Большое вам спасибо! — воскликнула Леона. — Вы уверены, что сможете обойтись без него?

— Вполне, — ответила Иветта.

Нагнувшись, она поцеловала Леону, потом приказала слугам подняться наверх и перенести Хьюго в экипаж.

— Я могу идти сам, — запротестовал он.

— Quelle idee![51] — воскликнула Иветта. — Тебя перенесут мои лакеи. После того как ты столько пролежал в постели, малейшее неосторожное движение или слишком крутые ступеньки могут тебе дорого обойтись. Делай, как я тебе говорю. Когда доберешься до дома, можешь разминать свои ноги сколько душе угодно.

Хьюго нехотя согласился, и, пока слуги взбирались по лестнице, Леона зашла к нему в комнату и сжала его в объятиях.

— До свидания, Хьюги! — произнесла она. — Молю бога, чтобы ты нашел свое счастье — мне будет… так… тебя… не хватать!

На этих словах голос ее вдруг сорвался.

— Ты напишешь мне, правда? — отозвался Хьюго. — Расскажи мне о своем замужестве и позаботься о том, чтобы Лью не попался с очередной партией товара.

Пока еще у них нет оснований для предъявления ему обвинения, но помни, что за ним следят.

— Я не забуду, — прошептала Леона каким-то отстраненным тоном.

— Тогда прощай, — сказал Хьюго, мягко целуя ее в щеку, но взгляд его уже был обращен к Иветте, ждавшей в дверях.

Когда экипаж тронулся с места, Леона долго со слезами махала им вслед рукой, стоя на дороге. Он уехал.

Ее брат, единственная родная душа в целом мире, ушел из ее жизни навсегда, и неизвестно было, удастся ли ей когда-нибудь снова его увидеть.

Леона поднялась наверх и принялась укладывать свои немногочисленные вещи в сундук, который подарила ей Иветта. Она не нашла в себе ни смелости, ни желания переодеться в один из своих новых нарядов и осталась в платье, которое она сшила себе сама всего за несколько шиллингов. И поскольку это платье целиком и полностью принадлежало ей, оно было куда дороже, чем роскошные дорогие туалеты, которые ее будущая невестка столь великодушно предложила ей в качестве приданого.

Но теплый плащ пришелся как нельзя более кстати.

Хотя день выдался жарким, она знала море достаточно хорошо и понимала, что к ночи поднимется пронизывающий ветер, продувающий насквозь тонкую ткань летней одежды.

Время шло. Леона по-прежнему ждала. Солнце медленно клонилось к закату, бросая на море золотистые отблески. Хозяин трактира принес ей еду, но, как она ни старалась, ей едва удалось проглотить несколько кусочков.

Она ждала! Ждала, как, наверное, с незапамятных времен ждали заключенные звука шагов тюремщика, поворачивающего ключ в двери камеры.

Лью все не приходил, и Леона начала недоумевать, не забыл ли он о ее существовании. Последняя отчаянная надежда вспыхнула в ее сердце — быть может, в конце концов он раскаялся в своем решении и намерен отплыть в Англию, оставив ее одну.

Но позже, в сгустившихся сумерках, она услышала его надменный голос, когда он разговаривал внизу с трактирщиком, и звук его шагов, когда он поднимался по лестнице. Едва уловив неясный шум, она почувствовала лихорадочную дрожь, ее сердечко испуганно забилось, губы внезапно стали сухими.

Он пришел за нею! Человек, за которого она должна выйти замуж, который поклялся, что ей никогда не удастся ускользнуть от него. Все выше и выше по ступенькам раздавались его шаги, и наконец он распахнул дверь высокопарным жестом, словно возвещая о своем прибытии.

Он, как всегда, был безукоризненно одет, с высоким галстуком, ниспадавшим с плеч плащом, поддерживаемым позолоченной цепочкой, и небрежно надетым набекрень высоким цилиндром. А она уже успела забыть — так, по крайней мере, ей казалось, — каким рослым и широкоплечим он был и какой страх внушало ей сочетание недюжинной физической силы с властностью и самонадеянностью.

— Вы готовы? — осведомился он, и, несмотря на все усилия, она не могла промолвить в ответ ни слова.

— Очевидно, моя нареченная невеста вне себя от радости, что видит меня, — произнес он. — Впрочем, нам и не следовало ожидать на первых порах чересчур бурных восторгов. Это наступит позднее, когда я научу вас, моя дорогая Леона, что значит любить, — к сожалению, в вашем воспитании этим существенным вопросом слишком долго пренебрегали.

» Он выпил лишнего, — подумала Леона, — вероятно, празднуя свой предстоящий брак «. И теперь, пока он шел к ней через всю комнату, она заметила при свете свечи, что лицо его покрылось легким румянцем, а глаза угрожающе поблескивали.

— К вашим услугам, мадам.

Лью поклонился с преувеличенной почтительностью, и девушка поняла, что он старается ее уязвить.

— Нам уже пора отправляться? — спросила она, изо всех сил стараясь придать своему голосу холодное и равнодушное выражение, но вопреки ее воле он звучал нерешительно и испуганно.

— Да, нам пора отправляться, — эхом отозвался Лью. — Разве вас не радует мысль снова увидеть Англию? Оказаться у себя в Ракли? До сих пор это был ваш собственный дом — отныне вам придется делить его со мною, его новым хозяином!

Леона глубоко вздохнула и стиснула пальцы Она догадывалась, что он пытался вывести ее из себя, но решила не говорить и не делать ничего, что могло бы вызвать у него еще большее возбуждение.

— Мой багаж уже собран, — сказала она робко, указав на стоявший на полу сундук. — Мы можем… идти?

— Всему свой черед, — ответил он — Пока что ваш прием не показался мне особенно теплым.

— Я просто подумала о времени, — произнесла Леона. — Мы должны , успеть к приливу, разве не так?

Лью негромко рассмеялся в ответ. Без сомнения, он понял, что она старалась его умиротворить, и играл с нею, словно кот с пойманной мышкой.

— Так умна! Так практична! — воскликнул он. — Какую полезную жену я себе приобрел. Я на самом деле верю, что вы стоите тех восьми тысяч фунтов, которые я за вас заплатил.

Леоне показалось, что ее ударили по лицу. Оскорбление было почти нестерпимым, и все же усилием воли она заставила себя не обращать на него внимания.

— Нам пора в путь, — сказала она. — Если можно, пришлите кого-либо из ваших людей за моим багажом.

Девушка хотела пройти мимо него, но стоило ей сделать шаг вперед, как она поняла свою ошибку. Он протянул руки и привлек ее к себе, сжимая в объятиях. Над ее головою раздался его смех. Это ловец смеялся над тщетными попытками вспархивающей в клетке птички вырваться на свободу.

— Только один поцелуй перед уходом, — услышала она его слова. — Это не значит, что у нас не хватит времени для поцелуев, когда мы доберемся до Англии.

Разве вы не взволнованы при мысли о завтрашней ночи, когда вы будете носить мое имя, когда мы будем лежать вместе в нашей супружеской спальне в Ракли и с этой минуты между нами не останется никаких секретов?

Она, как могла, старалась сохранить спокойствие и хладнокровие, но все оказалось напрасно. Теперь она отчаянно сопротивлялась, оттолкнув его ударом кулачка в грудь, прилагая все усилия, чтобы вырваться из плена огромных ручищ, словно душивших ее в объятиях.

— Пустите… меня!

Это было похоже на крик ребенка, испугавшегося темноты.

— Умоляю , пустите меня!

И затем ее голос вдруг затих под давлением его губ — горячих, алчных, требовательных губ, всецело подчинивших ее своей власти, заглушая ее протесты и истощая ее последние силы.

