Барбара Картленд

Волнующее приключение

Глава 1

1894 год

Принцесса Мария-Селеста шла по длинным коридорам дворца, направляясь в музыкальную гостиную.

Она была одна, и в любой другой день мысль о том, что никто не запретит ей хоть ползти на четвереньках или бежать вприпрыжку, привела бы ее в восторг, но только не сегодня. Обычно, если б она позволила себе подобные вольности, строгая воспитательница графиня Гликсбург одернула бы ее и приказала вести себя прилично, как подобает принцессе.

Если была на свете личность, которая портила ей жизнь, то это, конечно, графиня Гликсбург с ее железной приверженностью к протоколу, с постоянными напоминаниями о том, что принцесса не должна делать то и принцесса не должна делать это.

Казалось, что весь смысл существования Марии-Селесты заключается в том, чтобы слушать гнусавый отвратительный голос графини, от которого она могла спастись только во сне.

Великое герцогство Мелхаузен располагалось между двумя могущественными державами — Германией и Францией, — и население его состояло из немцев и французов.

Покойная великая герцогиня по национальности была англичанкой, но обожала все французское, и поэтому большинство учителей Марии-Селесты и ее младшей сестры приглашались во дворец из этой замечательной страны. Но в целях удержания политического равновесия главной придворной дамой и воспитательницей герцогских детей неизменно назначалась немка.

Графиня Гликсбург была истинным воплощением истинно германского духа. Она унаследовала от своих предков все их недостатки. Она была сурова, безапелляционна и даже груба по отношению к низшим и раболепна и льстива перед вышестоящими.

Мария-Селеста за долгие годы общения не заметила в своей воспитательнице ни одной человеческой черты. Это была настоящая машина по отдаче приказаний. Однако у графини имелось одно уязвимое место. Как и большинство обитателей герцогского замка, она была подвержена частым простудам, а весной, особенно в мае, страдала сонной лихорадкой.

«Конечно, очень нехорошо радоваться чужому несчастью», — твердила себе Мария-Селеста, но ничего не могла поделать с тем восторженным ощущением свободы, которое охватывало ее в такие дни.

Однажды она сказала своей младшей сестре Рейчел:

— Когда рядом нет графини, я чувствую, что обретаю крылья и могу взлететь выше облаков — к самому солнцу.

— Как бы мне хотелось сделать то же самое, но я даже мечтать не могу об этом, — печально ответила Рейчел.

Мария-Селеста тотчас же пожалела, что, не подумав, поделилась с сестрой своими грезами. У Рейчел была болезнь позвоночника, и она была вынуждена большую часть времени проводить в постели.

— Прости меня, дорогая, — с раскаянием сказала Мария-Селеста.

— Не глупи, сестрица, я нисколько не завидую тебе. Мне приятно, когда ты делишься со мной самыми сокровенными своими мыслями, милая Заза.

Когда они оставались наедине, то Рейчел всегда называла свою старшую сестру Заза. Это шуточное прозвище было придумано ими много лет назад, когда один придворный преподнес им в качестве рождественского подарка жутко уродливого растрепанного черномазого негритенка. На карточке, приложенной к кукле, было написано:

«Прошу их высочеств — принцессу Марию-Селесту и принцессу Рейчел — принять этот скромный дар в надежде на то что этот маленький знак внимания повеселит их и они обе полюбят его».

К несчастью, почерк на карточке был такой неразборчивый, что принцессам показалось, будто там вместо «обе полюбят его» написано «обе походят на него».

Хорошо зная, что придворный, который преподнес им этот подарок, отличается полным отсутствием юмора и вообще у него неладно с головой, принцессы восприняли его слова вполне серьезно и вдоволь нахохотались, представляя, как удивятся все во дворце, если сестры появятся за столом такие же чернокожие и кудрявые, как этот негритенек.

В то время в Мелхаузене выступал известный артист, который, одетый точно так, как подаренный им негритенок, исполнял куплеты, где признавался в любви к неприступной красавице по имени Заза.

Куплеты эти потом распевала вся прислуга в замке, как-то Рейчел услышала их и с тех пор стала называть Марию-Селесту Заза.

— Заза, с каждым днем ты становишься все больше похожей на нашего негритосика, — говорила она, и тут же обе девочки взрывались от хохота.

Так как смех и вообще что-либо веселое было редким явлением во дворце, то эта шутка с годами не устаревала. А Мария-Селеста постепенно привыкла к этому имени и даже в мыслях сама себя начала называть Заза, почти забыв, что на самом деле настоящее ее имя Мария-Селеста Аделаида Сюзанн.

Когда на официальных церемониях вслух произносились эти имена, Заза не сразу понимала, что речь идет о ней.

Рейчел была единственным человеком во дворце, за исключением профессора музыки, с которым Заза могла разговаривать обо всем на свете, кто понимал ее с полуслова и сочувствовал желанию девочки узнать хоть что-то о мире, который жил своей жизнью за увешанными гобеленами массивными дворцовыми стенами.

Мария-Селеста думала, что, когда она вырастет, ей удастся вырваться из классной комнаты на свежий воздух, встретить людей, которые разговаривают живо и умно, а не на затверженном птичьем языке, как придворные ее отца. Может быть, она даже сможет отправиться в путешествие, как обещала ей когда-то мать.

Но великая герцогиня скончалась два года тому назад, и Заза постепенно поняла, что мечты ее неосуществимы, что ей никогда не позволят пожить в Англии или какой-нибудь другой стране.

Когда ее отец по приглашению европейских монархов отправлялся в вояж по столицам, ему и в голову не приходило взять с собой старшую дочь. Если он и подумывал даже об этом, то тут же отметал эту идею, потому что присутствие девочки, за которой надо присматривать, помешало бы ему в его развлечениях. Собственно, ради веселого времяпрепровождения и отправлялся великий герцог с так называемыми государственными визитами.

Вне пределов своей крошечной страны великий герцог считался человеком, наделенным многими достоинствами и в какой-то мере даже привлекательным. Хотя даже самые ревностные его поклонники не могли отрицать того факта, что герцогская голова никак не перегружена мозгами. Но дома он проявлял себя как самый настоящий маленький тиран, изводя своих дочерей мелкими придирками и обращаясь с прислугой во дворце так, как тупой и свирепый сержант обращается с новобранцами.

Хотя в нем было больше французской, чем германской крови, он обожал все прусское и подражал обычаям и протоколу, установленным при берлинском дворе.

Чем старше становилась Заза, тем более невыносимыми казались ей жизнь во дворце и нравы, царящие там.

Может быть, убожество ее окружения, глупость придворных обычаев и не так бросались ей в глаза, не так мучили ее если бы в ее жизни не появился профессор Дюмон.

Именно мать пригласила его в качестве учителя музыки десять лет назад. И все эти десять лет Заза не уставала восхищаться этим замечательным человеком.

Было бы очень трудно урвать для доверительного разговора с профессором хоть минутку, если бы не еще одна слабость «железной» графини Гликсбург. У нее начисто отсутствовал музыкальный слух, из-за этого любая музыка наводила на нее тоску, а так как уроки обычно проходили после обеда, то графиня пребывала в соответствующем настроении.

И профессор и Заза — оба знали, что если они активно поупражняются на фортепиано первые десять минут, то графиня непременно впадет в сон, и они смогут беседовать на любые интересующие их темы, не опасаясь, что будут услышаны.

Профессор был не только добрым и великодушным человеком, он еще был блестяще образован и остроумен. В прошлом он проявил себя как способнейший ученик великих европейских маэстро и, кроме того, был автором двух книг по философии. Себя он с чуть иронической улыбкой называл «свободным мыслителем».

— Я убежден, что свобода — величайшее благо для человека, — постоянно говорил он девочке. — Я имею в виду не только свободу личности, но, прежде всего, свободу мысли.

Заза пренебрегала советами своего учителя литературы, выбор книг целиком предоставила своему профессору, и тот прекрасно руководил ее кругом чтения. Они горячо, с большим энтузиазмом обсуждали прочитанное под храп придворной графини, и перед девочкой открывались заманчивые горизонты. Если б не профессор, какой бы невежественной и робкой выросла бы Заза.

Ее мать знала об увлечениях профессора и одобряла их.

— Профессор — замечательнейший человек во всех отношениях, — говорила она дочери. — Ты многое можешь почерпнуть из бесед с ним, но не пренебрегай и музыкальными уроками. Ты обладаешь большими способностям, и будет жаль, если они пропадут.

Профессор обучал Заза игре на фортепиано, а также на скрипке — своем любимом инструменте. Но главное, чему он научил девочку, — это умению мыслить независимо и раскованно. Он казался ей очень старым и очень мудрым и за шестьдесят пять лет жизни успел приобрести множество знаний и богатый опыт. В последнее время он заметно сдал.

Заза понимала, что причиной этому является его одинокая жизнь и то, что он совершенно не заботился о своем здоровье и поддержании сил. Часто профессор даже забывал поесть, потому что ум его был занят более высокими материями — музыкой или какими-либо новыми идеями, о которых он узнавал из газет и журналов или из писем своих многочисленных друзей, рассеянных по всему миру.

Месье Дюмон состоял в переписке с самыми выдающимися мыслителями того времени, которые в большинстве своем обитали в Париже. Профессор часто говорил, что этот славный город является истинной культурной столицей Европы.

Только от профессора Заза могла узнать о том, что творится в огромном и неспокойном мире за пределами герцогского дворца. Учитель рассказывал ей о новых веяниях в музыке, литературе и философии.

— Наступает новый век, а с ним и новая эпоха — Возрождения, — уверенно говорил он, — все мои друзья в Париже предсказывают, что это будет прекрасная эпоха.

Заза смотрела на профессора с воодушевлением.

— Расскажите мне об этом, прошу вас, — умоляла она. И профессор, так же воодушевленный, рассказывал ей, как группа молодых художников восстала против холодной академической живописи и ее канонов.

Воображение девочки рисовало картины этой бесприметной схватки, и она жадно ловила каждое его слово в повествовании об импрессионистах, а потом профессор переходил к рассказу о символистах, которые боролись за право художника и поэта выражать на полотнах и в словах свои самые скрытые душевные переживания.

Она не была уверена, что до конца понимает, чего добиваются эти дерзкие смельчаки, но ей было ясно, что профессор глубоко верит, что будущее именно за ними и что символизм — это враг рабскому скучному копированию реальной действительности. Что поэзия символистов пробуждает те же чувства, что и музыка, у людей, которые могут и умеют ее слушать и понимать.

— В Париже, — говорил профессор, — собралось столько гениев, сколько звезд в галактике. В истории живописи и литературы не было еще такого блистательного периода.

Заза смотрела на него широко открытыми глазами, а потом робко просила принести ей какую-либо книгу стихов символистов, чтобы она могла разобраться, в чем же смысл их борьбы с академизмом.

Каждый урок привносил в ее сознание что-то новое, потому что профессор всегда был одержим какой-то новой идеей.

— Сегодня я получил письмо от своего друга из Марселя, — обычно начинал он, — и вот что он мне пишет…

И дальше он зачитывал послание друга и разъяснял Заза то, что было ей в нем непонятно, и, затаив дыхание, она слушала его, пока движение графини, дремавшей в кресле, не заставляло их спохватиться и тут же бойко начать играть в четыре руки какие-то сложные пассажи.

Звуки рояля незамедлительно оказывали на графиню благотворное воздействие — дама снова оказывалась в объятиях Морфея, а учитель и ученица возвращались к своей увлекательной беседе.

К сожалению, когда время урока истекало, в голове столь приверженной к точному распорядку графини словно звенел будильник, и она, пробудившись, громко объявляла конец занятиям.

— Огромное спасибо вам, месье, — произносила Заза беспристрастным тоном и покидала музыкальную комнату в сопровождении своей воспитательницы. Иногда она добавляла:

— Сегодняшний урок принес мне огромную пользу.

— Ваше высочество очень добры, — кланялся он в ответ. — Несомненно, с каждым занятием вы совершенствуетесь в мастерстве.

Девочка смотрела, как он склоняет перед ней свою седую голову с прекрасным высоким лбом мыслителя, и ей хотелось ободрить его понимающей улыбкой или даже подмигнуть заговорщицки, но она опасалась, что графиня это заметит. С грустью Мария-Селеста следовала со своим цербером по длинным коридорам дворца, где ее ждали гораздо более скучные уроки.

Сегодня же графини рядом с ней не было, и она предвкушала удовольствие слушать профессора весь отведенный на урок час, а кроме того, и у нее были важные новости, которыми ей не терпелось поделиться с учителем. Сердце ее сжималось от волнения, она ощущала нечто подобное страху перед предстоящим разговором, хотя обычно Заза не отличалась особой робостью.

Еще на подходе к музыкальной гостиной она услышала, как профессор мощно и самозабвенно играет на рояле какую-то незнакомую ей сонату. Исполнение его было великолепным.

Как музыкант он в молодости пользовался огромным успехом в Париже и в ряде других европейских столиц, но потом его охватила, словно болезнь, неуемная страсть к путешествиям, и он уже не мог подолгу оставаться на одном месте. Музыкант странствовал по городам и странам, где люди о нем никогда не слышали, редко давал концерты, а накопленные сбережения щедро тратил.

Зато он повидал в чужих краях много диковинного, познакомился с интересными людьми, приобрел массу друзей и необычайно расширил свой кругозор.

За это все ему пришлось расплатиться тем, что, вернувшись в Париж, он понял, что о нем как о музыканте совершенно забыли. Однако Франсуа Дюмон не стал огорчаться из-за этого.

Он написал книгу о своих путешествиях, которая особого успеха у читателей не имела, а позже и философский трактат вызвавший интерес только в узких ученых кругах.

И вот тогда Франсуа Дюмон вдруг осознал, что слишком стар для того, чтобы начать музыкальную карьеру с самого начала. Он чувствовал себя утомленным, ослабевшим от редких болезней, которыми он переболел в путешествиях по экзотическим краям, к тому же пальцы его с возрастом стали менее подвижны.

Узнав, что он гостит в Мелхаузене, великая герцогиня вспомнила, как еще девочкой она присутствовала на одном из его концертов. Она не замедлила тут же пригласить его во дворец и поинтересовалась, не согласится ли он давать уроки музыки ее дочерям.

Профессор охотно принял это предложение. Однако он даже не мог предвидеть, какую радость доставит ему получить в ученицы такое очаровательное и в то же время весьма смышленое и талантливое создание, как юная принцесса Мария-Селеста.

После первых же дней знакомства он убедился, что это подарок судьбы. И она стала для старого музыканта самой большой привязанностью в его одинокой жизни. И это было не только потому, что сам он не имел собственных детей и страдал от одиночества.

Мария-Селеста была той ученицей, о которой мог только мечтать всякий учитель. Она буквально на лету схватывала все его мысли, и в ее лице он как бы передавал послание человечеству о том, что скрывалось в тайниках его души, что никак не удавалось высказать ему самому.

— Вы должны всегда отстаивать право на свободу мышления, — повторял он это вновь и вновь.

Заза согласно кивала, хотя была далеко не уверена, как она может добиться этого, находясь под властью строгого отца и под неусыпным надзором классной дамы.

Когда она открыла дверь музыкальной комнаты, профессор тут же оставил клавиши и вскочил со стула.

— Bonjour, та princesse! — приветствовал он ее и с удивлением добавил:

— Разве мадам графиня не с вами?

— Нет, она заболела, — объяснила Заза.

— Это хорошо, очень хорошо, так как у меня есть новости для вас.

— И у меня тоже, — слегка робея, произнесла Заза. Но профессор ее не расслышал или не обратил внимания на ее слова. Его глаза искрились, и он был настолько взволнован, что принцесса поняла — ее учитель не в силах сдерживаться. Ему не терпелось поделиться с ней своей новостью.

— Говорите скорее, пожалуйста, — попросила она.

— Я получил письмо от друзей из Парижа с просьбой срочно прибыть туда. Назревает нечто необычайное, и они пишут, что ждут меня.

— Вы отправляетесь в Париж?! — воскликнула Заза. Сердце ее дрогнуло. Ей было безумно жаль расстаться с учителем даже на короткое время.

Но профессор словно не замечал ее огорченного вида, он был охвачен нетерпением.

— Да, я уезжаю завтра. Я не говорил вам об этом раньше, моя принцесса, не желая огорчать вас, но я уже давно готовился к этой поездке. Я должен разобраться в происходящем. Я должен окунуться в этот бурный поток. Я не могу больше продолжать жить и ждать бесславной кончины в стоячей воде.

Заза не обижалась на его манеру выражаться, потому что подобные изречения она выслушивала из его уст довольно часто.

— Я могу понять, профессор, как вы взволнованны, и не смею отговаривать вас от поездки, но мне трудно представить свою жизнь здесь, во дворце, без вас. Мне нечем будет заполнить свою жизнь…

— Надеждой! — воскликнул профессор. — Надеждой на лучшее, мое дитя. Грустно, конечно, что вы не можете поехать со мной. Как бы вам понравилось общение с самыми блистательными умами, словесные баталии, схватки интеллектов, когда слова, словно кинжалы, сверкают и звенят, скрещиваясь. Это ли не настоящая драма? Это ли не спектакль, которым можно наслаждаться бесконечно? Однако, к несчастью для вас, бедная принцесса, это недоступно.

Никогда еще Заза не видела своего учителя в таком радостном возбуждении. Казалось, он помолодел на два десятка лет. Но его восторженность только усугубила ее печаль.

— Итак, завтра вас уже здесь не будет, — произнесла она упавшим голосом.

— Да, я отправляюсь на рассвете. Мне бы следовало забрать с собой свою племянницу, но она, на беду, подхватила простуду.

— В Мелхаузене все, кажется, простужены.

— За исключением вас и меня.

Его улыбка, обращенная к Заза, была ободряющей. И она решилась поделиться с ним и своими новостями.

— Мне тоже есть что вам сказать, профессор. Я не в силах вынести то, что вы оставите меня именно в этот момент.

Только сейчас он заметил на лице принцессы какое-то странное, незнакомое ему дотоле выражение глубокой озабоченности.

— Что беспокоит вас, моя принцесса? Что случилось?

— Папа сообщил мне, что он договорился о моем браке с принцем Аристидом Валуаром.

— О вашем браке?! — вскричал профессор. — О мое бедное дитя! Вы погибнете! Вы будете совершенно потеряны для мира! Вам придется переезжать из одного дворца в другой, и в этом будет заключаться вся ваша жизнь. И никакой надежды не брезжит впереди. Несомненно, этот принц так же скучен, напыщен и глуп, как и все другие, которых мы с вами перевидали в достаточном количестве.

Профессор был весьма невысокого мнения о монаршей власти вообще, а тех ее представителей, которые приезжали в Мелхаузен, откровенно презирал.

Соискателей руки принцессы Марии-Селесты среди них было предостаточно. Но даже ее отец, при всей своей ограниченности, понимал, что дочка достойна лучшего выбора. И вот он сделал свой выбор. Хотя принц Аристид, по мнению Заза, ничем не выделялся в толпе отвергнутых женихов.

Конечно, профессор был прав. Жизнь ее замужем будет абсолютно такой же, как и в отцовском дворце. Лишь изменится вид за окном, мебель, обои и гобелены на стенах.

— Как мне жаль, дорогая моя принцесса, — воскликнул профессор, — что ваш блестящий ум и все ваши способности будут похоронены в этих скучных стенах, вы будете скованы этикетом и никогда не сможете высказать собственное мнение.

Заза печально вздохнула и со слабой надеждой спросила:

— Но что я могу сделать?

— Вы должны отказаться от замужества! — воскликнул профессор, запустив пальцы в седую гриву. — Вы должны объявить забастовку и выкинуть флаг в защиту свободы.

Заза в ответ снова вздохнула. Профессор говорил, конечно, очень красиво, но это были лишь риторические восклицания. Если б она повторила их при своем папаше, то тот бы только иронически усмехнулся. Она даже представить себе не могла, как бы он отнесся к ее заявлению, что она отказывается от замужества с благородным принцем, которого он выбрал ей в супруги.

Если б была жива ее мать, она, конечно, сделала бы все для счастья дочери, но матери уже не было на свете. Великий герцог очень любил свою жену и после ее кончины решил не вступать в брак. Всю свою любовь он отдал двум дочерям, но эта любовь превратилась в железные оковы, мучительные и для Марии-Селесты, и для ее младшей сестры.«

Конечно, по совету профессора она должна была бы явиться к отцу и заявить, что не желает вступать в брак, Но станет он слушать ее? Не сочтет ли ее поведение капризом неразумного ребенка? Ведь он был уверен, что желает ей только добра.

Между тем профессор продолжал свой монолог, бегая по комнате и терзая пальцами седую шевелюру.

— Боже мой! Ваш брак с этим идиотом, с человеком, который удостоен короны лишь только потому, что его папочка, дедушка и прадед носили этот идиотский золотой обруч на голове. И вы будете обречены жить с таким человеком? И не увидите всего того, что творится в огромном и прекрасном мире? В конце концов вы превратитесь в тупое животное, подобное графине Гликсбург.

Эти последние слова профессора более всего укололи девушку. Она чуть не взвилась до потолка.

Принцесса представила себе, как в последующие пятьдесят лет она будет выслушивать графов и графинь, подобных этому занудному чудовищу — графине Гликсбург, и сама начнет превращаться в такое же жуткое существо.

Этим страшным предсказанием профессор нанес ей болезненный удар. Ее серо-голубые глаза расширились настолько, что заняли половину лица. Она спросила у своего учителя:

— Скажите, пожалуйста, что я должна делать? Профессор вскинул руки вверх, как это часто делают темпераментные французы.

— Бежать, моя милая девочка! Удирать отсюда, пока еще не поздно! Пока на вас еще не надели кандалы и вы не стали узницей в золотой клетке.

Заза похолодела. Ей представилось, как разгневается отец и как слуги будут искать ее по всему дворцу, и что будет с послом государства Валуар, который столько сил положил для того, чтобы заключить этот важный политический союз. Он, наверное, умрет от разрыва сердца, если узнает, что принцесса сбежала.

Здравый смысл подсказывал ей, что надо немедленно заткнуть уши и не слушать профессора. Но влияние учителя на ученицу было настолько велико, что она внимала ему, раскрыв рот.

— Нет! Это немыслимо! — кричал старик и сжатым кулаком ударил по клавишам драгоценного» Бернстейна «.

Рояль, возмутившись, отозвался на это жестокое обращение с ним немыслимым аккордом.

— Нельзя, чтобы с женщиной обращались, как с бездушным предметом! Это возмутительно! Его высочество герцог заявили, что вы должны выйти замуж, и вы должны покориться его воле! Но почему? Только потому, что вы слабая беззащитная женщина?

— А я и есть такая, — согласно пробормотала Мария-Селеста.

— Если б вы были мужчиной, все могло быть по-другому. Вы имели бы право заявить:» Я должен подумать… Я должен сам выбрать себе супругу… Я не хочу быть похожим на бандероль, посланную из одной страны в другую… тем более что эта страна мне неизвестна… и вообще мне не нравится!«

— Конечно, вы правы, профессор, абсолютно правы! — кивала Заза. — Но ведь папа и слушать меня не захочет!

Профессор не мог с ней не согласиться. Он был прекрасно осведомлен об упрямстве великого герцога и о его умении не слушать то, что ему не нравилось. Эта глухота ко всем здравым возражениям и помогала ему править таким государством, как герцогство Мелхаузен.

— Я считаю, что ваше образование уже закончено. Учителя по литературе и истории ничего нового преподать вам не могут. Они забивают ваш ум только банальными истинами. А ваши уши и ваши глаза должны воспринять все богатство культуры окружающего мира. Вы, дорогая, стоите на пороге жизни, и вам решать — идти ли вперед или отступить назад.

Заза понимала, что жизнь ее в Валуаре будет такой же, как и в родительском дворце, и ничего нового она не увидит, и никаких новых чувств, кроме скуки, она не испытает. Но ведь она была женщиной, а судьбу женщин решают мужчины, поэтому она спросила у профессора:

— Скажите, учитель, как мне поступить?

— У вас нет выбора, — твердо заявил он. — Или стать заживо погребенной, или бежать.

— Как бежать?! И куда? — воскликнула Заза.

— Куда угодно! Наша планета велика… И беглянке вроде вас в этом огромном мире найдется место. И оно будет не хуже, чем ваша увешанная гобеленами тюрьма, поверьте мне.

— И все же, куда я могу уехать? — задала вполне разумный вопрос принцесса Мария-Селеста.

— Без сомнения, в Париж! — воскликнул профессор. — Это самый гостеприимный город на свете. Там вы встретите людей, которые думают так же, как и мы с вами. Людей, которые верят в прогресс и которые хотят жить полной жизнью, вдыхать воздух свободы, а не дворцовую пыль.

Заза чуть не задохнулась, представив себе эту картину.

Увидеть Париж — разве не снилось ей это по ночам? Она много читала об этом городе в книгах, которые давал ей профессор, и знала, наверное, каждый его памятник, каждую достопримечательность, рынки, бульвары, кафе и мастерские художников.

Одно дело — печатное слово, а другое — пройтись по этим улицам самой, насладиться ароматами утреннего рынка, так красочно описанного Золя, и хотя бы краем глаза увидеть соблазнительных женщин, о которых поведал миру Мопассан.

Решение в ней созрело внезапно, словно вспышка озарила мозг.

— Если я должна ехать в Париж, то почему бы там, учитель, не взять меня с собой завтра?

Тут же она увидела, как побледнел профессор, как его лицо выразило величайшее изумление, потому что, вероятно, впервые он столкнулся с тем, что его идеи вдруг получили реальное воплощение.

Раньше он мог говорить все, что угодно, призывать к свободе мышления и поступков и не нести за это никакой ответственности, а вот теперь все, что он говорил, воплотилось в реальную юную особу, которая захотела претворить его идеи в жизнь.

На некоторое время воцарилось напряжение, после которого профессор осторожно поинтересовался:

— Вы действительно желаете поехать со мной?

— А почему бы нет? — спросила Заза. — Если ваша племянница захворала и не будет сопровождать вас, я могла бы занять ее место.

Принцессе показалось, что седые волосы профессора стали дыбом. Потом он взял себя в руки и уже более спокойным тоном задал ей вопрос:

— А как вы, интересно, ваше высочество, надеетесь пересечь границу?

— С паспортом вашей племянницы, — нашлась Заза. — По-моему, все девушки похожи друг на друга и вряд ли кто заподозрит, что принцесса решила сбежать из такого процветающего государства, как Мелхаузен.

Профессор издал такой стон, что даже рояль отозвался в ответ. Он яростно теребил свою шевелюру.

— Да, это возможно… конечно, возможно, — бормотал он. — Я смогу показать вам Париж! Париж, о котором мы с вами столько говорили. Настоящий Париж… не книжный, а реальный.

— Тот Париж, который я всегда мечтала увидеть! — вставила Заза.

— Но ведь я подпишу себе этим смертный приговор! — воскликнул профессор.

— Я тоже! Мы пойдем на эшафот вместе, — ободряюще улыбнулась Заза.

Тогда профессор широко раскинул руки, как бы обнимая всю вселенную.

— Значит, вперед, ваше высочество! Я открою перед вами новую жизнь! И пусть рухнут стены вашей тюрьмы.

Пока нас вновь не бросят в темницу, мы подышим вдоволь воздухом свободы.

— Вы, наверное, шутите, профессор, — сказала Заза. — Ни темница, ни эшафот нам не грозят, даже если нас поймают.

— Если нас поймают, то мы будем обречены на такие муки, которые вы даже не можете себе представить, милая моя принцесса. Ваш папочка обвинит меня в похищении наследницы престола. За это преступление везде полагается смертная казнь, а по законам Мелхаузена — даже четвертование.

— Тогда нам надо постараться, чтобы нас не поймали, — сказала Заза. Она произнесла это весело, но потом добавила более серьезным тоном:

— Я надеюсь, что нас защитит то, что папочка не станет раздувать международный скандал.

— Вы правы, — согласился профессор. — Его высочество очень чуток к общественному мнению.

— ..тем более, — подхватила Заза, — что и принцу Аристиду невыгодно будет распространяться, что его невеста сбежала накануне свадьбы. Мне кажется, что я обойдусь без родительского разрешения на мой отъезд.

— Да, это хорошая мысль, — одобрил профессор. — И все-таки как вы, принцесса, намерены исчезнуть из дворца?

Впервые они поменялись ролями, и она выступала в роли старшего. Профессор колебался, потому что был не уверен в успехе этого безумного предприятия.

— Мне еще надо обдумать все детали, — сказала Заза. — Конечно, это будет нелегко, но все же, я уверена, мы осуществим наш план.

Как только поезд тронулся с вокзала, Заза откинулась на жесткую спинку сиденья купе второго класса и подумала с удовлетворением, что выбраться из дворца оказалось легче, чем она ожидала, После того как она покинула музыкальную гостиную, ома тут же поспешила в комнату к сестре. Если бы ее в этот момент увидела графиня Гликсбург, то она бы немедленно угрожающе поджала губы и сделала бы ей замечание. Но, к счастью, графини поблизости не было.

Рейчел возлежала на кровати, обложенная подушками, и с нетерпением ожидала, когда ее навестит Заза. Пребывание в постели было ей ненавистно, но доктора упорно заставляли ее лежать целыми днями. Время тянулось мучительно медленно, и так как ей не с кем было поговорить, то бедная девочка изнывала от скуки.

Заза ворвалась в комнату, словно порыв ветра.

— Как я рада, что ты пришла! — воскликнула Рейчел. Старшая сестра плотно прикрыла за собой дверь.

— Я хочу сказать тебе, милая Рейчел, нечто невероятное.

— Что? Говори скорее!

— Я собираюсь удрать отсюда!

— Удрать?!

— Удрать, смыться, сбежать, исчезнуть! От принца Аристида! От папочки! От этой зануды Гликсбург! От всей этой монотонной жизни, в которой ничего не происходит. Я уезжаю в Париж!

У Рейчел вырвался возглас изумления.

— В Париж? Не может быть!

— Да, в Париж! Вместе с профессором. Он отправляется туда завтра утром. И ты должна помочь мне. Необходимо столько всего сделать, я не знаю, с чего начать.

— А что скажет папа? — осторожно напомнила Рейчел.

— Он не должен знать о моем бегстве, пока я не пересеку границу. Я оставлю ему письмо, где напишу, что устроила себе небольшие каникулы с целью обдумать свое будущее замужество. Надеюсь, что он поймет мое желание собраться с мыслями, прежде чем сделать такой важный шаг в жизни, как брак с принцем Аристидом.

— Папа никогда не поймет, что кому-то нужно чего-то обдумывать. Особенно после того, как он принял решение и все обдумал за тебя.

— Я это знаю, но он еще больше разъярится, если я открою ему истинную правду — напишу, что я уезжаю в Париж, чтобы познакомиться с людьми, которые способны вести умные беседы, а не повторять, как попугаи:» Да, ваше высочество «, » Нет, ваше высочество «.

— Разумеется, ты имеешь право осуществить то, что задумала, но тебя могут поймать и вернуть обратно.

— Вот этого я больше всего и боюсь, — призналась Заза. — Поэтому нам с тобой, Рейчел, надо выработать подробный план действий. Прежде всего мне понадобятся деньги.

У Рейчел глаза полезли на лоб.

— Деньги? — воскликнула она.

— Конечно, деньги. Не могу же я позволить профессору платить за меня, тем более что он далеко не богат.

— Но ведь у нас с тобой нет денег.

Это была правда. Если сестры ходили по магазинам, то все их покупки оплачивала придворная дама. А другие счета посылались управляющему финансами, и тот уже разбирался с ними.

— Деньги… деньги… — задумчиво бормотала Заза. И тут ее осенило.

— Я знаю, где наш казначей прячет деньги перед тем, как выплачивать жалованье слугам, — в большом сейфе у себя в кабинете.

— Но ты же не сможешь выкрасть их оттуда! — ужаснулась Рейчел.

— Думаю, что смогу!

Рейчел посмотрела на сестру с недоверием.

— Мне пришла в голову замечательная идея. Даже не поверишь, какая замечательная, — объявила Заза.

— Какая же?

— Я тебе расскажу позже, если мой план увенчается успехом. Если нет — то мы придумаем что-нибудь еще. Который сейчас час?

Она тут же взглянула на циферблат каминных часов и увидела, что золотые стрелки показывают четыре.

— Мне надо поторопиться, чтобы застать графа Горланда в его кабинете. А то он отправится с докладом к папе. Заза как метеор устремилась к двери.

— Желаю удачи! — крикнула Рейчел ей вслед. Заза обернулась на ходу и лукаво подмигнула сестре. Весь путь до кабинета управляющего финансами она проделала бегом и только перед самой дверью замедлила шаг, чтобы отдышаться.

У графа был роскошный кабинет, обставленный солидной мебелью темного дерева со множеством шкафов, украшенных герцогским гербом. Как и рассчитывала Мария-Селеста, граф Горланд, сидя за письменным столом, занимался деловыми бумагами.

Когда девушка вошла, граф медленно и с явной неохотой привстал из-за стола. Принцесса приготовила для него самую очаровательную из своих улыбок.

— Ради бога простите меня, граф, что я отрываю вас от дел. Но мне бы очень хотелось осмотреть свои драгоценности, хранящиеся в сейфе. Я выбираю материю на новое платье и хочу прикинуть, какие камни более подойдут к этому наряду — сапфиры или изумруды, — я никак не могу решить.

Граф Горланд, не проронив ни слова, вынул из ящика стола ключ и направился к массивному сейфу в углу кабинета. Там на полках хранились архивные документы, счета и шкатулки с фамильными драгоценностями герцогского дома. А в самом низу, как однажды удалось случайно увидеть Заза, были разложены кожаные мешочки с монетами и пачки банкнот.

Как только граф распахнул дверцу сейфа, Заза тут же вынула из кармана несколько лоскутков материи и повертела их в пальцах.

— Даже не знаю, что выбрать, — произнесла она как будто бы про себя и нарочито медлила, изображая нерешительность.

— Может быть, ваше высочество любезно позволит мне вернуться к моим занятиям? Вы сможете не спеша сделать свой выбор.

— Конечно, конечно, граф. Я не хочу занимать ваше время и причинять вам беспокойство.

Девушка и рассчитывала на то, что граф не станет вникать в девичьи заботы и вернется за свой письменный стол.

Когда он вновь погрузился в изучение бумаг, Заза притворилась, что внимательно разглядывает лоскуты материи, поднося их один за другим к свету. Затем она приблизилась к сейфу и открыла одну из шкатулок. Это была самая большая шкатулка, обтянутая черным бархатом, в которой хранились изделия с сапфирами.

Ее покойная мать отдавала предпочтение именно этим камням. Как волшебно они выглядели в ее волосах, как гармонировали с ее бледно-розовой нежной кожей. У Заза волосы были такого же цвета, и, если б ей предоставили право выбора, она бы носила только сапфиры, а не изумруды, которые почему-то очень нравились ее отцу. Мария-Селеста находила их чересчур броскими.