Ей показалось тогда, что она погружалась все глубже и глубже в мрачную бездну, откуда никто не мог ее спасти. Но когда девушка уже подумала, что вот-вот потеряет сознание, когда она достигла таких глубин ужаса и отчаяния, что, как ей представлялось, она не в состоянии была больше этого выдержать, он отпустил ее.

— Сейчас нет времени, — произнес он хриплым от страсти голосом. — И, как вы уже заметили, прилив не заставит себя ждать.

На одно ужасное мгновение их губы оказались рядом, после чего он грубо оттолкнул ее от себя, словно она намеренно разжигала в нем желание. Она пошатнулась, внезапно лишившись опоры, замерла в нерешительности, опершись рукою о стену, пока один взгляд на его лицо, искаженное вожделением и порочными страстями, не заставил ее стремительно броситься прочь от него вниз по ступенькам.

Откуда-то сзади до нее доносился голос Лью Куэйла, подзывавшего слуг, чтобы отнести вниз ее сундук. Она очутилась на мостовой, ощутив прикосновение прохладного вечернего ветерка к своим щекам.

На какое-то мгновение у нее возникла мысль убежать отсюда куда глаза глядят, броситься в соленые волны моря, плескавшегося о набережную, предпочесть смерть бесконечной муке унижения.

И тут она вспомнила свое обещание, слово чести, данное ею Хьюго во имя всего, что было для нее свято.

Она должна выйти замуж за Лью! У нее не оставалось другого выбора.

Глава 12

Гребцы уже заняли свои места у весел, когда Леона и Лью Куэйл, сопровождаемые мальчишкой в лохмотьях, несущим пылающий факел, добрались до яхты. Какой-то мужчина с фонарем, едва заметив их, поспешил им навстречу.

— Не пропустить бы прилив, мистер Куэйл, — произнес он, обращаясь к Лью.

— Мы его не пропустим, — отозвался Лью беспечным тоном.

Человек с фонарем искоса взглянул на Леону и, когда она поднялась на борт, что-то бессвязно пробурчал себе под нос. Однако один из гребцов на палубе оказался не столь осторожным в выражениях.

— Женщина на корабле никогда не приносит ничего, кроме несчастья, — проворчал он.

— Несчастьем для тебя будет, если ты останешься на берегу, стоит мне услышать от тебя еще хоть одно словечко, — сердито оборвал его Лью и, приняв руку Леоны, чтобы помочь ей спуститься с мола по трапу яхты, добавил:

— Моя будущая жена должна принести всем нам удачу. Позвольте мне представить вам, джентльмены, мисс Леону Ракли из Ракли-Касл, где в скором времени я намерен поселиться.

В колеблющемся свете фонаря Леона увидела их лица — выражение изумления на одних, огонек восхищения в глазах других, во взглядах некоторых, как ей показалось, промелькнуло нечто похожее на сочувствие, хотя она не была в этом уверена.

Не промолвив ни слова, она отвернулась и ощупью добралась до каюты. Лью забрал фонарь у человека, стоявшего наверху на пристани, и последовал за нею, так что, когда Леона вошла туда через узкую дверцу, она заметила, что каюта по-прежнему была завалена до отказа грузом всех сортов и разновидностей, но от ее взгляда не ускользнул появившийся здесь новый предмет, дополнявший обстановку, — помещенная у самой близкой к двери стены кушетка, обложенная атласными подушками. Она выделялась на общем фоне ярким цветастым пятном и, без сомнения, пришлась бы более к месту в одном из множества домов сомнительной репутации, обслуживавших моряков, у которых хватало денег на развлечения, чем в качестве украшения каюты корабля.

Лью высоко приподнял над нею фонарь.

— Вы видите, я подумал о вашем покое, — сказал он.

— Благодарю вас, — коротко отозвалась Леона. Это были ее первые слова, обращенные к нему с того момента, как они покинули меблированные комнаты.

— Если во время плавания у меня будет время, чтобы разделить ее с вами, я не откажусь, — произнес он язвительно. — Вам бы это было приятно, не правда ли, моя обожаемая невеста?

Она не отвечала, и Лью снова рассмеялся — тихо, но, как ей показалось, зловеще. Затем, подвесив фонарь на крюк, прикрепленный к одной из балок, он вышел из каюты, и с наружной стороны палубы до девушки донесся его голос, приказывавший отдать швартовы.

— Удвойте ваши старания, парни, и я удвою вашу плату, — говорил он. — В конце этого плавания нас всех ожидает солидный куш.

Скрип весел, плеск воды и колеблющийся свет фонаря свидетельствовали о том, что они отчалили от берега. Корабль уже начал слегка раскачиваться на волнах, и, так как ничего другого ей не оставалось, Леона опустилась на кушетку, ощущая под собой мягкий атлас пестро разукрашенных подушек и одновременно испытывая отвращение к этому олицетворению роскоши дешевых притонов.

Леона развязала тесемки плаща, который она плотно обернула вокруг плеч, спасаясь от пронизывающего холодного ветра, и отбросила с волос капюшон, машинально оправляя непокорные локоны и одновременно прислушиваясь к тому, что происходило снаружи.

Лью как раз выводил корабль из гавани.

— Пять румбов право руля! — услышала она его команду, обращенную к рулевому. — Десять румбов! Болван!

Тут мель!

Гребцы принялись потихоньку беседовать между собой. Трудно было разобрать, о чем они говорили, но у нее возникло ощущение, что разговор шел о ней и о предполагаемом браке Лью.

Леона с тоской подумала о том, какие слухи этот брак должен был вызвать по всей округе. Лью в равной степени ненавидели и боялись, в то время как ее отец пользовался всеобщей любовью. Жители Элфристона и обитатели поместья едва ли пожелают видеть человека, которого они считали выскочкой и средоточием всех пороков, хозяином замка Ракли.

Кроме того, ей было больно даже представить себе Лью Куэйла сидящим в кресле ее отца, перебирающим жадными пальцами дорогие ее сердцу вещи, принадлежавшие ее матери, отдающим приказания старому Брэмуэллу и, возможно, даже осыпающим его бранью за медлительность и неповоротливость.

Это были лишь некоторые из тех мелких неприятностей, которые ей предстояло вынести, и вынести безропотно. Леона спрашивала себя, сколько должно пройти времени, прежде чем ее душа окончательно окаменеет и она станет полностью равнодушной ко всему, что происходит с ее телом. Удастся ли ему когда-нибудь подчинить себе ее чувства и волю, безжалостно и бесповоротно подавив последние остатки сопротивления?

Она сидела, уставившись в одну точку невидящим взглядом и сложив перед собою руки, словно в молитве, когда Лью вернулся в каюту. Дверь была слегка приоткрыта. Теперь он плотно затворил ее, и Леона украдкой бросила на него беглый взгляд, стараясь казаться спокойной, но ощущая вместе с тем напряжение в каждом нерве тела, глаза ее расширились от страха.

— Мы в открытом море, — бросил он.

Лью пересек каюту и уселся рядом с Леоной, откинувшись на подушки и пристально наблюдая за ней, в то время как она старалась отодвинуться от него как можно дальше.

— Удобно? — спросил он наконец с улыбкой на губах.

— Да… спасибо… — пробормотала она в ответ. — С вашей стороны было очень любезно найти для меня… подходящее сиденье.

Слова эти вырвались у нее через силу, и все же Леона сознавала, что того требовала обычная вежливость.

— В самом деле, любезно! — заметил Лью с усмешкой. — В первый раз вы предъявили мне подобное обвинение. Ну что ж, мы с вами уже на пути домой. Разве не этого вы так хотели?

— Сколько времени займет плавание? — спросила Леона, зная, что он следит за нею, чувствуя, что молчание между ними таит в себе угрозу.

— Не более чем три часа, — ответил он. — Все складывается в нашу пользу. Когда мы выгрузим товар на берег, мы наймем экипаж и поедем домой, вы и я. Мы можем остановиться в доме викария и передать старому дураку, чтобы ближе к вечеру он приготовился нас обвенчать.

Леону обидел такой отзыв о викарии. Он действительно был уже довольно стар, но она любила его, так как он был близким другом ее покойных родителей.

— Надо… ли… так спешить? — спросила она слегка дрожавшим от страха голосом.

— К вашему сведению, — ответил он, — следующую ночь я намерен провести в замке Ракли.

Глаза его были прикованы к ее губам, и она поспешно отвернулась, слишком хорошо понимая скрытый за его словами недвусмысленный намек.

— Придвиньтесь! — внезапно произнес он.

Она вопросительно взглянула на него и увидела его протянутую руку.

— Ближе! — скомандовал он. — Я устал смотреть, как вы сидите тут с видом безвинной страдалицы и ведете себя так, как будто я покрыт с ног до головы грязью, о которую вы боитесь замарать свои пальчики. Вы дали слово стать моей женой, моя прелесть. Чем скорее вы привыкнете ко мне, тем лучше. Придвиньтесь, говорю я вам!

Леона хотела было вскочить на ноги, но он оказался более проворным и, схватив ее за руку, притянул к себе.

Она сопротивлялась, как умела, пытаясь противостоять его огромной, подавляющей силе. Медленно, но верно он привлекал ее все ближе и ближе к себе.

— Вам придется привыкнуть к послушанию, — продолжал он, на губах его по-прежнему играла усмешка. — Именно в этом вы должны будете принести клятву во время брачного обряда, и можете не сомневаться, я заставлю вас ее сдержать. Придвиньтесь, я сказал! Еще ближе!

Ей пришлось подчиниться ему, поскольку другого выхода у нее не было. Насильно усадив девушку рядом с собой, он высвободил ее запястье, обвил рукой ее талию, и ее голова оказалась у него на плече.

— Ну вот, так удобнее, — произнес Лью, и тут другая его рука взметнулась вверх, обнимая ее теплую округлую шею, под белой кожей которой от охватившего ее страха бешено пульсировала крохотная жилка.

— Наверное… наверное, вам нужно быть… на палубе, чтобы… следить за курсом? — задыхаясь, пробормотала Леона, слова с трудом срывались с ее дрожавших от ужаса губ.

— Мои люди знают, куда плыть, — ответил он, — так же как и то, что у меня сейчас есть куда более приятное занятие. Вам действительно так не терпится отделаться от меня?

В вопросе прозвучала издевка, и сейчас его рука грубо задрала вверх ее подбородок.

— Пожалуйста… пожалуйста, Лью… — взмолилась она.

Ей не хотелось ничего ему говорить, сохраняя в страдании молчаливое достоинство, но, несмотря на это, сама его близость казалась ей невыносимой.

— Пожалуйста, Лью… — передразнил он ее. — Какие тут могут быть» пожалуйста «? Уж не намерены ли вы каждую ночь умолять меня отпустить вас без возмещения?

О нет! Вы должны быть паинькой. Вам придется уплатить мне сполна, и по собственной воле. Восемь тысяч фунтов! Это огромная сумма, моя дорогая.

Его пальцы поглаживали ее шею, и она была словно загипнотизирована их давлением. Девушка смотрела ему в лицо округлившимися от страха глазами, похожими на глаза зверька, попавшего в западню, из которой, как ему заранее было известно, не существовало выхода.

— Здесь не должно быть никакого обмана, — произнес он. — Вы будете платить, моя дорогая, пока я от вас этого хочу, и никакие крики и мольбы не помешают мне получить без остатка все, что мне причитается.

Внезапно он нагнулся и поцеловал ее. От него разило спиртным, но руки его держали ее, словно в тисках, и она не могла уклониться от прикосновения его жадных губ. Она только терпела, терзаемая отчаянием, пока он не откинулся на подушки, все еще не ослабляя своей хватки.

— Черт бы вас побрал! — воскликнул он. — Вы своим холодом способны превратить любого мужчину в ледяную глыбу. Но я сумею добиться вашей любви, как раньше добивался благосклонности женщин гораздо лучше вас. Придет время, когда вы станете выпрашивать у меня поцелуи, и тогда, вероятно, я найду себе кого-нибудь понежнее и поуступчивее.

Он замолчал на мгновение и затем встряхнул ее, словно хищник пойманную им жертву.

— Но до тех пор, пока я от вас не устану, — продолжал он, — вы дадите мне все, что я пожелаю, и незамедлительно — слышите? Отвечайте! Вы меня слышите?

Лью ждал ее ответа, и он наконец сорвался с ее бледных пересохших губ.

— Я… я слышу, — прошептала Леона.

— Тогда не забывайте об этом, — отозвался Лью. — Не забывайте, что скоро вы станете миссис Куэйл из Ракли-Касл! Миссис Куэйл! Моя жена! Женщина, которая всецело принадлежит мне!

Он снова резко встряхнул ее, после чего, словно сама ее беспомощность возбуждала его, принялся шарить под плащом девушки по лифу ее платья. Она чуть вскрикнула и попыталась оттолкнуть его, но понимала, что при ее слабости ему потребовалось бы всего несколько секунд, чтобы получить то, к чему он так страстно стремился.

Потом, когда он снова швырнул ее на кушетку и она услышала треск рвущейся под его грубыми пальцами ткани, снаружи вдруг раздался чей-то громкий крик:

— Мистер Куэйл! Мистер Куэйл!

Этот звук заставил Лью тотчас вскочить на ноги.

Без единого слова он выпустил Леону из рук и, поспешно метнувшись к двери, распахнул ее на мгновение, чтобы впустить в каюту поток свежего воздуха. Затем он плотно прикрыл ее за собою.

— Канонерка![52] Вон там!

Леона ясно расслышала эти слова и команду Лью:

— Лево руля! Самый полный вперед! Возможно, они нас не заметили.

Леона почувствовала, что судно повернулось на другой галс, вслед за тем до нее снова донесся голос Лью:

— Гребите, черт бы вас побрал! Гребите, если вам жизнь дорога! Они нас увидели!

Корабль устремился вперед с немыслимой, как показалось ей, скоростью. Мужчины налегали на весла, одновременно разражаясь чуть слышными ругательствами.

— Мы уходим от них! — Она ясно различила сильное волнение в голосе Лью, когда он добавил:

— Быстрее, парни, мы выкрутимся. Мы ускользнем у них из-под носа, и в темноте они не смогут нас преследовать.

Воцарилось молчание, нарушаемое только приглушенным ворчанием гребцов и скрипом весел в уключинах, равномерно, с легким всплеском, погружавшихся в воду и снова взмывавших вверх.

— Наша взяла!

Сейчас в голосе Лью звучало облегчение, и потом внезапно до нее донесся новый крик:

— Взгляните, мистер, налево, налево!

— Еще один чертов корабль!

По тону Лью Леона поняла, что он был в ярости.

— Может быть, торговое судно? — предположил кто-то.

— Нет, это военный корабль!

— Право руля! Право руля! — скомандовал Лью.

Затем вдруг раздался оглушительный выстрел, резкий всплеск воды, и кто-то из гребцов, по-видимому, совсем еще подросток, произнес дрожащим голосом:

— Они стреляют в нас!

— Не останавливайтесь! — закричал Лью. — Мы еще можем от них скрыться. Продолжайте грести.