Она достала из шкатулки тиару, а также ожерелье и два браслета, которые все вместе составляли единый гарнитур. Заза знала, что тиара слишком велика, чтобы поместиться в какой-нибудь другой шкатулке, поэтому она спрятала ее за рядом других футляров. Теперь тиару никто бы не смог обнаружить, не отодвинув их.

Затем она быстро разложила браслеты, серьги, брошь и ожерелье по другим футлярам, где им нашлось место. В сейфе были еще шкатулки с опалами, которые Заза не любила, уверенная, что они приносят несчастье, а также с топазами.

Освободив самую большую шкатулку и надежно припрятав сапфиры среди других камней, Заза украдкой бросила взгляд на графа.

Тот не поднимал головы от документов.

Тогда принцесса быстро схватила пачку банкнот самого большого достоинства, добавила еще мешочек с монетами и все это опустила в пустую шкатулку. Она была очень предусмотрительна — монеты могли ей понадобиться уже на вокзале, где размен крупной купюры мог возбудить подозрения.

Поспешно проделав эту воровскую операцию, принцесса заперла шкатулку и направилась к графу. Наступил самый опасный момент, так как в случае, если ее проделка обнаружится, последствия были бы ужасны.

Когда Мария-Селеста подошла к письменному столу, граф вновь приподнялся.

— Как это ни печально, но я не пришла ни к какому решению. Я надеюсь, что вы не будете возражать, если я заберу мамины сапфиры с собой и попрошу совета у Рейчел и у графини Гликсбург. Если графиня еще неважно себя чувствует, я это сделаю завтра с утра.

— Да-да, я слышал, что она сильно простужена, — сказал граф.

— Сапфиры будут в полной сохранности, потому что я запру их в моем бюро. Завтра утром я обязательно верну их.

— Разумеется, ваше высочество.

Он слушал ее заверения вполуха, так как ум его был занят цифрами, содержащимися в документах, разложенных на письменном столе.

— Благодарю вас, граф, вы были очень любезны. Граф молча поклонился, и Заза покинула его кабинет. Только закрыв за собой дверь, она смогла с облегчением перевести дух.

Рейчел восхитилась умом и находчивостью старшей сестры, когда та показала ей взятые из сейфа деньги, но тут же с испугом произнесла:

— Папа будет в ужасе, когда узнает о твоем поступке.

— Вероятно, граф ничего ему не скажет. Он побоится гнева герцога. Вряд ли папа похвалит его за то, что тот предоставил мне возможность рыться в сейфе и даже не проверил, что я унесла с собой.

Тут обе сестры рассмеялись»— Затем Рейчел поинтересовалась:

— А чем ты займешься сейчас?

— Одеждой, конечно, — сказала Заза. — Я должна выбрать минимум платьев, и попроще. Не стану же я просить слугу тащить для меня к вокзалу огромный сундук.

— Я представляю себе, какое выражение лица было бы у лакея, если б ты попросила его об этом.

— Мне нужно подобрать себе что-то совсем легкое, что я могла бы без труда нести в руках. Раз у меня теперь есть деньги, в Париже я куплю необходимые наряды, — мечтательно сказала Заза. — Как это будет замечательно — одеться по своему вкусу! Я уже сыта по горло нашими портными, которые прищелкивают языком и закатывают глаза, если я прошу их придумать для меня что-нибудь необычное.

— Как бы я хотела поехать с тобой! — тоскливо произнесла Рейчел.

— И я бы этого хотела, дорогая. И конечно, мне горько оставлять тебя здесь в тот момент, когда разразится скандал из-за моего побега. Но ты должна притвориться, что ничего не знала. Будет совсем плохо, если папа подумает, что мы обе замешаны в заговоре.

— Конечно, я так и сделаю, — пообещала Рейчел. — Но все равно я буду скучать по тебе. Одной мне будет совсем плохо.

— Но я не намерена отсутствовать очень долго, — утешила сестру Заза. — Я побуду в Париже, пока не кончатся деньги.

— А мне кажется, что ты никогда не вернешься.

— Нет, нет, это невозможно. Я не могу оставаться там вечно. Но, впрочем… все, конечно, может измениться. Я не знаю, как пойдут мои дела, и загадывать далеко вперед не стану. Неизвестно, какие перспективы откроются передо мной, когда я выберусь из этого унылого Мелхаузена.

— Я тебя хорошо понимаю, — сказала Рейчел. — Но как ты собираешься жить в Париже совершенно одна?

Заза беззаботно пожала плечами — Я не хочу думать о будущем. Единственно, что мне хочется, — это сбежать поскорее из этой, как говорит мой профессор, «разукрашенной тюрьмы».

— Какое точное определение нашел он, назвав наш дворец тюрьмой. Посторонние люди, когда видят нас со стороны, наверное, думают, как нам повезло. У нас на голове герцогские короны, и все низко кланяются нам. Кажется, как хорошо быть принцессами! А на самом деле никто не знает, что все это надоело нам до смерти, как если бы нас кормили изо дня в день одним черствым хлебом.

Заза, смеясь, обняла сестру.

— О, Рейчел, как я люблю тебя! Ты всегда так остроумна. И всему находишь точные определения.

— Именно этим мы и занимаемся — жуем черствый хлеб, пока наши мозги не зачерствеют. Тут Заза вновь залилась смехом.

— Не думай, что я в Париже буду питаться черствым хлебом. Я буду есть мороженое, трюфели, устриц и пить шампанское.

— Но тогда кто-то должен будет платить за тебя, — рассудительно заметила Рейчел. — Иначе ты все свои деньги истратишь за несколько дней.

— Я сказала в переносном смысле. Конечно, я не собираюсь там так роскошествовать. Но согласись, сестра, что это будет потрясающее приключение.

— Да, конечно, — кивнула Рейчел. Голосок ее был тихий и жалобный.

Сердце Марии-Селесты дрогнуло. Конечно, она оставляет сестру в печали и в очень трудном положении.

Теперь, когда поезд набирал скорость, она поглядела на профессора, сидящего на противоположном сиденье. Старик снял свой черный цилиндр, достал платок и с облегчением вытер пот со лба.

Заза догадалась, что он пребывал в таком же напряжении, как и она сама. Самым трудным оказалось для нее подобрать себе подходящий наряд, чтобы ее не узнали, когда она будет выходить из дворца и добираться до вокзала.

Она надела самое дешевое из своих платьев, а поверх легкую летнюю накидку. Девушка убрала все украшения со своей соломенной шляпки, оставив только узкую голубую ленточку, которую могла позволить себе любая мещанка, выходя на улицу столицы Мелхаузена.

Глубокой ночью она закончила паковать свои вещи в старенький саквояж, который Мария-Селеста обнаружила в кладовой возле классной комнаты. Он был потертый и пыльный и совсем не походил на элегантный багаж, с которым обычно путешествовали члены герцогской семьи.

Заза подумала, что этот саквояж, вероятно, оставила за ненадобностью одна из ее прежних гувернанток. К счастью, на дворе было тепло, и она набила саквояж только летними вещами.

Несколько раз она прикидывала его вес и убедилась с облегчением, что сможет сама донести его до вокзала. Так как поезд отправлялся очень рано, была надежда, что она встретит по дороге не так много слуг.

В эти утренние часы лишь прислуга самого низкого ранга принималась за работу, и вряд ли кто-то из них решится задавать ей какие-либо вопросы, когда она будет проходить по коридорам по черной лестнице к заднему выходу из дворца.

Закончив собирать вещи, Заза прилегла, но сон не шел к ней. Она перебирала в памяти события прошедшего дня и радовалась, что все пока так удачно складывается.

В половине шестого утра девушка была уже на ногах.

Слуги, которых она повстречала, даже не взглянули на нее, занятые своей монотонной работой. Пробравшись через черный ход на задний двор, на котором она раньше никогда не была, Заза удивилась количеству пустых ящиков, бутылей и прочего хлама, загромождающего его.

Ей бросилось в глаза разительное различие между дворцовыми службами и роскошным фасадом и лестницей парадного подъезда.

Через двор вела узкая мощеная дорожка, выходящая к калитке, которую, вероятно, использовали только торговцы, доставлявшие во дворец провизию и вина.

Возле калитки стояли два стражника, но они были так заняты беседой друг с другом, что даже не взглянули на выходящую девушку.

Оказавшись на улице, Заза, к сожалению своему, убедилась, что переоценила собственные силы. Саквояж был не таким уж легковесным, и у нее скоро заболела натруженная рука.

Если она будет часто останавливаться, то опоздает на поезд и все ее предприятие лопнет. Тогда над ее несчастной головой разразится настоящая гроза.

К счастью, она заметила неподалеку проезжающую пролетку. Кучер явно оглядывался в поисках ранних пассажиров. Она махнула ему рукой. Экипаж подъехал, и кучер тотчас же ее спросил:

— Куда вам надо, мадемуазель? Я работал всю ночь и сейчас отправляюсь домой.

— Пожалуйста, отвезите меня на вокзал, — попросила Заза.

Она подумала, что он сейчас откажет ей, и поэтому добавила жалобно:

— Мне надо успеть к поезду, а если я опоздаю, у меня будут большие неприятности.

— Ладно, залезайте, — произнес суровый возница. — Только поживей.

Он даже не попытался помочь ей с ее багажом, и Заза про себя усмехнулась. Как это обращение разительно отличалось от того, к чему она привыкла.

Однако, когда усталая лошадка, подстегнутая кучером, мелкой рысцой стала увозить ее от дворца, сердце девушки радостно заколотилось.

Приключение ее началось вполне удачно! Вряд Я'«переполох во дворце разразится раньше чем через несколько часов. Будет, конечно, крик и шум, но она уже окажется далеко.

К своему облегчению, прибыв на вокзал, она увидела профессора, который ожидал ее, как они и договаривались, у главного входа.

Заза не очень-то верила, что он так радуется встрече со своей ученицей. Вполне возможно, что он содрогается при мысли о том, какое преступление они совершают. Однако он ничего не сказал ей, да и времени на разговоры уже не оставалось.

Профессор расплатился с возницей, взял ее саквояж, и они направились к кассам. Заза подождала, пока он покупал билеты, а потом они вместе прошли на платформу.

Девушка старалась не поднимать голову, чтобы кто-то ненароком не узнал ее, хотя, конечно, ранние пассажиры парижского поезда вряд ли могли подумать, что принцесса Мелхаузена находится здесь, на железнодорожном вокзале, в сопровождении пожилого джентльмена странного вида.

Последние минуты перед тем, как поезд медленно подъехал к платформе, были самыми трудными для Заза.

Конечно, не было расстелено красных ковров, вокруг нее не суетились слуги и отцовские адъютанты, никто не подсаживал ее на ступеньки вагона, не предлагал освежительных напитков, а придворная дама не помогала ей снять с себя накидку.

С ней был только профессор, который с первого же мгновения, как занял место в вагоне, погрузился в чтение утренних газет.

Но в душе у Заза все ликовало:» Я сделала это! Я сбежала! Я отправляюсь в Париж!«

Ей хотелось прокричать это громко-громко, но она, естественно, держала рот на замке.

Глава 2

Дорога до Парижа должна была занимать пять часов, и Заза решила поглядеть сквозь стеклянные двери купе, кто ее спутники.

К ее удивлению, другие пассажиры тотчас же начали распаковывать корзинки и пакеты со съестными припасами, и принцессу поразила мысль — ведь она не захватила с собой никакой провизии в это путешествие. Конечно, профессор, чей ум был занят всегда размышлениями о философских материях, не позаботился о такой низменной субстанции, как пища, и Заза с сожалением подумала, как она была нерасчетлива.

Во время последнего ужина во дворце она от волнения не смогла проглотить ни кусочка, а теперь воображение ее будоражила картина, как ее сестренка лежа в постели вдыхает аромат свежего горячего кофе и какие соблазнительные круассаны лежат у нее на подносе, принесенном горничной, не говоря уж о прочих соблазнительных закусках, разложенных по тарелочкам.

Шеф-повар дворца относился к девочкам с любовью и каждое утро готовил им какое-нибудь аппетитное блюдо.

Великий герцог Мелхаузена был одновременно поклонником и французской и немецкой кухни, считая, что таким образом он дипломатично примиряет две нации, проживающие в его крохотном государстве.

В результате за каждым обедом на стол подавалось неимоверное количество кушаний, приготовленных по французским и немецким рецептам, и девочки, как и их мать, широко раскрытыми глазами наблюдали за пиршеством придворной челяди. Эти люди поглощали самые изысканные яства в огромных количествах.

Заза с отвращением вспоминала об этом обжорстве, но сейчас ей очень хотелось присутствовать при нем. Желудок ее властно напоминал, что пора завтракать, а во рту пересохло от жажды.

Когда поезд начал замедлять ход и она догадалась, что предстоит остановка на какой-то станции, принцесса робко обратилась к профессору:

— Возможно ли на вокзале купить какой-нибудь еды?

— Еды?! — воскликнул он с таким видом, как будто это выражение до сих пор было ему незнакомо. — Вы имеете в виду пищу?

— Я голодна, — осторожно сказала Заза. Профессор в отчаянии опять схватился за свою шевелюру.

— Как я мог быть так беспечен, что забыл захватить с собой в дорогу завтрак? — Он был готов разбить кулаком свою рассеянную голову.

— Но может быть, на станции все-таки продается какая-нибудь пища? — с надеждой спросила девушка.

— Конечно, конечно, — поспешил согласиться он.

Когда поезд окончательно остановился, профессор решительно водрузил свой цилиндр на пустое сиденье рядом с Заза, чтобы никто не осмелился его занять, а сам с неожиданной для его возраста прытью спрыгнул со ступенек на платформу.

Глядя ему вслед, принцесса подумала, что их роли вскоре должны поменяться. Вероятнее всего, не ему придется ухаживать за ней, а ей за ним. Таким старым, беспомощным и рассеянным показался он в окружающем шумном суетливом мире.

Большинство пассажиров салона, теперь занятые трапезой, составляли путешествующие торговцы, постоянно курсирующие между Парижем и Мелхаузеном. Все более-менее приличные товары доставлялись в великое герцогство именно оттуда, что вызывало зависть и ненависть у местных ремесленников, в основном принадлежащих к немецкой национальности.

Правда, любая вещь — будь то платье, сюртук или шляпка, — изготовленная в Париже, но надетая жителем Мелхаузена, сразу же теряла свой шик. К удивлению Заза, граждане Мелхаузена почему-то выглядели абсолютно одинаковыми даже во французских одеяниях, будто на них напялили серо-зеленую военную форму, которую так обожал ее папочка.

Великий герцог считал, что самым важным его достижением на политическом поприще являлось введение новой армейской формы столь практичного цвета.

Но теперь это все было в прошлом. В первый же день пребывания в Париже она оденется во все истинно французское. Так твердо решила Заза. А уж потом она займется беседами с умными людьми, с которыми ее познакомит профессор.

Ее душа пела от радости, но мысли о предстоящем пересечении границы несколько портили настроение. Самый тревожный момент ее путешествия неумолимо приближался. На границе суровые чиновники будут внимательно рассматривать паспорта, и если папаша уже прознал о ее бегстве, то он, конечно же, телеграфировал во все пограничные пункты и приказал задержать любую девушку, внешне схожую с ней и того же возраста.

Заза старательно убеждала себя, что страхи ее напрасны.

Первым человеком, который обнаружит ее отсутствие, будет личная горничная принцессы, ежедневно пробуждающая ее высочество стуком в дверь ровно в восемь часов.

Если постель Марии-Селесты будет пуста, эта милая и спокойная женщина сразу же решит, что принцесса проснулась раньше и отправилась навестить свою сестру. Несомненно, она приведет в порядок комнату, приготовит наряд, который Мария-Селеста должна будет надеть в этот день, и станет спокойно ожидать возвращения принцессы, чтобы помочь той одеться.

Мария-Селеста позаботилась о том, чтобы ее комната выглядела как обычно и ничто не указывало на то, что она покинула дворец.

Прощальное письмо к отцу она не стала оставлять в спальне, а опустила в ящик в парадном вестибюле, где скапливались жалобы и прошения подданных великого герцога. Секретарь отца обычно просматривал их только в середине дня.

Это давало ей фору в несколько часов.

— Если тебя спросят, где я, — поучала она Рейчел, ты изображай полное непонимание и говори, что я никогда делилась с тобой своими планами. Может быть, я пошла в музыкальную гостиную, чтобы поупражняться на Аортепиано, а может быть, я решила получить утреннюю аудиенцию у папочки. А раньше положенного времени никто не посмеет будить нашего отца.

— Ты все обдумала, милая Заза, — с восторгом произнесла Рейчел. — Какой у тебя практичный ум!

— Не хвали меня заранее, пока мой план не удался. Я стала такой находчивой только после того, как приняла решение удрать из дворца, — со смехом призналась Заза. — Но вспомни, что наша мама часто говорила:» Если уж что-то делать, то делать хорошо!«И мое бегство должно быть спланировано со всей тщательностью.

— Разумеется, — согласилась Рейчел. — Какой будет стыд и позор, если тебя поймают и приволокут обратно за шиворот с полдороги в столицу Франции.

— Это будет самое ужасное, но… этого не случится никогда, — твердо заявила Заза.

Сестры проговорили далеко за полночь, перебирая в воображении все детали будущего путешествия Марии-Селесты. Прощаясь, Заза сказала сестре:

— Я обязательно постараюсь узнать в Париже, что можно предпринять в связи с твоей болезнью, милая Рейчел. Всем известно, что французские доктора самые лучшие в мире, а наши эскулапы невероятно тупые и невежественные.

Глаза Рейчел просветлели.

— Если у тебя будет время подумать об этом, то буду тебе очень благодарна, Заза. Как будет замечательно, если ты узнаешь о каком-нибудь чудодейственном лекарстве.

— Конечно, я не забуду про тебя, — пообещала Заза. — Кто мне дорог на свете больше, чем ты, сестричка? Я бы хотела написать тебе оттуда, но боюсь, что это будет неосторожно с моей стороны.

— Могу себе представить, что скажет папа, обнаружив В дворцовой почте открытку с видом Эйфелевой башни, — хихикнула Рейчел.

Обе сестры закатились от смеха, вообразив, каким багровым от гнева станет лицо великого герцога.

И вот Заза уже на полпути в Париж.

В волнении, чуть ли не прижав носик к оконному стеклу, девушка выглядывала, недоумевая, куда подевался ее рассеянный профессор. К великому ее облегчению, она завидела седую, развевающуюся на ветру шевелюру, издалека заметную в толпе.

Он напоминал циркового жонглера. В одной руке месье Дюмон нес тарелку с булочками, с нарезанной поджаренной ветчиной и аппетитными пирожными, густо украшенными кремом. В другой руке он сжимал фаянсовый кофейник с прикрепленной к нему цепочкой кружкой.

Заза поспешила открыть ему дверь в купе и помочь подняться.

— Как все это соблазнительно выглядит! — воскликнула она.

— Вы должны выпить кофе как можно скорее и съесть булочки, потому что я должен вернуть посуду. Буфетчик взял с меня большой залог.

Глаза девушки сверкнули в усмешке. Было поразительно, что кто-то мог подумать, что человек с такой внешностью, как у профессора, способен украсть дешевый кофейник, кружку и тарелку. А еще смешнее ей стало при мысли, что все эти жалкие предметы вместе с бутербродами и наскоро приготовленным кофе седой учитель купил в станционном буфете, чтобы утолить голод наследной принцессы великого герцогства Мелхаузена.

Правда, сейчас Мария-Селеста была настолько голодна, что ей было не до шуток. Булочки, ветчина и пирожные были настолько восхитительны, что она мгновенно смела все до крошки.

— А вы что-нибудь ели, профессор? — спросила она, допивая последнюю каплю кофе.

— Я об этом как-то не подумал, — признался он.

— Как вы можете вести себя так беспечно?! — воскликнула девушка. — Вы умрете с голоду, прежде чем мы попадем в Париж.

— Да-да, вы совершенно правы, — поспешно согласился профессор.

Он достал из жилетного кармана часы, погрузился в изучение их циферблата, после чего заявил:

— Вполне возможно, что я приобрету себе что-нибудь съестное, когда буду возвращать посуду.

— Так поспешите, профессор! — воскликнула Заза. — И советую вам купить себе такой же бутерброд, вы не пожалеете.

Старый профессор побежал по платформе, словно мальчишка, а девушка подумала о том, что ей придется в Париже взять на себя заботу о регулярном питании учителя, » Он так постарел и так плохо выглядит, — мелькнула у нее печальная мысль. — Что я буду делать в чужом городе, если он захворает?«— задавалась она вопросом. И дальнейшую свою жизнь она тоже не представляла без милого, чудаковатого профессора. Без его вдохновенных речей и волшебной музыки. Ей останется только выслушивать приказы отца, произнесенные лающим голосом, и змеиное шипение графини Гликсбург.

Но до этого еще далеко, а беда может прийти и сейчас, если профессор отстанет от поезда. До нее внезапно дошло, что без этого доброго пожилого человека она останется совершенно одна в огромном столичном городе, а так как он даже не сообщил ей своего адреса, она может не отыскать его никогда.

Паника охватила Марию-Селесту, когда проводники начали с шумом захлопывать двери купе, а железнодорожник в униформе проследовал с красным флажком в руке по платформе.

О боже, какое было счастье увидеть профессора, появившегося за окном. Заза вцепилась в него обеими руками и буквально втащила старика в купе.

— Вы отсутствовали так долго, что я уже решила, что поезд отправится без вас.

— Мне попалась удивительно глупая женщина, которая плохо умела считать, — объяснил профессор. — Как ужасно обстоят дела с народным образованием в герцогстве Мелхаузен.

Послышался свисток паровоза, железнодорожник взмахнул флажком, и состав отправился в путь.

Как это путешествие отличалось от тех поездок, в которых вместе со своим отцом участвовала Мария-Селеста. Правительственный поезд отправлялся вне всякого расписания, повинуясь исключительно желанию великого герцога сдвинуться с места или его готовности к передвижению после обильных возлияниях в кругу друзей.

Девушке хотелось улыбнуться профессору и чем-то ободрить его, потому что она догадывалась, что он озабочен собственным безрассудным поступком, но для разговоров уже не оставалось времени.

Они достигли последней станции перед границей Мелхаузена, и, посмотрев в окно, Заза увидела на платформе большое количество солдат в столь любимой ее родителем серо-зеленой униформе.

— Кажется, наступает очень важный момент. Мы должны пересечь границу, — напомнила она профессору. — Вы не забыли про паспорта?

Несколько секунд Заза в ужасе наблюдала, как профессор в растерянности хлопает себя по карманам. Она уже было пришла в отчаяние, но все-таки, к счастью, паспорта обнаружились в маленьком отделении профессорского саквояжа.

Заза впервые в жизни взяла в руки столь официальный документ, причем подложный, ведь паспорт принадлежит не ей, а племяннице профессора. Девушка прочитала несколько строк, написанных собственноручно на гербовой бумаге министром внутренних дел великого герцога.

Теперь она должна утверждать тем, кто ее спросит, что она не Мария-Селеста, а Габриэль Дюмон, простая подданная великого герцогства Мелхаузен.

Как бы не забыть это чужое имя и не ошибиться. Дрожащими губами Мария-Селеста твердила его про себя, пока солдаты не распахнули дверь купе.

Они пропустили вперед молодого офицера, который взял из рук девушки паспорт, раскрыл его, а затем уставился на нее.

Не было никакого сомнения, что зрелище, представившееся его глазам, доставило ему удовольствие. Чтение того, что было написано в паспорте, заняло лишь одну секунду, а разглядывание его обладательницы — весьма продолжительное время.

Солдаты переминались с ноги на ногу, а профессор беспокойно заерзал на своем месте, опасаясь, что что-то вызвало у офицера подозрение. Только тогда офицер очнулся и с поклоном вернул паспорт Заза. Вряд ли он что-либо понял из текста, написанного самим министром внутренних дел.

— Merci, Monsieur, — сказала Заза.

— Вы следуете в Париж, мадемуазель?

— Oui, Monsieur.

— Надеюсь, что вы получите удовольствие от поездки, — Спасибо.

Офицер лишь мельком взглянул на паспорт профессора и проследовал далее по вагону, чтобы проверить документы у других пассажиров. Он все время оглядывался на Марию-Селесту, и было совершенно очевидно, что никто в вагоне, кроме нее, его не интересует. , . Покидая вагон, он еще раз улыбнулся ей, и Заза ответила ему улыбкой. Уже с платформы офицер отдал ей честь, приложив руку к фуражке с красивой кокардой.

Впервые в жизни молодой мужчина видел в ней симпатичную девушку, а не высокородную принцессу. Ей было приятно сознавать, что она вызвала его восхищение своей внешностью, а не своим титулом.

Прежде чем поезд тронулся в путь, офицер еще раз прошелся мимо вагона, и, хотя Заза поняла, что он мечтает снова встретиться с ней взглядом, она опустила голову и уткнулась в одну из газет из объемистой пачки, прихваченной профессором в дорогу.

И все же она не удержалась и с первым перестуком колес выглянула в окошко. Как она и ожидала, офицер занял позицию в самом конце платформы и в момент, когда вагон миновал его, повторно отдал девушке честь.

Ей не оставалось ничего, как любезно помахать ему в ответ. Лицо офицера просияло, а Заза сама удивилась собственной смелости. Неужели она дошла до того, чтобы расточать улыбки незнакомым молодым людям, вызвавшим у нее мимолетную симпатию? Впредь надо вести себя построже!

» Как этот поступок восприняло бы мое окружение во дворце? — подумала Заза. — Графиня Гликсбург упала бы в обморок или, что еще хуже, прочитала бы мне двухчасовую лекцию о правилах этикета «.

Медленно преодолевая подъем, паровоз, испуская клубы дыма, перебирался через границу на благословенную французскую землю.

» Я вырвалась наконец-то на свободу!«— ей так и хотелось закричать это вслух.

До Парижа оставалось еще три часа пути, но машинист явно не торопился, и Заза испугалась, что они прибудут в столицу мира с опозданием. Впрочем, ей сейчас было не до страхов. За окном разворачивались восхитительные пейзажи — Заза было чем полюбоваться.

Миновав заросшие густыми лесами горы, которые тянулись вдоль границы с великим герцогством, поезд вырвался на открытое пространство. Мимо окон проплывали плодородные поля, любовно возделанные крестьянами. Повсюду женщины и мужчины собирали овощи И грузили их в тележки, запряженные волами и лошадьми, Некоторым, вероятно, самым бедным, приходилось везти тележки самим, рассчитывая только на силу своих мышц.

Все это Заза раньше видела на картинках в учебниках географии и истории, и вот теперь эти картины словно бы оживали перед ее взором.

По дороге было множество коротких остановок, во время которых вагон заполнился до отказа. Профессор успел еще раз сбегать в станционный буфет и принести принцессе выпить чего-нибудь освежающего. Ей хотелось откровенно объясниться с учителем, сказать ему, что у нее с собой достаточная сумма денег и что она вернет все то что он успел потратить на нее. Но завести разговор на эту тему сейчас уже не представлялось возможным, потому что в их купе появились соседи.

Девушка с беспокойством размышляла:» Я должна быть очень осторожна со своими деньгами, ведь если их у меня украдут, то мне негде будет достать еще «. Ей подумалось, что никто из пассажиров поезда не везет с собой наличные в большом количестве. Разумеется, у каждого при себе дорожные чеки.

Как ей хотелось посоветоваться с профессором о том, как лучше распорядиться своими деньгами, но в присутствии попутчиков это было бы слишком опасно.

На подъезде к предместьям Парижа трое из их попутчиков вдруг покинули купе. Остался только один, который мирно похрапывал в уголке.

Заза решилась поговорить с профессором о насущных делах. Спящий пассажир вряд ли мог их подслушать.

Она приблизила губы к самому уху профессора и тихонько спросила:

— Скажите, учитель, что мы собираемся делать, когда прибудем в Париж?

— Вчера я успел послать телеграмму своим друзьям с сообщением, что мы прибываем сегодня. Они закажут нам номера в отеле, и там же мы встретимся с ними, только не в самом отеле, а в ближайшем кафе на улице Сен-Оноре, где они постоянно собираются.

— А зачем они собираются в кафе? — удивилась Заза.

— Обменяться идеями, поспорить, обсудить дальнейшие планы, — ответил профессор. — Мы организовали общество и назвали его» Восставшие сердца «.

—» Восставшие сердца «? Как это замечательно звучит. А почему вы выбрали такое название?

— Потому что мы говорим от чистого сердца, мы прислушиваемся к его порывам и действуем по велению сердца, — с гордостью произнес профессор.

— А позволят ли мне ваши друзья присоединиться к вам?

—  — Конечно! Они примут в ряды общества любого человека, которого я порекомендую. Я пользуюсь в этой среде большим авторитетом, — с гордостью произнес месье Дюмон. — Но не забудьте, принцесса, что они будут считать вас моей племянницей.

— Разумеется, я не забуду. А могу я называть вас, дядюшка Франсуа?

— Я буду только польщен этим, — заявил профессор. В его усталых стариковских глазах вновь вспыхнул огонек.

— Мы боремся и, я уверен, обретем свободу. И не только для мужчин, но и для женщин. Наконец-то я смогу поделиться с вами, мадемуазель, самыми сокровенными своими мыслями.

Тут он, возбужденный до предела, погрузился в пространные рассуждения, и Заза внимала ему, затаив дыхание.

Принцесса так до конца и не верила, что это не сон и она не проснется сейчас в своей комнате во дворце и что после настойчивого стука в дверь к ней не явится простуженная графиня с обычными нотациями.

Сельские пейзажи за окном вагона сменились городскими. Профессор поднялся и спешно начал собирать разбросанные по купе газеты.

— Мы уже совсем близко от цели, — сказал он. — Вряд ли кто-то из моих друзей будет встречать нас на вокзале, но я уверен, что в нашем любимом кафе они все ждут меня с нетерпением.

Он достал саквояж и стал запихивать в него газеты.

Там же на полке, вместе с профессорским чемоданом и саквояжем Заза лежал и его футляр со скрипкой.

И тут внезапно послышался жуткий грохот, скрежет металла, вагон вздрогнул и резко остановился, а профессор свалился на пол, и весь багаж рухнул на него. У девушки вырвался испуганный крик.

Сила инерции чуть не сбросила ее с сиденья, но все же ей удалось избежать падения. Из-под чемоданов, саквояжей и коробок доносились стоны профессора.

Когда вагон перестало трясти, Заза решилась встать и начала поспешно освобождать профессора от свалившегося на него багажа.

— С вами все в порядке? Вы не ранены? — взволнованно спросила она.

Водрузив упавшие вещи на сиденье, она помогла старому учителю подняться. Но тот мгновенно вскрикнул от боли.

— Что с вами, профессор? — ахнула Заза.

— Моя лодыжка! Я, наверное, вывихнул ее, когда упал, — простонал профессор.

— Может быть, у вас перелом?

— Нет-нет. Нога цела, но боль страшная. Помогите мне сесть.

Пожилой попутчик, проснувшийся из-за аварии, пробормотал сердито по-немецки:

— Это позор! Такие резкие торможения надо запретить. Вот типичный пример некомпетентности и безалаберности французов, которые даже не могут содержать свои железные дороги в порядке.

Заза и профессор не обратили на его ворчание внимания.

За окнами вагона и в самом поезде царила настоящая паника. Истошно вопила какая-то женщина, мужчины переругивались на платформе громкими разъяренными голосами, шипел испускаемый паровозом пар.

Заза со всей осторожностью усадила профессора и тщательно уложила его пострадавшую ногу на противоположное сиденье. Она терялась в догадках, как ей поступить. Вероятно, надо было снять с него сапог, но при этом она могла причинить ему еще более страшную боль.

После падения сюртук его выглядел весьма неприглядно, а с раздавленным цилиндром уже надо было распрощаться.

Как все хорошо начиналось, и никто не мог предвидеть такого нелепого несчастного случая.

Заза не обращала внимания на испорченный цилиндр и испачканный сюртук. Ее тревожило состояние пожилого учителя. Он был пугающе бледен и, казалось, не мог произнести ни слова.

— Вам плохо? — пролепетала она. Из его уст вырвался едва внятный шепот. Он прижал руку к сердцу.

— Загляните в мой нагрудный карман… Там должен быть пузырек… Если вы сможете накапать мне оттуда несколько капель, я буду в порядке…

Испуганная Заза поспешно достала пузырек, о котором говорил профессор, и протянула его старику. Но он был так слаб, что даже не мог взять его в дрожавшую руку. Тогда она сама занялась лечением профессора.

Заза открутила крышку и обнаружила там пипетку. Набрав в пипетку жидкости из пузырька, она попросила:

— Пожалуйста, откройте рот.

Профессор подчинился, и она капнула лекарство ему на язык.

— Этого достаточно?

Он совсем уже потерял дар речи и только кивнул. Заза присела рядом с ним и с беспокойством наблюдала, как постепенно розовеют его дотоле смертельно бледные щеки.

Между тем их сосед-немец, ворча и ругаясь сквозь зубы, опустил окно и крикнул пробегающим вдоль железнодорожного полотна служащим, чтобы они прекратили подобные безобразия и не нарушали расписания.

Вразумительного ответа от железнодорожников он не получил и по этой причине довольно громко и грубо выругался.

Никто в вагоне и за пределами его не знал, что все-таки произошло.

— Вам лучше, профессор? — с надеждой поинтересовалась Заза.

— Да, немного.

Он действительно приходил в себя. Голос старика слегка окреп.

— Со мной часто случаются в последнее время подобные сердечные припадки. Но раз капли при мне, я за себя не беспокоюсь.

Девушка вздохнула с облегчением. Она вернула профессору пузырек и в свою очередь опустила стекло с противоположной стороны вагона.

— Хотелось бы знать, что случилось.

Заза высунулась насколько могла из окна и увидела, что в голове поезда собралась большая толпа, что-то горячо обсуждающая. Клубы пара обдавали возбужденных людей. Ей показалось, что этот пар исходит не из одного, а из двух паровозов.

— Мне кажется, что произошло столкновение двух поездов, — сказала она профессору.

— Думаю, что так и есть на самом деле, — согласился он. Старший проводник и еще несколько человек проходили вдоль вагона и громко спрашивали, есть ли пострадавшие. Когда они приблизились, Заза обратилась к ним:

— Здесь в купе пожилой джентльмен, который повредил ногу. Нельзя ли отыскать где-нибудь доктора?

Железнодорожник пожал плечами и поглядел в сторону толпы, собравшейся возле столкнувшихся паровозов.

— Не знаю, мадемуазель, — с сомнением произнес он, — есть ли среди пассажиров врач.

Тут подал голос проходящий мимо человек в штатском платье.

— Может быть, я смогу чем-то помочь?

Говоря это, он взглянул на Заза, и она догадалась, что предложение помочь вызвано отнюдь не желанием молодого мужчины помочь ближнему. Подобно офицеру-пограничнику, он заинтересовался хорошеньким девичьим личиком. Но Заза так обрадовалась, что хоть кто-то выказал желание помочь, она не поскупилась на приветливую благодарную улыбку.

Когда молодой человек очутился в вагоне, то он показался ей гораздо выше ростом, чем когда она смотрела на него сверху из окна. Ей было на руку выглядеть жалкой и беззащитной и надеяться, что к ней отнесутся соответственно.