Последовал еще один выстрел, за ним всплеск, и тот же самый юношеский голос пронзительно воскликнул;

— Отец небесный, помоги нам! Они нас окружают.

— Ваши пистолеты заряжены? — спросил Лью.

— Да, да, сэр.

— Тогда, как только они приблизятся, будьте готовы выстрелами расчистить проход.

Выстрел снова повторился — на этот раз, как показалось Леоне, в угрожающей близости от борта яхты.

Затем она смутно различила, как чей-то незнакомый голос крикнул:

— Сдавайтесь! Именем его величества короля Георга Четвертого я приказываю вам сдаться!

— Гребите живее! — воскликнул Лью. — Не сбавляйте скорости!

К этому времени он снова положил руль судна направо.

— Мы еще зададим им жару! — распалялся он.

— Там другой корабль, мистер. Канонерка. Они нас догоняют!

— Продолжайте грести! — скомандовал Лью, и Леона поняла, что теперь он говорил сквозь стиснутые зубы.

— Сдавайтесь, или мы пустим ваше судно ко дну!

Сейчас уже невозможно было ошибиться. Команду достаточно ясно могли расслышать все.

— Они собираются взять нас на абордаж, — донесся до Леоны голос Лью. — Будьте готовы дорого продать ваши жизни. Помните, что вас ожидает, если вы попадетесь, — семь лет каторги или виселица. Если нам суждено умереть, мы заберем большую часть из них с собой.

Ответом ему послужила еще одна вспышка огня, и теперь Леона поняла, что корма корабля была пробита. Она услышала пронзительный вопль человека, корчившегося в агонии, и затем последовала череда беспорядочных выстрелов — некоторые, как она догадалась, раздавались с борта приближавшегося корабля, некоторые — со стороны экипажа яхты, бросившего весла.

И посреди всего этого кромешного ада до нее доносился голос Лью, выкрикивавшего какие-то приказания. Девушка, шатаясь, поднялась на ноги, но тут же снова с силой была отброшена на пол — по-видимому, яхта столкнулась с другим судном. Она осталась лежать неподвижно, слишком испуганная, чтобы пошевелиться. Шум снаружи был неописуемым. Ругательства, вопли, стоны раненых, мучившихся от невыносимой боли, перекрывали грохот выстрелов и внезапный лязг стали — должно быть, оборонявшиеся пустили в ход абордажные сабли, которые, как она заметила, многие из них носили на поясах.

Неожиданно шум как-то сразу заглох. Яхта раскачивалась на волнах из стороны в сторону, сотрясаемая толчками. Леона приподнялась на локте, и в этот момент дверь каюты распахнулась. Девушка увидела несколько незнакомых лиц, изумленно уставившихся на нее, и по форме признала в вошедших военных моряков.

— Господи, помилуй! — воскликнул один из них. — Здесь, на борту, женщина!

— Отведем ее к капитану, — отозвался другой.

Он приблизился к Леоне и взял ее под руку, помогая ей встать.

— Все уже кончено, мадам, — обратился он к ней. — Будьте любезны проследовать с нами на борт корабля его величества» Морской ястреб «.

— Что… случилось? — только и могла спросить Леона.

— Капитан вам все объяснит, мадам.

Человек, говоривший с нею, — судя по виду, старшина флота, — снял фонарь с крюка и, держа его низко над дощатым настилом, проводил Леону за дверь каюты.

Снаружи ее глазам предстала картина разрушения, при виде которой с ее губ сорвался крик ужаса.

Человеческие тела, застывшие в гротескных позах смерти, лежали на палубе яхты. Через брешь в корме просачивалась вода, и над всем этим возвышался военный корабль — внушительных размеров судно, снабженное пушками, жерла которых зловеще торчали в разные стороны из-под верхней палубы.

— Внимательно следите за грузом, — вдруг раздался голос над их головами.

— Здесь какая-то дама, сэр, — ответил старшина.

— Дама! Боже праведный! Что там еще такое? — послышалось восклицание. — Поднимите ее на палубу, Стивене!

— Есть, сэр! Здесь небольшой подъем, мадам, но я полагаю, вы с ним справитесь, — сказал старшина, и с его помощью Леона вскарабкалась по веревочной лестнице, перелезла через планшир[53] и ступила на палубу военного корабля.

Здесь ей бросилось в глаза огромное множество людей, суетливо сновавших взад и вперед — как потом ей стало ясно, они занимались переноской раненых с борта яхты и укладывали их с противоположного края палубы. У самого носа корабля Леона заметила небольшую группу офицеров, собравшихся тесным кружком.

Когда она поднялась на борт, все они, как по команде, обернулись в ее сторону, и она увидела, что среди них находился человек, не носивший униформы, в широкополой шляпе и длинном темном плаще.

Леона почувствовала, как вдруг подскочило сердце в ее груди, и поняла, едва он устремился к ней, что вопреки всем доводам рассудка ожидала найти его здесь.

Девушка увидела, как оживилось его лицо, и у нее создалось ощущение, что в своем воображении она тоже бросилась бежать ему навстречу, хотя не сделала ни единого движения.

— Леона! Я даже представить себе не мог, что вы окажетесь на борту.

Она пыталась ответить ему, но слова почему-то не шли с языка. Вместо этого она вложила свои ладони в его руки и осталась стоять рядом, ухватившись за него, словно утопающий за свою единственную надежду на спасение.

— Мы стреляли в вас! Вас могли убить! — взволнованно произнес лорд Чард, и девушка уловила в его голосе ту самую нотку, о которой мечтала с такой страстностью и тоской. Только сейчас она осмелилась поднять на него глаза, светившиеся непередаваемым облегчением от сознания того, что он держал ее за руку, что она была в безопасности. Но Леона все еще не могла заговорить и только не отрываясь смотрела на него, запрокинув тонкое личико, обрамленное мехом капюшона, глаза ее сияли при свете корабельного фонаря, прикрепленного к мачте над их головами.

Внезапный стон одного из раненых напомнил лорду Чарду, где они находились и что происходило вокруг, и он быстро произнес, обращаясь к Леоне:

— Позвольте мне проводить вас в каюту капитана.

Он увлек ее за собою вдоль палубы туда, где на корме дежурный матрос открыл перед ними дверь каюты, давая им войти. Она была довольно скромно обставлена, но показалась Леоне очень теплой и уютной, с фонарем, подвешенным к балке, удобными стульями у дубового стола и койкой в самом дальнем углу, отгороженной красными драпировками.

Леона прошла через каюту и уселась в кресло с высокой спинкой, которое пододвинул ей лорд Чард. И теперь наконец она смогла получше рассмотреть его, невольно подмечая, каким сильным и неотразимо привлекательным он был.

Он положил шляпу и плащ на стул и с явным нетерпением приблизился к ней.

— Я не могу поверить, что это правда, — с чувством произнес он, — что вы здесь и вам ничто не грозит. Расскажите мне, где вы были? Что с вами случилось?

Леона глубоко вздохнула. Сейчас, вновь обретя дар речи, она осознала, сколь многое ей нужно было сказать ему. Но как раз в это мгновение раздался стук в дверь.

— Войдите! — отозвался лорд Чард машинально, однако глаза его были прикованы к Леоне, улавливая каждое движение ее губ.

— Капитан кланяется вам, сэр, — сообщил вошедший матрос, — но им удалось найти того человека, которого разыскивала ваша светлость. Хирург говорит, его дела плохи, и он просит к себе леди.

— Просит к себе леди? — повторил лорд Чард, словно не веря собственным ушам.

— Да, в самом деле! — раздался другой голос, и в дверном проеме появился капитан. Завидев Леону, он снял фуражку и отвесил ей несколько неуклюжий поклон. — Прошу прощения, мадам, но я думаю, будет правильнее сообщить вам, что Лью Куэйл — если не ошибаюсь, именно так зовут того контрабандиста — желает видеть вас.

По словам хирурга, времени осталось совсем мало. Он очень тяжело ранен.

— Тогда я должна пойти к нему, — сказала Леона.

Она поднялась с кресла и, не глядя на лорда Чарда, но ясно сознавая, что он следовал за нею, направилась в сопровождении капитана через всю палубу и затем вниз по крутым ступенькам туда, где в пространстве между палубами лежали перенесенные сюда раненые.

Лью среди них не было — его поместили в каюту.

Она оказалась довольно невзрачным местом с единственной койкой, на которой лежал умирающий, но по крайней мере, подумала Леона в порыве внезапного сострадания, он мог покинуть этот мир в одиночестве.

Хирург как раз склонился над ним, когда капитан, придерживая дверь, жестом пригласил Леону войти.

Лью лежал с закрытыми глазами, и на мгновение ей показалось, что он был уже мертв.

— Он ранен выстрелом в грудь, мадам, — сказал хирург. — Весь бок у него раздроблен. Боюсь, что мне ничего не удастся сделать.

— Он в сознании? — спросила Леона.

— Был, — ответил хирург, — и все время спрашивал вас.

При звуке голоса Леоны Лью открыл глаза.

— Это вы, Леона? — спросил он.

— Да, — отозвалась девушка. — Я здесь.

— А капитан? Где этот проклятый капитан? — произнес Лью, почти сверхчеловеческим усилием воли повышая голос.

— Я тоже здесь, — ответил капитан, приблизившись к койке.

Затем он добавил через плечо, обращаясь к лорду Чарду:

— Не желаете ли вы спросить о чем-нибудь этого человека?

— Не сейчас, — отозвался лорд Чард. — В этом нет необходимости.

— Вы и есть капитан — капитан этого корабля? — спросил Лью с койки, и Леона заметала, что он пытался сосредоточить свой взгляд.

— Да, он самый! Капитан Далгиш, если вам угодно знать мое имя.

— Раз так, капитан Далгиш, — продолжал Лью, — я требую, чтобы вы обвенчали меня здесь и сейчас же с этой дамой. Вы имеете на это право, как командир одного из судов его величества.

— Обвенчать вас?! — воскликнул капитан, не скрывая удивления.

— Да, обвенчать. Вы же не можете отказать умирающему в его последней просьбе.

— Нет, но… — Капитан был явно изумлен и даже потрясен подобным заявлением. Он взглянул сначала на Лью, затем на Леону и наконец произнес:

— Конечно, если дама пожелает…

— Я этого желаю, — отрезал Лью. — Вы меня слышите?

Он, несомненно, сильно страдал от боли, вокруг его рта залегли глубокие складки, и лицо, несмотря на загар, казалось мертвенно-бледным, на лбу выступили крупные капли пота. Хирург перевязал его грудь бинтами, но Леона заметила, что кровь уже начала просачиваться сквозь них, выделяясь багровыми пятнами.

Одной рукой он, по-видимому, не в состоянии был пошевелить, но другой упорно шарил вокруг себя, и, охваченная жалостью, Леона, догадавшись, что именно он искал, вложила его руку в свою и почувствовала крепкое пожатие его пальцев.

— Обвенчайте нас, — повторил Лью. — Торопитесь, пока еще есть время.

— Вы действительно хотите этого, мадам? — Капитан задал этот вопрос очень тихо, обращаясь только к Леоне, но Лью все слышал.

— Скажите ему, — процедил он сквозь зубы, стиснув ей руку так, что, несмотря на всю свою слабость, он едва не причинил ей боль. — Скажите ему.

— Я… я хочу этого… Я… выйду за него замуж. — Голос ее звучал странно даже для нее самой, и все же он был ясным и четким. Она не смотрела на лорда Чарда. Она не осмеливалась взглянуть на него. Но она отчетливо сознавала, что он стоял здесь же, в тени, словно обратившись в камень.

— Превосходно!

Капитан окинул взглядом комнату и увидел Библию и требник, лежавшие на столике у кровати. Он взял требник и начал перелистывать страницы в поисках венчальной молитвы. Даже Леоне его действия казались раздражающе медленными.

— Скорее! Скорее!

Лью едва выдохнул из себя последние слова, но его стальная хватка, с которой он сжимал пальцы Леоны, не ослабевала. У нее создалось ощущение, что он не только удерживал ее рядом с собой, но и не давал ей упасть.

Каюта словно поплыла вокруг нее, и все же она знала, что не потеряет сознания.

Она ясно расслышала голос капитана, читавшего первые строки молитвы звонко и отчетливо, неторопливым, серьезным тоном человека, которому уже приходилось отправлять немало служб, почти наизусть знающего Священное Писание.

— Как вас зовут?

Он оторвался от чтения, обращаясь с вопросом к Лью, и Леона могла заметить, что тому стоило большого труда ответить на него.

— Льюэллин… Александр…

Слова с запинкою срывались с его губ, и она увидела, что хирург подался вперед, как бы желая помочь ему, и затем убедился, что здесь он был бессилен.

Капитан обернулся к Леоне:

— А ваше имя?

— Леона Мэри.

— Отлично, повторяйте за мною. Я, Льюэллин Александр…

— Я, Лью. — .эллин… Александр…

— Беру тебя, Леона Мэри…

— Б…беру тебя, Ле…она Мэри…

Она почувствовала, как пальцы Лью сжались плотнее, уловила слабое ударение на слове» беру «, и затем, едва он выговорил ее имя, из его горла вдруг вырвался предсмертный хрип, по всему телу пробежала судорога, и не успела она вскрикнуть от ужаса и жалости, как он рухнул на постель.

» Беру тебя, Леона Мэри…«

Его последние слова, казалось, все еще висели в воздухе. Она еще слышала их, еще слышала ту нотку торжества в его голосе, с которой он умер.

Хирург накрыл лицо Лью полотенцем.

— Сожалею, мадам, мы больше ничего не могли сделать, — произнес он мягко.

Леона отвернулась от койки, почти бессознательно отыскивая взглядом лорда Чарда в надежде на его понимание и сочувствие. Но его здесь не оказалось.

Дверь каюты была распахнута настежь, и он уже ушел.

— Могу ли я проводить вас обратно на палубу, мадам?

Поддерживаемая капитаном, девушка пробралась мимо рядов раненых, ожидавших помощи хирурга, и поднялась по ступенькам трала на верхнюю палубу. Поднятые паруса уже вздымались на ветру, матросы бегали от одного борта к другому, и не было никаких признаков, свидетельствовавших о том, что здесь произошло нечто чрезвычайное, за исключением сваленного в углу палубы груза, захваченного на яхте. Тюки с шелком и кружевами, бочки с бренди и корзины с чаем — все те дорогие товары, которые Лью намеревался отправить на продажу, теперь были конфискованы таможенной службой его величества.

Капитан открыл дверь своей каюты.

— Надеюсь, вам здесь будет удобно, мадам. Я распоряжусь принести вам рюмочку вина. Мне кажется, вам это не помешает после того чудовищного испытания, через которое вам только что пришлось пройти.

Леона уселась в кресло, крепко стиснув пальцы.

Когда один из моряков доставил в каюту вино, она даже не прикоснулась к нему, оставив рюмку и графин стоять на столе. Она ждала! Ждала, что дверь откроется и лорд Чард придет к ней.

По мере того как время шло и корабль, судя по усиливавшейся бортовой качке, достиг середины Ла-Манша, девушка поняла, что он не появится. И тогда ее охватило ощущение собственного бессилия, почти столь же удручающее, как и ее отчаяние несколькими часами раньше.