Изобразив на лице абсолютную беспомощность, она, указала на профессора.

— Пострадавший — мой дядя, и я боюсь, что у него сломана нога. Его необходимо осмотреть и…

— Я думаю, что у меня только вывихнута лодыжка, — неожиданно резко прервал ее профессор.

— В любом случае ваша травма весьма болезненна, месье, — сочувственно сказал молодой человек.

— Это так, — не мог не согласиться месье Дюмон.

Он попытался шевельнуть ногой и скорчился от боли.

— Вам нельзя двигаться, — прикрикнула на него Заза. Ее взгляд упал на молодого человека, который вызвался оказать помощь. Она спросила:

— Как можно добраться отсюда до Парижа?

— Вы уже в Париже, только на самой окраине. Лучшее, что я могу для вас сделать, — это найти экипаж, который довезет вас куда вы захотите.

— Вы сможете это сделать? — спросила Заза. — Как вы добры к нам.

— Я уверен, что мне это удастся, — заявил молодой человек. — Ждите здесь и все хлопоты предоставьте мне.

Говоря это, молодой человек смотрел на Марию-Селесту так, будто готов был тотчас же умереть за нее. Ей очень захотелось немедленно поделиться с Рейчел новостью о том, каким успехом она пользуется у мужчин, стоило лишь ей выбраться за пределы дворца.

Ее доброжелатель выскочил на железнодорожный путь, словно подхваченный ветром.

Заза поднялась, чтобы запереть за ним дверь купе. Молодой человек задержался у вагона, и девушке пришлось высунуться из окна.

— Вы что-то собирались спросить?

— Прежде чем покинуть вас, я хотел бы представиться Меня зовут Пьер Бувье. А как ваше имя?

— Мой дядя профессор Дюмон, — осторожно ответила Заза, — А как зовут вас?

Очевидно, что именно это и интересовало молодого человека. Заза слегка улыбнулась.

— Мое имя Заза Дюмон.

— Благодарю вас, мадемуазель. Теперь я полечу отсюда как на крыльях и постараюсь поскорее добыть экипаж. Правда, я подозреваю, что среди пассажиров найдется много таких же охотников за извозчиком. Поезд вряд ли скоро тронется в путь, а никто не имеет желания терять время на подъезде к Парижу.

— Нам остается только положиться на вашу анергию, месье, — вежливо напутствовала его Заза.

Молодой человек расплылся в лучезарной улыбке и поспешил вприпрыжку через рельсы.

Только сейчас, смотря вслед удаляющейся фигуре молодого человека, Заза подумала, что одет их новый знакомый довольно странно. На нем не было шляпы, хотя ей пришло в голову, что он мог ее испортить или потерять во время аварии.

В ее представлении именно так должны были одеваться художники в Париже. Джентльмены, посещающие дворец великого герцога, не могли себе позволить подобной вольности в одежде.

» Вполне вероятно, что он импрессионист «, — подумала она. Как замечательно было бы встретить одного из тех людей, о которых она столько наслышалась от профессора. Тут девушка вспомнила о его существовании.

Старый учитель пребывал в неподвижности и изредка испускал горестный стон.

— Этот добрый молодой человек — месье Пьер Бувье — отправился на поиски экипажа, который отвезет нас в Париж, — сообщила она. — Боюсь, что это обойдется нам очень дорого, но вы не расстраивайтесь — у меня с собой куча денег.

Заза произнесла это вполголоса, хотя вряд ли кто-то мог услышать ее слова. Их сосед-немец покинул купе и расхаживал по вагону, изливая жалобы на плохое состояние железных дорог во Франции всем, кто желал его слушать.

— Вы очень предусмотрительны, — похвалил профессор. — Но моих средств хватило бы на нас обоих.

— Я не могу позволить вам тратить свои деньги на меня, — запротестовала Заза. — Когда вам станет хоть немного полегче, я с удовольствием расскажу вам, как ловко раздобыла необходимую сумму, причем во дворце никто не знает об этом.

— Я уверен, что моя злосчастная нога придет в норму к завтрашнему утру, — ободрил профессор и себя, и Заза. — Я не могу позволить себе хворать и лежать без движения в то время, как я попал в Париж после долгого отсутствия, да еще в сопровождении вас, моя принцесса!

— Тише, прошу вас! — Заза прижала пальчик к его губам. — Никогда больше не называйте меня так. Это опасно. Запомните, я ваша племянница Габриэль. А так как мне самой нелегко будет привыкнуть к этому имени, вы должны называть меня Заза.

— Заза? — удивленно переспросил профессор.

— Это прозвище, которое дала мне Рейчел.

— Заза? Заза… — несколько раз повторил профессор, привыкая к новому имени своей подопечной.

— Заза Дюмон. Я думаю, что это звучит неплохо. Они обменялись улыбками.

— Позвольте мне заверить вас, что я горжусь честью называться вашей племянницей. И только надеюсь, что буду достойна вашего доверия.

— Нет, это я должен гордиться, — сказал профессор.

По его тону Заза догадалась, что ее последние слова весьма тронули старика.

— Находиться в вашем обществе, — продолжал он, — и вместе с вами попасть в Париж — это величайшее счастье. Как будто я наконец достиг волшебной страны Эльдорадо которая столько лет грезилась мне в воображении.

Он склонил седовласую голову и поцеловал руку Заза.

— Моя самая лучшая, самая замечательная, подающая самые большие надежды ученица! Выше голову, Заза! Париж — город знаний, культуры и свободы, — вот он лежит перед нами!

Трясясь в стареньком экипаже рядом с профессором, Заза ощущала неловкость, так как Пьер Бувье, расположившийся на маленькой скамеечке напротив, смотрел на нее с нескрываемым обожанием, и ей даже казалось, что глаза его светятся от восхищения.

Но она прощала ему этот слишком пристальный и даже бесцеремонный взгляд за то, что он сделал для них с профессором. Без его помощи они бы по-прежнему пребывали в неопределенности.

Именно он отыскал свободный экипаж, с помощью другого мужчины вынес профессора из вагона и помог ему добраться до кареты, в то время как носильщик нес сзади их багаж.

Заза понимала, что ей надо расплатиться с этими людьми, но она боялась совершить какой-нибудь промах, потому что не имела ни малейшего представления, сколько платят за подобные услуги. Но Пьер Бувье, как бы предупреждая ее мысли, расплатился сам.

Теперь Заза была вдвойне его должницей и терялась в догадках — как и чем сможет она отблагодарить молодого человека.

После того как они выбрались из скопления экипажей, увозящих пассажиров от злополучного, потерпевшего аварию поезда, Пьер вежливо заговорил с профессором:

— Извините за мое любопытство, месье, но когда вы давали адрес кучеру, то упомянули отель» Де Шамс «. Осмелюсь спросить, у вас есть какие-то особые причины остановиться именно там?

Профессор, который выглядел весьма мрачно, потому что явно страдал от боли, ответил молодому человеку достаточно неприветливо:

— Почему это вас так интересует? Пьер Бувье несколько растерялся, помедлил и, старательно подыскивая нужные слова, произнес после паузы:

— Мне бы очень хотелось встретиться с теми людьми, которые собираются в кафе» Де Шамс «.

Профессор был настолько поражен, что чуть не оперся на больную ногу. Он впервые взглянул на их любезного покровителя со вниманием.

Тут только он разглядел, что молодой человек, сидевший перед ним, одет в бархатную блузу, черные брюки из грубой ткани, а шейный платок его был завязан свободным небрежным узлом. Шляпа Пьера, которую он так и не надевал на голову, лежала рядом с ним на скамеечке. Поля ее были непривычно большими, а тулья украшена яркой широкой лентой.

— У вас есть друзья среди тех» кто посещает это кафе? — поинтересовался профессора — Скажем так — я очень много слышал о кем, — ответил Пьер Бувье, — и я мечтаю встретиться с кем-то из общества «Восставшие сердца».

Профессор оживился при этих его словах.

— Так вы символист! Я должен был сразу об этом, догадаться по вашей одежде. Как удачно судьба свела нас, молодой человек! В том, что именно вы помогли нам, явно ощущается воля рока.

С этими словами профессор протянул молодому человеку руку, и Пьер Бувье с воодушевлением пожал ее. Между тем профессор продолжил свой монолог в повышенных тонах:

— Добро пожаловать, мой юный друг! Добро пожаловать в круг борцов за свободу разума и души!

— Как я рад встрече с вами, месье, — горячо сказал Пьер Бувье. — У меня одна надежда, что по прибытии в Париж я не буду отвергнут обществом «Восставших сердец»

— Конечно, вас примут там с распростертыми объятиями, когда узнают, что вы мой друг, — обнадежил его профессор. — Они будут приветствовать вас и за то, что вы проявили себя как добрый самаритянин по отношению ко мне и к моей племяннице, и потому, что ваши идеи сходны с моими идеями и идеалами нашей дорогой…

Тут наступило легкое замешательство, потому что у профессора из головы неожиданно вылетело имя Заза, и он чуть не назвал ее принцессой. Но, к счастью, он вспомнил и произнес с удовлетворением:

— ., с идеалами нашей дорогой Заза!

— Неужели мадемуазель тоже увлечена символизмом? — с удивлением спросил Пьер Бувье.

— Я бы хотела принадлежать к их кругу, — поспешно ответила Заза, не дав профессору снова открыть рот.

Но как невозможно остановить вулкан, извергающий лаву, так и нельзя было угомонить профессора, вознамерившегося произнести монолог.

— Это прелестное дитя — моя способная ученица. Она так благоразумна, проницательна и вдобавок отчаянно смела. Конечно, она женщина, но разве это может послужить преградой в общении с выдающимися умами Европы, от которых она может многое почерпнуть.

Пьер Бувье посмотрел на Заза так, что она сразу прочитала его мысли. Молодому человеку явно казалось, что никакой интеллект не сравнится с внешним обаянием сидящей перед ним девушки. Ей захотелось сразу же доказать ему, что красота, ум и начитанность — вполне совместимые качества, но под его пристальным взглядом она все же немного робела.

Тем временем профессор, словно забыв о своей травме, продолжал горячо высказываться по поводу освобождения от буржуазных оков, о новой конституции, которая даст людям, обладающим интеллектом, преимущества перед противниками научного прогресса и свободы духа.

— Долой традиции! Отбросим все старое! Будем писать историю человечества заново! — восклицал он с горящими глазами.

Профессор охотно делился с Пьером самыми крамольными своими идеями.

— Нам нужно новое искусство! Нечто непохожее на ту скучную мазню на потребу средних классов, которую поставляют буржуазному обществу личности, подобные Дега и Ренуару.

Тут настала очередь и Заза посмотреть на учителя с изумлением. Ведь еще недавно он восхвалял этих художников, называя из вождями революционного восстания против академизма буржуазных салонов. Теперь же оказалось, что и импрессионисты ему не по нраву.

— Нас также не устраивают, — продолжал профессор, — развлекательные карикатуры и смакование уродства, чем занимается некий Тулуз-Лотрек. Он воплощение самой дешевой вульгарности!

— Так за что же мы будем все-таки бороться? Чего мы хотим от искусства? — с энтузиазмом спрашивал Пьер Бувье.

— Мы должны построить абсолютно новый мир. Мир, где дух человека вознесется до небывалой высоты, а искусство будет отображать этот величественный душевный порыв.

Заза догадалась, что Пьер Бувье, так же как и она, несколько озадачен хлынувшим из уст профессора потоком столь новаторских, но малопонятных идей, а главное, так же, как и она, Пьер был ошарашен манерой, с которой профессор изъяснялся. Его темперамент мог заворожить любого слушателя. Она уже привыкла к его вдохновенным высказываниям, но боялась, что новый знакомый воспримет их с некоторым удивлением. Однако казалось, что Пьер Бувье так же очарован старым профессором, как и она.

Как же им повезло, что он оказался на их пути. Ей нравились его уверенность в себе, спокойная и ненавязчивая вежливость и та быстрота, с которой он организовал их поездку до Парижа.

— А где вы собираетесь остановиться в городе? — спросил профессор, внезапно спускаясь с заоблачных вершин и снисходя к низменным материям.

Пьер Бувье с извиняющейся улыбкой пожал плечами.

— Как и вы, я в этом городе гость. Наверное, я все-таки разыщу место, где смогу преклонить голову.

Профессор взмахнул рукой, как бы отметая заранее все возражения.

— А почему бы не в нашем отеле? Он, конечно, не класса «люкс», и вам, наверное, это известно, но там чисто и кормят очень хорошо. Для людей нашего круга этого вполне, по-моему, достаточно.

— Я не хотел бы быть вам в тягость, месье.

— О чем речь, когда вы один из нас? Мы ведь братья — братья по духу. Разве этого не достаточно, чтобы мы находились рядом?

— Если вы будете так добры, что порекомендуете меня в постояльцы отеля, как и в члены общества «Восставших сердец», я на всю жизнь останусь вашим должником.

Хотя Пьер Бувье обратился с этими словами к профессору, Заза поняла, что на самом деле он мечтает о том, чтобы как можно дольше разделить ее общество.

Разбирая свои вещи в крохотном номере отеля, окна которого выходили на улицу Сен-Оноре, она чувствовала себя такой счастливой, как никогда еще в своей недолгой жизни.

Может быть, причиной этому был энтузиазм ее учителя или воздух этого дивного города, который она так мечтала наконец-то вдохнуть, а вероятнее всего, пылающие восхищением глаза Пьера Бувье.

Сколько доброты он излил на нее и на старого учителя с первого же мгновения их знакомства. И как ловко он помог им обосноваться в отеле «Де Шамс». Это было небольшое, но изящное по архитектуре здание, с окнами, плотно задвинутыми жалюзи. Как и другие дома в Париже, они были похожи, по выражению профессора, на прелестных женщин с опущенными из скромности глазами.

Пьер Бувье, как уже стало ей привычно, взял все хлопоты на себя. Оставив их с профессором ждать в экипаже, он устремился на поиски портье, а потом нанял носильщиков, чтобы доставить беспомощного старика в отведенный ему номер на третьем этаже.

Профессор остался доволен тем, что он увидел. В номере было на удивление чисто, а кровать оказалась весьма удобной.

— Осмелюсь ли я вас оставить, мадемуазель, — сказал Пьер, — чтобы вы смогли разобрать свой багаж, пока я устрою профессора как следует. Затем я узнаю у владельца отеля, какой поблизости практикует врач, и заеду за ним или отправлю посыльного.

— И вы все это готовы сделать? — чуть не задохнулась Заза в порыве благодарности, чувствуя свою беспомощность.

До этого момента она пребывала в растерянности, когда представляла, что ей придется раздевать профессора. Снимать одежду с мужчины было ей так же чуждо, как и расшнуровывать собственное платье. Ведь во дворце за ними с Рейчел ухаживали горничные.

Особенно принцесса страшилась того, что когда она подступится к профессору с предложением раздеть его, то он тут же вскричит, что не позволит сделать этого ее высочеству, и тем самым вызовет любопытство у прислуги в отеле.

И вот теперь свершилось чудо: Пьер Бувье взял все заботы на себя, и у нее гора свалилась с плеч. Молодой человек удалился, а Заза начала распаковывать свой саквояж.

Раньше ей никогда не приходилось самой собираться в дорогу и сейчас Заза с ужасом обнаружила, что, засовывая в спешке в саквояж платья, белье и шляпки, она превратила их в сплошное месиво. Вероятно, она вообще забыла дюжину самых необходимых для девушки вещей. Но, к великому своему облегчению, Заза обнаружила, что деньги спрятанные на самом дне саквояжа, на месте.

Монеты она держала в кошельке, подвешенном к поясу, и, по ее мнению, их должно было хватить, чтобы возместить все затраты Пьера Бувье на экипаж и перемещение профессора с места на место.

Если б она знала, сколько все это стоит, у нее на душе стало бы гораздо легче. Но ни учителя, ни графиня Гликсбург не догадались объяснить ей цену деньгам и курс обмена валют. Единственно, что она теперь знала, — то, что деньги очень легко украсть и их надо обязательно спрятать от рук грабителей. Но обсуждать этот вопрос с профессором было преждевременно, потому что он страдал от боли в ноге и был поглощен своими проблемами.

Занятая мыслями о том, куда припрятать свое богатство, Заза едва расслышала стук в дверь и поэтому вскочила в страхе, когда на пороге появился молодой мужчина.

Она была настолько растерянна, что в первое мгновение даже рассердилась.

— Кто разрешил вам войти? — воскликнула она.

— Мне показалось, что вы откликнулись на мой стук, — ответил Пьер Бувье, удивленный ее неприветливым видом. Заза ужасно смутилась.

— Может быть, вы и правы. Я стала такой рассеянной, потому что беспокоюсь о своем дядюшке.

— С ним все в порядке, он уложен в постель. Я послал за доктором. Не знаю, когда он прибудет, но не думаю, что вашему дяде требуется уж такая срочная медицинская помощь. Его нога не сломана, а точный диагноз скоро поставит доктор.

— Какие у вас есть основания так предполагать?

— Честно говоря, я не слишком хорошо разбираюсь в травмах, — признался Пьер. — Но я кое-что читал из медицинских книг и, кроме того, разбираюсь в лошадях. Человеческие кости мало чем отличаются от костей животных. Я посоветовал профессору приложить к распухшей ноге холодный компресс и побыть некоторое время в покое.

— Он будет очень разочарован, если не сможет повидаться со своими друзьями.

— А почему бы друзьям не навестить его в отеле?

Заза удивилась, почему ей самой не пришла в голову подобная идея.

— Конечно! — воскликнула она. — Вероятно, вы сможете сообщить им о том, что профессор ждет их у себя в номере.

— Предоставьте все мне, — произнес Пьер Бувье с поклоном.

— Как вы добры к нам! — не могла удержаться от восклицания Заза. — Но, пожалуйста, разрешите мне возместить все ваши затраты и чаевые, которые вы давали слугам.

Говоря это, она так покраснела, что сразу поняла, что выглядит очень наивной. К ее изумлению, молодой человек тоже покраснел.

«Это же абсурдно, — подумала она, — обсуждать денежные вопросы с человеком, который мне почти незнаком, и еще смущаться при этом. Надо просто спросить, сколько он истратил денег, расплатиться с ним, и дело с концом!»

Почему же она так робеет? Но ясно было, что Пьер Бувье тоже испытывал неловкость.

— Прошу вас, не будем говорить об этих вещах!

— Но я не могу позволить вам платить за нас… за моего дядю… Мы ведь так можем разорить кого угодно.

Последнее высказывание Заза было уже совсем глупым.

К тому же у нее сорвалось с языка такое неосторожное высказывание:

— Вам незачем притворяться, что вы богаты, как Крез, раз вы остановились в этом дешевом отеле.

— Я не притворяюсь богачом, — заявил Пьер. — Но если в этом возникнет необходимость, материальные вопросы я буду обсуждать с вашим дядюшкой, а не с вами, мадемуазель Заза.

Тут до девушки дошло, что она пустилась в опасное плавание. Конечно, племянница, путешествующая с дядей, не должна заниматься материальными вопросами. Ее ошибка была очевидна. Еще немного, и она могла бы разрушить всю тщательно сотканную ими интригу.

Заза поторопилась исправить свой промах.

— Я знаю, что многие женщины понятия не имеют о том, откуда берутся и куда тратятся деньги. Но мой дядюшка настолько рассеян, что я вынуждена часто вникать в его финансовые дела.

Она даже попыталась рассмеяться, что выглядело не совсем натурально.

— Он обычно забывает даже поесть вовремя и часто голодает подолгу. Музыка и философские размышления занимают все его мысли, и иного для него не существует.

— Я это могу понять, — кивнул Пьер. — Я уже убедился в его приверженности новым идеям по дороге в отель.

— Тогда вы можете представить себе, — подхватила Заза, — какой трагедией для него явилось то, что он обречен на неподвижность в первый же день появления в Париже и не может встретиться со своими друзьями.

— Вот об этом вам не надо тревожиться, — заверил ее Пьер Бувье, — я все улажу. Если он захочет спуститься вниз, я позабочусь о том, чтобы его отнесли по лестнице туда, куда он захочет. Но лучше всего было бы пригласить его друзей к нему в номер. Вероятно, ему хочется, чтобы вокруг него была музыка, шум, смех, разговоры, которые обычно ведутся в кафе, так что я не знаю, какой вариант встречи с друзьями он изберет. Но, несомненно, ему требуется плотно поужинать и выпить вина.

Когда Пьер упомянул об ужине, то в воображении Заза возник накрытый стол, и рот непроизвольно наполнился слюной.

— Откуда у вас такое понимание… — она помедлила, — самых тончайших проявлений человеческой натуры? Мне никогда не приходилось сталкиваться с человеком, который может подхватить мысль буквально на лету. У нас во дворце…

Тут она осеклась, а Пьер Бувье спросил удивленно, не веря своим ушам.

— Каком дворце?

— Я выразилась фигурально. Во дворце… то есть в башне из слоновой кости, в которой мы проводили с дядюшкой много времени за беседами о литературе и музыке, как-то было необычно думать о простых человеческих потребностях.

— Но как же не думать о них, когда у человека есть не только духовные потребности? — воскликнул Пьер.

— Вот это и навело меня на мысль, что во многом мы с вами, месье, думаем одинаково. В своей жизни я редко встречала единомышленников.

— Не может быть! — удивился Пьер. — Хотя, впрочем, поездка на поезде и прочие приключения заняли столько времени, что вы, несомненно, так же голодны, как и я.

Заза смущенно опустила ресницы.

— Признаюсь вам, что это так, но не следует ли нам подождать, пока подадут ужин?

— После того что вы рассказали о своем дядюшке, нам с вами на скорый ужин рассчитывать не приходится. Тем более, как я успел узнать, его друзья собираются в кафе не раньше десяти часов вечера. Некоторые из них заняты на работе допоздна, а другие прибывают издалека.

— Только в десять часов?! — в ужасе воскликнула Заза.

— Поэтому я собираюсь вам предложить, — продолжил молодой человек, — посетить со мной какое-нибудь приличное заведение и слегка там подкрепиться. Ничего особенного — может быть, омлет, чашечку кофе, а для поднятия духа стаканчик вина. Таким образом, мы сможем встретить друзей вашего дяди в хорошем настроении. А уже потом насытиться плотным ужином в кафе.

— И вы считаете, что это возможно? — задала девушка вопрос, который ей же самой показался странным.

— А почему бы нет? — весело отозвался он. — Вы только должны сказать «да» на мое приглашение, Подобного приглашения принцесса еще не получала в своей жизни. Мысль о том, что она окажется одна в обществе молодого человека, с которым познакомилась совсем недавно и которому не была официально представлена, сперва настолько поразила ее, что девушка уже была готова отказаться, но потом Заза вспомнила, что теперь ее не сдерживают никакие правила дворцового этикета, что она вольна распоряжаться сама собой.

Поэтому она с легкой душой приняла решение и проговорила с энтузиазмом:

— Большое вам спасибо! Я с радостью приму ваше предложение. Но сначала мне надо повидаться с дядюшкой и сообщить ему, куда я отправляюсь.

— Я буду ждать вас внизу в вестибюле.

Улыбнувшись девушке, Пьер покинул ее номер, а Заза, ощущая, как трепещет ее сердце в груди, начала собираться. Она достала свои деньги, большую их часть завернула в шифоновый шарф, а несколько банкнот опустила в свою сумочку.

Затем она вышла в коридор, постучалась к профессору и услышала разрешение войти.

Месье Дюмон лежал в постели и представлял для Заза зрелище, которое ее шокировало, ибо он был облачен в ночную рубашку. Ей не приходилось до сих пор видеть мужчину в подобном одеянии — даже своего папашу. И она подумала, что профессор выглядит весьма странно без стоячего белого воротничка, черного шейного платка и прочих атрибутов облачения, которые она могла наблюдать в течение всех десяти лет их знакомства.

— Как же мне не повезло, ваше высочество! — воскликнул профессор при виде Заза. — Я проклинаю свою беспомощность. Попав в Париж, я должен бы был обрести энергию и подвижность древнегреческого атлета, а вместо этого прикован к кровати и валяюсь, словно тряпичная кукла.

Заза рассмеялась.

— Разве можно было предугадать, что один поезд столкнется с другим? Будем благодарить бога, что мы еще так легко отделались. А вам незачем грустить. Когда наступит время встречи с вашими друзьями, добрейший господин Бувье доставит вас вниз. А сейчас, пожалуйста, профессор, отдыхайте в ожидании визита доктора.

— Господин Бувье очень приятный молодой человек. Он вполне достоин быть принятым в кругу символистов. — Профессор оживился немного, когда заговорил о любимом предмете.

— Вы должны меня извинить, профессор, но я слегка проголодалась, — призналась Заза. — Месье Бувье любезно предложил отвести меня куда-нибудь, где мы могли бы поесть. А вам что-нибудь принести, дорогой учитель?

— Он предложил мне заказать в номер еду, и я дал согласие, так что не беспокойтесь обо мне. Составьте компанию месье Бувье, и желаю вам приятного времяпрепровождения.

Профессор тяжело вздохнул и добавил с легким стоном:

— О боже! Как я мечтал показать вам Париж. Я хотел видеть ваше лицо и слышать ваши восторженные восклицания при вашей первой встрече с моим любимым городом. Как жаль, что этого не случится.

— Месье Бувье сказал, что через несколько дней вы поправитесь, и я уверена, что на вашу долю останется еще многое, что вы сможете показать мне. Вы же знаете, что для меня нет ничего приятнее вашего общества. И осматривать Париж вместе с вами доставит мне высшее наслаждение.

Ее слова обрадовали старика. Он потянулся к ее ручке, и когда она протянула ее ему, профессор запечатлел на тонких пальчиках девушки отеческий поцелуй.

— Есть только две вещи на свете, которыми, я считаю, надо восторгаться от всей души, — это Париж и вы, моя принцесса! И как печально, что я не могу присутствовать на первом свидании волшебного города и моей замечательной ученицы.

— Я рада, что вы ударились в поэзию, профессор. Это гораздо полезнее для вас, чем грустить и жаловаться на судьбу. Вечером, я уверена, мы услышим из ваших уст сочиненные вами новые стихи. Несомненно, они буду прекрасны, ибо вдохновение посетило вас.

— Может быть, может быть… — произнес профессор с лукавой усмешкой. — Париж всегда вдохновлял меня. Сам воздух этого города и ваше присутствие — и то и другое — дают пищу воображению…

— Только не надо волноваться, профессор. И постарайтесь поменьше двигаться. — С этими словами Заза подошла к окну.

На улице было довольно жарко — не так как в прохладном Мелхаузене, расположенном в горной местности, — и листва на деревьях чуть пожухла, испытывая недостаток влаги. И все же в атмосфере этого города было действительно нечто особое. Какие-то таинственные токи, которые заставляли кровь быстрее бежать по жилам, наполняли душу опьяняющим ощущением восторга.

— Вот я и в Париже! — произнесла она вслух, как бы ставя точку в конце рассказа о своем полном волнений путешествии.

— Да, вы в Париже! — словно эхо, откликнулся из своей постели профессор. — А я здесь чувствую себя так, словно вернулся домой после долгого изгнания. Живя вне Парижа, я будто находился в ссылке. Заза прервала его:

— Вы не сердитесь на меня, что я покидаю вас?

— Конечно, нет. Вы должны насладиться воздухом этого города, дитя мое. И мне нравится молодой человек, который составит вам компанию. Уверен, что ему можно доверять.

— Я тоже так думаю, — согласилась Заза. — Но перед уходом мне хотелось бы оставить у вас мои деньги, чтобы вы присмотрели за ними в мое отсутствие. Я где-то читала, что в гостинице с путешественниками происходят неприятные вещи…

Она протянула профессору завернутые в шарф банк ноты. Тот взглянул на нее с некоторым удивлением.

— А что мне с ними делать?

— Спрячьте под подушку, тогда их никто не украдет. А когда я вернусь, то постараюсь узнать, есть ли в отеле надежный сейф.

— Как вы предусмотрительны! — восхитился профессор.

— Наверное, эта черта передалась мне от матери. Ведь англичане — это такая разумная и осторожная нация. В отличие от французов, которые беспечны и импульсивны.

— А англичане замкнуты и расчетливы, — высказал свое мнение профессор.

Впервые в жизни Заза попыталась ему возразить:

— Нельзя судить о целом народе по отдельным его представителям или по книгам. Я, например, читала некоторые сочинения, где французы предстают сплошь расточительными развратниками.

— Я жалею, что давал вам эти книги, — сокрушенно покачал головой месье Дюмон.

— О боже, профессор, неужели мы с вами поссоримся? И сейчас не время для дискуссий. У нас столько вечеров впереди.

— Конечно, конечно, моя принцесса. Отправляйтесь со спокойной душой и утолите ваш голод.

— А вы отдыхайте и берегите силы для встречи с вашими друзьями. Не так уж плохо все для нас сложилось, ведь правда?

— Да, — согласился профессор. — Господь оказал нам величайшее благодеяние. Он привел нас в Париж, в столицу мира.

Глава 3

Сидя в маленьком кафе, Заза не уставала удивляться самой себе. Как она могла решиться на такой отчаянный поступок — посетить общественное заведение одной в компании малознакомого мужчины? Тем более что каждый взгляд, брошенный им на нее, заставлял ее вздрагивать. Она чувствовала, что что-то должно произойти, но не могла угадать — хорошо это или плохо.

Принцесса убеждала себя в том, что ничего необычного в их посещении кафе нет. Это лишь очередной шаг в цепи ее отчаянных поступков, начиная с похищения банкнот из сейфа графа Горланда. Она вступила в незнакомый ей мир, оставив позади все привычное, и, естественно, каждая минута пребывания в этом мире может сулить ей неожиданное.

Могла ли Заза еще вчера представить себе, что убежит из дворца, попадет в железнодорожную катастрофу и вот теперь будет сидеть в ресторане с молодым человеком, о котором она ничего не знала, кроме его имени. Ведь никто формально не представил их друг другу, и ей только приходилось полагаться на его слово. А вдруг Пьер Бувье выдает себя за кого-то другого, как, впрочем, и она сама.

Заза безуспешно пыталась побороть эти глупые страхи, но они упорно возвращались к ней. Решительность Пьера Бувье немного пугала ее.

Даже не посоветовавшись с ней, он сделал заказ, правда, против его выбора она ничего не могла возразить. Он попросил принести им омлет с ветчиной, бутылку вина, а в заключение сыр и кофе.

— Ваш дядя сказал мне, что в кафе «Де Шамс» кормят очень хорошо, поэтому нам не стоит перебивать аппетит накануне ужина.

— Но я бы умерла от голода, если б ждала до вечера, — призналась Заза.

Она разломила свежую булочку, лежащую на салфетке возле ее тарелки, густо намазала ее маслом и с наслаждением откусила. Ей не хватало терпения даже дождаться заказанного омлета.

— Расскажите мне хоть немного о себе, — попросил Пьер Бувье.

— Я бы предпочла поговорить о вас.

— О, это очень скучная тема! А вот вы — личность весьма интересная. Особенно некоторые ваши качества.

— На какие качества вы намекаете? — с дрожью в голосе спросила Заза, испугавшись, что чем-то выдала себя.

— Вы догадываетесь, что я хочу сказать вам, — вы прекрасны.

Не сами его слова, а тон, с которым он их произнес, привел ее в трепет. Это отразилось и на ее личике. Заза отвернулась, чтобы дать себе время поразмыслить — стоит ли попросить его прекратить говорить комплименты. Хотя, если честно признаться, они доставляли ей удовольствие.

— Я с трудом убеждаю себя, — продолжал Пьер Бувье, — что вы существуете в реальности, а не являетесь плодом моего воображения. В тот момент, когда я впервые увидел вас в окне вагона, вы показались мне неземным существом.

— Но я так… тревожилась за моего дядюшку…

— Я очень сочувствую ему. Но в то же время, если бы он не вывихнул лодыжку, то я бы не узнал, какое сказочное создание прячется в вагоне второго класса.

— Вы смущаете меня… Пожалуйста, не делайте этого, — взмолилась Заза.

Он долго пристально смотрел на нее, потом сказал:

— Удивительно, что мои скромные комплименты смущают вас. Разве они вам внове? Уверен, что вас постоянно осыпают гораздо более изысканными комплиментами.

С робкой улыбкой Заза отрицательно покачала головой. Разве мог он знать, что в своей жизни она выслушивала очень мало комплиментов? А если бы кто-то во дворце и осмелился произнести нечто подобное, то ее папочка тотчас бы вызвал пару рослых гвардейцев, чтобы вышвырнуть неосторожного храбреца из дворцовых покоев.

— Откуда вы приехали? — поинтересовался Пьер Бувье.

Заза не ожидала такого вопроса. Ей, конечно, надо было бы раньше обсудить все это с профессором. Теперь же она подумала, что нет смысла обманывать молодого человека. Ведь все равно друзья профессора знали, что он жил в Мелхаузене, и, разумеется, Пьеру Бувье не придет в голову как-то связывать племянницу учителя музыки с семейством правящего там монарха.

— Мой дядя живет в Мелхаузене, — сказала она.

— В Дорне?

— Да.

Заза подумала, что лучше перевести разговор побыстрее на другую тему.

— Мой дядя был когда-то знаменитым музыкантом. Он выступал в Париже и во всех крупных европейских столицах.

Пьер Бувье сразу же заинтересовался.

— Вы хотите сказать, что ваш дядя тот самый Франсуа Дюмон?

— Да.

— Тогда, конечно, я слышал его имя, хотя мне не посчастливилось присутствовать на его концертах.

— Он везде пользовался огромным успехом, — продолжала Заза восхвалять своего мнимого дядюшку. — Но больше всего в жизни он любил путешествовать и поэтому странствовал по миру, не столько занимаясь музыкой, сколько знакомясь с разными странами и интересными людьми. У него везде есть друзья, которые увлекаются музыкой и поэзией, — а это именно те вещи, которые составляют для него смысл жизни.

— Символизм включает в себя не только поэзию.

— Я знаю, что он распространился и на прозу, — кивнула Заза. — Мой дядюшка отдал дань прозе и написал даже две книги.

— Я должен их прочитать!

— Думаю, что они давно не переиздавались и их трудно будет найти.

— Ну вы-то можете дать мне их прочесть?

— С превеликим удовольствием, но у меня с собой их нет.

— Но вы хотя бы могли пересказать мне их содержание, чтобы я мог с полным правом высказать свое восхищение интеллектом вашего дяди.

— Но я считаю, что вам прежде надо было бы познакомиться с ним поближе. Ведь нельзя судить об интеллекте человека только на основании поверхностного знакомства с ним и его трудами, — с упреком заметила Заза.

— Я уверен, что он самый замечательный человек на свете, хотя бы только потому, что обладает столь очаровательной племянницей, — галантно вышел из положения молодой человек.

Этой фразой он поверг Заза в величайшее смущение. Она робко возразила:

— Вам не следует так говорить. Это против правил приличия.