Как она могла все ему объяснить? Дать ему понять, что из соображений чести она была не вправе отказаться от брака с Лью?

Она неподвижно сидела в кресле и ждала — снова, снова и снова ждала! Но без малейшего проблеска надежды и с полной уверенностью, что он не придет, пока перед самым рассветом к ней не заглянул капитан, чтобы сообщить, что они находятся в виду земли.

— Лорд Чард попросил меня уведомить вас, мадам, что мы условились высадить вас на берег поблизости от Ракли-Касл. Мы бросили якорь как раз Напротив бухты, и шлюпка заберет вас.

— Благодарю вас, вы очень любезны, — отозвалась Леона.

— Это было предложение его светлости, — пояснил капитан. — Мы доставим арестованных в Ньюхэйвен, но он полагает, что для вас было бы желательно избежать тяжкой обязанности давать против них показания в публичном суде, пока вы не успеете как следует отдохнуть после вашей поездки.

— Давать против них показания! — повторила ошеломленная Леона.

— Ну разумеется, мадам! — ответил капитан. — К сожалению, вам придется это сделать.

— Но я этого вовсе не хочу! — воскликнула Леона. — Большинство людей были обманом или шантажом вовлечены в это предприятие.

Капитан улыбнулся.

— Боюсь, что вам будет стоить немалого труда заставить любого судью поверить в это, — заметил он. — Слишком много убийств, слишком много преступлений на совести этих людей, особенно из шайки мистера Куэйла. — Сознавая, что его упоминание о Лью Куэйле было бестактным, и закашлявшись, чтобы как-то загладить неловкость, он поспешно добавил:

— Если вы будете так добры пройти на палубу… Мы только что обнаружили сундук, который, судя по всему, принадлежит вам, и мои люди уже опустили его в шлюпку.

— Я готова, — произнесла Леона. Капитан открыл перед нею дверь, и она вышла из каюты.

На востоке бледно-серое небо уже окрасили слабые золотисто-багряные проблески зари, хотя звезды еще не погасли. Было холодно, и она закуталась в плащ, прикрыв волосы капюшоном. Лорд Чард уже поджидал ее. Она взглянула в его сторону и поняла, что он избегает смотреть ей в глаза.

— Примите мою признательность, капитан Далгиш, — сказал он, пожимая руку капитану. — Я поставлю его величество в известность о той блестящей работе, которая была проделана этой ночью лично вами и вашими подчиненными. Можете быть уверены, что король по заслугам наградит всех членов экипажа» Морского ястреба «, принимавших участие в этой операции.

— Мы чрезвычайно гордимся, милорд, представившимся нам случаем исполнить любое поручение, какое от нас потребуется, — ответил капитан.

Леона сделала реверанс в сторону капитана.

— Благодарю вас, сэр, — произнесла она тихо и затем с помощью нескольких пар услужливых рук спустилась по веревочной лестнице в шлюпку. Лорд Чард спустился сам и уселся на другом конце лодки. Четверо матросов налегли на весла — и спустя несколько минут они достигли берега. Сквозь предрассветную дымку Леона могла различить очертания утесов, возвышавшихся над прибрежной полосой, и хорошо знакомый ей вход в пещеру, где носильщики просиживали долгими часами в ожидании яхты, чтобы успеть вовремя сбросить веревочную лестницу и спуститься вниз на берег.

» Никогда больше, — невольно подумалось ей, — они не будут ждать здесь. Никогда больше они не воспользуются подземным ходом, ища укрытия в замке «.

Дно лодки с легким хрустом коснулось прибрежной гальки. Выскочив из нее, матросы оттащили ее подальше от воды, чтобы лорд Чард мог идти, не рискуя промочить ноги, а один из них поднял Леону на руки и, перенеся за линию прибоя, осторожно опустил на землю.

Она услышала звон монет и увидела, что лорд Чард щедро заплатил морякам. Затем он повернулся к ней и спросил:

— Вы сумеете подняться вверх по обрыву?

— Раньше мне часто приходилось делать это, — ответила девушка.

Она попыталась улыбнуться ему, но поняла, что он не смотрит в ее сторону. Она чувствовала по его холодному тону, по самому выражению, с которым он обращался к ней, что рядом с ней совсем чужой человек, незнакомец, с которым она раньше никогда не встречалась.

Позади двое матросов несли ее сундук. Она быстро обернулась, и лорд Чард произнес:

— Ваш багаж в полной сохранности, уверяю вас, и, так как утро довольно прохладное, ваш теплый плащ пришелся как нельзя более кстати.

В его словах ей почудилась нотка сарказма, и лицо девушки вспыхнуло от внезапной догадки. Само собою, он решил, что и плащ, который она надела, и сундук, который несли следом за ними, были оплачены деньгами Лью Куэйла. Леона вспомнила убогую шаль, которую она накинула на плечи, собираясь ехать в Клантонбери. Чем же еще можно было объяснить появление дорогого бархатного плаща, отороченного мехом, или сундука, полного нарядов, когда никто не знал лучше, чем лорд Чард, что когда она убежала из дома его сестры, то не взяла с собой ничего, кроме того, что на ней было?

Леона пыталась найти нужные слова, чтобы открыть ему правду, но тщетно — она почему-то не могла заставить себя с ним заговорить. Они молча поднялись с пляжа по откосу на гравиевую дорожку, ведущую вдоль излучины реки к тому месту, где она ответвлялась в сторону парка.

В саду буйно цвели ирисы, лютики казались ослепительно золотыми, словно яркий шар солнца, поднимавшегося из-за горизонта и заливавшего сиянием своих лучей зеленые луга, и шелестевшие под порывами утреннего ветерка тростники словно тихо напевали мелодию безмятежного счастья. Однако Леона не замечала вокруг себя ничего, кроме замкнутого лица человека, идущего рядом с нею, и слышала только мерный звук его шагов.

Наконец впереди показались ворота замка, и само здание, обветшавшее, покрытое трещинами и все же прекрасное в свете утреннего солнца, предстало перед их глазами.

» Наконец-то я дома, — подумала Леона. — Дома!

И мне больше нечего опасаться «. Но даже эта мысль не могла поднять ей настроения.

Было всего лишь половина пятого утра, но миссис Милдью уже поднялась, и Леона обнаружила, что парадная дверь была открыта и на пороге стояла щетка и другие принадлежности для уборки.

— Вы, должно быть, желаете позавтракать, милорд, — через силу выговорила она с каким-то странным оттенком мольбы в голосе, которую он как будто не замечал.

В ответ он вынул из кармашка часы.

— Как только появятся ваши грумы, — произнес он, — я был бы очень признателен, если бы кто-нибудь из них сходил в деревню и распорядился насчет экипажа, чтобы доставить меня в Клантонбери.

— Вероятно, вы бы предпочли оседлать лошадь, милорд, — отозвалась Леона. — Наша конюшня в вашем распоряжении.

— Да, так было бы еще лучше, если это можно устроить, — ответил он.

Он даже не взглянул на нее, и с чувством, граничившим с полным отчаянием, Леона поняла, что он презирает ее. Лицо его было серьезным и непроницаемым, губы, когда он не говорил, плотно стиснуты, и ей снова представилось, что он совершенно незнакомый человек, как будто они никогда раньше не встречались, как будто он никогда не держал ее за руку и не смотрел на нее с нежностью и пониманием. Девушка спрашивала себя, как бы он поступил, если бы она вдруг протянула к нему руки и стала умолять его снова улыбнуться ей. Подобная вещь казалась ей просто немыслимой!

— Не могли бы вы подождать в гостиной, милорд? — обратилась она к нему с привычной учтивостью, и, пока он медленно и невозмутимо следовал через зал, она бросилась бежать по коридору в кухню, застав там миссис Берне, уже занятую выпечкой, и миссис Милдью, которая, сидя за столом, беседовала с нею.

Они обе вздрогнули при ее появлении.

— Слава тебе господи! — воскликнула миссис Милдью. — Вот и вы, моя дорогая! А мы-то ломали себе головы, что с вами случилось.

— Я вернулась, — произнесла Леона, чуть дыша, — и лорд Чард ждет в гостиной. Пожалуйста, приготовьте самый лучший завтрак, какой вы можете, миссис Берне, и предупредите его, как только будет готово.

— А как же вы, мисс? — изумилась миссис Берне.

— Мне нужно сначала переодеться, — ответила Леона.

Леона устремилась прочь из кухни и взбежала по черной лестнице к себе в спальню. Здесь она остановилась на мгновение, рассматривая собственное отражение в зеркале — бледное, слегка испуганное лицо, обрамленное дорогим мехом, бархат плаща, ниспадавшего с плеч до самых пят изящными складками.

Конечно, она поняла, о чем он подумал. Да и как могло быть иначе?

Леона сняла плащ, сбросила его на пол, и вдруг увидела стоявший у кровати потертый кожаный сундук, который она брала с собою в Клантонбери, открытый и пустой. Очевидно, его возвратили сюда по распоряжению лорда Чарда.

Леона подошла к шкафу, открыла его и, как она и предполагала, обнаружила на вешалках свои платья — должно быть, миссис Милдью уже успела распаковать ее багаж. И тогда девушка сняла прелестное, недорогое, но новое платье, которое она сама сшила для себя в Дьеппе, и быстро облачилась в свое старое серенькое ситцевое платье, в котором он увидел ее впервые, скромное серое платьице с маленькой белой кружевной косынкой, которое уже порядком вылиняло и обносилось и все же было столь близко и дорого ей, как сама комната, в которой она находилась.

Несколькими мгновениями спустя она вздохнула и взглянула на себя в зеркало. Теперь она могла сказать ему. Теперь она могла объяснить ему, что произошло.

Она сбежала вниз по ступенькам, вспомнив, как однажды он поднимался по ним навстречу ей, не отрывая от нее проникновенных глаз, пока она стояла здесь с зажатой в кулачке чашкой, словно зачарованная его взглядом.

Леона открыла дверь гостиной только для того, чтобы убедиться, что она была пуста, и потом стремительно бросилась через анфиладу в столовую. Едва она вошла в комнату, лорд Чард поднялся из-за стола, за которым сидел, — О! Вы уже закончили?

У Леоны перехватило дух.

— Я не голоден, — ответил он, — хотя весьма признателен вам за вашу заботу. Дворецкий доложил мне, что лошадь оседлана.

— Уже! — воскликнула Леона. — Но я не отдавала никаких распоряжений.

— Я взял на себя смелость попросить об этом вашего дворецкого, — сказал лорд Чард, — Лошадь будет возвращена вам завтра. Разумеется, в течение всего этого времени за ней будут тщательно ухаживать.

— Но… неужели вам уже пора? — спросила Леона чуть слышно.

Сначала, как ей показалось, он посмотрел в ее сторону. Она уловила беглый взгляд, брошенный на ее платье, заметила, как на какое-то мгновение его лицо смягчилось, и затем на нем снова появилось прежнее непроницаемое выражение.

— Боюсь, у меня сейчас много неотложных дел, — произнес он. — Судьи в Ньюхэйвене, должно быть, уже заждались меня.

Он ждал, что она выйдет первой, и Леоне не оставалось ничего другого, как только медленно проследовать вперед по коридору.

— Думаю, что сумею устроить так, чтобы вам не пришлось давать показания в публичном суде, — продолжал он. — От вас потребуется только письменное заявление, а завтра или послезавтра я пришлю к вам своего поверенного.

К этому времени они оказались в зале, и Леона увидела, что старый Брэмуэлл уже ждал здесь, держа в руках плащ и шляпу его светлости.

— Могу ли я обратиться к вам с просьбой? — осведомилась она.

— Да, конечно, — ответил он, безукоризненно вежливый, но все еще державшийся в отдалении, с холодной сдержанностью, казавшейся ей совершенно непроницаемой.

— Я только хотела попросить вас кое о чем, — произнесла она, указывая на гостиную.

Лорд Чард остановился на мгновение в дверном проеме, словно не желая оставаться с ней наедине. Затем с явным нетерпением он закрыл дверь, но не приблизился к камину, а просто остался стоять в ожидании, словно ее просьба причиняла ему крайнее неудобство.

— Дело… в том, — произнесла Леона, едва дыша, — что среди контрабандистов есть один, по имени Джим Эндрюс, для которого я прошу у вашей светлости… заступничества. Это было его первое плавание, и его втянул в эту авантюру… мистер… Куэйл, так как ему не хватало людей.

Она запнулась, с трудом заставив себя произнести вслух имя Лью Куэйла.

— Я запомню его имя, — ответил лорд Чард. — Если можно, будьте так добры упомянуть о нем в своем заявлении и объяснить, откуда у вас эти сведения.

— Это на его лодке я вышла в море, чтобы предупредить людей на яхте о том, что вы устроили для них здесь, в замке, засаду, — сказала Леона.

— Значит, вот как вам это удалось, — заметил лорд Чард. — Хорошо, как я и обещал, я сделаю для парня все, что в моих силах, но думаю, что почти всем им будут вынесены приговоры по всей строгости закона. Мой поверенный, кроме того, составит прошение в суд о передаче в вашу собственность денег, оставшихся после мистера Куэйла, учитывая, что вы едва не стали его женой.

— Деньги! — воскликнула Леона. — Неужели вы действительно полагаете, что я возьму… хоть пенни из его денег — или любую другую вещь, принадлежавшую ему?

— Возможно, не все они были получены от такого неблаговидного занятия, как контрабанда, — предположил лорд Чард.

— Меня не заботит, каким путем они были получены и откуда он их достал! — закричала Леона. — Я знаю только то, что мне не нужно ничего из его имущества.

Сейчас мне бы хотелось только… забыть обо всем.

Она отвернулась, чтобы скрыть выступившие на глазах слезы, и все же отчетливо расслышала, как лорд Чард произнес несколько иным тоном:

— Вы были готовы выйти за него замуж.

— Как я могла поступить иначе? — всхлипнула Леона. — Я дала обещание, священное слово чести Хьюги.

— Хьюго?

В его голосе послышалось изумление, и затем внезапно, в два крупных шага, он оказался рядом с ней, пристально глядя на нее сверху вниз, холодность и отчужденность исчезли с его лица, сменившись выражением нескрываемого любопытства.

— Хьюго! — повторил он. — Но ведь Хьюго умер!

— Нет, — ответила девушка, — Хьюги жив. Он собирается обвенчаться с женщиной, которую он любит и которая любит его. Они будут жить во Франции. Уверена, что он будет очень счастлив.

— Значит, вы не оставались в Дьеппе наедине с Лью Куэйлом?

Голос его едва не сорвался на этих словах, и она подняла на него огромные от волнения глаза.

— Разумеется, нет! — воскликнула она. — Хьюги был там со мной до середины вчерашнего дня. Неужели вы подумали, что… Как вы м-могли подумать?

— Что еще мне оставалось думать? — спросил он нетерпеливо. — Я считал Хьюго умершим. Потом вы появились в этих нарядах и были готовы выйти замуж за Куэйла.