— Правил приличия? — переспросил Пьер Бувье, в удивлении вскинув брови. — Какие могут быть правила приличия между символистами? А ведь мы принадлежим к их кругу, не правда ли? Символисты против всяких условностей и стереотипов. Они открыто выражают то, что думают и чувствуют. И я поступаю именно так.

— Мне кажется, что я должна остановить вас.

— Вы недовольны, что я говорю вам правду?

— Не то чтобы недовольна… но… вы смущаете меня немного, — призналась Заза.

— Я это чувствую. Но как раз ваше смущение мне и нравится в вас больше всего.

Он сделал многозначительную паузу и продолжил, как бы говоря самому себе:

— Я уже давно забыл, что женщины могут краснеть, смущаться и воспринимать мир с наивной верой, что он неиспорчен, что в нем нет уродства, подлости и прочего зла. То, как он это сказал, несколько удивило Заза.

— Наверное у вас в прошлом были какие-то неприятные моменты.

— Может быть, вы и правы, — сказал он резко. — Но я не хотел бы об этом сейчас говорить. Я испытываю только одно желание — говорить и говорить о вас.

Заза никак не могла найти способа прервать поток его комплиментов. Но, к счастью, на столе появились заказанные ими омлеты. Они выглядели так аппетитно, а она была так голодна, что тут же, как истинная символистка, презрев все условности, накинулась на еду.

— Вероятно, вы взяли недостаточно провизии в дорогу, ведь от Дорна до Парижа порядочное расстояние, — улыбнулся Пьер, видя с какой жадностью Заза поглощает омлет.

— К сожалению, мы не запаслись ничем. Но мой дядюшка кое-что покупал на станции.

— То-то я вижу, что вы проголодались. — Пьер Бувье укоризненно покачал головой. — Несомненно, вам нужен человек, который бы заботился о вас и о профессоре тоже.

Тон Пьера был таким заботливым, что Заза подумала, как же им повезло, что он оказался поблизости. Но свою мысль она не высказала вслух, а он между тем продолжал:

— Я так понял, что вы раньше не были в Париже. Хочу вас предупредить, что вам не следует ни при каких обстоятельствах ходить по городу одной.

Она растерянно поглядела на него.

— Но ведь дядя вряд ли сможет в ближайшее время сопровождать меня, — Тогда вам придется сидеть взаперти в отеле. Если, конечно, вы не разрешите мне заменить вашего дядюшку в качестве провожатого.

— Это очень любезно с вашей стороны, но, вероятно… у вас найдутся более важные дела.

— Для меня нет более важного дела и нет более приятной задачи, чем показать вам Париж.

— Это было бы замечательно! — воскликнула она, но тут же осеклась. — Но, может быть, это будет неприлично?

— Неприлично? — переспросил молодой человек. В голосе его сквозило неподдельное изумление.

Тут она осознала, что не является больше принцессой Марией-Селестой, которая должна придерживаться строгого этикета. Ведь теперь она простая девушка, мадемуазель Дюмон, и если ее дядя на некоторое время прикован к постели, то почему она не может согласиться на любезное приглашение молодого человека? Ведь своим отказом она могла неосторожно выдать себя.

Поэтому Заза поспешила объясниться:

— Я хотела сказать, что неприлично было бы отнимать у вас столько времени. Но, разумеется, если вы покажете мне хоть частичку истинного Парижа, я буду вам очень и очень благодарна.

— Почему частичку? Париж стоит того, чтобы посвятить его изучению годы, и все равно он до конца не откроется вам.

«Как бы он удивился, — подумала Заза, — если б узнал, что время, отпущенное мне на знакомство с Парижем, строго ограничено суммой денег, спрятанных в данный момент у профессора под подушкой».

Мысль о деньгах тут же напомнила ей, что она никак не должна позволить ему тратить на нее скромные средства, которыми он располагает, но девушка догадывалась, что если она заикнется об этом, то он категорически откажет ей в праве платить за себя.

«Я должна поговорить об этом с профессором, — решила она. — Пусть он вернет Пьеру Бувье те деньги, которые он потратит на мои развлечения».

— О чем вы грустите? — спросил Пьер Бувье.

— Откуда вы знаете, что мне стало грустно? — вздрогнула Заза.

— Ваши глаза так доверчивы, открыты, выразительны — и все-таки в них какая-то тайна. Есть что-то в вас, что я не в силах понять. В то же время я чувствую, что могу читать ваши мысли и угадывать многое из того, что вы чувствуете.

— Ваши слова заставляют меня… нервничать! — протестующе заявила девушка. — Я не желаю, чтобы кто-нибудь… читал мои мысли.

— Почему?

— Потому что они… в общем, это секрет.

— А я не желаю, чтобы вы держали что-либо от меня в секрете.

Интимность ;его тона вынудила Заза резко возразить ему:

— Как вы можете говорить такое? Мы только недавно встретились, причем при очень необычных обстоятельствах…

— Обстоятельства от нас не зависят, — уверенно заявил Пьер Бувье. — И если вы принадлежите к символистам, то должны знать, что человек должен быть открыт перед другим человеком.

Он многозначительно смолк, ожидая от нее ответа, и она решила, что лучше не спорить с ним.

— Вероятно… вы правы.

— Конечно, я прав! С первого момента, как только я увидел вас, то понял, что вы — женщина, которую я искал всю жизнь, и уже потерял надежду найти ее. И вот теперь я обнаружил, что такая женщина существует.

Говоря это, он понизил голос до вкрадчивого шепота, что заставило встрепенуться ее сердце. Заза молчала, а он продолжал:

— Вполне возможно, что в другом мире и в другой жизни мы были когда-то вместе, что я давно знаю вас. И что ваши мысли — это мои мысли и ваши чувства сходны с моими.

От неловкости Заза залпом выпила бокал вина, стоящий перед ней. По какой-то причине ей казалось, что и речь его и взгляд обволакивают ее каким-то туманом, в котором ей было даже трудно дышать.

— Вы так прекрасны! — изливал на нее потоки слов Пьер Бувье. — Так изысканны, так сверхъестественно хороши. Я хотел бы запереть вас в хрустальную шкатулку, чтобы никто не смог дотронуться до вас, кроме меня. Мне страшно при мысли, что вы появитесь одна на улицах Парижа, без меня.

— Мне не очень понятны… ваши речи, — бессвязно пробормотала Заза.

— А я уверен, что вы меня понимаете, — прервал он ее и тут же добавил с улыбкой:

— А теперь, чтобы не доставлять излишнего беспокойства вашему дядюшке, я предлагаю быстренько закончить нашу легкую трапезу и отправиться к нему.

Заза так не хотелось покидать этот уютный ресторан, что она чуть не расплакалась, так странно на нее подействовали слова молодого человека. И не только слова, а вся атмосфера этого заведения — скромного, чистенького, где каждая деталь обстановки вызывала в ней умиление. Ведь все для нее здесь было внове.

Но профессор действительно мог подумать, что о нем забыли, поэтому она отказалась от сыра, принесенного в качестве десерта, и лишь отхлебнула глоток горячего горького кофе, который был непривычно крепок для нее.

— Ваш дядя сегодня встречается с друзьями. — Пьер Бувье нарушил ее размышления. — Поэтому наша экскурсия и первое знакомство с городом отложится на завтра. Вы, несомненно, утомлены долгим путешествием, и вам следует пораньше лечь спать, чтобы накопить достаточно сил. Следующий вечер у нас будет посвящен танцам.

Глаза девушка засветились.

— Танцам?

Ей приходилось читать о таких местах в Париже, где люди танцуют прямо на открытом воздухе, но, конечно, она не надеялась попасть туда в сопровождении профессора. Даже помыслить об этом было невозможно.

— Мы будем танцевать, — сказал Пьер Бувье. — Я уверен что вы легки как пушинка, и, так как вы скорее существо неземное и больше похожи на фею, чем на реальную девушку, мне кажется, что ваши ножки даже могут совсем не касаться земли. Заза рассмеялась.

— Как же вы будете озадачены и разочарованы, когда после того, что вы здесь наговорили, обнаружите, что я тяжела, как мешок с углем.

— Обещаю, что я честно расскажу вам о моих ощущениях, когда мы вместе протанцуем хоть один танец.

Он улыбался ей, уверенный в своей правоте.

Заза вдруг подумала, что танцы в Париже будут весьма отличны от занятия, которое называлось танцами в их дворце. С тех пор как она вышла из детского возраста, во дворце только дважды состоялись балы, и на них из-за ее высокого положения девушке приходилось танцевать только с самыми высшими чинами дворцовой иерархии и аристократами герцогства Мелхаузен, которые были все глубокими старцами и еле передвигали ноги.

И еще ей пришло в голову, что она понятия не имеет, как танцевать польку, а ведь если судить по прочитанным ею книгам, это был самый модный танец в среде молодых парижан.

— Я обучу вас польке, — спокойно произнес Пьер Бувье, словно угадав ее мысли.

Она поразилась тому, что он опять сумел прочитать ее мысли.

— У меня такое чувство, — продолжал он, — что из-за того, что ваш дядя великий музыкант, вы более склонны к классическим танцам, чем к современным. И мне придется просвещать вас именно в этой области.

— Да, действительно, я, вероятно… абсолютно несведуща в этом предмете, — призналась Заза.

— Но вы так способны, что мгновенно обучитесь чему угодно, — Пьер Бувье опять перешел на комплименты. Девушка подозревала, что в его словах содержался еще некий более глубокий подтекст, чем казалось с первого взгляда. Но то, что он похвалил ее сообразительность, доставило ей удовольствие, и она благодарно улыбнулась ему.

Допив стакан вина, Пьер потребовал счет.

Вновь Заза почувствовала смущение и неловкость, не зная, удобно ли это, что молодой человек расплачивается за нее, но не решилась вмещаться в его расчеты с официантом. Она была уверена, что ее предложение внести свою долю будет им категорически отвергнуто.

В то же время ее беспокоило, что она даже не имеет представления, до какой суммы вырастет ее долг. «Я должна поскорее разобраться во французских деньгах», — подумала она и решила при первой же возможности обменять деньги, привезенные ею из Мелхаузена, на местную валюту. В герцогстве тоже ходили франки, но как они соотносились с французскими деньгами того же достоинства — для нее было тайной.

Пьер Бувье оставил официанту щедрые чаевые, и тот рассыпался в благодарности. Владелец кафе проводил их до дверей с глубоким поклоном.

Когда они вышли на улицу, Пьер бережно взял девушку под руку и повел сквозь густую толпу, которая неторопливо двигалась по тротуару вдоль ярко освещенных витрин.

От его прикосновения Заза ощутила странную дрожь, потому что еще ни один молодой мужчина прежде не касался ее. «Разумеется, я бы испытала подобное чувство, находясь рядом с любым человеком», — убеждала она себя, хотя прекрасно знала, что это не правда.

До их отеля было совсем недалеко, и Заза пожалела, что прогулка была столь недолгой. В вестибюле портье обратился к Заза:

— Хорошо, что вы вернулись, мадемуазель. Доктор только что появился и как раз сейчас находится наверху у месье.

— Благодарю вас, я немедленно поднимусь наверх, — поспешила сказать Заза.

С сожалением она рассталась со своим спутником.

— Благодарю вас от всей души, — произнесла она как можно мягче. — Вы были так добры и так щедро угостили меня.

— Мне незачем говорить вам о том, какое удовольствие получил я, находясь в вашем обществе, — сказал он.

Этим заявлением молодой человек опять поверг ее в смущение, и, чтобы он не видел краску, выступившую на ее лице, Заза резко отвернулась и чуть ли не вприпрыжку взбежала по лестнице. Она так торопилась, что, добравшись до третьего этажа, едва перевела дыхание.

Постучавшись в номер к профессору и услышав его голос, она вошла в комнату.

Доктор — средних лет мужчина с густой черной бородой — стоял возле постели месье Дюмона. Он оглянулся на вошедшую девушку и, как ей показалось, посмотрел на нее с некоторым удивлением.

— Это моя племянница, — представил ее профессор, а затем обратился к Заза:

— Пожалуйста, познакомься, моя дорогая, с месье Саше, который проявил ко мне столько внимания и так ободрил меня.

— Ваш дядя, к счастью, избежал перелома, — сказал доктор. — Но очень сильно растянул связки и не должен даже пытаться вставать в ближайшие несколько дней.

— Как это печально! — воскликнула Заза. — Ведь ему так хотелось побродить по Парижу.

— Но даже лежать в постели в этом городе для меня наслаждение, — бодро заявил профессор. — Сам воздух Парижа вливает в меня силы и делает более молодым. Пусть нога моя болит, зато сердце поет, а разум вскипает идеями.

— Желаю вам скорейшего выздоровления, — улыбнулся доктор. — А теперь, после того как имел счастье увидеть вашу племянницу, я преисполнился уверенности, что оставляю вас в надежных руках.

— Поверьте, что я приложу все старания, чтобы мой дядюшка исполнял все ваши предписания.

Доктор с трудом оторвался от хорошенького личика родственницы своего пациента.

Обернувшись снова к профессору, чтобы пожать ему руку на прощание, он вдруг заметил на столике возле изголовья маленький пузырек с каплями, который кто-то — Заза решила, что это был Пьер Бувье, — извлек из кармана месье Дюмона при раздевании.

Профессор потянулся к пузырьку, чтобы убрать его, но доктор успел перехватить его руку.

— Что это такое?

— Это мои сердечные капли, — поспешно объяснил профессор.

— Вас беспокоит сердце?

— Только иногда. Ничего страшного, просто временами я ощущаю некую тяжесть в груди, мне становится трудно дышать, и я испытываю легкое головокружение.

Доктор внимательно прочитал этикетку на пузырьке, и лицо его выразило озабоченность.

— Вы относитесь слишком легкомысленно к тому, что, может на самом деле оказаться весьма серьезным. Если вас снова будет беспокоить нечто подобное, вызовите меня немедленно.

Он посмотрел на девушку.

— Пожалуйста, помните, мадемуазель, что человеческое сердце вещь коварная и таит всякие опасности, если им пренебрегать.

— Моего дядю очень взволновало происшествие в поезде, но когда я дала ему эти капли, он тотчас же оправился.

— Он должен всегда иметь их при себе, — предупредил доктор. — А в случае ухудшения не забудьте послать за мной. Я живу неподалеку.

— Вы очень любезны. Я обязательно так и сделаю. Доктор обменялся с профессором рукопожатиями.

— До свидания, месье. Я не в силах забыть ваши выступления, хотя это было уже давно, и я еще учился тогда в Сорбонне. Помню, что на ваших концертах я погружался как бы в иной мир — мир красоты и волшебства. После этого я по несколько дней ходил как бы сам не свой.

— Спасибо вам, спасибо, — горячо произнес профессор, — Всегда приятно узнать, что меня еще не совсем забыли.

— Среди людей моего возраста о вас, конечно, хорошо помнят, — откликнулся доктор. — Но, к сожалению, нынешняя молодежь не так увлечена классической музыкой, как мы когда-то.

— Да, это верно, — вздохнул профессор. Доктор обратился к Заза:

— А вы тоже пианистка?

— Всего лишь любительница, — ответила девушка. — Но я обожаю слушать игру моего дядюшки.

— Я уверен, что подобная очаровательная аудитория в вашем лице заменяет ему переполненные концертные залы, — галантно произнес француз. Разрешите откланяться. Всегда к вашим услугам, мадемуазель.

— Благодарю вас, месье.

Заза проводила доктора до площадки лестницы и вернулась к профессору.

— Я так расстроена тем, что вы на долгое время будете прикованы к постели, — сочувственно сказала она.

— Вот уж нет повода для особого расстройства. Слава богу, меня не положили в гипс и не сделали из меня мумию, — невесело пошутил профессор. — Ведь могло быть и хуже, не так ли? Я взял себе за правило радоваться, когда случаются маленькие неприятности, а большая беда обходит стороной.

— Если вы радуетесь, то я могу быть спокойна, — сказала Заза. — Но вспомните, что говорил вам доктор. Надо быть очень осторожным. Вы должны разрешить месье Бувье помочь вам спуститься в кафе на встречу со своими друзьями.

— Как только я с ними встречусь, я сразу же забуду обо всех своих огорчениях, — пообещал месье Дюмон. — Мне предстоит вечер великого воссоединения с ними. И наконец, вы, моя принцесса, встретитесь с умнейшими людьми, обладающими тонким художественным вкусом и душой, способной откликнуться на любое явление прекрасного.

Голос профессора, постепенно возвышаясь, заставил задребезжать стекла в окне гостиничного номера.

Но Заза его почти не слушала. Она все думала о том, как им повезло, что на их пути повстречался Пьер Бувье, Ведь только он сможет доставить профессора на долгожданную встречу в кафе.

«Что бы я делала без него?»— мысленно восклицала она.

Окинув взглядом кафе, Заза подумала, что это заведение совсем не соответствует тому, как она представляла раньше в своем воображении, основанном на восторженных описаниях профессора. Ей казалось, что оно будет увеличенной копией того симпатичного местечка, где они с Пьером Бувье совсем недавно провели восхитительные полчаса.

Но на самом деле она увидела перед собой голое подвальное помещение, неуютное и прокуренное насквозь, с какими-то грубыми, намалеванными на стенах рисунками, которые, по всей вероятности, были сделаны художниками-авангардистами.

На голых столах не было даже скатертей, а посетители не походили на тех французов, которых она представляла раньше на основании прочитанных книг. В основном это были мужчины — неопрятно и причудливо одетые. В их компанию как бы случайно затесалось несколько женщин, чей наряд вызвал у нее на лице смущение, а обильная косметика показалась Заза чересчур вульгарной.

В дальнем конце зала располагался большой стол, вокруг которого занимали место друзья профессора, причем выглядели они еще более странно, чем остальные посетители знаменитого кафе. Все они были в головных уборах — некоторые в кепках, которые обычно носят рабочие, или в широкополых черных фетровых шляпах.

По их манерам и поведению можно было предположить, что они не так уж хорошо воспитаны и образованы, как она себе представляла.

Ей всегда казалось, что если профессор, выросший в приличной благородной семье, хорошо воспитан, то и его друзья должны принадлежать хотя бы к образованным слоям общества. Но люди, восседавшие вокруг стола и громкими криками приветствующие появление профессора и его племянницы, совершенно не отвечали сложившемуся в ее воображении образу интеллектуалов.

По ее мнению, они более всего походили на описанных в некоторых романах натуралистов обитателей грязного «чрева» Парижа.

Однако к ней они отнеслись с достаточной вежливостью и благодушно приняли Пьера Бувье, которого профессор представил как своего друга и благодетеля.

Он не замедлил рассказать им о катастрофе на железной дороге, на что они откликнулись с сочувствием и тут же обеспокоились тем, чтобы профессор устроил удобнее на свободном стуле свою поврежденную ногу.

Пьер Бувье заранее припас несколько подушек, подложил месье Демону под спину, и таким образом седовласый музыкант восседал за столом, словно король на троне.

Закуски и вино были тотчас поданы, но Заза отметила про себя, что большинство мужчин уже успели разгорячиться спиртным и отдавали должное с большей охотой живительной влаге, чем сытной пище.

Она позволила Пьеру Бувье заказать отдельно кушанья, которые, как он считал, должны были ей понравиться. И действительно, когда их принесли, она нашла его выбор безупречным, а вкус отменным. Все, что он ни делал, ей почему-то очень нравилось. По его заказу принесли еду и для профессора, но тот был слишком увлечен беседой, чтобы даже прикоснуться к поставленным перед ним блюдам, и они уже успели остыть, пока он наконец не взялся за вилку.

Вначале профессор вспоминал былые дни, говорил о письмах, которыми он обменивался со старыми друзьями, рассказывал о своей тоскливой жизни в Мелхаузене и пел восторженные гимны столице мира Парижу.

Этот монолог занял почти час и несколько утомил слушателей. В конце концов, один из друзей профессора позволил себе прервать его словоизлияния.

— Кое-что здесь изменилось, Дюмон, с тех пор, как вы последний раз встречались с нами. И мы тоже теперь другие.

— Как — другие? — опешил профессор.

— Мы сейчас занимаемся не только литературой, живописью и музыкой. Мы это все предоставили тем, кто собирается в «Золотом солнце».

— Не может быть! — воскликнул профессор.

— Все течет, все изменяется, — философски заметил один из собеседников. — Мы переросли этих молокососов и играем теперь в другие игры.

— По какому же поводу вы решили покинуть «Золотое солнце»и переместиться сюда? — удивился профессор. — Мне об этом никто не писал. Мне казалось, что оба этих кафе и компании, собирающиеся в них, связывает тесная дружба.

— Да, так было раньше. Но пару недель тому назад мы решили заняться более серьезным делом. Их пустопорожняя болтовня нас не устраивает.

— А что же вам нужно? — несколько агрессивно спросил профессор.

Его собеседник настороженно огляделся по сторонам, явно опасаясь, не подслушивает ли кто их разговор. Только удостоверившись, что поблизости нет никого из посторонних, он ответил:

— Мы разочаровались в реформах. Нам надоело сидеть и ждать у моря погоды. Мы решили действовать.

— Что вы подразумеваете под словом «действовать»? — поинтересовался профессор.

— А то уважаемый Дюмон, что, только объявив войну государству, мы можем как-то продвинуться вперед.

— Помню, раньше мы частенько обсуждали эти методы но не пришли к согласию, — миролюбиво заметил профессор. — Да, мы все жаждем свободы. Да, мы все хотим вбить в головы правящей во Франции буржуазии наши идеалы. И когда-нибудь, я надеюсь, буржуа поймут, что мы несем им свет разума и новой жизни.

Всеобщий вопль за столом был ответом на его неосторожное высказывание.

— Буржуа! Вот кто наши враги. Их мозги не могут воспринять ничего нового!

— Все буржуа должны быть уничтожены любыми способами!

Профессор чуть было не упал в обморок, губы его задергались. Он откинулся на подушки и едва слышно пробормотал:

— Уничтожены?

— Мы должны стереть всех буржуа с лица земли! — ответил ему один из его друзей. — Сколько можно рассуждать и топтаться на месте? Теперь мы подкрепляем нашу пропаганду конкретными делами.

Профессор затряс седовласой головой.

— Не торопитесь, друзья мои! Конечно, я понимаю, что вы устали от ожидания, но терпение необходимо в таком деле, как обращение человечества в нашу веру. Это благородная, но поистине трудная задача.

— Трудная? Да! — воскликнул один из сидящих за столом. — Но скажите, профессор, что труднее — годами метать бисер перед свиньями или разом вспороть ножом брюхо жирной тупой свинье, которая и слушать тебя не хочет?

— А еще лучше подложить в этот свинарник хорошую бомбу! — предложил один из сидящих за столом.

При этих словах Заза пробрал озноб. Ее испугал не сам смысл этого высказывания, а та горячность, с которой оно было произнесено.

Она поняла, что люди, собравшиеся за столом кафе «Де Шамс», настроены весьма серьезно.

Девушка украдкой взглянула на Пьера Бувье, но тот хранил непроницаемый вид и не вмешивался в разговор. Может быть, он обо всем этом догадывался заранее? Может быть, для него не явился неожиданностью такой поворот беседы, а лишь только она, наивная принцесса из Мелхаузена, удивляется всему этому?

В памяти ее всплыли недавние газетные сообщения о беспорядках во Франции, о том, как некий юный фанатик взорвал что-то в здании Парижской фондовой биржи, а другой юноша устроил там стрельбу, выпустив три пули из револьвера, к счастью, не принесшие никому вреда.

Обозреватель единственной в Мелхаузене правительственной газеты обозвал этих молодых людей «чокнутыми»и жестоко высмеял их.

Затем последовала новость о вспышке революционного безумства в самом французском парламенте. Сначала одна группа депутатов полезла с кулаками на другую, а когда потасовка достигла апогея, рядом взорвалась настоящая бомба, брошенная с галереи для публики и начиненная стальными гвоздями.

Взрыв охладил темперамент депутатов, хотя никто из них не был убит, но многие из бывших противников оказались на больничной койке.

Заза прочитала в газете, что бомбометатель — молодой человек по имени Август Воланд — был пойман. О нем писали, что он прожил долгие годы в нищете и полностью разочаровался в жизни.

Очутившись в руках полиции, он громогласно заявлял направо и налево, что его поступок есть не что иное, как вопль отчаяния угнетенного класса, который требует права на сносное человеческое существование.

«Неужели люди так бедны и несчастны и так обижены на судьбу, — подумала Заза, — что готовы убивать себе подобных и сами обрекают себя на смерть?»

Ей было жаль молодого террориста, потому что его приговорили к гильотине, хотя в результате взрыва в парламенте никто не погиб. Она сочла приговор суда несправедливым и поделилась своим мнением с профессором, но конечно, не со своим отцом, который, несомненно, придерживался такого мнения, что всех этих негодяев надо казнить без всяких проволочек.

Профессор же, однако, разделил печаль девушки и тоже счел приговор слишком суровым.

Молодой человек умер достойно, выкрикивая на пути к гильотине:

— Смерть всем буржуа! Да здравствует анархия!

Он был мучеником извечной войны классов, и Заза поняла, что друзья профессора разделяют его взгляды и ненависть к государству, которое подавляет и эксплуатирует обиженных судьбой бедняков.

Однако ей казалось, что они только болтают о своих грандиозных планах по сооружению баррикад и изготовлению бомб, а на самом деле вовсе не хотят встретиться лицом к лицу с гильотиной. Их слишком занимала словесная шелуха, чтобы воплотить ее в конкретные дела вне стен облюбованного ими кафе.

Профессор наклонил голову, прислушиваясь к тому, что говорил ему один из старых друзей, с которым он постоянно переписывался.

— Вы не думайте, что мы одни. Таких, как мы, много.

Многие желают быстрых перемен.

— И сколько же вас? — поинтересовался профессор.

— Вы слишком долго жили в своем сонном Мелхаузене и поэтому ничего не знаете. Сотни анархических групп рассыпаны по всей стране, и все готовы к действию.

Профессор явно был озадачен и не на шутку перепуган. Между тем его друг продолжил свой монолог:

— Жители Парижа настолько напуганы, что даже многие домохозяева отказываются сдавать квартиры судейским чиновникам и полицейским.

Говоря это, он зловеще ухмыльнулся, — Вы хотите сказать, что объявили войну всем, кто служит государству? — спросил профессор.

— Вы попали в точку! — воскликнул его сосед по столу. — Только разрушением всего государства и уничтожением всей буржуазии мы добьемся своей цели.

— Но это же немыслимо! — вскричал месье Дюмон.

— Почему?

На какой-то момент воцарилась тишина, после чего собеседник профессора торжественно провозгласил:

— Вы, конечно, не слышали, наш уважаемый друг, что сказал Эмиль Анрио, когда его схватили шпики и поволокли в тюрьму после взрыва в кафе «Терминос» близ вокзала Сент-Лазар.

Профессор нахмурил брови, изображая сосредоточенное внимание.

— Это когда двадцать человек случайных прохожих были ранены?

— Да-да. И к тому же Эмиль Анрио взял на себя ответственность за изготовление бомбы, которая прикончила пятерых жандармов при взрыве в полицейском участке на рю де Инфант.

— Расскажи, расскажи профессору, что произнес Анрио перед судьями, — вмешался один из сидевших за столом, молодой мужчина с удивительно нежной внешностью и мягким музыкальным голосом.

— Скажи ему сам.

И тогда юноша с восторгом процитировал слова известного террориста:

— «Мы должны изгнать из своего сердца всякую жалость, забыть такое слово, как» милосердие «, если мы хотим, чтобы революция победила во всем мире».

После этих слов все присутствующие молча встали. Тишина продолжалась около минуты. Потом снова подал голос самый активный оратор:

— Мы организовали множество типографий по всей стране, где печатаются прокламации и даже газеты, из которых наши читатели могут узнать способы, которыми можно уничтожить угнетающее их государство.

— И что же это за способы? — Профессор позволил себе некоторую иронию.

— Мы публикуем подробные инструкции, как строить баррикады, а также изготовлять бомбы в домашних условиях.

— Но если кто-то последует вашим советам, он рискует затем отправиться на гильотину, — весьма резонно заметил профессор.

— Только если его схватят. Но на всех свободолюбивых людей Франции не хватит полицейских рук.

— Да-да, конечно, — опять же с иронией согласился профессор. — Но даже до моих непросвещенных ушей дошло, что правительство принимает жесткие меры против анархистов и намеревается закрыть клубы, подобные нашему собранию.

— Правительство впало в панику, — провозгласил один из сидевших за столом. — Все министры дрожат от страха, как загнанные зайцы. И только и думают о том, кто из них будет следующей нашей жертвой.

Заза окинула взглядом лица присутствующих. Конечно, она не ожидала, что друзья профессора, о которых он говорил с таким восторгом, окажутся столь безжалостными анархистами, забывшими о высоких идеалах символизма в поэзии и музыке, о бескрайних горизонтах мышления. Почему-то они отказались от поисков прекрасного и все мысли устремили на уничтожение себе подобных божьих созданий, причем, как ей казалось, только для удовлетворения собственного неуемного тщеславия.

Заполняя короткую паузу в оживленном споре, профессор сказал:

— Разумеется, мы все жаждем свободы и хотим сбросить с себя оковы буржуазной эксплуатации, но я не думаю, что ваши методы способны привести нас к желанной. Цели.

Заза обрадовалась. Слава богу, что ее учитель несобрается швырять бомбы в парламенте или где бы то ни было еще.

В ответ на слова профессора за столом разразилась буря. Все заговорили разом, перебивая друг друга. Но в основном господствовало мнение, что правительство уже настолько напугано террором, что готово сдать позиции.

С большим трудом профессор добился того, чтобы его речь была услышана друзьями.

— И все же я думаю, что вы избрали не лучший способ для достижения наших целей. По вашей вине может так случиться, что лучшие умы Франции попадут в тюрьмы. И факел истинной свободы угаснет.

— Нет! Нет! Ты не прав! — раздалось с разных сторон, и дискуссия вспыхнула вновь.

Все это продолжалось еще более часа, пока Пьер Бувье не положил конец словесному сражению.

— Я считаю, — произнес он на удивление спокойным, но уверенным тоном, когда разгоряченные спорщики приостановились, чтобы смочить пересохшие глотки вином, — я считаю, что профессор должен отправиться в постель. Он нездоров и, наверное, устал. Завтра, господа, как я надеюсь, мы сможем продолжить эту дискуссию с новыми силами.

Поначалу все уставились на этого наглого смельчака с изумлением.

На протяжении всего вечера он не произнес до этого ни слова, и Заза была уверена, что все члены клуба анархистов посчитали его глухонемым. Теперь, решив, что он нуждается в поддержке, она поспешно заговорила:

— Месье Бувье прав. Мой дядюшка очень утомился. Доктор советовал ему побольше находиться в покое, и я уверена, что он рассердится, если узнает, в какие горячие дискуссии ввязался его пациент.

— У вас на удивление хорошенькая сиделка, профессор, — поспешил заявить самый яростный из оппонентов старика.

И все тотчас же разразились смехом и пришли в хорошее настроение.

Пьер с помощью друзей профессора отнес старика наверх.

Заза сопровождала их и услышала, что, несмотря на усталость, профессор был готов спорить до бесконечности.

— Они не правы! Абсолютно все не правы! — восклицал он, пока Пьер Бувье укладывал его в постель и помогал раздеться.

— Вы скажете им об этом завтра, — мягко, словно заботливая нянюшка, произнес Пьер. — А сейчас вам надо уснуть, и тогда все будет хорошо.

Он многозначительно посмотрел на Заза, и она поняла что Пьер просит ее покинуть спальню профессора.

— Спокойной ночи, дядюшка Франсуа. И спасибо за такой интересный и впечатляющий вечер.

— Да уж, весьма впечатляющий, — буркнул профессор.

Заза улыбнулась в ответ и удалилась.

В своей комнате, расположенной напротив, она начала раздеваться, размышляя о том, что раньше не могла и представить себе, что встретится за ужином с подобными людьми. Да, действительно, пребывание в Париже уже преподнесло ей столько сюрпризов.

Неужели друзья профессора способны выполнить то, о чем они так горячо толкуют? Ей по-прежнему казалось, что они просто чешут языки, словно молодые солдаты, не нюхавшие пороху, которые клянутся, что если они попадут на войну, то перебьют сотню врагов.

В то же время кое-что из сказанного людьми в кафе запомнилось девушке и не могло не привести ее в трепет.

Как мог ее учитель, столь восторженно отзывавшийся о символистах, об их поэзии, живописи и музыке, так горько ошибиться? Как могли в один миг прекраснодушные интеллектуалы превратиться в ужасных чудовищ?

Она вдруг ощутила, что и ее жизни угрожает опасность.

Любой европейский двор трепетал в эти годы, потому что покушения следовали одно за другим — то на короля Италии, затем на германского императора, короля Испании и русского царя.

Ей вспомнились усиленные меры предосторожности при выездах отца и ее покойной матери из дворца даже на недалекую прогулку по улицам их столицы.

Очень часто за обеденным столом возникал разговор об ужасах анархизма и о том, чем это движение грозит всем коронованным особам. А теперь не только короли, герцоги и принцы должны бояться подобных типов, но и представители среднего класса.

Неужто мир совсем сошел с ума?

Стук в дверь прозвучал в ее ушах как взрыв бомбы. Она взвилась чуть не до потолка и спросила дрогнувшим от страха голосом:

— К-кто… там?

— Это я, Пьер.

Заза почувствовала, что теплая волна накрыла ее с головой. Страх ее мгновенно улетучился, и она поспешила к двери.

— Что случилось? — спросила она через дверь.

— Я только хотел сказать вам, что ваш дядюшка в полном порядке и уснул прежде, чем я успел раздеть его до конца.

— Спасибо вам… огромное спасибо. Я так вам благодарна…

На какое-то мгновение воцарилось молчание, иона подумала, что он ушел. Затем Заза услышала:

— Надеюсь, мы увидимся утром. Вы со мной позавтракаете, мадемуазель?

— Позавтракать?! С вами?

— А что тут особенного? Внизу есть маленький ресторан, где бесплатно кормят завтраками всех постояльцев отеля. Давайте встретимся там в половине девятого. Или для вас это слишком рано?

— Нет, почему же… это будет для меня удобно, — тут же откликнулась Заза.

— Я буду вас ждать. Доброй ночи, мадемуазель.

— Спокойной ночи, месье. И спасибо вам… еще раз спасибо за все!

Она, приникнув ухом к двери, прислушалась, как ботинки его простучали по не покрытому дорожкой паркету коридора. Потом она улеглась обратно в постель, и уже никакие страхи не одолевали ее. Наоборот, ее душа пела.

Завтра она увидится с ним;

Глава 4

Заза стояла в тени дерева, чувствуя» что жара становится просто нестерпимой. Она сняла с головы шляпку в надежде, что ветерок с Сены охладит ее пылающий лоб.

Это была та самая единственная шляпка, которую она захватила с собой в путешествие, — простой соломенный головной убор с трогательной голубенькой ленточкой. Хотя Пьер Бувье смотрел на эту шляпку с восторгом, как, впрочем, на все, что принадлежало Заза, ей все же подумалось, что следует приобрести нечто более элегантное для дальнейших их прогулок по Парижу.