— Мне пришлось… согласиться на брак с ним. Это был… долг чести, — собравшись с силами, выговорила Леона. — Но как вы только могли подумать такое обо мне?

— Леона! — Его голос донесся до нее как будто издалека и удержал ее, заставив внезапно застыть на месте. — Вы сказали мне, что ненавидите меня. Я поверил вам и тем не менее обязан был во что бы то ни стало разыскать вас. Когда я увидел вас этой ночью на борту корабля, я понял, что между нами нет ненависти и никогда не могло быть. И затем вы поклялись выйти замуж за этого человека, с которым, как я думал, вы оставались наедине.

— Он… купил меня! — воскликнула Леона. — Купил за восемь тысяч фунтов — те самые деньги, которые задолжал ему Хьюги. У него не было другого способа расплатиться.

— Боже мой! Как я был слеп!

Лорд Чард произнес последние слова почти шепотом, и теперь его лицо как будто преобразилось. Он смотрел на Леону сверху вниз с таким выражением, словно никогда раньше не видел ее и сейчас не мог на нее наглядеться. Ее нежное личико было обращено к нему.

— Знаете ли вы, что вы сделали со мною? — спросил он так тихо, что казалось, будто он говорил скорее с самим собой, чем с ней. — Понимаете ли вы, что заставили меня страдать? Можете ли вы представить себе, через что мне пришлось пройти за минувшую неделю?

Девушка судорожно перевела дух. Что-то случилось в комнате, отчего весь мир вокруг вдруг показался ей необыкновенно светлым, прекрасным и чарующим.

И вместе с тем она могла только пробормотать в ответ, запинаясь:

— С-страдать, милорд? Я… заставила вас с-страдать?

— Когда я обнаружил, что вы исчезли, — произнес он, — когда я понял, что произошло, когда я увидел вас на берегу и вы сказали мне, что ненавидите меня, мне показалось, что я испил чашу горечи до дна. Но когда, вернувшись, я увидел, что этот человек забрал вас с собой, — тогда я решил, что сойду с ума.

Он глубоко вздохнул.

— Мне удалось выяснить от одного из людей Куэйла, который выдал его, что вы направились в Дьепп, но мне пришлось ждать, чтобы он покинул территорию Франции, прежде чем я мог попытаться его захватить.

По моему приказу корабли патрулировали все выходы из порта день за днем, ночь за ночью, и я сам готов был при первом же удобном случае схватить этого кровожадного зверя за горло и силой заставить его признаться, что он сделал с вами. Я даже на мгновение не мог себе вообразить, что вы окажетесь на борту. А потом, когда я увидел вас…

Голос его вдруг оборвался, и он снова взглянул на нее, все еще не прикасаясь к ней. Их глаза встретились.

— Потом, когда я увидел вас, Леона, — продолжал он, — мне на какой-то миг показалось, что вы были столь же счастливы видеть меня, как и я вас.

Ее глаза сияли, словно яркие звезды, губы чуть вздрагивали.

— Да, я была рада, — промолвила она, — но…

— Но что? — спросил он.

— Но я дала слово… выйти за него замуж и знала, что у меня… не было надежды.

— Но теперь он мертв! — подхватил лорд Чард. — И что теперь, когда его нет в живых?

Они просто стояли, глядя друг на друга, голос его замер. Вся комната, весь беспредельный мир за окнами, казалось, ждали ее ответа.

И затем внезапно, издав невнятный стон, она бросилась в его объятия, слезы текли по ее щекам, когда она подняла к нему лицо и он крепко прижал ее к себе, как будто не желая отпускать. Наконец, словно не в силах удержаться, он наклонил голову, чтобы прильнуть поцелуем к ее губам.

— Господи! Как я боялся! — воскликнул он после долгой паузы. — Боялся потерять вас и никогда не обрести снова. Я люблю вас, Леона! Я постараюсь заслужить вашу любовь. Я буду ждать вас целую вечность. Только обещайте, что со временем вы позволите мне заботиться о вас, увезти вас из этих мест туда, где вы будете жить в покое и безопасности, подальше от всего, что внушало вам страх.

— Увезите меня! О, увезите… меня!

Он ясно расслышал ее слова, хотя они были произнесены почти шепотом. И сейчас их взгляды снова встретились, и казалось, что любовь, озарявшая их лица, сделала их неузнаваемыми даже друг для друга.

— Я люблю вас, Леона! — повторил он, и звук его голоса как будто облетел целый мир вокруг них и унесся куда-то в неведомую даль. — Скажите, что вы хоть немного любите меня.

— Я люблю вас… всем сердцем, — ответила она. — Всем своим… существом. Не осталось ничего, кроме… любви.

1

Уайт — повар принца Уэльского, будущего короля Георга IV, основавший клуб, где кутила лондонская «золотая молодежь»и проигрывались целые состояния. — Здесь и далее примеч. переводчика.

2

Член совета графства.

3

Глава судебной и исполнительной власти в графстве.

4

Небольшое парусное судно.

5

Скамеечка для молитвы (фр.).

6

Поэма выдающегося английского поэта Дж. Мильтона (1608 — 1674).

7

Створное окно, доходящее до пола.

8

Ольмек (Уильям Макколл) — основатель и владелец известного в Лондоне клуба и игорного дома в XVIII — XIX вв.

9

Высший свет (фр.).

10

Здесь: первый выход в свет (фр.).

11

Роберт Адам (1728 — 1792) — выдающийся английский архитектор, работавший в стиле классицизма.

12

Вильгельм Завоеватель (ок. 1027 — 1087) — герцог Нормандии. Разбив в 1066 г, в битве при Гастингсе войско англосаксонского короля Гарольда II, стая королем Англии.

13

Приличный, порядочный (фр.).

14

Мадемуазель восхитительна! (фр.)

15

Роттен-Роу — дорожка для верховой езды в Гайд-парке, в Лондоне.

16

Мадемуазель, вы очаровательны! (фр.)

17

Но на мадемуазель оно смотрится бесподобно! (фр.)

18

Боже мой, какая жалость! (фр )

19

Увы (фр.).

20

Нет, нет! (фр.)

21

Kingfisher — зимородок (англ.).

22

Мистрис (англ. — Mistress) — здесь госпожа, хозяйка, сударыня (обращение к женщине).

23

Кабачком.

24

Ну что ж! (фр)

25

Сударь (фр).

26

Карманные часы, изготовлявшиеся французским мастером Брегетом (1747 — 1823).

27

Войдите! (фр.)

28

Местный диалект (фр.).

29

Нет, нет, мадемуазель. Это действительно так. Вашего брата спрашивает какая-то знатная дама (фр.).

30

Мой дорогой!(фр)

31

Мой бедный храбрец! (фр)

32

О, я так рада, мадемуазель (фр.).

33

Да, это так! (фр.)

34

Ах, прошу тебя! (фр.)

35

Да, да! (фр.)

36

Боже мой! (фр.)

37

Мой милый! (фр.)

38

Лишняя (фр.).

39

Превосходно! (фр.)

40

Бедняжка (фр).

41

Моя милая (фр.).

42

Наконец! (фр)

43

Светский человек (фр.)

44

Персонаж пьесы В. Шекспира» Венецианский купец «.

45

Дитя мое (фр.).

46

И кто другой осмелился бы на моем месте (фр.).

47

Как бы вам сказать (фр.).

48

Видите ли (фр ).

49

Не стоит благодарности (фр.).

50

Слава богу (фр.)

51

И не вздумай! (фр.)

52

Относительно небольшой, неглубоко сидящий военный корабль с преимущественно артиллерийским вооружением.

53

Деревянные или металлические перила поверх фальшборта.

Content

Барбара Картленд
Любовь контрабандиста

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

1