Платье на ней тоже было простенькое — из розового муслина. Когда они вышли на улицу, она первым делом остановилась возле торговца цветами.

— Как я не догадался раньше? — воскликнул Пьер. — Впрочем, я собирался купить вам букет на обратном пути по дороге в отель.

— Мне не надо букет, мне достаточно одного цветка. — Заза одарила его скромной улыбкой.

Пьер с удивлением заметил, что она открывает сумочку, чтобы расплатиться с цветочницей, и тотчас же решительно положил ладонь на ее руку.

— Я обязан подарить вам хотя бы этот цветок, — настоял он.

Заза выбрала розу нежного кремового цвета, которая только-только начала распускаться. Взглянув на свое отражение в стекле ближайшей витрины, она прикрепила бутон к своей шляпке и была этим очень довольна, как будто только этого ей и не хватало, чтобы выглядеть более совершенной.

— Великолепно! — восхитился Пьер Бувье зрелищем, которое предстало перед его глазами.

Это еще больше улучшило настроение Заза, ей показалось, что с цветком на шляпке она уже стала частью Парижа, слилась с публикой, заполняющей тротуары прекрасного города.

А теперь, вдыхая прохладный ветерок, дующий со знаменитой Сены, она вообще почувствовала себя абсолютно свободной. Это было то ощущение, о котором она столько мечтала.

Утро началось вообще замечательно. Охваченная возбуждением, которое она вряд ли бы осмелилась описать словами, Заза мимоходом заглянула к профессору, торопливо поздоровалась, стуча каблучками, спустилась по лестнице, чтобы встретиться с Пьером, ожидающим ее в маленьком ресторанчике в подвальном этаже.

Это заведение посещали те постояльцы отеля, которые предпочитали принимать пищу в тишине и покое, а не в шумном кафе этажом выше.

Сейчас там завтракали лишь двое постояльцев, и Заза отметила про себя, как приятно сидеть за столом в полупустом помещении рядом с молодым человеком и не бояться, что их разговор может быть кем-то услышан. Еще ей доставила удовольствие мысль о том, как устрашающе фыркнула бы графиня Гинсбург, увидев, что ее воспитанница проводит время столь неподобающим образом.

— Сегодня, — заявил Пьер Бувье, — я предлагаю вам совершить прогулку по Парижу. Погода столь замечательна, что было бы грешно забираться куда-нибудь внутрь зданий, а не провести весь день на открытом воздухе.

— Конечно, — с радостью согласилась Заза. — Я мечтаю увидеть Париж, отстроенный бароном Османом, о котором столько читала. Ведь этот город по праву считается самым красивым в Европе.

— Для французов это действительно так, — сказал Пьер Бувье.

— Но ведь вы француз?

— Да, — с едва заметной заминкой подтвердил молодой человек.

— Я тоже француженка, — скрывая свое смущение, произнесла Заза.

Он взглянул на нее с любопытством, и она поспешила объяснить:

— В моей семье были люди разной национальности. Но сегодня я хочу чувствовать себя истинной француженкой, частичкой прекрасной Франции.

— И, позволю себе заметить, весьма привлекательной ее частицей, — лукаво поблескивая глазами, сказал Пьер.

Почему он все время так настойчиво осыпает ее комплиментами, как будто испытывает на прочность ее скромность?

Однако ей невозможно было скрыть свой восторг и приподнятое настроение, когда они прогулялись по рю де Риволи, прошли через сады Тюильри, посетили пляс де ля Конкорд и наконец очутились на набережной Сены.

— Давайте остановимся здесь, — попросила Заза, — я хочу полюбоваться рекой и подышать свежим воздухом.

И вот теперь она видит перед собой позолоченную солнцем водяную поверхность, и река кажется ей более широкой, более мощной и красивой, чем она раньше себе ее представляла.

Прекрасные здания на том берегу, мосты, перекинутые через реку, баржи, медленно проплывающие под ними, — во всем этом была какая-то чарующая красота.

— Как хорошо! Боже, как хорошо! — громко воскликнула она.

— Полностью с вами согласен, — откликнулся Пьер Бувье, но смотрел он не по сторонам, а все свое внимание сосредоточил на личике девушки.

После приличествующей паузы молодой человек вдруг неожиданно спросил:

— Не скажете ли вы свои впечатления о вчерашнем вечере в кафе?

Заза давно ждала этого вопроса. Подумав немного, она произнесла озабоченно;

— Я совсем другого ожидала от друзей моего дядюшки.

— А что же вы ожидали?

— Того, что эти друзья будут именно такими, как мой учитель… — тут она быстро поправила себя, — ., как мой дядюшка описывал мне их — бескорыстными идеалистами, живущими только искусством, музыкой и поэзией в мире грез, созданном их воображением.

— Очень точное описание, — подметил Пьер.

— А прошлым вечером… — при воспоминании о жутких словах, произнесенных за столом, у девушки перехватило дыхание.

— Так вот я и хотел узнать ваши впечатления о прошлом вечере, — настаивал Пьер Бувье.

— Они ведь не могли говорить это всерьез, как вы считаете? — спросила Заза.

Пьер пожал плечами и ничего не ответил.

— Во всем этом было что-то фальшивое, театральное. В письмах к моему дяде они не упоминали о своих планах.

— А что же они, интересно, писали в письмах к профессору?

— Ну… о разных течениях в символизме, ну, конечно, о борьбе с ограниченностью буржуазной культуры… Но там не было ни единственного намека на насилие…

Девушка заметила, что Пьер Бувье слушает ее с напряженным вниманием. Это показалось ей немного странным.

— В письмах, которые мне показывал дядя Франсуа, речь шла только о таинствах души, видениях и мистических знаках, отраженных в поэзии и в искусстве.

— Ну, это обычный лексикон символистов, — согласился Пьер Бувье.

— Я в этом мало что понимаю, но мне кажется, что символисты хотят сблизить литературу и живопись с музыкой.

— Очень тонкое замечание. Я восхищаюсь вашим умом и проницательностью. Символистов интересует не столько материальный мир, сколько отражение его в сознании.

— Но ведь это не имеет никакого отношения к насилию! — воскликнула Заза. — Как эти люди могли так быстро перемениться?

Девушка в отчаянии всплеснула руками.

— Неужели вы думаете, что мой дядя способен кого-то убить?

Пьер Бувье помолчал, а потом задал ей очередной вопрос:

— Значит, вы придерживаетесь мнения, что все это несерьезно?

— А вы как считаете?

— Даже не знаю, что вам ответить. Я был изумлен и шокирован вчера, пожалуй, не меньше, чем вы. Конечно, все это может быть просто игрой в громкие слова.

— Я уверена в этом, — убеждала Пьера и себя саму Заза. Но тут же не удержалась от печального вздоха. — Я была так расстроена.

— Чем?

— Я рассчитывала послушать хорошую музыку и стихи, прочитанные их авторами, ведь там собрались лучшие современные поэты Франции.

Пьер Бувье таинственно улыбнулся и продекламировал нежно:

Ты соткана из солнечных лучей.

И озаряются глухие переулки

И мрачные дворы и лестницы,

Когда подходишь ты

К дверям обители моей тоски…

Заза издала восторженный возглас и захлопала в ладоши.

— Маларме!

— Вы угадали.

— Именно это я и ожидала услышать, хотя, признаюсь, нахожу его поэзию трудной для понимания. Я читала почти все, что он написал, и все думала, думала… но никак не могла понять, что же он хочет в конце концов сказать.

— А может быть, не надо ничего объяснять, а просто слышать музыку стиха и просто отдаваться своим чувствам?

Заза ничего не ответила. Может быть, зря она честно призналась Пьеру, что не совсем разбирается в символистской поэзии?

Между тем Пьер Бувье произнес с легкой усмешкой в голосе:

— Забудем про Маларме, и разрешите мне представить стихотворения, которое вам будет, пожалуй, гораздо понятнее.

Она вскинула на него глаза, а Пьер продекламировал с чувством:

Бог создал мир,

Ив мире этом

Он разместил и радугу,

И солнце, и луну,

И ваше личико,

Исполненное радости и света…

Заза была так ошеломлена, что некоторое время не могла произнести ни слова. Потом она» робко осведомилась:

— Это вы сами сочинили?

— Да. Прошлой ночью. Специально для вас. Она залилась краской, но постаралась овладеть собой и произнести спокойным голосом:

— Я вижу, что вы очень способный Поэт, потому что стихи ваши весьма хороши.

— Конечно, они хороши, — сказал Пьер без ложной скромности и добавил:

— Они хороши хотя бы потому, что посвящены вам.

— Я так польщена тем, что вы посвятили мне свои стихи! Никто Прежде мне не писал стихов.

— Мне все чаще начинает казаться, что вы прежде жили в какой-то высокой башне и ваш жестокий дядюшка не допускал к вам никаких менестрелей.

Заза подумала, что Пьер почти угадал. Поэты во дворец герцога Мелхаузена не допускались, а сама мысль, что кто-либо из придворных вдруг разразится стихами, заставила ее невольно улыбнуться.

Пьер не преминул поинтересоваться:

— Чему вы улыбаетесь? Надеюсь, вы не подсмеиваетесь над моей неуклюжей попыткой выразить свои чувства к вам в стихах?

— Нет, конечно, нет, — поспешила успокоить его девушка. — Просто я подумала, как отличалась моя жизнь в Мелхаузене от того, как я провожу время здесь.

— А вы все время жили в доме своего дядюшки?

— Нет. Я воспитывалась у других родственников.

— И они придерживались других взглядов, чем профессор?

— Да-да, абсолютно других. Они не интересовались ни музыкой, ни поэзией и не ценили свободу мышления.

— Значит, вы всего достигли своим умом?

— Я мало чего достигла.

— Позвольте не согласиться с этим, — покачал головой Пьер Бувье. — Но теперь я хотя бы стал кое-что понимать о вас, что раньше меня озадачивало.

Испугавшись, что Пьер стал на путь догадок, Заза постаралась сменить тему разговора.

— Я пыталась писать стихи, но мне показалось, что я гораздо ярче могу выразить свои чувства игрой на рояле. — Как бы я хотел послушать вашу игру!

— Вы должны послушать игру моего дяди. Вот он действительно прекрасный музыкант!

— И все же мне хотелось бы услышать, что способны сказать ваши нежные пальчики, — проговорил Пьер Бувье.

Заза была не в состоянии выдержать его обжигающего взгляда и отвернулась, глядя на пейзаж и думая о том, что эту волшебную картину она запомнит на всю жизнь.

Когда она вернется во дворец в Мелхаузен, вернется к прежнему унылому существованию, воспоминания об этих днях будут хоть как-то утешать ее.

— Почему вы так грустны? — спросил Пьер Бувье. — Что вас заботит?

— То, о чем я не хотела бы говорить сейчас, — быстро ответила Заза.

— А почему? — настаивал он. — Мы познакомились уже достаточно близко и можем разговаривать и спорить на любые темы, вы должны открыться мне. Я не могу видеть, как ваши глаза потускнели, а губки ваши опустились в печальной гримаске.

Его сочувствие так согревало ее, что Заза была готова признаться ему во всем.

Но тут же она подумала, что если расскажет Пьеру о своей безумной авантюре, то он сейчас же откажется от нее и посоветует принцессе вернуться в ее позолоченную тюрьму.

Ее грустная участь вряд ли бы вызвала у простого французского символиста сочувствие. Разве могут затронуть его ее заботы? Принцесса поменяет один замок на другой, выйдет замуж за принца, которого она никогда не видела, и поменяет одну клетку на другую, может быть, еще более разукрашенную. И в этом вся разница.

Своим признанием она только поставит в неудобное положение профессора да и своего нового, такого симпатичного знакомого. Этот вдохновенный поэт-символист вел себя по отношению к ней пока безукоризненно, так что даже графине Гликсбург не было бы в чем упрекнуть его.

Пьер Бувье был вежлив и предупредителен, заботился о том, чтобы она не голодала, всюду сопровождал ее и взвалил на свои плечи нелегкие заботы о больном профессоре.

И все же он постоянно стремился остаться с ней наедине, что по дворцовому этикету Мелхаузена было недопустимо. И еще он обещал отвезти ее на танцы, куда-то на Монмартр или на набережную Сены.

Состоятся ли эти танцы? Ей бы очень хотелось. В своем воображении она уже танцевала польку в его объятиях. Ее размышления прервал мягкий голос Пьера Бувье.

— Вы так красивы, что у меня в голове мгновенно рождаются десятки стихов, посвященных вам. Но я жалкий дилетант и понимаю, что они недостойны вас. Еще не родился поэт, который способен воспеть все ваши прелести.

— Вы заставляете меня краснеть, — откровенно призналась Заза. — Но почему-то я не смущаюсь. Может быть, воздух Парижа так действует на меня, что я утеряла всю свою прежнюю робость. И на вас он действует тоже? Вы слишком переоцениваете меня, как мне кажется.

— Вас невозможно переоценить, — твердо заявил Пьер Бувье. — Вы сокровище, которому на любом аукционе невозможно назначить цену. Я не хочу знать всех ваших тайн, но на один вопрос вы должны мне ответить откровенно. Когда-нибудь вас целовал мужчина?

Заза была изумлена его вопросом, но, прежде чем она смогла что-либо возразить, его лицо склонилось к ее лицу. Теперь она наконец-то поняла, что рядом с ней находится не просто поэт-символист и услужливый кавалер, но к тому же еще и молодой привлекательный мужчина.

С большим трудом она подыскивала нужные слова.

— Я… так думаю, месье, что вам не следует задавать мне… подобные вопросы.

— Да, мне не следует спрашивать вас, ведь я заранее знаю ответ, — сказал он уверенно. — Вы никогда не целовались прежде, и мне приятно, что я буду первым.

Заза собиралась объявить ему, что, каким бы Пьер ни был симпатичным, он все-таки не должен делать подобные вещи. Но только она собралась сказать это, как Пьер уже прижался к ее рту своими губами и тем самым парализовал ее волю.

Она не понимала, как это случилось, но почему-то весь мир вокруг нее стал вдруг невидимым, и осталось только солнечное сияние, о котором писал поэт Маларме.

Куда делись все ее прежние переживания, ее папаша и графиня Гликсбург? Дворец Мелхаузен и даже любимая сестрица Рейчел? Ничего не осталось, кроме их губ, слившихся в поцелуе.

Нет, не совсем так! Еще оставались глаза Пьера, устремленные на нее, и, чтобы избежать его взгляда, ей пришлось прикрыть глаза ресницами и полностью отдаться поцелую.

Разумеется, принцессе надо было возразить, а может быть, и убежать прочь, но собственное тело не подчинялось этим благим намерениям.

Она оставалась на месте, страстно целуясь с молодым человеком в тени каштана на набережной Сены. Его руки обвились вокруг ее тонкой талии, листва шелестела над ее головой, ветерок с реки словно пел мелодию любви, а ее губы наслаждались поцелуем, хотя совсем не желали этого.

Впрочем, Заза не верила, что это случилось на самом деле, она считала, что поцелуй лишь плод ее воображения. Мало ли что может пригрезиться молодой девушке? Например, что ее грудь прижимается к груди мужчины, что она уже перестала быть Марией-Селестой или даже Заза, а стала частью этого молодого человека.

Подобные ощущения нельзя было описать словами. Как будто волшебная мелодия вдруг заглушила все шумы огромного города, и они остались только вдвоем.

Поцелуй затянулся. Губы Пьера стали более настойчивыми и более требовательными. Что-то внутри ее существа готово было откликнуться на это желание, и она прильнула к нему. Последние здравые мысли улетучились из ее головы.

Наверное, это и есть любовь! Вот об этом она и мечтала всю жизнь. Поэтому Заза и не хотела выходить замуж без любви, хотя знала, что обречена на это.

Пьер оторвался от нее, чтобы заглянуть в глаза девушки, но Заза страстно желала продолжить поцелуй и пробормотала что-то в знак протеста. Вероятно, он даже удивился ее порыву, потому что в глазах его мелькнуло недоумение, и тогда, смутившись, она уткнулась лицом в его плечо, стараясь скрыть свое смущение. Пьер нежно погладил ее по волосам.

— Моя дорогая, моя сладкая, моя милая, — приговаривал он. — Всю ночь я думал о тебе. Лежал без сна и мечтал о том, что сейчас случилось.

Он почувствовал, как она вздрогнула.

— То что я ощущаю, я могу выразить только в стихах. Пьер замер на мгновение, как бы раздумывая, а потом начал ласково шептать ей на ухо:

Туманный рассвет застал меня в мечтах,

Как будто поцелуя след остался на моих губах.

Как будто сильная гроза промчалась надо мной

И радуга возникла над моей головой…

Заза чуть не задохнулась от восторга. Даже не сами стихи, а то, с каким чувством их декламировал Пьер, глубоко поразило ее душу. Как будто все ангелы рая разом запели хором.

— Этого не может быть, — едва слышно произнесла она. — Я, наверное, сплю.

— Нет, это явь, — твердо заявил Пьер. — Но эта реальность прекрасна, потому что вы, Заза, и есть само совершенство!

Он коснулся пальцами ее подбородка и поднял головку девушки вверх. Взгляд Пьера прожигал ее насквозь.

— Я заблуждался, — сказал он, глядя на нее сверху вниз. — Мне раньше казалось, что вы прекрасны и внешне и внутренне. А теперь я понимаю, что вы и есть символ всемирной красоты. Вы и есть центр, вокруг которого вращается вся вселенная! После того как я поцеловал вас, я это понял.

Пьер снова приник к ее губам. С каждым новым поцелуем огонь разгорался в ней все жарче, и Заза подумала, что как бы не загорелось на ней ее легкое платье.

Они целовались до тех пор, пока солнце, пройдя по небу положенное расстояние, вдруг не проникло в их тенистый уголок и не обдало их жаром.

— Я люблю вас, — прошептал Пьер.

Заза настолько забыла, где она находится, что эти слова, произнесенные Пьером, как будто донеслись до нее из другой вселенной. И вдруг она опомнилась.

Это произошло потому, что он внезапно разжал объятия, и она покачнулась, потеряв равновесие.

— Вы вскружили мне голову, Заза, — произнес Пьер тоном, совсем непохожим на тот, каким он говорил с ней минутой раньше.

Он отвернулся, облокотился о парапет и уставился на противоположный берег реки.

Заза сделала пару неверных шагов на вдруг ослабевших ногах и устроилась рядом с ним. В голове ее царил полный сумбур, мысли крутились в бурном водовороте, и ей хотелось только одного — быть поблизости от Пьера, ощущать вкус его поцелуя, не отпускать его от себя.

Так как он отстранился от нее и выглядел необычайно задумчивым, она осмелилась спросить:

— Скажите, Пьер, в чем дело? Что-то не так?

— Нет-нет, все в порядке, мадемуазель.

— Вы разочаровались во мне, когда…. когда поцеловали меня?

Он повернулся к ней, и Заза с удивлением увидела в его глазах боль.

— Разочаровался? — спросил он, — Как вы могли это подумать?

Заза с робостью произнесла:

— Я боюсь, что вы покинете меня.

— Нет-нет! — возразил он горячо. — Но когда я поцеловал вас, мне показалось, что вы настолько неопытны и чисты. У меня появилось чувство, что я не должен касаться вас, словно разбиваю хрустальную вазу, разрушаю совершенство…

Заза с испугом выслушала его слова.

— Вы хотите сказать, что я показалась вам слишком развязной?

— О боже! О чем вы говорите?

И тут же Пьер обхватил ее талию своими сильными руками и, прижавшись губами к ее рту, повторил поцелуй. Успокоив этим Заза, он сказал:

— Конечно, нет. Как вы могли подумать об этом? Вы — который грезился мне в моих детских снах. Но ужас-то что я не могу ничего вам дать, кроме моей любви…

— А мне больше ничего и не нужно, — поспешно произнесла девушка.

— Вы ошибаетесь, моя милая. Это вам кажется только сейчас. Потому что мы живем в настоящем времени. Но, к несчастью, за сегодняшним днем наступит и завтрашний…

— Давайте не будем думать о нем. Будем наслаждаться настоящим…

Все, что она говорила, как бы само собой выплескивалось из ее уст. Ей действительно не хотелось думать о будущем, ведь оно нависало над ней как дамоклов меч. Заза знала, что в скором времени она неизбежно встретится со своим папашей, графиней Гликсбург и принцем Аристидом — ее нежеланным женихом.

Но какое дело до всего этого Пьеру, который только что поцеловал ее? А тот, разгоряченный ее близостью, по-прежнему обнимал девушку за талию, и его лицо склонялось к ее лицу, и их губы жаждали поцелуя.

— Да, вы правы, моя дорогая, — сказал он. — Я благодарен судьбе за то, что она подарила мне встречу с вами. Я так счастлив…

Он прервал свою речь, целуя ее вновь и вновь, и Заза усмотрела в этом какое-то опасное для себя устремление Пьера. Он явно не хотел отпускать ее из своих объятий, желая, чтобы время остановилось и будущее, грозящее им разлукой, никогда не наступило.

Заза окончательно пришла в себя, сидя за столиком маленького кафе на пустынной тихой улочке Парижа, где не было ни проезжающих карет, ни толпы обычных прохожих.

Сюда привел ее Пьер, почти потерявшую сознание, нашел ей место в тени под пестрым зонтиком, спасающим от жгучих солнечных лучей, и заказал истинно французский завтрак.

Он объяснил Заза, что в этом заведении готовятся самые разнообразные национальные кушанья и оно славится этим на весь Париж.

Холодное вино, которое им принесли, было великолепным, ароматным и, казалось, сохраняло в себе солнечный свет, озарявший весь этот город и этих влюбленных.

Заза выпила вина, потом подняла глаза и встретилась со взглядом Пьера. Неужели они могут вскоре расстаться?

Девушка постаралась собраться с мыслями.

— Наверное, я должна покинуть вас, потому что мой дядюшка будет беспокоиться, куда я подевалась. Эти слова дались ей с большим трудом.

— Предполагаю, месье Дюмон не тревожится о вас. Я предупредил его, что мы отправляемся вместе на весь день и пообедаем где-нибудь в городе.

— Вы так думаете?

— Мне кажется, ваш дядюшка почувствовал облегчение при мысли, что вы погуляете по Парижу, пока он побудет в одиночестве. Ему надо собраться с мыслями перед очередной встречей со своими друзьями в кафе. По-моему, он готовит грандиозную речь.

— Наверное, он захочет призвать их к благоразумию. Ведь они так уважают его за прошлые заслуги и, может быть, прислушаются к его мнению.

— Я тоже рассчитываю на это, — признался Пьер, хотя в его голосе ощущалась неуверенность. — Но, впрочем, люди, собирающиеся там, такие разные и столько времени прошло с тех пор, как имя вашего дядюшки было у всех на устах. Настроение в обществе так же изменчиво, как погода на море. Я заметил там, за столом, некоторых молодых людей, которые ни за что не пожелают прислушаться к мнению старика.

— Да, я тоже обратила на них внимание — Лорен и Бюссе. Они показались мне отвратительными субъектами.

Вряд ли подобные люди способны сочинять стихи или рисовать картины. Хотя, может быть, я и ошибаюсь.

— Если они и поэты, я бы очень хотел почитать то, что они сочинили, — произнес Пьер Бувье несколько загадочно.

— А давайте сделаем так! Попросим дядюшку Франсуа объявить конкурс на лучшее стихотворение, как это бывало когда-то в кафе «Золотое солнце». Если они настоящие символисты, то они не откажутся от такого предложения.

— Как вы гениально все придумали! — восхитился Пьер. — Но тот человек, которого гильотинировали месяц назад как анархиста, тоже сочинял неплохие стихи.

Это замечание Пьера расстроило Заза. Она вспомнила, как ее отец за столом отозвался на весть о покушении на жизнь короля Италии:

— Эти мерзавцы скоро доберутся и до нас! Меня точно разорвут на клочки, как Александра Второго.

— Царя Александра Второго убили не анархисты, а нигилисты, которых описал в своем романе «Отцы и дети» Тургенев, — спокойно возразила великая герцогиня своему супругу.

Заза в тот момент очень гордилась эрудицией своей матери и тем, что она держалась с таким хладнокровием и не поддалась всеобщей истерике.

— Незачем мне напоминать, что это нигилисты, я о них читал! — вспылил великий герцог. — Но какая мне разница, кто швырнет в меня бомбу? Мне плевать на все их программы и разногласия.

Заза поняла тогда, что ее отец до предела напуган. Ей, девочке, казалось смешным, что такой высокий могучий мужчина, как ее отец, постоянно окруженный придворными и гвардейцами, может трепетать в страхе, словно заяц, загнанный охотничьими собаками.

И все меры предосторожности, предпринимаемые им в поездках по своей крошечной стране, тоже казались ей смешными.

Ее мать всюду сопровождала своего супруга и, наоборот, всем своим видом выражала полнейшую беззаботность.

— Неужели ты ничего не боишься, мамочка? — спрашивала у нее Заза после каждого случая убийства коронованных особ, описанного в газетах.

— Я фаталистка, моя девочка, — отвечала ей великая герцогиня. — Я уверена, что господь бог давно распорядился моей участью. И только надеюсь на то, что он дарует мне легкую смерть.

С каким обожанием посмотрела тогда Заза на свою мать. Как ее восхитило непоколебимое спокойствие этой прекрасной женщины.

А потом горе обрушилось на их семью. Великая герцогиня скончалась, но не от руки убийцы-анархиста, а от медленной разрушительной болезни.

Все эти воспоминания молнией промелькнули в мозгу девушки, и она вновь вернулась к реальности, к столику в парижском кафе, к устремленным на нее влюбленным глазам Пьера Бувье.

— Как вы думаете, действительно люди в Париже так напуганы, как утверждали эти мерзкие личности вчера в кафе?

— К сожалению, они близки к истине. Правительство и полиция сбиваются с ног, но не могут ничего сделать. Только в марте анархисты совершили шесть взрывов, а самую большую бомбу кинули в церковь Святой Мадлен.

— Как же можно кинуть бомбу в храм божий? Ведь туда заходят не только буржуа? — в негодовании воскликнула Заза.

— Я считаю, что все бомбометатели не совсем нормальные люди. Но тяжелая жизнь многих заставляет взяться за оружие. Человек несчастен, когда в его жизни не выпадает случая увидеть подлинную красоту. От мучается, злится и уже потом, встретившись с нею, стремится разрушить ее.

— А что такое настоящая красота? — не подумав, осведомилась Заза.

— Это вы, мадемуазель!

Заза тотчас покраснела, а потом с испугом спросила:

— Значит, на меня тоже могут устроить покушение анархисты?

— Нет-нет, — поспешил успокоить ее Пьер. — Ни один человек не поднимет руку на такое прелестное существо, как вы. А если и найдется в мире подобный безумец, то я защищу вас, если понадобится, ценой своей жизни.

Эта фраза повергла их обоих в смущение, и они усиленно занялись едой. Отставив в сторону опустевшую тарелку, Пьер облокотился локтями на стол и пристально уставился в глаза девушки, сидевшей перед ним.

— Мне доставляет наслаждение все, что вы делаете. Я бы всю жизнь смотрел, как вы улыбаетесь, как вы моргаете своими длинными ресницами… и даже как краснеют ваши щечки при некоторых моих неосторожных замечаниях. Я так влюблен в вас, что не знаю, могу ли я в будущем полюбить вас еще сильнее.

Заза вскинула руки в протестующем, но беспомощном жесте.

— Этого не может быть! Как могло так получиться? Мы ведь совсем мало знаем друг друга.

— А много ли времени нужно, чтобы разжечь пламя любви? Ведь это чувство возникает молниеносно. Стрела Купидона летит со скоростью света и вонзается в чье-то сердце, когда обладатель его даже этого не замечает.

Прежде чем продолжить свою речь, Пьер лукаво улыбнулся.

— Вот как раз это и произошло вчера, когда я увидел ваше личико, высунувшееся из окошка купе второго класса. Никогда не подумал бы, что во втором классе железнодорожного вагона может находиться существо, которое воплощает все мои идеалы.

— А что вы делали на железнодорожной станции? — внезапно захотела узнать Заза.

— Ничего особенного, — беспечно ответил он. — Я ехал во встречном поезде, который лоб в лоб столкнулся с вашим. Думаю, что это все были проделки бога любви Купидона.

— Это весьма дорогостоящий способ устраивать свидания. Особенно для железнодорожных компаний, — заметила Заза.

— Но зато благодаря ему я встретил вас. Чтобы отгородиться от его пристального взгляда, девушке пришлось закрыться ладонью.

— Не надо меня так разглядывать, — попросила она. — Пройдет пять минут, и вы найдете во мне тысячу недостатков. И тогда мне придется убежать от вас.

— Куда бы вы ни убежали, я все равно вас найду. Хоть на краю света Что-то такое было в его голосе, что насторожило Заза.

— Мне нравится быть с вами в кафе Мне нравится наша беседа, но я думаю, что нам пора возвратиться в отель.

— Зачем? — — Я беспокоюсь о дядюшке.

— Я уверен, что он, наоборот, счастлив, что мы отсутствуем, потому что может предаться своим философским размышлениям без всяких помех.

С этими словами Пьер потянулся через столик к Заза, и его руки крепко обхватили ее запястья.

— Неужели вы до сих пор не догадались, что мы просто созданы друг для друга?

Ее руки вдруг ослабели, голова поникла.

— Ответьте мне, — потребовал он.

— Я люблю… вас, — призналась Заза. — Только не знаю… как это могло случиться.

— Значит, вы действительно принадлежите мне всей душой, как я и надеялся?

На какое-то мгновение Заза вспомнила о своем папаше и о своем высоком положении наследной принцессы Марии-Селесты. Но голос рассудка опять отступил перед настойчивым взглядом глаз Пьера Бувье, она вспомнила вкус его поцелуя на своих губах, и дрожь опять пробежала по ее телу.

Едва слышным шепотом она подтвердила:

— Да, я ваша, Пьер. Целиком и полностью. Она увидела, как огонь вспыхнул в его глазах, они светились перед ней, словно два маяка.

— О моя дорогая, моя возлюбленная, — сказал он, — как я ждал от вас этих слов. Наверное, и в других наших жизнях мы принадлежали друг другу. Я догадался о вашей любви уже давно, но мне хотелось услышать от вас подтверждение. Значит, вы уверены, что любите меня?

— Да… я уверена. — Заза кивнула. — Но мне нелегко вам признаться в этом.

— Почему?

Она чувствовала себя растерянной, потому что не знала, что должно последовать за этим признанием в любви, и абсолютно не догадывалась, что он подразумевал, когда просил подтвердить, что она будет принадлежать ему целиком.

Заза вновь подумала о том непреодолимом препятствии, которое воздвигло между ними ее происхождение. Она была членом семьи владетельных герцогов, и воспитывали ее совсем иначе, чем обычных детей. Девушка знала, что у нее есть особые обязанности и этим своим долгом она не имеет права пренебрегать.

Все эти мысли ей было трудно облечь в слова, но она прекрасно понимала разницу между собой и любой другой девушкой из простой семьи. Она была обязана выйти замуж за человека, который был выбран для нее отцом ради интересов ее страны, а не потому, что она влюбилась в него.

Вряд ли ее в жизни ждала истинная страсть, если, конечно, не произойдет чуда и они полюбят друг друга, уже став супругами.

На это почти нельзя было надеяться, однако жизнь часто приносит неожиданные сюрпризы. Например, ее отец и мать были счастливы в браке. Когда Заза подросла достаточно, чтобы немного разбираться в вопросах любви, и могла взглянуть на отца и мать не только как на родителей, но как на мужчину и женщину, то поняла, что отец обожает мать и считает ее прекраснейшей из женщин.

С другой стороны, как казалось Заза, ее мать не испытывала подобных чувств к отцу, однако она всегда была ласкова с ним в те редкие часы, когда семья была предоставлена самой себе.

«Иногда, впрочем, Заза улавливала в глазах матери легкую печаль, тщательно ею скрываемую. Но о настоящих ее чувствах, разумеется, никто не догадывался. Великая герцогиня умела хранить свои сердечные тайны.

Посчастливилось ли ей испытать в жизни настоящую любовь, а не только вынужденную привязанность к мужчине, за которого ее выдали замуж, — этот секрет мать Заза унесла с собой в могилу.

У девочки не было возможности ни разу поговорить с матерью об истинной любви. Но зато она прочитала множество романов и поэм, где говорилось о любви и несчастной и счастливой, и все эти книги она обсуждала с профессором, который утверждал, что любовь проявляется во множестве явлений и в самых неожиданных формах.

И в той музыке, которую профессор исполнял ей и она сама играла на рояле, ей слышалась могучая и завораживающая мелодия любви.

Сейчас ей показалось, что именно страстное желание испытать любовь заставило ее покинуть стены дворца, где ей так трудно дышалось и где не было ни малейшего намека на то чувство, которое зовется любовью.

И вот наконец, глядя на Пьера, сидящего напротив нее за столиком маленького кафе, она осознала, что поиски ее увенчались успехом. Любовь пришла к ней!

Чувство это было таким всепоглощающим, будто какой-то смерч закружил ее тело, сделав его невесомым. Она испытывала ощущение свободного полета, и казалось, что она растворилась в пронизанном солнцем воздухе и осталось в мире только сердце, исполненное жаждой любви.

Пьер сжал в своих ладонях ее тоненькие пальчики.

— Почему-то вы снова убежали куда-то далеко-далеко в своих мыслях. Я боюсь, что так могу потерять вас. Вернитесь, Заза, вернитесь ко мне!

Она рассмеялась, и смех ее был нежен.

— Я здесь!

— Я не хочу отпускать вас. Я хочу, чтобы вы принадлежали мне полностью — и душой и телом. Но у меня такое чувство, что некая преграда стоит между нами.

— Как вы догадались? — спросила Заза не без опаски, — Потому что я могу читать у вас в душе.

— Неужели?! — встрепенулась она.

— Я знаю, как чисты ваши помыслы, каким пылким и благородным сердцем вы обладаете, дорогая Заза. О, моя милая, какое счастье, что мы с вами встретились.

— Я хочу всегда быть с вами, — прошептала Заза.

Сказав это, она тут же поняла, что обманывает его и себя, что их мечты никогда не осуществятся, но ей хотелось жить только одним настоящим и забыть о будущем.

Обратный путь занял у них много времени, потому что Пьер повел ее окольными старинными и удивительно очаровательными улочками, где почти не встречалось прохожих, и они были предоставлены сами себе.

Заза никогда не была раньше так счастлива. И это ощущение радости, излучаемое ею, передавалось и Пьеру.

Отступив на шаг и оглядев ее с ног до головы, он вдруг сказал:

— Не зря говорят, что влюбленная женщина становится красивее, чем была раньше. У меня такое чувство, что завтра мне придется вызывать военную охрану, чтобы уберечь вас от посторонних взглядов. Весь Париж влюбится в вас.

Заза рассмеялась и лукаво спросила:

— Но тогда армия будет защищать меня и от вас тоже?

— Пожалуй, это может случиться, поэтому мне лучше взять на себя вашу охрану. Я опасаюсь, что ваш дядюшка тоже обратит внимание на перемены в вашем облике.

— Вряд ли, — сказала Заза. — Дядюшка Франсуа слишком занят проблемами своих друзей. Боюсь, что вчерашний разговор с ними был ему очень неприятен и взволновал его. Могли бы вы как-нибудь успокоить его?

Пьер пожал плечами.

— Право, не знаю, что я могу ему сказать. Мне кажется, что Лорен и Бюссе — отвратные личности, без которых символисты прекрасно смогли бы обойтись. Но если я начну критиковать их, то, несомненно, мне укажут на дверь, и я перестану быть членом их кружка.

— Тогда, пожалуйста, не говорите ничего, — поспешно произнесла Заза. — Если вас прогонят, у нас будет меньше возможностей видеться, а этого я не переживу.

— Я тоже, — сразу же согласился с ней Пьер и, подумав, добавил:

— Самым разумным выходом из положения будет то, что мы будем сидеть, помалкивать и слушать их разглагольствования.

— Может быть, дядюшка Франсуа сможет как-то повлиять на них, чтобы они не делали глупостей?

— Да, конечно, в прошлом профессор пользовался большим авторитетом в кругу символистов, но с тех пор много воды утекло, и можно только пожалеть, что в их рядах произошел раскол.

— Да, я тоже жалею об этом, — сказала Заза. — Но как вернуть их к славному прошлому?

— Я скажу вам, что постараюсь сделать. Я внушу вашему дядюшке мысль о том, что вы очень хотите послушать стихи и музыку сегодня вечером. Ведь он столько рассказывал вам о сборищах истинных символистов. Я уверен, что и сам он не откажется сыграть на скрипке, а также некоторые из его друзей, несомненно, обладают талантами не только в области изготовления бомб в домашних условиях. Хотите, я заявлю об этом во всеуслышание?

— Нет-нет, пожалуйста, не говорите таких вещей при них.

Пьер Бувье, успокаивая девушку, обнял ее за плечи.

— Не волнуйтесь, я просто пошутил. Но вообще мне эти люди не кажутся такими уж опасными. Во всяком случае никто не станет кидать бомбу в такое очаровательное существо, как вы, Заза. А если и найдется такой сумасшедший, то я, поверьте, обеспечу вам защиту.

Он явно подсмеивался над ее страхами, но Заза подумала, что он недооценивает этих зловещих людей, собирающихся под сводами кафе.

В ее памяти всплывали их мрачные лица, и в ушах раздавались произносимые ими проклятия в адрес коронованных особ и буржуазии.

Вспомнились ей и страхи ее отца, и то напряжение, с которым он вглядывался в толпу, приветствующую герцогский кортеж на улицах столицы Мелхаузена — Дорна. Теперь она поняла, что им всем — и отцу, и ей, и Рейчел — угрожает рука невидимого убийцы, и лишь только по одной причине, что им выпал жребий родиться в монаршей семье.

— Если вам будет угодно, я могу настоять на том, чтобы ваш дядюшка разрешил нам отужинать где-нибудь в другом месте, там, где вы не будете слышать всю эту чепуху.

— Вы считаете это чепухой? — с надеждой спросила Заза.

— Уверен, что да, — твердо заявил Пьер Бувье. — Анархия — такая же мода, как несколько лет назад были всякие другие общественные течения — кабалисты, инструменталисты и дюжины прочих, им подобных. Они возникают и исчезают, словно листва с деревьев осенью.

Заза не могла удержаться от восхищенного возгласа:

— Какой же вы умный, Пьер! Я так ценю вас.

— А я ценю вас за вашу женственность. Страх — это истинно женское чувство, и оно мне в вас нравится. Меня просто в дрожь кидает от вида этих современных женщин, которые ничего не боятся и еще более агрессивны, чем некоторые мужчины. Я говорю о феминистках.

— О боже! Я никогда не буду принадлежать к их числу, — поспешила заверить его Заза.

— А я вам и не позволю сделать это, мадемуазель Заза. Вы должны оставаться такой, как сейчас. Вы воплощение моих грез, мой идеал, мое счастье!

Заза безмолвно кивала в ответ на его ласковые слова.

За этими разговорами они незаметно приблизились к отелю. Прежде чем войти в вестибюль, Пьер задержал ее на ступенях, и его губы вновь прижались к ее губам!

Каких же усилий стоило ей оборвать этот поцелуй.

Глава 5

— Бувье сказал мне, что вы желаете послушать стихи и музыку сегодня вечером. Я постараюсь выполнить ваше желание, моя принцесса.

Профессор был явно в хорошем настроении. Да и выглядел он гораздо лучше.

Заза воскликнула:

— Благодарю вас! Наконец-то я смогу увидеть и услышать то, о чем вы мне так увлекательно рассказывали. Профессор грустно покачал головой.

— К сожалению, те времена ушли в прошлое. Но кое-что я все-таки постараюсь восстановить.

Заза поняла, что он очень разочарован в своих прежних друзьях и даже потрясен тем, насколько они поменяли свои взгляды.

У него выдался нелегкий день. Как она узнала, в его гостиничном номере перебывало немало посетителей.

— Вас эти люди не утомили, дорогой профессор? — с беспокойством осведомилась Заза.

— Что вы, мое дитя! От общения с людьми я только набираюсь энергии. Правда, некоторые посещения были для меня весьма тягостными, и я был рад, когда эти нежелательные персоны покинули мою комнату.

Заза догадалась, что он говорит о таких людях, как Лорен и Бюссе. Но ей хватило такта не упомянуть их фамилии.

Вместо этого она бодро заявила:

— Я очень рада, что вы не скучали в одиночестве. Мы, в свою очередь, совершили великолепную прогулку с месье Пьером, только я все время думала, что вы упрекнете меня за то, что я оставила вас на столь долгое время.

— Наоборот, я так рад, что вы пребываете в хорошем настроении, принцесса. От этой мысли мне становится легче на душе.

» Как же великодушен и добр мой старый учитель, — подумала Заза. — Такого человека трудно отыскать на свете «. Она была ему безмерно благодарна за поездку в Париж и за все, что за этим последовало.

Стук в дверь прервал ее размышления. Профессор крикнул:» Войдите!«, и на пороге показался доктор Саше.

— Я случайно оказался неподалеку и решил поинтересоваться, как чувствует себя мой замечательный пациент. Так объяснил свое неожиданное появление доктор.

— Вы очень добры, — сказала Заза. — По-моему, ему гораздо лучше.

Доктор Саше обследовал лодыжку старого профессора и с удовлетворением отметил:

— Да, действительно, дело идет на поправку. Если вы не будете утруждать себя, то скоро станете на обе ноги, как истинный гомо сапиенс, — усмехнулся он. — Надеюсь, на сегодняшний вечер в кафе вам помогут спуститься?

— Да, конечно, — ответил профессор. — Мои друзья так заботливы, они буквально несут меня на руках. Присоединяйтесь к нам, доктор. Вечер обещает быть интересным.

Доктор Саше отрицательно помотал головой.

— То ли я стал слишком стар, то ли слишком занят своей работой, но меня почему-то уже несколько лет не посещает желание участвовать в пустых разговорах о переделке мира и об общественной справедливости.

— Мы пытаемся лечить умы, а вы лечите лишь тело, — высказал глубокую мысль профессор, на что в ответ доктор Саше рассмеялся.

— Каждый человек волен выбирать себе призвание в жизни. Моя профессия вполне меня удовлетворяет.

Он откланялся и уже собрался покинуть отель, когда Заза догнала его на лестнице.

— Я хотела кое о чем вас спросить, месье Саше. Врачу явно понравилось, что такая юная и очаровательная особа выразила желание побеседовать с ним наедине Эти мысли явно отражались на его лице. Как он завидовал профессору, что судьба подарила ему племянницу.

— У меня есть сестра, — торопливо начала Заза. — И ей, бедняжке, часто нездоровится. У меня есть надежда на то, что в Париже кто-нибудь сможет помочь ее излечению. Извините, что я воспользовалась случаем и заговорила с вами на медицинскую тему.

— А чем она страдает? — В докторе проснулся профессиональный интерес.

Заза, стараясь быть немногословной, рассказала ему о том, что Рейчел часто испытывает слабость и с трудом двигается из-за боли в спине.

— Доктора в Мелхаузене, как сказала она, не нашли в ней никаких врожденных отклонений и попросту посоветовали проводить большую часть времени в постели, что так тяжело сказывается на настроении молодой девушки.

— Это грубая ошибка! Непростительная ошибка! — Доктор Саше чуть не взвился до потолка. — Вы уверены, что она не страдает никакими физическими пороками?

— Так заявили местные доктора. Если б было иначе, то Рейчел давно была бы прооперированна, потому что эти врачи наблюдают за ней с самого рождения.

Доктор Саше погрузился в раздумья. Потом произнес:

— Конечно, мне трудно посоветовать что-либо, не обследовав лично вашу сестру, мадемуазель. Но симптомы ее болезни мне знакомы. В ее организме явно не хватает железа, а все происходит от не правильного питания. Что обычно ест ваша сестра?

— У нее вообще нет аппетита, — грустно ответила Заза, — А доктора вообще прописали ей самую строгую диету Такую, что мой папа сказал, что бедная Рейчел питается одним только воздухом.

— Это настоящее преступление, — с гневом заявил док-Саше. — Я осмелюсь прописать ей совершенно иную листу. Вы, мадемуазель, должны сказать вашей сестре, чтобы она ела печенку каждый день, и в таком количестве, какое только может выдержать ее желудок.

— Печенку? — с недоверием переспросила Заза. — Это же такая грубая пища!

— Если постараться, то печень можно приготовить в самых разных видах — и в сухарях, и в оливковом масле, и в сметане, и с луком. Можно делать из нее котлетки и нежное суфле. Лично мне наиболее по вкусу печенка с отварным картофелем.

Он так вдохновился при воспоминании о своем любимом блюде, что на него приятно было смотреть. Затем доктор Саше написал ей рецепт особого бульона, предназначенного для Рейчел.

— Именно его вкушает ее величество императрица Австрийская каждый раз, прежде чем отправиться на охоту. Она очень аккуратна в приеме пищи, потому что опасается потолстеть. Но этот специальный бульон бодрит ее и дает силы императрице скакать хоть целый день по лесам без устали.

— Я уверена, что он поможет и моей сестре! — с благодарностью воскликнула Заза.

Но когда она взглянула на то, что доктор начеркал на бланке рецепта, ее брови полезли вверх от изумления.

В списке значились кусочки мяса овец, молодых бычков, фазанов, а также разнообразной дичи в зависимости от сезона охоты на них. Все это должно быть смешано, многократно отварено, доведено до состояния желе. Такой густой напиток мог бы, наверное, поднять и покойника из могилы.

Заметив удивление девушки, доктор тут же пояснил, что одна ложка этого бульона заменяет по питательности половину дюжины бифштексов.

— Я думаю, что и это должно помочь Рейчел, — едва скрывая сомнение, пробормотала Заза.

— И позвольте сообщить вам еще одну вещь, — не унимался доктор. — Мой один очень талантливый коллега уже давно проводит эксперименты с костным порошком для восстановления крепости костей своих пациентов. Он собирает кости, толчет их в ступке, а потом прописывает больным в качестве добавки к пище.

— Чьи кости? И где? — с ужасом спросила Заза. С ее губ чуть не сорвался вопрос:» Не на кладбище ли?«

Доктор Саше, как бы прочитав ее мысли, поспешил успокоить девушку:

— Нет-нет! Это кости животных с бойни. Мой коллега весьма уважаемый член медицинской академии. Изобретенный им костный порошок весьма полезен детям, страдающим от размягчения костей. Они пьют его смешанным с лимонадом или молоком.

— Как это все интересно, — вежливо заметила Заза.

— Завтра я принесу вам мешочек этой чудодейственной костной муки, — пообещал доктор Саше. — Пожалуйста, уговорите вашу сестру, мадемуазель, принимать это средство хотя бы по чайной ложке в день. Я уверен, что оно поможет ей.

Заза поспешила поблагодарить доктора, и наконец они расстались. В конце концов, она была довольна собой. Ей удалось сделать в Париже хоть что-нибудь полезное. У бедной Рейчел появился шанс стать на ноги, в который уже совсем отчаялись поверить придворные медики.

Расставшись с доктором, Заза уединилась в своем номере и поспешно начеркала несколько строк, адресованных Рейчел. Но тут же она подумала, что ее письмо будет перехвачено, потому что охрана дворца явно заинтересуется посланием из Парижа.

Тотчас же ей в голову пришел хитроумный план. Она сочинила послание от бывшей их гувернантки, которая якобы благополучно живет в столице Франции. Это письмо она написала почти печатными буквами, скрывая свой истинный почерк, а между двумя страницами спрятала послание для Рейчел.

Она сама была в восторге от своей находчивости. Никто не заподозрит какое-то тайное письмо в конверте от скучной и добропорядочной мадемуазель Капуцин.

Закончив эту» секретную» операцию, Заза помчалась в вестибюль гостиницы с целью не только поскорее опустить письмо в почтовый ящик, но и надеясь по счастливой случайности встретить Пьера Бувье.

Ее душа изнывала, ей хотелось постоянно видеть его, быть с ним рядом.

Но девушке не повезло — Пьера она не встретила. «Где он? Что с ним? Как он проводит свое время?»— эти мысли одолевали Заза.

Вполне возможно, что у него есть какие-то приятели в Париже, которых он должен навестить. Хотя при первой их встрече Пьер обмолвился, что ему негде остановиться. Какая-то тайна окружала его, и теперь его поведение вдруг начало казаться ей несколько странным.

Он такой красивый, такой привлекательный! Разве он не мог найти себе какую-то другую женщину, помимо столь неопытной и глупенькой Заза?

Подобные сомнения все больше терзали ее, хотя она пыталась уверить себя, что их внезапная любовь настолько прекрасна и совершенна, что ее предать невозможно. Ведь такое случается только раз в жизни!

«Я люблю его, — мысленно повторяла она, — и знаю, что он любит меня».

Несколько раз она спускалась в холл, каждый раз вспоминая о поцелуях, которыми одаривал ее Пьер, и о чувствах, вызванных в ее душе этими поцелуями.

«Я даже представить себе не могла, что встречу подобного замечательного человека в Париже в первый же день, как только прибуду сюда. Могла ли я надеяться на такое чудо?»— спрашивала она себя.

И отвечала… «Только такой великолепный город, как Париж, залитый солнечным светом, мог подарить мне любовь».

Но Пьера и след простыл. Ей ничего не оставалось делать, как проводить скучные часы у постели профессора и слушать его горестные восклицания по поводу перемен в характере его друзей.

Позже, снова очутившись в задымленном подвале кафе «Де Шамс», Заза подумала, что если б кто из жителей Мелхаузена увидел ее в этой чудовищной компании анархистов, то не поверил бы собственным глазам.

В этот вечер кафе было заполнено до отказа, но рядом с профессором оставалось свободное место, ожидающее, как громогласно сообщили его друзья, особо важного гостя.

Профессор пришел в необычайное волнение, когда ему сообщили, что Эмиль Пужье выразил желание присутствовать на этом собрании, прослышав, что знаменитый музыкант и в прошлом известнейший символист появился в Париже.

Для профессора это было очень лестно.

— Неужели он помнит меня? — беспрестанно восклицал старик. — Значит, я кое-что значу еще в этом мире?

Заза радовалась за старого музыканта, хотя едва могла скрыть легкую улыбку, потому что в эти минуты он был похож на малое дитя. В своем долгом уединении в Мелхаузене он так стосковался по комплиментам и восторгам публики.

Месье Дюмон с жаром объяснил девушке, кто такой, этот великий Эмиль Пужье.

— Он редактор «Папаши Пейно». Когда-то во времена Великой французской революции была газета «Папаша Дюшен»— знаменитое издание, громящее аристократов и зарвавшуюся буржуазию. Вот теперь «Папаша Пейно» возрождает эти славные традиции. Это самая свободолюбивая газета во Франции. И очень популярная.

— Мне хотелось бы почитать эту газету, — с плохо скрытой иронией сказала Заза.

— Мне попадали в руки отдельные номера, — признался профессор, — и могу сказать, что по таланту И темпераменту она отличается от прочих газет подобного направления.

— И чем уж так «Папаша Пейно» отличается от других изданий? — поинтересовалась Заза.

— Когда я достану вам экземпляр газеты, моя принцесса и вы его прочтете, то перед вами предстанет настоящий французский язык, на котором выражаются только самые низы парижского общества.

— И в этом вся разница?

— Нет-нет. Пужье обладает уникальным талантом довести свои мысли до сердец простого народа. Его стиль, разумеется, грубоват и не в моем вкусе, но в доходчивости ему не откажешь. Он одновременно весел и мрачен, истеричен и остроумен, шутлив и тут же глубоко серьезен.

Заза рассмеялась.

— То, как вы это все описываете, уважаемый профессор, напоминает мне скорее сумасшедший дом.

— Так оно и есть, — согласился профессор. — Подобную газету может издавать только безумец или гений. Поэтому она так привлекательна для публики. В ней сотрудничают самые замечательные и острые карикатуристы Франции. У «Папаши Пейно» очень большой тираж.

— И каков же он? — поинтересовалась Заза.

— Говорят, что в неделю продается пятнадцать тысяч экземпляров.

— Так много!

— Подумайте, насколько влиятельна эта газета, — сказал серьезно профессор. — Я не разделяю взглядов Пужье, но преклоняюсь перед его энергией и удачливостью.

— Что ж, мне будет интересно встретиться с ним, — произнесла Заза с улыбкой.

— Я не имел чести быть знакомым с ним, — признался профессор, — но кое-что о нем знаю. Он бывший банковский служащий, которого уволили с работы за то, что он организовал забастовку.

Рассказ профессора о господине Пужье не вызвал у Заза особого энтузиазма. Чем мог быть уж так интересен бывший банковский клерк? Может быть, профессор намеренно что-то скрывает от нее? Какие-то самые важные факты из биографии Пужье.

Однако ей было ясно, что сегодня вечером ей предстоит встреча с самым заядлым анархистом. Девушке очень хотелось поделиться сведениями о Пужье с Пьером, но он отсутствовал до того самого момента, когда явился вместе со слугой, чтобы отнести профессора вниз в кафе.

Едва их взгляды встретились, как она ощутила такую радость, что любая мысль об анархистах напрочь испарилась из ее головы. Ей хотелось тут же, забыв обо всем, броситься в его объятия.

Но Заза сдержала себя и, оставшись на месте, лишь произнесла едва слышно:

— Добрый день, месье.

— Здравствуйте, мадемуазель, — ответил Пьер с таким чувством, что и в этих простых словах чувствовалась вся его любовь к ней.

За исключением почетного гостя все остальное общество было уже в сборе. Но едва профессор спросил, когда ожидается прибытие Эмиля Пужье, тот не замедлил появиться собственной персоной.

Заза подумалось, что если он и был банковским клерком, то и выглядит соответственно — как заурядный служащий. Но апломба и самоуверенности в нем было больше, чем у всех сидящих, вместе взятых. От него действительно исходили какие-то токи — таинственная властная энергия, которая заставляла всех прислушиваться к его словам.

Едва заняв место рядом с профессором, он тут же начал распространяться о колоссальном успехе своей газеты и о том, как он внушает своим читателям идею об окончательном уничтожении всех буржуа, о способах борьбы с существующим строем.

— Я говорю им — грабьте награбленное и разрушайте построенное не праведным путем! Подделывайте государственные банкноты, взрывайте особняки богачей, дезертируйте из армии и переходите на сторону рабочего класса! — Все это он выкликал не умолкая, и никто не мог остановить поток его словоизвержения.

Профессор был настолько поражен подобными речами, что явно приуныл и чувствовал себя лишним. Заза даже стало жалко старика.

Эмиль Пужье, возбужденный собственными словами, продолжал:

— Да, они ненавидят меня! Да, они боятся меня! — выкрикивал он. — Но они читают меня. И не пропускают ни одного номера моей газеты. Тираж «Папаши Пейно» растет с каждой неделей. Вчера меня знал только Париж — сегодня вся Франция! Завтра обо мне узнает весь мир!

Все сидящие за столом внимали ему в почтительном молчании, а профессор, казалось, вообще проглотил язык. И так бы продолжалось до бесконечности, если б не спокойное вмешательство Пьера Бувье.

— Мне думается, что наша дискуссия приобретет еще больший интерес после того, как мы перекусим. У меня есть подозрения, что блюда, приготовленные для нас, уже остывают и хозяин кафе начинает нервничать.

Тут Пьер многозначительно посмотрел на Заза.

— Кроме того, после ужина нас ждет весьма содержательная программа. Уважаемый профессор обещал своей племяннице мадемуазель Заза, что сегодня вечером она услышит стихотворения, сочиненные некоторыми из присутствующих здесь господ. Я считаю, что это будет для нас всех прекрасным сюрпризом. И надеюсь, мы все с удовольствием послушаем игру уважаемого месье Дюмона. Не будем забывать, что истоком символизма были поэзия и музыка.

Все присутствующие посмотрели на Пьера с одобрением, только Эмиль Пужье откинулся на спинку стула и скорчил недовольную гримасу.

Однако, судя по тому, с каким завидным аппетитом он занялся ужином, было очевидно, что он не собирается в скором времени покинуть общество. Несмотря на свои радикальные политические взгляды, прославленный анархист тоже был не чужд поэзии и благожелательно выслушал стихи, продекламированные сначала Пьером, а потом и несколькими другими из присутствующих.

Заза, конечно, стихи Пьера понравились больше, чем вся остальная символистская поэзия.

Затем профессор взял в руки скрипку, заблаговременно принесенную Пьером сверху из его номера. Несколько мгновений старый музыкант просто гладил свой инструмент, словно любимое дитя, наслаждаясь очертаниями благородного инструмента, потом прижал гриф к подбородку.

Когда он заиграл одну из тех мелодий, что Заза слушала с наслаждением каждый раз на протяжении уже десяти лет, она едва сдержала слезы. Эта музыка заставляла сжиматься ее сердце, и она знала, как дорога эта мелодия профессору, и месье Дюмон вкладывал в исполнение всю свою душу.

Манера его игры отличалась от современного исполнения молодых самоуверенных профессионалов, в ней чувствовался почерк настоящего мастера, и поэтому в кафе при первых же звуках скрипки воцарилась чуткая тишина.

Эта тишина была самой высшей похвалой замечательному артисту.

И когда прозвучали последние ноты и профессор опустил скрипку, тишина в кафе еще длилась некоторое время, потому что люди, слушавшие его игру, не смогли так быстро вернуться из прекраснейшего мира, в который погрузила их эта музыка.

Потом аплодисменты грянули, словно весенняя гроза, бокалы наполнились вином, и все руки поднялись в едином порыве, когда был провозглашен тост в честь старого учителя Заза.

— Вы величайший музыкант на свете! — произнес кто-то.

Морщинистое лицо профессора засветилось от счастья. Сколько бы славы ни выпало на его долю в прежней жизни, но этот последний концерт в обществе друзей ему самому доставил несказанное удовольствие.

Все были в восторге, лишь только на лице Эмиля Пужье блуждала саркастическая усмешка.

Заза обратила на это внимание и не без оснований ожидала, что он способен испортить всем этот подлинный праздник искусства. Он только усмехался и хранил молчание, пытаясь этим привлечь к себе внимание.

— А как насчет тебя, Эмиль? Чем ты одаришь нас сегодня? — спросили его.

Всем была известна его репутация человека, который всегда хочет быть на первых ролях. Поэтому, затаив дыхание, присутствующие ждали от него ответа.

Он выдержал многозначительную паузу, затем произнес:

— Я уверен, что вы все помните Равашоля.

— Да! Да! — с энтузиазмом отозвались многие из собравшихся.

— Прежде чем его казнили два года тому назад, — продолжал Эмиль Пужье, — он разрешил использовать свое имя в самой знаменитой песне, которую когда-либо сложило человечество. Это песня называется «Краманьола», та самая «Са Ира»— священный гимн нашей великой революции.

Тут он поднялся из-за стола, положил руку на плечо профессора, а музыкант, уже догадываясь, что предстоит, снова взялся за скрипку.

Эмиль Пужье запел, а профессор начал аккомпанировать ему.

В память о Равашоле мы все

Споем «Са Ира», «Са Ира»!

Аристократов на фонарь,

А буржуа в клочки и в мусор!

Да здравствует всемирный взрыв,

И это будет лучшим памятником Равашолю.

Этих куплетов Заза никогда не слышала раньше, сидя в стенах дворца, но про «Краманьолу» она знала, потому что ее отец, опасавшийся революционного взрыва, внес знаменитую песню в список запретных музыкальных произведений, которые никогда не должны были исполняться в Мелхаузене.

Когда Эмиль Пужье закончил и вновь опустился на стул, аплодисменты были столь же бурными, как и после нежной мелодии, исполненной профессором.

Как всегда бывает после взрыва эмоций, все заговорили разом. Но Эмиль Пужье явно возымел желание преобладать над всеми и, повысив голос, заставил присутствующих слушать лишь только его одного.

Удивительно, что человечек столь невыразительной наружности обладал таким ораторским талантом. Чеканные фразы, которые он бросал, и мощный голос его сотрясали сводчатый потолок прокуренного кафе.

Пьер, встав из-за стола, приблизился к Заза, склонился над ней и шепнул ей на ухо:

— По-моему, наступил самый подходящий момент, чтобы удрать отсюда. Я удалюсь первым, а вы подождите пару минут и последуйте за мной. Встретимся в вестибюле отеля возле стойки портье.

Заза вспомнила, что он обещал сегодня вечером отвести ее на танцы, и сердце ее радостно забилось в предвкушении этого необычного для нее развлечения. К счастью, на ней было самое легкое из ее платьев, взятых ею с собой из дворца, так что ей не надо было подниматься наверх для переодевания.

На какой-то момент она пожалела, что Пьер не увидит ее никогда в одном из прекрасных бальных туалетов, стоящих целое состояние, и которые без толку хранились в сундуках в Мелхаузене, потому что балы во дворце устраивались только по большим праздникам, что случалось весьма редко.

За все время, с тех пор как ей разрешили присутствовать на балах, Заза имела возможность одеться в бальное платье всего несколько раз. Конечно, если б Пьер увидел ее в таком наряде, он был бы ошеломлен, но как она смогла бы объяснить ему, откуда у нее столь дорогостоящий туалет.

Нет уж, лучше быть одетой так, как она сейчас. Да и появиться в обществе простых людей на танцах в придворном бальном одеянии было бы, пожалуй, чересчур вызывающим поступком. Ей надо продолжать играть роль скромной и ограниченной в средствах племянницы учителя музыки.

Разумеется, она могла придумать для Пьера какую-нибудь фантастическую историю, будто отец ее — брат профессора Дюмона — был удачливым дельцом, сколотившим свое богатство на строительстве железных дорог или торговле оружием.

При мысли об оружии, случайно возникшей в ее мозгу, Заза поежилась. С первого же дня их приезда в Париж, речь только и шла вокруг об оружии, о бомбах, о том, сколько людей было убито при покушении и сколько казнено.

Для девушки, подобной Заза, воспитанной в тепличной атмосфере герцогского дворца, все это было на редкость волнительно и неприятно. И особенно пугали ее яростные изречения собеседников профессора за столом в кафе «Де Шамс», а Эмиль Пужье вообще показался ей кровожадным чудовищем.

Хотя, впрочем, здравый смысл подсказывал ей, что таковым «чудовищем» он является только на словах, потому что анархизм вошел в моду, и он зарабатывает на этом себе популярность и, наверное, неплохие деньги.

«Профессор не должен больше связываться с подобными людьми, — твердила она сама себе. — Он слишком доверчив, слишком восторженно воспринимает мир, и ему нечего делать в компании таких типов, как Эмиль Пужье».

Эмиль Пужье как раз стукнул кулаком по столу, призывая окружающих слушать его, и, так как все присутствующие устремили на признанного вождя внимательные взоры, Заза удалось покинуть общество незамеченной.

Пьер ждал ее в вестибюле, и его улыбка мгновенно согрела девушку. Он взял ее под руку, и словно электрический ток тут же пронизал все его тело. Ей так хотелось приникнуть к нему, склонить голову на его плечо.

— Никто не поинтересовался, куда мы отправились? — спросил Пьер.

— Никому до меня, по-моему, не было дела, — ответила Заза. — Они все слушали, разинув рты, этого противного Эмиля Пужье. Я же была им неинтересна.

— Зато вы очень интересны мне, — приблизив губы к ее уху, прошептал Пьер и увлек девушку к выходу.

— А как быть с дядюшкой Франсуа? — спросила она. — Ведь он же еще не может ходить самостоятельно?

— Все улажено, — успокоил ее Пьер. — Привратник и портье согласились доставить его в кровать, когда он почувствует себя усталым. Я думаю, что это произойдет примерно через час. Какие бы жаркие споры ни возникли в кафе, они появятся точно в назначенное время и поднимут профессора наверх, несмотря на все возражения собравшихся.

Заза улыбнулась.

— Они так стараются друг перед другом продемонстрировать свою агрессивность.

— Я бы хотел надеяться, что это всего лишь спектакль.

— Я тоже бы этого хотела, — согласилась девушка. Швейцар у подъезда отеля услужливо подозвал для них экипаж, и они уселись рядышком на мягкое сиденье коляски.

Едва лишь возница тронул с места лошадей, как Пьер потянулся губами к ее губам. Поцелуй возбудил в ней уже знакомое восхитительное чувство. Как будто она покинула землю и очутилась в раю.

— Я люблю вас, — сказал Пьер. — Каждое мгновение, проведенное вдали от вас, становится для меня мучительным. Минуты тянутся, как часы, а часы становятся веками. И когда вы появляетесь передо мной, то кажетесь мне еще более красивой, чем накануне.

— И для меня тоже время тянется бесконечно долго, когда мы в разлуке, — смущенно подтвердила Заза. — Но…

— Что вы хотели сказать, моя любимая?

— Все-таки мне страшно.

— Чего вы боитесь?

— Мне страшно, что мой дядя общается с таким человеком, как месье Пужье.

— Да, он весьма неприятный тип, — согласился Пьер. — Я очень удивился, узнав, что его пригласили в кафе на встречу с профессором.

— Никто его не приглашал, — поспешно возразила Заза.

— Вы в этом уверены? — с сомнением произнес Пьер.

— Абсолютно уверена, — сказала Заза. — Я была в номере дяди, когда тот самый человек — Лорен, который мне тоже очень не нравится, сообщил ему, что Эмиль Пужье выразил желание встретиться с ним.

Она сделала паузу, потом продолжила:

— Он представил это так, что для них всех появление знаменитого журналиста на их собрании в кафе будет большой честью. И мой дядюшка по наивности тоже почувствовал себя польщенным. Я не ожидала, однако, что столь известная личность может на поверку оказаться таким кровожадным агитатором.

Пьер ответил не сразу.

— Пужье уже успел наделать много вреда, — наконец заговорил он. — И правительство из-за таких людей, как он, часто обрушивает удары на весьма приличные газеты, а такой негодяй всегда выходит сухим из воды. Ему все сходит с рук, даже самая беззастенчивая пропаганда насилия. Он призывает рабочих разрушать фабрики, строить баррикады и уничтожать государственных служащих. По его мнению, государство вообще должно перестать существовать.

— Неужели это может произойти? — испуганно спросила Заза.

— Революции неоднократно возникали во Франции. Самая первая была и самой кровавой.

— Это было более ста лет тому назад. Эмиль Пужье напомнил нам сегодня о ней.

— Лозунги тогда были те же самые — убивать, разрушать, сметать все на своем пути. Заза вцепилась в руку Пьера.

— Как это страшно!

— Вам нечего бояться, ведь я рядом. Я позабочусь о вас. Это обещание вырвалось у него сразу же, против воли, а потом он добавил уже обдуманно:

— Я найду способы, как защитить вас, Заза.

— О каких способах вы говорите? — встревожилась Заза.

Пьер не ответил, но затем, увидев, что ее любопытство не удовлетворено, пояснил:

— Я просто неудачно выразился. Я хотел сказать о своем желании защитить вас.

Заза почувствовала, что он неискренен с ней, но времени выяснить, в чем тут дело, у нее не было, так как в этот момент коляска замедлила ход и Пьер объявил:

— Вот мы и прибыли!

Они спустились с подножки экипажа и после того, как Пьер расплатился с возницей, вошли в кафе-шантан под названием «Сады Парижа».

Заза сразу же почувствовала, что Пьер привел ее совсем не в то место, о котором она читала в книгах. Вряд ли здесь собиралось на танцы то простонародье, о котором писали французские романисты. Публика здесь была более изысканной, чем в столь любимом ее учителем кафе «Де Шамс».

Им отвели столик на веранде под сенью деревьев, поодаль от площадки, предназначенной для танцев. Это было уютное местечко, освещенное мягким светом, и воздух вокруг был напоен ароматом цветов, распускающихся в садах которых было так много в центре Парижа.

Пестрые разноцветные китайские фонарики свешивались над их головами и создавали чудесную игру красок, света и тени.

Пьер заказал какое-то вино, а потом поднялся и протянул ей руку.

— Давайте потанцуем, — сказал он. — Как я вам обещал, Заза, в этот вечер мы изучим новый для вас танец под названием полька.

Как было чудесно получить урок танцев от такого учителя, как Пьер. Хотя Заза предпочла бы танцевать с ним вальс, чтобы он обнимал ее за талию и кружил, кружил…

Она чувствовала, что они составляют идеальную пару, что все присутствующие могут только позавидовать им, а ритм оркестра повторяет ритм их сердец, бьющихся в унисон.

Прыжки и движения польки оказались для нее настолько доступными, что она даже удивилась. «Неужели я такая способная танцовщица? — подумала она. — Или это чудо совершают со мной любовь и мой партнер?»

И она была настолько удивлена, когда вдруг Пьер после очередного танца произнес;

— Мне кажется, уже довольно поздно. Я должен доставить вас домой.

Легкий вздох разочарования вырвался у девушки, и она, умоляюще взглянула на него:

— Здесь так чудесно! Мне бы хотелось остаться в этом месте навсегда!

— Так оставайтесь. Мы можем расстаться. Вам решать, — жестко сказал Пьер.

— Нет, нет! Конечно, если вы уже устали, пойдемте домой, — поспешила заверить Заза, не понимая, чем вызвана его внезапная холодность.

— Вы зря подумали, что мне здесь скучно, — заявил он. — Но все-таки я предпочел бы общаться с вами в более спокойном месте. Мне есть о чем поговорить с вами. А серьезный разговор лучше проводить не здесь.

Заза растерянно взглянула на него. То, что было в его мыслях, ей было недоступно, но она согласно кивнула.

Пьер Бувье расплатился, потом, когда они вышли из «Садов Парижа», властным жестом подозвал экипаж и тихо назвал извозчику нужный адрес.

Впрочем, все это ее не встревожило, потому что она была полна любви к своему кавалеру.

Когда они очутились вновь вместе в темноте закрытого экипажа и его сильная рука обняла ее плечи, ей ничего не оставалось сделать, как приникнуть к нему.

— Спасибо вам за этот вечер, Пьер, — искренне сказала Заза. — Я так благодарна вам за то, что вы привели меня в такое замечательное заведение. Мне так понравилось танцевать с вами. Большего удовольствия я никогда не испытывала в жизни! Правда… — тут она слегка запнулась, — я не ожидала, что попаду в столь респектабельное заведение.

— А что вы ожидали увидеть? — неожиданно резко спросил Пьер. — Может, вы думали, что я отправлюсь с вами в «Мулен Руж»?

Да, конечно, об этом притоне разврата, роскоши и соблазнов Заза не только читала в книгах, но и слышала краем уха, что подобные заведения посещали все мужчины, попавшие в Париж, в том числе и ее коронованный отец.

Шепотом во дворце передавались слухи о том, что кто-то из придворных заимел связь с женщиной из числа тех, которые исполняют знаменитый канкан в «Мулен Руж».

Один раз она подслушала, как приехавший из Парижа личный секретарь владетельного герцога Мелхаузена чуть ли не с придыханием рассказывал, насколько возбуждают танцы в этом заведении не только посетителей, но и самих танцовщиц, а также признавался, что познакомился довольно близко с некоторыми из этих женщин, восклицая при этом «Мессалина! Настоящая Мессалина! Развратное чудовище… А вампирша — у нее такие губы, что каждый мужчина готов лечь с ней даже в гроб'»

Заза, естественно, казалось, что «Мулен Руж»— это уже последний круг ада и логово самого отвратительного разврата.

Она догадалась, что Пьер не собирается везти ее в это место, где падшие женщины бесстыдно демонстрируют мужчинам свою порочность. И это почему-то вдруг вызвало у нее протест.

Неужели он опекает ее так же, как ненавистная ей воспитательница графиня Гликсбург? Она сбежала из дворца, чтобы избежать цепей, сковывающих ее, и вот теперь любимый ею человек снова пытается ограничить ее свободу.

— О чем вы задумались? — с присущей ему проницательностью задал ей вопрос Пьер. Заза правдиво ответила ему:

— Я думала, что скинула с себя все оковы, но оказывается, это не так. Мне не нужна та свобода, о которой толкует Эмиль Пужье, но я хочу узнать жизнь во всех деталях. Мне ненавистно, когда меня пытаются оградить от одного, удержать от другого…

— Так что вы хотите, Заза? — Голос Пьера как-то вдруг странно изменился.

Его рука еще смелее и крепче обняла плечи девушки, а потом объятия его стали еще жарче. Она это почувствовала, но пренебрегла грядущей опасностью.

— Что касается меня, — заявила Заза, — то я хочу чувствовать себя освобожденной от всех условностей и всегда быть такой счастливой и такой просветленной, как в тот момент, когда вы впервые поцеловали меня.

Она произнесла этот монолог шепотом, но каждое ее слово словно вонзалось в его сердце.

— Я тоже был счастлив, когда мы впервые поцеловались. И каждый наш поцелуй является для меня высшим наслаждением. Но вы уверены… абсолютно уверены, что именно этого вы хотите, Заза, — полной раскованности в наших отношениях?

Нечто особенное звучало в его голосе, но Заза этого не заметила.

— Конечно, я хочу полной свободы! Ради этого я и приехала в Париж. Я так надеялась, что этот… наш с вами совместный вечер полностью освободит меня…

Высказав все это, она рассчитывала, что он в порыве благодарности вновь припадет к ее губам и девушка в очередной раз улетит в небесный рай от его поцелуя. Однако Пьер этого не сделал, а, выждав некоторое время в молчании, громким голосом приказал вознице остановиться.

— Простите, но я хотел бы изменить цель нашей поездки. Мы едем в отель «Де Шамс», — властно распорядился он.

И тут же Заза почувствовала, как его руки обняли ее плечи и губы приблизились к ее губам. Неужели вечер так и закончится этим поцелуем и ничем более? «Впрочем, я не должна быть такой жадной, — подумала она. — Я испытала уже столько счастливых мгновений за сегодняшний день!»

Сонный ночной портье протянул им ключи и пожелал доброй ночи, и они в обнимку поднялись наверх по скрипучей деревянной лестнице. После того как они преодолели три крутых пролета, Заза осмелилась спросить:

— Как вы думаете, дядюшка Франсуа еще не спит?

— Я думаю, что ему уже пора отдыхать. Слишком много испытаний выпало на его долю в этот вечер, — не без иронии отозвался Пьер. — Если вы хотите, мы можем в этом убедиться.

Они остановились возле номера профессора, и Пьер легким движением повернул дверную ручку.

Из темноты гостиничного номера раздался равномерный громкий храп. Пьер осторожно затворил дверь и улыбнулся своей спутнице.

Газовый рожок, освещающий коридор, придавал его лицу какое-то дьявольское выражение, но Заза это почему-то нравилось. И нравился ей его властный голос.

— Ваш дядюшка заснул крепким сном, как я и предполагал Все мои распоряжения выполнены.

После этих слов он обхватил девушку рукой за плечи и увлек в ее комнату.

Там он почему-то зажег не газовую лампу, а единственную свечу на столике возле кровати.

— Она дает так мало света, — неуверенно прошептала девушка.

— Нам вполне его хватит, — возразил Пьер. Он запер дверь, снял сюртук и небрежно кинул его на пол. Затем Пьер протянул руки навстречу Заза, и она шагнула навстречу ему.

— Спокойной ночи, дорогой Пьер. Мы провели с вами такой чудесный, такой незабываемый день… Я никогда в жизни не была так счастлива…

— Вы любите меня? — спросил он.

— Разве вы не знаете это? Я люблю вас настолько сильно, что у меня даже не хватает слов… Он прервал ее:

— Я хочу, чтобы вы были моей!

— Я ваша… полностью ваша! — со страстью в голосе проговорила Заза. — Каждая частичка моей души и тела принадлежит вам!

— Не совсем, — вполне резонно заметил он. Его руки еще крепче обхватили ее талию. Пьер смотрел на нее сверху вниз, и в глазах его девушке почудился безмолвный вопрос. Затем, не дождавшись от нее ответа и как бы не желая выслушивать больше никаких слов, он начал целовать ее — сначала щеки, виски и подбородок, а потом со всей страстью приник к ее губам.

Эти поцелуи будто поднимали ее над землей, она словно бы парила в пространстве, где не существовало ничего, кроме блаженства их взаимной любви. Это ощущение было таким волшебным, что Заза забыла обо всем и даже не заметила, как они очутились возле ее кровати.

Только когда он опрокинул ее на спину и навис над нею, она издала протестующий возглас.

Девушка была слишком изумлена, чтобы сопротивляться.

Резким движением Пьер поднял ее ноги на кровать, а затем прилег рядом с нею. И она, удивленная и немного испуганная, без возражения уступила ему место.

«Что же я делаю?»— этот вопрос возник у нее в мозгу, но тут же исчез.

Его губы вновь отыскали ее рот, и теперь он целовал ее требовательно, пылко, настойчиво. Она почувствовала, как его рука проскользнула под тонкую ткань платья и прикоснулась к ее груди.

И вот тут она вступила с ним в борьбу.

— Нет, Пьер, нет! — вскрикнула Заза, даже не понимая смысла слов, которые вырывались из ее уст.

Вероятно, он не понял ее вспышки, потому что, оторвавшись от ее губ, вопросительно заглянул в глаза.

— О чем ты говоришь, милая?

— Вы… должны немедленно уйти, — произнесла Заза, тяжело, прерывисто дыша. — Это нехорошо, что вы находитесь в моей спальне…

Пьер оперся на локоть и с некоторым удивлением посмотрел на нее. Выражение его лица было непонятно Заза.

Только сейчас она внезапно осознала, что лежит в темноте на кровати, а он занимает неподобающее место рядом с ней.

Заза почувствовала, что эта их поза весьма неприлична и она позорит себя поведением, недостойным для воспитанной в строгости владетельной принцессы. И тот волшебный туман, в который погрузили ее жгучие поцелуи Пьера, мгновенно рассеялся.

Ее охватило чувство вины и стыда за свои поступки.

Как бы догадавшись о том, что сейчас переживает девушка и как она страшится последствий своего неразумного поведения, Пьер произнес:

— Моя дорогая, я не хочу пугать тебя, но ведь ты прекрасно знаешь, что я желаю обладать тобой, и только недавно ты сама заявила, что хочешь быть абсолютно свободной.

— И вы… подумали…

Заза в отчаянии искала подходящие слова, но таковых не находилось. Поэтому она произнесла опять весьма сбивчиво:

— Мне казалось… я не подразумевала… что мы будем делать что-то… не правильное и нехорошее…

— А ты думаешь, что наша любовь — это что-то не правильное и нехорошее? Ведь в любви должно быть свое завершение. Раз я люблю тебя, а ты отвечаешь мне тем же, то как это можно назвать нехорошим? По-моему, это естественный ход вещей. Я хотел показать тебе, что значит заниматься любовью…

— Но… заниматься любовью… не правильно» если мы… еще не женаты…

Тут же Заза почувствовала, как напрягся Пьер и тут, между ними возникло отчуждение. И тишина воцарилась в комнате — напряженная тишина, в которой слышалось лишь биение ее испуганного сердца.

— Я уже говорил вам, — овладев собой, произнес Пьер, — что не имею за душой ничего, что не могу предложить вам ничего, кроме своей любви. И вы тогда ответили, что вам этого вполне достаточно.

— Да, это было так чудесно… И в это мгновение я была в таком восторге… и благодарна вам за вашу любовь… Но сейчас я поняла, что нам не следует… лежать здесь рядом… вместе на одной кровати… потому что это противоречит всем правилам…

— Как неожиданно возникли в вашем мозгу такие здравые рассуждения, — холодно ответил Пьер.

Как она могла объяснить ему, что подобное озарение спасло ее от греха, когда она уже лежала, распростертая на кровати, а он был готов овладеть ею, и только тонкая одежда разделяла их.

Робко и беспомощно Заза пыталась рассказать ему о своих чувствах.

— Я ничего не знаю… потому что никто и никогда не говорил мне… что происходит, когда… двое людей… занимаются любовью… И я… конечно, уверена… что с вами мне было бы очень хорошо… но мне кажется… что церковь и сам господь бог все-таки пожелали бы… нас прежде обвенчать…

— А если это невозможно? — резко спросил Пьер. — Неужели это означает, что вы перестанете любить меня?

— Нет-нет! Не правда! — Заза вновь обрела голос. — Я люблю вас всей душой… Все мое счастье заключается в любви к вам, Пьер. Я ни о ком не смею и мечтать, кроме вас… Я до сих пор не знала, что любовь может быть такой сладостной… И когда вы целовали меня, я ощущала себя вознесенной… на самые небеса…

И тут ее пыл угас, потому что Заза почувствовала, что никакими словами нельзя передать всю силу той любви, которую она испытывала к Пьеру. И тело ее тоже стремилось к нему и жаждало близости, а он был совсем рядом, и от него исходили невидимые, но могущественные токи, противостоять которым не было никакой возможности.

Но где-то в глубинах ее мозга звучал тревожный звоночек, и настойчивый голосок нашептывал, что акт любви должна сопровождать полная гармония и его не должны портить никакие сомнения.

Но почему она не может откликнуться на безмолвный призыв губ и рук Пьера, когда он здесь, близко от нее, и когда все ее тело желает еще большей близости? Как будто мощное течение притягивало Заза к нему, перед нею гостеприимно распахивались широкие ворота, ведущие в сад наслаждений, где она могла бы забыть обо всех тревогах.

Внезапно Пьер резко встал, прошелся по комнате и приблизился к окну. Он откинул занавески, и Заза увидела сияние звезд в ночном небе над его головой.

Он стоял неподвижно, взгляд его был устремлен куда-то вдаль, и она сама в испуге вскочила, села на кровати, вся дрожа и чувствуя, что лишилась чего-то весьма важного и драгоценного, что, может быть, потом ей будет не под силу вернуть.

— Пьер!

Заза смогла произнести только его имя. Голос отказал ей. Он не ответил, и тягостное молчание в комнате продолжалось, как ей почудилось, очень долго. Наконец она собралась с духом.

— Я… я… очень сожалею… что разочаровала вас… но, поверьте, что я этого не хотела…

Пьер по-прежнему хранил молчание, и Заза уже была не в состоянии терпеть эту пытку. Она спрыгнула с кровати и подбежала к нему:

— Пьер!.. Пьер! — Волнение мешало ей говорить. — Вы не должны… разлюбить меня за мою неосторожность… Я не переживу, если вы… лишите меня своей любви…

Такой страх был в ее голосе, такая отчаянная мольба, что любое сердце бы дрогнуло. Пьер ласково заключил ее в свои объятия.

— Все в порядке, моя дорогая! Все по-прежнему. Я люблю вас, и ничто не может помешать моей любви. Ничто не уничтожит ее!

— Вы действительно так думаете? И вы не сердитесь на меня?

— Не сержусь, — сказал он. — Я только немного удивлен, как вы могли оказаться здесь, в этом парижском отеле, с дядюшкой, который не в состоянии за вами присматривать… И кто надоумил вас рассуждать о свободе и морали в таком стиле, что любой мужчина может подумать о вас невесть что?

Пьер покачал головой.

— Как я мог так ошибиться в вас, Заза? — Он озадаченно смотрел на нее, как будто изучал дотоле не виданное им, редко встречающееся в природе существо.

На ее лице сохранялось выражение невинности и полное непонимание сути того, что только что между ними произошло. Он поверил ей и нежно вновь привлек ее к себе, коснулся щекой шелка ее волос.

Заза вскинула головку вверх и увидела, как во мраке светятся его глаза.

— О, Пьер, что же я наделала? Что я сказала или сделала не так?

Он почувствовал, что это были не просто слова, а жалобный крик души несчастного одинокого ребенка, готового вот-вот разрыдаться.

— Возвращайтесь в свою кровать, моя драгоценная, — чуть помедлив, произнес Пьер. — Завтра я вам многое объясню. Эти разговоры не для ночного времени.

— Но я не засну, если буду думать, что вы разлюбили меня, Пьер.

Он заверил ее как можно убедительнее:

— Я люблю вас, не сомневайтесь в моих чувствах, моя дорогая Заза. К счастью моему или к несчастью, но это действительно так. Я еще никого не любил в своей жизни так, как вас!

Последнее признание вырвалось у Пьера со всей искренностью, и она ему поверила. Справившись со своим волнением, он заговорил уже совсем другим тоном:

— Спокойной ночи, Заза. Засните и постарайтесь забыть обо всем, что сейчас произошло. Помните только о том прекрасном вечере, что мы провели сегодня, и о том, что мы любим друг друга.

— А вы правда не сердитесь на меня?

— Конечно, правда.

— Может быть, я вела себя… глупо? Может быть, мне… надо было позволить вам… получить то, что вы… хотели? Заза услышала, как он тяжко вздохнул.

— Нет-нет, все правильно, все в порядке. Не мучайте себя сомнениями, Заза.

Она ожидала, что Пьер еще что-то скажет, но он молчал, и тогда она опять заговорила:

— Пожалуйста… поцелуйте меня на прощание, Пьер..«в знак того, что вы… действительно не сердитесь.

Ей вдруг показалось, что он откажется, но этого не произошло. Помедлив, Пьер склонился над ней и поцеловал ее в губы.

Заза опасалась, что прежнее волшебство развеялось, что он больше не испытывает к ней желания, однако, когда их тела сблизились, а губы слились в поцелуе, к ней вернулось прежнее восхитительное ощущение.

Сцепив руки в кольцо, она повисла на его шее, а Пьер покрывал ее разгоряченное личико страстными, парализующими ее волю к сопротивлению поцелуями.

Сейчас она была готова предоставить ему всю себя, отдать в его власть полностью каждую, клеточку своего тела, но Пьер резко оборвал поцелуи и, не произнеся больше ни слова, стремительными шагами пересек комнату повернул в замке ключ и покинул ее номер, захлопнув за собой дверь.

Заза вслушивалась в его удаляющиеся шаги и ощущала, как слезы начинают струиться из ее глаз, в то время как все тело ее дышало неизмеримой и удивительной радостью, которую он зажег в ней.

Кожа на лице пылала огнем, ей было и стыдно и приятно одновременно.

Что-то подсказывало ей, что она не получила того, что должна была получить, но здравый смысл возражал этому» дьяволенку»и доказывал, что она поступила правильно.

— Я люблю тебя… я люблю тебя, Пьер, — тихо прошептала Заза.

Она еще сама не решила, был ли это взрыв отчаяния или радости.

Глава 6

Заза пробудилась и сразу ощутила какое-то горькое чувство. Она вспомнила, что произошло накануне, и печаль сгустилась над ней, как грозовая туча.

Она долго не могла уснуть, рыдая и думая, что чем-то обидела Пьера, хотя ей самой казалось, что она поступила в конце концов правильно, отказав ему в близости.

Заза не могла и помыслить о том, чтобы их любовь была испачкана какими-то непристойными взаимоотношениями, настолько она была чиста и возвышенна.

Конечно, прощаясь, Пьер сказал, что не винит ее ни в чем, но она сама обвиняла себя в легкомысленном поведении и раскаивалась в своих непродуманных заявлениях о желании быть абсолютно свободной.

Как могла она, принцесса Мария-Селеста, произносить подобные слова, обращаясь к почти незнакомому ей мужчине, который только одним своим поцелуем вознес ее на небеса к солнцу.

Разум твердил ей, что эта связь должна быть немедленно оборвана, но бедное ее сердце яростно возражало.

Заза почувствовала, как не хватает ей в эту минуту матери. Что бы она ей посоветовала? Наверное, ласково бы упрекнула свою повзрослевшую дочь. А уж об отце и графине Гликсбург и речи быть не могло! Для них ее поведение показалось бы верхом непристойности.

«Но я же люблю его! Люблю больше всего на свете!»— мысленно произносила она.

Ожидание было невыносимо. Она должна была немедленно увидеть Пьера.

Заза спрыгнула с кровати и поспешно стала одеваться.

Было уже довольно поздно. Девушка проспала, потому что заснула только на рассвете, когда розовые лучи восходящего солнца уже скользнули по парижским крышам.

— Я перехвачу его на лестнице, и мы позавтракаем вместе, как вчера, — твердо заявила она своему отражению в зеркале.

Бессонная ночь мало отразилась на девичьем личике, и она показалась себе по-прежнему хорошенькой. Торопливо расчесав волосы и облачившись в скромный утренний наряд, Заза приоткрыла дверь своей комнаты.

Услышав мужские голоса в комнате профессора, она подумала, что Пьер, наверное, находится там. Постояв немного, чтобы привести в порядок свое дыхание и умерить сердцебиение, она подошла к двери комнаты старого музыканта и только лишь собралась постучать, как дверная ручка повернулась, и на пороге возник доктор Саше.

— С добрым утром, мадемуазель!

Он смотрел на нее с нескрываемым восхищением, хотя его немного удивил ее разочарованный вид, когда она увидела его.

— Доброе утро, месье.

Больших усилий стоила ей приветливая улыбка.

— У меня для вас есть хорошие новости, — сказал доктор. — Лодыжка вашего дядюшки уже в полном порядке, и он может совершать прогулки, к которым так стремился. Правда, пока не очень долгие и не слишком затруднительные. В славном городе Париже есть много удобных фиакров, которые доставят его в любое место. Так что желаю вам приятного времяпрепровождения, мадемуазель Заза.

Доктор надеялся увидеть радостную улыбку на лице племянницы старого музыканта, но Заза ответила ему весьма сдержанно:

— Я сделаю все, чтобы дядюшка не переутомлялся, месье.

— Я уверен, что в вашем лице он всегда найдет и заботливую спутницу, и сестру милосердия, — с доброжелательной улыбкой произнес доктор. — Кстати, я принес вам то, что обещал.

Он извлек из бездонного кармана своего сюртука объемистый пакет и протянул его девушке.

— Что это? Растолченные кости? — воскликнула Заза.

— Этого количества порошка хватит на два месяца. Я написал на пакете адрес моего друга. Если вы заметите улучшение в состоянии сестры и потребуется еще дополнительный костный порошок, вы можете написать ему, и он вышлет его вам посылкой.

— Я так вам благодарна, доктор! От всей души благодарю вас! — Заза чуть не прослезилась. — Я уверена, что это облегчит страдания моей сестры.

— Я тоже на это надеюсь, — расцвел в улыбке доктор Саше. — Но только вы должны меня известить о результатах лечения, мадемуазель Заза.

— Конечно, я это сделаю, — пообещала Заза, не очень уверенная в том, что ей это удастся.

— Теперь я должен идти, чтобы успеть посетить всех своих пациентов. Прощайте, профессор Если я не смогу повидать вас завтра, то сделаю это на следующий день. Но не забудьте, что вы пообещали сыграть для меня что-либо на скрипке, прежде чем уедете из Парижа.

— Я всегда выполняю свои обещания, — сказал старый музыкант. — И еще раз огромное вам спасибо, доктор! Каждый ваш визит буквально подымает меня на ноги. Я с удовольствием причислю вас к кругу своих друзей.

Мужчины на прощание обменялись улыбками, после чего доктор наконец-то покинул номер своего пациента.

Профессор бодро уселся на кровати.

— Я собираюсь встать, моя принцесса, — громко заявил он. — И мы вместе наконец-то прогуляемся по Парижу, о котором я вам столько говорил. Я собираюсь показать вам столько прекрасных мест моего любимого города и сам хочу увидеть их, и, конечно, в вашем обществе.

— Да… вероятно, это будет… замечательной прогулкой, — отозвалась Заза.

Она очень надеялась, что ее голос не выдаст того огорчения, которое она ощущала.

Если она проведет этот день с профессором, то как же ей увидеться с Пьером? Каждый нерв в ней, каждая клеточка ее тела жаждали общения с молодым человеком, к которому она привязалась всей душой.

— Спускайтесь вниз и закажите себе завтрак, — сказал профессор. — А я присоединюсь к вам, как только оденусь.

Заза была безумно рада этому предложению своего учителя, потому что рассчитывала, что Пьер ждет ее внизу в ресторанчике отеля.

Она на минутку заглянула в свой номер, бросила пакет, который вручил ей доктор, на столик возле своей не убранной кровати и устремилась с невероятной скоростью вниз по лестнице.

Девушка ворвалась неожиданно, словно бомба, брошенная анархистом, в ресторанчик, расположенный на первом этаже, но надежды ее не оправдались, потому что там не было никого, кроме скучающего пожилого официанта, который с поклоном отвел ее к уже накрытому столику в углу зала, где в прошлый раз они завтракали с Пьером.

— Доброе утро, мадемуазель, — приветствовал ее официант. — Сегодня вы запоздали.

— Да, немного… — рассеянно кивнула Заза. — А где месье Бувье?

— Месье уже позавтракал и отбыл, мадемуазель. Он появился у нас очень рано.

Слова пожилого официанта повергли девушку в изумление.

— Как отбыл? — спросила она, при этом собственный голос показался ей совсем чужим.

— У месье была деловая встреча, и он очень торопился, мадемуазель.

Официант услужливо пододвинул ей стул, и Заза стоило больших усилий не обнаружить перед ним свою растерянность. На какой-то момент ей показалось, что Пьер вообще отбыл в неизвестном направлении. Что он покинул гостиницу и она больше никогда не увидит его.

Но, вспомнив слова официанта о деловом свидании, она немного успокоилась.

Заза погрузилась в тягостные размышления, все ее мысли были заняты Пьером, когда официант подал ей кофе и горячие бриоши и она отхлебнула глоток ароматного напитка, чуть не обжегшись. Но это помогло ей прийти в себя.

Группа постояльцев отеля спустилась в ресторан, и официант занялся их обслуживанием. Заза обрадовалась, что ей не придется дальше поддерживать с ним беседу. Ей казалось, что всем своим видом она выдает любому постороннему свои чувства к Пьеру.

Но как ей поступить — согласиться на прогулку по Парижу с профессором или ждать в гостинице Пьера? Придумать какой-то предлог и обмануть профессора она, конечно же, не могла.

Заза представила себе, что он скажет, услышав от нее заявление, что ей не хочется увидеть красоты великой столицы мира, и что у нее нет желания возобновлять дискуссии о литературе и музыке, что ей нужен только один Пьер Бувье, а больше никто и ничто на свете.

— Нет, я должна вести себя прилично! — Заза произнесла это достаточно громко, так что официант и кое-кто из посетителей кафе бросили взгляды в ее сторону.

Но как она выдержит этот длинный день в разлуке с Пьером?

Следуя в открытом фиакре по широкой набережной Сены, Заза не замечала солнечных бликов, скользящих по ее лицу, не ощущала ароматного ветерка, который колыхал листву высаженных вдоль реки деревьев.

Перед ее мысленным взором все время появлялось лицо Пьера, и она слышала его голос.

«Как же я безнадежно влюблена…»— подумала она. И потом, словно удар молнии, ее поразил вопрос. «А как я могу справиться с этой любовью? Как я должна поступить?»— спрашивала она себя.

Рано или поздно ей придется вернуться в Мелхаузен.

Заза не могла остаться в Париже, как бы ей этого ни хотелось. Предугадывая, что ее отец вскоре начнет серьезно беспокоиться о том, куда исчезла его любимая дочь и наследница, он, конечно, догадается, что ее бегство каким-то образом связано с отсутствием в городе профессора.

Даже если ей удастся скрыться в Париже под вымышленным именем, то фамилия профессора была известна. множеству людей, и полиции Мелхаузена не составит никакого труда обнаружить, где он остановился и с кем общается.

Когда ее мать была жива, они часто за обеденным столом беседовали о достоинствах учителя музыки принцессы Марии-Селесты, восхищались тем, что, кроме выдающихся музыкальных способностей, он еще и талантливый поэт. Заза вспомнила эти беседы и то, как ее отец раздраженно говорил:

— Символизм! Что все это значит, хотел бы я знать. По-моему, это лишь красивое название для полной пустоты. Так себя называют длинноволосые лохматые романтики, которые думают, что если они умеют нанизывать на ниточку ничем не связанные слова и фразы, то это их большое достижение.

Великая герцогиня обычно посмеивалась над подобными заявлениями супруга.

— Мы должны шагать в ногу со временем, Фредерик, — говорила она. — Символизм олицетворяет все самое передовое в искусстве. И в среде многих наших друзей он весьма почитаем.

— Музыку я еще хоть как-то могу воспринимать, — отвечал на это великий герцог, — но поэзию готов послать к черту. Ни одна, даже самая простая стихотворная строчка не доходит до моих мозгов. Если вы, милая моя, собираетесь пригласить подобную компанию поэтов во дворец, то предупреждаю, я на этом собрании присутствовать не буду и найду себе занятие более интересное и полезное. , .

Мать Заза откликалась на эти высказывания супруга добродушным смехом, но Заза была уверена, что ее отец, обладающий феноменальной памятью на всякие мелочи, не преминет вспомнить, что учитель музыки ее дочери был еще и одновременно символистом.

Если великий герцог отдаст распоряжение найти его» то сыщики, конечно, сразу же кинутся в Париж, а там невозможно будет скрыть тот факт, что профессор появляется здесь в обществе племянницы, на удивление похожей на наследную принцессу Марию-Селесту.

«Я должна вернуться в Мелхаузен прежде, чем профессор может попасть в беду»— так рассуждала Заза.

Она чувствовала, что, хотя старик и частенько высказывал неудовольствие по поводу монотонной провинциальной жизни в Мелхаузене, далекой от прогрессивных веяний и открытий Парижа, он все-таки испытал огорчение после встречи с друзьями, о которых раньше отзывался столь восторженно.

Конечно, он не признался открыто в этом девушке, но ей казалось, что в душе он очень обеспокоен. Например, о вчерашнем вечере и о встрече с некоронованным главой анархистов он не проронил ни слова, хотя, наверное, после ее ухода с Пьером из кафе там возникла бурная дискуссия. Видимо, воспоминания об этой стычке ему не доставляли никакого удовольствия.

К некоторому ее удивлению, месье Дюмон как бы начисто выбросил из головы все мысли о символизме и анархизме и рассказывал ей только о достопримечательностях Парижа, об истории и архитектуре этого города.

Они внимательно осмотрели снаружи собор Парижской Богоматери. Затем профессор торжественно провел ее внутрь, где они уселись на дубовую скамью в прохладном полумраке задних рядов, и он приглушенным голосом рассказал ей о тайнах этого самого, может быть, удивительного здания Франции, да и всей Европы.

После они подъехали на фиакре к Триумфальной арке, а потом спустились вниз по Елисейским Полям, где под великолепными каштанами играли нарядные дети, а смешной человечек продавал разноцветные воздушные шары, причем эта огромная связка едва не отрывала его самого от земли, Это зрелище могло внести радость в любую душу, но Заза ничего не радовало, потому что рядом не было Пьера. Она хотела ощущать его присутствие возле себя, и встречаться с ним взглядом, слушать его ласковый голос «! его комплименты, от которых ее сердечко буквально выпрыгивало из груди.

— Я знаю здесь одно очаровательное кафе, где мы можем перекусить, — сказал профессор.

Заза не смогла сдержать возгласа досады. Ведь она так надеялась, что обедать они будут с Пьером.

Больших усилий ей стоило не выдать свое разочарование старому учителю.

— Я уверена, что вы, конечно, знаете все приятные уголки Парижа, профессор, — нарочито беззаботно произнесла она. — Но не могли бы мы сперва заехать в наш отель. Ведь это, кажется, не так уж далеко отсюда.

— Да, конечно, — благодушно согласился профессор. Заза попросила возницу отвезти их в отель» Де Шамс «, а там предложила учителю:

— Почему бы вам не подождать меня в экипаже? Я вернусь буквально через минуту.

— Я не тороплюсь, — сказал профессор. — Во Франции можно пообедать в любое время.

Он произнес это с удовлетворением, гордясь и своей страной, и своим любимым городом. А Заза вспомнила, как строго соблюдалось расписание трапез во дворце Мелхаузена и как ее пунктуальный папаша приходил в бешенство, если кто-то запаздывал к обеду или ужину.

Она выпрыгнула из фиакра и вбежала в вестибюль отеля. Портье за стойкой мирно читал газету.

— Скажите, пожалуйста, месье Бувье еще не вернулся? — поинтересовалась Заза.

— Нет, мадемуазель. Во всяком случае, я его не видел. Мимо меня он не проходил. У Заза упало сердце.

— Будьте добры, удостоверьтесь в этом, — попросили она, начиная волноваться.

Портье позвал слугу, и тот уверенно заявил, что месье Бувье не появлялся в отеле с Тех пор, как покинул его ранним утром.

Заза, с трудом сдерживая слезы, поднялась в свою комнату, чувствуя себя совсем потерянной.

Не по ее ли вине Пьер отправился куда-то, даже не оставив никакого послания? Ведь он должен был догадаться, как она беспокоится о нем. Это беспокойство явно читалось на ее личике, и в голубых глазах, и в дрожании губ, когда она взглянула на свое отражение в зеркале.

Еще вчера она была так счастлива, а сегодня ей казалось, что солнце больше уже не светит и промозглый туман охватил ее. И не было поблизости Пьера, который бы ободрил ее и унял бы ее дрожь в своих сильных объятиях. Бедной девушке ничего не оставалось, как только спуститься вниз к ожидающему ее профессору.

Ей ничего не запомнилось из того, что показывал ей и говорил учитель после обеда в маленьком ресторанчике. А ресторанчик был действительно очарователен.

Сам владелец восторженно приветствовал старого музыканта и заявил, что подаст им особо изысканные блюда и редкое вино из личных запасов.

Все это сопровождалось бесконечным количеством комплиментов, адресованных юной племяннице профессора, а также восторженными возгласами по поводу цветущего вида самого профессора.

Заза как могла из любви к своему учителю поддерживала оживленное настроение за столом. Она знала, что для него значило посещение Парижа, мест, полюбившихся ему с молодости, людей, которые еще помнят его, и ей не хотелось портить ему удовольствие, хотя это было очень трудно, потому что ее мысли занимало совсем другое.

Она заставляла себя изображать, что слушает внимательно произнесенное им каждое слово, как было когда-то на уроках во дворце. А на самом деле все ее существо жаждало встречи с Пьером, и каждый час разлуки был для нее мучителен.

Ей все больше казалось, что дна навсегда потеряла его.

» Почему я была так опрометчива, так глупа?«— спрашивала себя Заза.

По возвращении в отель она вновь осведомилась о Пьере, но ей сообщили, что он не появлялся, и девушка с ужасом решила, что вообще больше никогда не увидит его Пока профессор медленно поднимался по лестнице, цепляясь за перила и оберегая поврежденную ногу, она вдруг резко повернулась и сбежала вновь вниз в вестибюль.

— Вы абсолютно уверены, — обратилась она к портье дрожащим голоском, — что месье Бувье не покинул отель навсегда? Он не забрал с собой багаж?

— Нет, мадемуазель, — отозвался портье. — Багаж месье Бувье по-прежнему у него в комнате, и он еще не оплатил счет.

Улыбка добродушного портье была понимающей, и он по-отечески обратился к девушке:

— Вам не следует так беспокоиться, мадемуазель. Поберегите ваши нервы. Даже мне тяжело смотреть на ваше опечаленное личико. Месье обязательно возвратится к ужину, когда друзья вашего дядюшки соберутся, как обычно, в кафе.

— Скажите ему, когда он появится, что я хотела бы поговорить с ним, — попросила Заза.

— Я обязательно передам ему это, мадемуазель. Вновь взбегая вверх по лестнице, Заза подумала, что с ее стороны было очень опрометчиво так открывать перед портье свои чувства к Пьеру. Впрочем, сейчас ей было не до условностей. Она мысленно молилась о том, чтобы вновь увидеть Пьера.

Но он не появился и тогда, когда наступило время ужина, и, спустившись в кафе вместе с профессором, Заза обнаружила там только все ту же компанию анархистов, включая Лорена и Бюссе, которые ей так не нравились.

Единственное, что ее немного обрадовало, — это отсутствие великого смутьяна Эмиля Пужье.

Но радость ее длилась недолго, ибо даже без знаменитого журналиста за столом все равно вспыхнул очередной спор по поводу» прямых» действий, под которыми подразумевалось насилие.

Лорен и Бюссе по-прежнему были кровожадны, а профессор в союзе со своими более умеренными друзьями пытался им возражать, но его миролюбивые реплики тонули в общем яростном гаме.

Заза не улавливала смысла разговора и не замечала блюд, которые ей подавали, а потом уносили нетронутыми официанты. Она не проглотила ни одного кусочка. Ее шея заболела, потому что она все время оглядывалась на дверь, ожидая, что там покажется Пьер.

«Почему же ты не приходишь, Пьер? Мой Пьер, где ты?»

Уже наступила полночь, когда профессор признался, что вымотался до предела и что для первого дня его активной жизни ему вполне хватит дискуссий. Он выразил желание отправиться в кровать.

Оставалась слабая надежда, что Пьер все-таки появится в кафе, даже в такой поздний час, и Заза была готова ждать его там, но, конечно, было бы верхом неприличия с ее стороны оставаться одной в компании анархистов в отсутствие профессора.

Уныло она последовала за ним на верхний этаж. Старик явно сильно сдал к концу вечера. Заза отворила перед ним дверь и зажгла газовый рожок в комнате.

— Чем я могу вам помочь, профессор? — спросила она. — Или вы справитесь сами?

— Конечно, я справлюсь сам, моя принцесса. У меня достаточно сил. Меня лишь расстроили высказывания за столом и то, что мне не удалось убедить моих друзей изменить свои взгляды. Но завтра я постараюсь это сделать. А до этого, утром, мы посетим с вами, моя принцесса, Академию художеств и ряд музеев, и я покажу вам нечто совсем замечательное.

— Я с удовольствием отправлюсь с вами, — покорно согласилась Заза. — Спокойной ночи, профессор. Счастливых вам сновидений.

— Да благословит вас бог, дитя мое, — отозвался он.

Девушка вернулась в свой номер. Она не могла себе представить, как Пьер мог отсутствовать столь долгое время. Почему он исчез? Почему покинул ее?

И вдруг ей в голову пришла мысль, что с ним могло случиться несчастье.

Предположим, он среди других случайных прохожих стал жертвой взрыва, устроенного анархистами.

При этой мысли Заза похолодела, однако тут же внушила себе, что, если бы в Париже произошел днем похожий взрыв, Лорен и Бюссе обязательно обмолвились бы о нем за ужином.

Она не помнила ни одного слова из бурной беседы анархистов, однако вряд ли упоминание о подобном событии прошло мимо ее внимания.

Заза расхаживала взад-вперед по своей тесной комнатке, так и не раздевшись, а потом уселась на кровать, и все ее мысли сосредоточились на Пьере в надежде на то, что он услышит зов ее души.

Могла ли любовь его так быстро испариться после ее неразумного поведения прошлой ночью? Ведь они были так близки по духу, и каждая частичка их, казалось бы, принадлежала друг другу. Все было так прекрасно вчера и так ужасно сегодня.

Наступила полночь, а Пьера все не было. Невозможно было поверить, что он покинул ее без всяких объяснений.

«Где ты, Пьер? Приди скорее, я люблю тебя!»— мысленно молила она.

Заза ощущала, как от нее исходят как бы невидимый волны, призывающие Пьера вернуться к ней. Неужели Он не услышит ее послание?

«Приди ко мне, Пьер, приди?»

Эти слова, не произнесенные вслух, однако отдавались эхом в крохотном гостиничном номере, отражаясь от потолка и от стен и возвращаясь к ней обратно.

Прошло много часов до того, как она в конце концов решила раздеться и лечь спать.

Ночь была уже почти на исходе, звезды на небе поблекли, и на востоке уже появилась светлая полоска зари.

Заза была так измучена и несчастна, что, как только голова ее коснулась подушки, тут же сон завладел ею.

И во сне она почувствовала себя такой счастливой, как будто солнечный луч согрел ее. Ей казалось, что губы Пьера коснулись ее губ в нежном поцелуе, и она приподняла голову ему навстречу, чтобы он не исчез и чтобы поцелуй этот продолжался как можно дольше.

И тут до ее сознания дошло, что это реальность.

Пьер склонился над ней и целовал ее.

Заза что-то пробормотала в счастливом полусне, а он нежно погладил ее по щеке.

— Просыпайтесь, дорогая.

Девушка открыла глаза и разглядела его силуэт на фоне бледного занимающегося за окном рассвета.

— Пьер, вы вернулись!

Какая же радость была в ее голосе.

— Да, я вернулся. Но, дорогая Заза, сейчас нам некогда говорить. Вставайте как можно скорее. Вы с профессором должны немедленно покинуть Париж.

Его серьезный тон заставил девушку открыть глаза пошире.

— О чем вы говорите, Пьер? — удивилась она.

— Немедленно уезжайте из Парижа.

— Но… почему? Что произошло?

— Убит президент Франции.

Слова, произнесенные Пьером, не сразу дошли до сознания Заза.

— Этого… не может быть!

— К сожалению, это правда, — заявил Пьер. — Его убили в Лионе, и правительство в скором времени арестует всех анархистов и даже лиц, связанных каким-то образом с ними.

Заза, не стесняясь своего ночного одеяния, вскочила с кровати.

— Вы думаете, что профессор…

— И профессор, и его друзья слишком хорошо известны полиции, чтобы на них в первую очередь не пало подозрение. Поэтому, моя любимая, уезжайте поскорее из Парижа и вообще из Франции.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, и ее растерянный вид буквально ранил его сердце.

Куда-то исчез его серьезный тон, когда он произнес Ласково:

— Господи, как же вы красивы, Заза, разбуженная поутру и встревоженная. Я никогда не подумал бы, что у вас такие длинные прекрасные волосы.

Тут только Заза обратила внимание, что на ней надета весьма откровенная ночная рубашка, а волосы, не скрепленные шпильками, распущены по плечам, Инстинктивно она вскинула руки и прикрыла почти обнаженную грудь, на что Пьер не замедлил ответить улыбкой.

— Мне бы хотелось остаться подольше в этой уютной комнатке, чтобы сказать вам еще множество комплиментов — и о том, как вы прекрасны, и о том, как я люблю вас. Но все же главная моя цель — это спасти вас обоих. Поторопитесь, моя драгоценная, а я пойду и разбужу профессора.

Когда он повернулся к двери, собираясь уйти, Заза невольно вскрикнула:

— Если мы вернемся в Мелхаузен, то как мы сможем увидеться опять?

— Меня тоже печалит наша разлука, — отозвался Пьер. — Но мы как-нибудь найдем способ обменяться вестями и даже встретиться. Разумеется, это будет легче сделать, если вы останетесь ни свободе, а не окажетесь в тюрьме. Так что поторопитесь!

Дверь за Пьером захлопнулась, а Заза пребывала словно в столбняке, еще неуверенная, было ли это короткое свидание с Пьером сном или страшной реальностью.

Постепенно до нее дошло, что они с профессором попали в ужасную ситуацию.

Что случится, если ее действительно арестуют и выяснится, кто она такая?

Заза могла себе вообразить, какой скандал разразится среди всех монархических семейств Европы, связанных между собой крепкими родственными узами, когда станет известно, что высокородная принцесса сбежала от своего папаши в Париж с человеком, подозреваемым в связях с анархистами, а может быть, даже и создавшим благодаря своим многочисленным талантам роковую бомбу для президента Франции?

В лучшем случае Мария-Селеста и ее папаша будут подвергнуты всеобщему остракизму до конца их жизни.

Может быть, впервые после своего побега из дворца Заза подумала, что ее веселое путешествие в Париж грозит обернуться серьезными неприятностями не только для нее, но и для старого учителя.

Пребывая в полном испуге, она оделась с фантастической скоростью и быстро покидала в саквояж все свои немногочисленные вещи. Торопясь, Заза едва взглянула на себя в зеркало, сунула пару шпилек в прическу и спрятала волосы под соломенной шляпкой.

Едва она это сделала, как Пьер постучал в дверь ее номера.

— Профессор готов и уже расплачивается внизу с портье, — объявил он.

Пьер подхватил еще не закрытый саквояж, сам защелкнул застежки и направился к двери На какое-то мгновение их глаза встретились, и Заза испугалась, что это будет их последним свиданием, поспешным, мимолетным и не сулящим надежду на встречу в будущем.

— О, Пьер, Пьер! — воскликнула она. — Как я могу оставить вас? Ведь даже если нам удастся скрыться, то вам… грозит такая же опасность… Ведь вас тоже… могут арестовать!

— Обо мне не беспокойтесь, — заверил ее он. — Меня никто не тронет.

Его уверенный суровый тон сразу же заставил Заза отшатнуться от него. Ее протянутые к нему руки внезапно опустились.

— Почему вы в этом так уверены? — спросила она, уже догадываясь, каков может быть его ответ. — Вы… связаны с полицией?

Последнее слово она прошептала едва слышно. Если бы Пьер сказал «нет», она бы все равно ему не поверила. Но молодой человек не стал возражать.

— Как вы догадливы, Заза… Вы почти не ошиблись… Именно поэтому я кое-что знаю наперед и имею возможность предупредить вас.

— Вы… вы… шпионили за символистами? О, Пьер, как вы могли пасть так низко?

— Не будем упоминать символистов. Они тут ни при чем. Все дело в таких людях, как Эмиль Пужье. Настоящие символисты, вроде вашего дядюшки, никому еще не принесли вреда.

— Но почему… почему?

— Это долгая история, — прервал он ее. — Прошу вас, Заза, верьте мне и ни о чем не спрашивайте.

— Я вам верю, но теперь я думаю, что вы, враг! Пьер улыбнулся.

— А вот это не правда. И вы сами не верите в свои слова. Кто бы я ни был, кто бы ни были вы — мы все равно принадлежим друг другу, и я люблю вас! Я люблю вас, моя дорогая, моя милая парижская красавица Заза! Я никогда не любил так ни одну девушку до сих пор и никогда не по «» люблю после встречи с вами.

Он заключил ее в кольцо сильных рук и крепко прижал к себе. Губы их снова встретились, и все остальное для Заза было неважно.

Будь он хоть полицейским, судьей, палачом — какая разница? Он был ее любимым человеком, которому она отдала свое сердце.

Голова ее закружилась, она уже ничего не замечала вокруг себя. Вся ее душа, тело, все ее мысли растворились в этом последнем, как ей казалось, прощальном поцелуе.

Ее тело трепетало в его объятиях, губы плотно прижимались к его губам.

Затем Пьер, не произнеся больше ни слова, внезапно разжал объятия, подхватил ее саквояж и, взяв за руку, повел к выходу.

В вестибюле Заза не увидела профессора, но когда они вышли на улицу, то там уже стоял вызванный ночным портье фиакр, а возле него нервно расхаживал и сам старый музыкант.

Пьер погрузил саквояж девушки и обратился к профессору Дюмону:

— Ближайший поезд на Мелхаузен отправляется в половине шестого — Это хорошо. Спасибо вам огромное! С помощью Пьера и Заза старик взгромоздился в экипаж.

Она повернулась к молодому человеку.

— А вы… не едете с нами?

Тот отрицательно покачал головой.

— ..Пожалуйста, прошу вас…

— Я не могу, — ответил Пьер.

— А когда же я снова увижу вас? — Этот вопрос едва слышно сорвался с ее дрожащих губ.

— Я обязательно приеду в Мелхаузен, я вам обещаю, — твердо произнес Пьер. — Я не могу точно сказать когда, но я буду там.

Он видел страдание в ее глазах, а ей показалось, что он испытывает такую же боль. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, потому что все слова были уже сказаны.

Потом Заза почувствовала, как губы Пьера коснулись ее протянутой для прощания руки, он подхватил ее под локоть, и вот она уже очутилась в экипаже рядом с профессором.

Тотчас фиакр тронулся с места.

Она наклонилась к окну, ожидая, что он будет стоять на тротуаре и смотреть ей вслед, но Пьер решительно шагнул к дверям отеля и в ту же секунду исчез из вида.

Как ей хотелось еще раз окликнуть его, а может быть, выскочить, подбежать к нему и попросить еще раз поцеловать ее. Но это было бы бессмысленно и мучительно, как откладывание смертного приговора на какие-то лишние минуты.

Заза знала, что их любви наступил конец, что она никогда не увидит его опять. Даже если он появится в ее родном Дорне, им не представится случая встретиться.

Откуда-то издалека, как будто из другого мира, до нее донесся голос профессора.

— Кто бы мог предугадать, что подобное могло случиться? — вопрошал он. — Что они дойдут до такого безумства, как убийство президента?

Он перевел дыхание, прежде чем продолжить.

— Месье Сади Карно был прекрасным человеком. Убив его, они ничего не добились, кроме того, что все люди, связанные с анархистским движением, будут арестованы.

Профессор издал горестный стон.

— Подумать только, что я вовлек вас в такие неприятности, моя принцесса. Именно вас — чистейшую и благороднейшую девушку, ту, которая так доверяла мне.

Столько сожаления было в голосе старого музыканта, что Заза пришлось как-то утешить его.

— Все в порядке, профессор, — сказала она. — Пьер нас спас. А когда мы вернемся в Дорн, никто не будет знать, где мы пребывали, а тем более о том, что мы как-то связаны с несчастьем, произошедшим во Франции.

— Нам остается только надеяться на это, — грустно покачал головой месье Дюмон. — Но какое я имел право подвергнуть вас такой опасности? Вас, которая не должна иметь ничего общего с подобными канальями из сточной канавы — я не могу подобрать другого слова, чтобы назвать этих мерзавцев.

— Тут нет вашей вины, — сказала Заза. — Вы отправились в Париж, чтобы встретиться со старыми друзьями. Ни вы, ни я не могли вообразить, что попадем в общество людей, которые только и желают уничтожать себе подобных!

— Они не человеческие создания. Они выродки, чудовища, — пробормотал профессор.

Он был настолько взбудоражен, что Заза испробовала все способы, чтобы успокоить его.

— Мы уже пересечем границу Мелхаузена, а никто еще не будет знать о том, что случилось в Лионе. Хотя Пьер и не говорил этого впрямую, но я поняла из его слов, что сообщение о покушении на президента станет известно лишь из выпусков утренних газет.

— А как же сам месье Бувье узнал о нем? — насторожился профессор.

Заза не намеревалась рассказывать старому музыканту о том, что Пьер как-то связан с полицией. Но мысли об этом факте не оставляли ее и были ей неприятны.

Впрочем, теперь она вспомнила некоторые подозрительные вещи, на которые прежде не обращала внимания. Там, на вокзале, в момент их встречи, он расхаживал в обществе официальных лиц, среди которых могли быть и сыщики, расследующие катастрофу на железной дороге.

Кроме того, он утверждал, что причастен к символистам, хотя совсем не был похож на них, а в особенности на тех, кто собирался вокруг профессора в кафе «Де Шамс». Что-то незаметное на первый взгляд, но угаданное девушкой отделяло его» от этих так называемых символистов.

Несомненно, некоторые из них сочиняли стихи или рисовали картины, но в них не было той одухотворенности, которую ожидала встретить Заза в поклонниках Маларме и Верлена.

А вот Пьер нес в себе какую-то тайну, и эта черта еще больше привлекала к нему воображение девушки.

Она со всей искренностью произнесла, когда они уже заняли место в купе и поезд тронулся от перрона, покидая крытое сумрачное здание парижского вокзала:

— Что бы ни случилось, профессор, я хочу поблагодарить вас за то, что вы взяли меня с собой в Париж, потому что это было самое чудесное и самое волнующее приключение в моей жизни, и подобного, я уверена, мне уже не придется больше испытать.

— Вы действительно так думаете, моя принцесса?

— Я говорю это от всей души. Я никогда не забуду испытанного мною потрясения. Не знаю как для вас, а для меня это было открытием новой вселенной. Память о Париже останется со мной на всю жизнь.

Комок в горле помешал ей продолжить свою речь, ее волнение было столь очевидным, что профессор глянул на нее с обостренным любопытством и на какое-то время откинул мысли о собственных заботах.

Выдержав тактичную паузу, он осторожно спросил:

— Не хотите ли вы сказать, что месье Бувье кое-что значит для вас… как бы выразиться поточнее , лично?

Они были в вагоне совсем одни, и поэтому Заза, не стесняясь никого, призналась старику:

— Я полюбила Пьера… Я полюбила его всем сердцем. Раньше, до того, как я покинула дворец, я не знала, что такое любовь и какую роль она будет играть в моей жизни. Теперь я обрела ее.

Профессор воскликнул в тревоге:

— Ваше высочество, этого не должно было случиться!

— Но это случилось, профессор. И ни вы, ни я, никто Другой ничего не смогут с этим поделать.

— Но это невозможно! Вы… и этот молодой Бувье, который ничего из себя не представляет… Он лишь захудалый поэт, и не более…

— Заза не стала говорить учителю, что Пьер занимается не только поэзией. Но заявила со всей уверенностью:

— То, что он значит для меня, не имеет никакого отношения к его делам и общественному положению. Я знаю только, что память о нем я сохраню до самой смерти.

Произнеся это, она не могла удержать хлынувших из глаз слез, а профессор молча с сочувствием наблюдал за ней, не зная, как утешить девушку, он взял в свою руку ее тонкие пальчики и нежно сжал их. Ему показалось, что, беспомощный птенец бьется в его старческой руке.

— Дитя мое, — сказал он, начисто отбросив протокольное обращение. — Милое, бедное мое дитя! Я упрекаю себя за собственную неразумность, этого не должно было случиться. Я старый дурак и никто иной! Где был мой ум, когда я согласился взять вас со мной в Париж?

— Но я же говорила вам, учитель, что вы доставили мне самые радостные переживания в моей жизни.

— Может быть, к несчастью, это и так, но это не должно было произойти, — возразил профессор. — Вы принцесса по рождению, из семьи владетельных герцогов, но я по своей глупости забыл об этом. Я любовался вашим умом, вашими способностями, вашей отзывчивостью ко всему прекрасному и совсем не замечал, что вы при этом еще и красивая девушка.

Он всплеснул руками на французский манер, как это делают темпераментные галлы, выражая свои эмоции.

— Какой мужчина, если он достоин называться мужчиной, не влюбится в вас? Я обязан был это предвидеть. А я ничего не сделал для того, чтобы оградить вас от того, что могло произойти.

— И это произошло! Произошло, профессор, и я счастлива.

Заза произнесла это, погружаясь в свои мечты о Пьере, откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

В пути их никто не тревожил, потому что профессор взял билеты в вагон первого класса; а утренний поезд с его бесчисленными остановками на каждой маленькой станции и медленной скоростью вряд ли пользовался популярностью у состоятельных и важных персон.

На станциях мелкие торговцы, коммивояжеры или крестьяне, груженные снедью и едущие на рынок, заполнили второй и третий классы, а все купе первого класса оставались пустыми.

Заза очнулась от своих грез и взглянула на профессора. Тот задремал, слегка покачивая во сне головой. Она подумала, что раннее пробуждение с известием о злодейском покушении на президента, их поспешный отъезд, похожий на бегство, а также «ужасная» новость о том, что принцесса влюблена, вконец исчерпали его силы.

Сама же Заза, несмотря на проведенную почти без сна ночь, совершенно не чувствовала себя усталой. Ей только доставляла невыносимую боль мысль, что поезд хоть и медленно, но безвозвратно отделяет ее от того единственного, что имело теперь хоть какой-то смысл в ее жизни, — от любви к Пьеру. И страшнее всего было то, что она не могла ничего с этим поделать.

Она должна будет вернуться во дворец и начать жизнь с той же страницы, на которой остановилась, лишь как-то отразив грозные нападки отца, умерив его гнев, произнеся громко слова раскаяния, а дальше готовиться к замужеству с человеком, которого она никогда не видела. Как бы он ни выглядел, она все равно не будет испытывать к нему тех чувств, которые пробудил в ее душе Пьер.

Тот ошеломляющий любовный взрыв, который ей пришлось испытать к человеку, который как бы стал частью ее самой, уже никогда не повторится в ее жизни;

Такое может случиться только один раз.

Заза размышляла о том, чувствует ли Пьер нечто подобное. Вероятно, мужчины все-таки совсем другие, чем женщины, ведь она совершенно не знала мужчин. Но одно было несомненно, что их разделяет теперь пропасть, через которую никогда не будет перекинут мост.

Он пообещал, что обязательно появится в Мелхаузене. Заза полагала, что Пьер первым делом отыщет профессора, что сделать, конечно, было нетрудно.

А затем профессор поведает ему всю правду, и Пьер будет вынужден покинуть страну, так и не повидавшись с ней. Она будет хранить память о нем в своем сердце, а Пьера безжалостное время заставит забыть про нее, потому что ему надо делать карьеру, да и, вероятно, у него еще есть множество разных интересов.

Ей же только и останется коротать свою жизнь до самого конца в «раскрашенной тюрьме».

Между тем поезд потихоньку преодолевал живописные пространства благодатной Франции, на станциях пассажиры входили и выходили, но в их вагоне никто так и не появлялся.

Профессор ненадолго проснулся, возбужденно бросил несколько фраз все о тех же ужасных событиях, предшествующих их отъезду, и заснул опять.

Заза глядела на проплывающий мимо пейзаж, а видела перед собой только лицо Пьера, слышала только его голос, а легкий ветерок, задувающий в окно, напоминал ей о прикосновении его губ.

«Я люблю его!»— повторяла девушка снова и снова под мерный стук колес.

Когда они приблизились к границе, Заза разбудила профессора, чтобы тот подготовил их паспорта. Девушку беспокоила мысль о том, что ее отец мог уже направить полицию на поиски профессора, что, впрочем, было весьма маловероятно.

Слишком мало времени прошло, чтобы герцог начал всерьез тревожиться. Вероятнее всего, он раздраженно» вышагивал по дворцу и разогревал свой гнев мыслью о том, как могла его дочь покинуть пределы дворца без отцовского позволения, Не меньше недели должно было пройти, прежде чем в голову ему придет мысль серьезно браться за ее поиски. По своей природе великий герцог был тугодум, и должно было произойти нечто из ряда вон выходящее, чтобы он начал по-настоящему действовать.

Заза уже продумала в деталях историю, которая должна была послужить ей оправданием, и история эта выглядела, на ее взгляд, вполне убедительно, хотя девушка была уверена, что герцог даже не станет ее слушать, а обрушит на нее свою ярость, прежде чем она откроет рот.

На станции не было того красивого молодого офицера, который в прошлый раз проверял их паспорта. Вместо него появился пожилой жандарм, явно усталый от этой бесконечной скучной процедуры. Он ничего не произнес, а лишь мельком взглянул на их документы и направился в соседний вагон.

— Что ж! Вот мы и дома! — стараясь казаться бодрым, произнес старый учитель. — Но разве я мог себе представить, что мы будем возвращаться в подобном настроении? Меня буквально вышибло из колеи то, с чем мы столкнулись в моем любимом городе Париже.

— А я все равно рада, что мы там побывали, — отозвалась Заза.

Профессор внимательно посмотрел на нее, и девушке почудилось, что он сейчас снова заговорит о Пьере. Но он лишь горестно вздохнул и ничего не сказал.

— А мы опять не взяли с собой в дорогу никакой еды. Я признаюсь, профессор, что чувствую нестерпимый голод. Как было бы хорошо выпить чашечку кофе.

— Простите, моя принцесса! — воскликнул он. — Я совсем не забочусь о вас так, как должен был бы. Из меня получился совершенно никудышный дядюшка и совсем невнимательный кавалер. У меня такое ощущение, что с момента, как мы покинули Дорн, я постоянно морю вас голодом.

— Не переживайте, — попыталась улыбнуться Заза. — На следующей станции мы обязательно достанем еду и питье. Если память мне не изменяет, поезд задерживается там на долгое время.

— Вы абсолютно правы. Я постараюсь купить вам булочки с ветчиной, которые вы с таким аппетитом ели в прошлый раз.

Они обменялись лукавыми улыбками, словно два заговорщика. Потом Заза посоветовала:

— Раз до этой станции ехать еще почти три четверти часа, вы, может быть, еще вздремнете, профессор? Я знаю, как вы устали.

— Это правда, — согласился месье Дюмон. — Боюсь, что в мои преклонные годы уже трудно переживать подобные волнения.

И почти тотчас же он устроился поудобнее в уголке купе, скрестив руки на груди, и погрузился в забытье.

Заза была рада, что ей не нужно было больше поддерживать беседу с профессором. Она рассеянно смотрела в окно, а мысли ее снова унеслись к Пьеру.

Через положенное время поезд подкатил к следующей станции. Заза не хотела лишний раз тревожить профессора.

«Зачем мне его будить? — подумала она. — Я схожу и сама куплю все, что нам надо».

Девушка подхватила свою сумочку, в которую перед отъездом опустила часть имеющихся у нее денег, и тут вспомнила, что до сих пор не узнала у профессора, сколько она ему должна за время их совместного путешествия.

«Надо решить все эти вопросы прежде, чем мы прибудем в Дорн», — здраво рассудила она.

Слегка нервничая, Заза спустилась из вагона на платформу.

К счастью, в буфете было немного посетителей, и без долгого ожидания девушка заказала две большие чашки кофе и пару булочек с ветчиной.

Заза уже приготовила самую мелкую из своих золотых монет, чтобы расплатиться с буфетчиком, но тут возникло затруднение со сдачей.

— Неужели у вас нет более мелких денег, мадемуазель? — довольно раздраженно произнес человек за стойкой, словно она хотела каким-то образом обмануть его.

— Боюсь, что нет, — робко ответила Заза.

Он явно принимал ее за подозрительную особу, скорее всего за мелкую мошенницу, потому что в конце концов свирепо кинул на тарелку перед ней груду мелочи и пристально всмотрелся в ее лицо.

Заза поспешила обратно к своему вагону и обнаружила, что профессор все еще спит.

Перед ней встала дилемма — или будить его, или оставить без кофе. И в конце концов она решила, что будет лучше всего, если она принесет ему другую чашку кофе на следующей станции.

Поэтому она быстро и с жадностью выпила обе чашки, надкусила свою булочку с ветчиной и положила на салфетку рядом с булочкой для профессора и отнесла поднос с чашками обратно в буфет.

Деньги, оставленные девушкой в залог за посуду, были возвращены ей, и она направилась обратно к вагону, чувствуя некоторую гордость за свою самостоятельность и за то, что ей удалось хоть что-то сделать полезного.

«Сначала профессор заботился обо мне, потом Пьер, — размышляла она. — Практически я ничего сама не сделала, даже не пошевелила пальцем ради себя с тех пор, как покинула дворец».

Когда поезд вновь отправился в путь, Заза, покончив со своей аппетитной булочкой, с завистью посмотрела на ту, что оставила для профессора. Казалось, что она не ела почти целую вечность. Она вспомнила, что весь прошлый день и вечер она так волновалась из-за отсутствия Пьера, что не проглотила ни крошки. А если она все-таки что-то и съела, то это напрочь выпало у нее из памяти.

Упрекая себя в жадности, Заза не выдержала искушения, потянула на себя салфетку, взяла булочку, предназначенную учителю, и за минуту-другую управилась с ней. Голод все равно давал о себе знать, но к нему прибавились еще и муки совести — ведь она лишила старика и кофе, и еды.

Решив попросить у него прощения и пообещать ему, что на ближайшей станции, где они скоро окажутся, она сбегает за подкреплением для него, Заза легонько коснулась руки спящего.

— Профессор! — позвала она.

Он не пошевелился.

Заза крепче сжала пальцы на его руке.

— Проснитесь, профессор!

Он опять не откликнулся, не сделал ни одного движения.

— Профессор! Профессор! — Теперь в ее голосе звучал ужас.

Заза склонилась над ним и стала отчаянно шарить в его карманах в поисках бутылочки с каплями, которые давала ему во время железнодорожной аварии.

Но когда она их отыскала, то уже поняла, что все бесполезно. Профессор был мертв!

Глава 7

Заза уныло брела по коридору дворца в сопровождении графини Гликсбург.

— Я не могу взять в толк, ваше высочество, почему вы столько времени проводите за пианино, когда у вас уже нет учителя музыки?

Эту сентенцию Заза уже слышала неоднократно на протяжении последних четырех дней, и ей отчаянно хотелось заткнуть уши. Вообще она старалась не слышать большей частью всего, что произносилось в стенах дворца.

Заза как бы отделила себя от всех окружающих невидимой, но непроницаемой стеной.

Как она и ожидала, отец встретил ее раскатами грома, проклинал, рычал, извергал упреки вперемежку с ругательствами и не выразил ни малейшего желания выслушать хоть какие-то ее объяснения.

Для него самым важным был тот факт, что дочь посмела оставить дворец без его высочайшего позволения.

Заза выслушала все словоизвержения отца весьма отстраненно. Может быть, причиной тому был шок, который она испытала после смерти профессора, когда торопилась по пути от вокзала во дворец.

Тогда ей пришло в голову, что тело несчастного старика будет обнаружено очень скоро каким-нибудь контролером или случайным пассажиром, заглянувшим в вагон, и она решила принять меры предосторожности не только для спасения своей репутации, но также чтобы память о великом музыканте не омрачил никакой скандальный слушок.

А такое обязательно случилось бы, если бы его пребывание в поезде связали бы с наследной принцессой. Поэтому когда Заза окончательно убедилась, что профессор скончался и помочь ему ничем нельзя, то начала искать выход из создавшегося жуткого положения.

Позже она не могла поверить, насколько хладнокровно вела себя в тот момент, с какой ясностью работал ее мозг, хотя душа скорбела о потере своего старого доброго друга — великолепного человека, понимавшего ее со свойственной ему чуткостью.

Профессор был уважаемой личностью в Дорне, и о его репутации Заза должна была позаботиться, чтобы ее не коснулась тень каких-то грязных сплетен.

Если бы возникло хоть малейшее подозрение, что он отправился в Париж в сопровождении молодой женщины, то сколько бы грязи было вылито на его голову досужими языками и сколько вымыслов родилось бы на тему — кто именно составлял ему компанию.

Она сидела рядом с неподвижным телом профессора, сжимала его холодную руку и составляла вполне разумные планы.

«Благодарю вас за все то доброе, что вы сделали для меня… За все те годы, когда вы открывали мне истинное понимание жизни и мы были так близки душой… Я никогда не забуду вас… Я всегда буду благодарна, что вы в конце своей жизни помогли мне увидеть Париж…»— мысленно произносила Заза, потому что сказать что-нибудь вслух ей не позволяли рыдания.

Заза была бледна как смерть, когда через двадцать минут поезд остановился на короткое время на маленькой промежуточной станции.

Оба проводника из ее вагона удалились, чтобы помочь пожилой пассажирке с большим багажом разместиться в соседнем купе. Заза осталась сидеть рядом с мертвым профессором и поняла, что другого благоприятного момента больше не предвидится.

Она быстро собрала свои вещи и перешла в самое дальнее пустовавшее купе.

В нем она проделала остаток путешествия до конечной станции и вместе с толпой выходящих пассажиров поспешно покинула роковой вагон, ставший прибежищем смерти.

Заза наняла экипаж и попросила возницу доставить ее во дворец.

— Подъезжайте к черному ходу, — попросила она, уверенная, что возница, естественно, примет ее за какую-нибудь служанку, а вероятнее всего, за горничную одной из принцесс.

У калитки, через которую она несколько дней назад покинула дворец, Заза выгрузила свой багаж и тихонько прошла через задний двор, по-прежнему заставленный ящиками и бочками.

Никто не обратил на нее внимания, пока в главном холле она не столкнулась с двумя старшими слугами. Те, разумеется, ее узнали.

— О, ваше высочество! — воскликнули они хором. Они протянули руки к ее багажу, принцесса величественно позволила им это сделать и вместе с ними проследовала наверх в свою спальню.

Заза надеялась, что ей удастся повидать сестру до того, как придется лицезреть графиню Гликсбург. Поэтому она, не задерживаясь в своей спальне, тут же проскользнула в комнату Рейчел.

Та потеряла от радости дар речи, увидев возвратившуюся после странствий беглянку.

— Заза! Ты вернулась! Я не ожидала тебя так скоро!

— Я вынуждена была вернуться раньше времени, — быстро ответила Заза. — Я все расскажу тебе о своих приключениях, но, прежде чем нам кто-нибудь помешает, поведай, что здесь происходило после моего отъезда.

Рейчел рассмеялась.

— Ты не можешь себе представить, какая во дворце разразилась гроза. Папа метал громы и молнии, когда графиня сообщила ему, что ты исчезла. Я думаю, что бедная графиня потом пожалела, что выдала ему твое отсутствие, потому что весь его гнев обратился на нее, а не на тебя. — — Он получил мою записку? — спросила Заза.

— Но только уже после того, как графиня проболталась о твоем бегстве. Так что во всем виноватой оказалась именно она и старшая горничная, которая убирала твою постель.

Заза не могла не усмехнуться.

— В нашем дворце, при всем желании навести порядок, творится путаница. Безвинные оказываются виноватыми. Ну и чем это все кончилось?

— Папа очень сердился. Он пришел ко мне и спросил, куда ты подевалась. Я, конечно, сказала, что ничего не знаю. На что он ответил такими проклятиями, что я не решаюсь их тебе повторить. Он сказал, что прикажет тебя казнить, когда ты вернешься!

Заза состроила гримасу.

— Я уже готова к казни.

— Почему ты не задержалась в Париже? — спросила Рейчел. — Разве тебе не понравилось там?

— Очень понравилось. Париж еще более прекрасен, чем ты его представляешь, — сказала Заза. — Это самое чудесное место на свете.

— Только утром в день твоего приезда я получила твое письмо. Но в нем ты ничего не написала, как развлекалась в Париже.

— Раз ты получила его только утром, значит, ничего не знаешь о том, что я приготовила для тебя. Кое-какие средства я привезла с собой, чтобы помочь тебе выздороветь.

— Я уверена, что они мне помогут. Я уже чувствую себя лучше от того, что ты опять со мной рядом. Я так ужасно скучала о тебе, Заза.

Сестры обнялись и расцеловались.

Потом Заза рассказала ей все, что произошло с ней после бегства из дворца, а Рейчел, затаив дыхание, слушала старшую сестру с широко раскрытыми от изумления глазами.

По окончании повествования, имевшего такой горестный финал, Рейчел, имевшая весьма здравый ум, тотчас же поинтересовалась:

— Ну, если профессор скончался, то как Пьер, даже приехав в Дорн, сможет найти тебя? Ведь теперь все концы отрублены.

— Даже если б профессор был жив, Пьер все равно не смог бы увидеться со мной, — грустно произнесла Заза. — Ведь его даже не пустят во дворец…

Рейчел посмотрела на нее с негодованием.

— Заза, как ты можешь так легко отказаться от своей любви? Конечно, ты должна увидеть его. Нельзя быть такой пессимисткой. Ты сможешь тайком встречаться с ним в саду или встретиться с ним якобы случайно, когда отправишься в город за покупками и скроешься с глаз графини. Не так уж трудно при желании устроить свидание.

— Но даже если мы увидимся, к чему это приведет? — воскликнула Заза. — Даже если Пьер государственный служащий и связан с полицией, между нами все равно преграда, и не ему ли не знать об этом?

— Я думала, что ты любишь его.

— Да, люблю! Я влюблена в него всем сердцем… И уверена, что буду любить его до последнего вздоха, но я знаю, что он не сможет жениться на мне, даже если я попрошу его об этом.

— Как ты можешь так рассуждать? — возмутилась Рейчел.

— Потому что тогда он потеряет свою работу, какая бы она ни была, а если он попытается устроить наш брак здесь, в Мелхаузене, папа запросто засадит его в тюрьму, а потом в кандалах вышлет во Францию.

— На свете есть много стран, и везде есть священники! — возразила Рейчел.

— Как мы сможем жить без денег, в вечном страхе, будучи в розыске как международные преступники? Когда нас поймают, то папа тут же заберет меня обратно, заставит суд и Ватикан признать брак недействительным, а уж меня точно засадит в тюремную башню.

Все это Заза произнесла с горечью и, чтобы не видеть сочувственных глаз сестры, прошла к окну и уставилась печальным взглядом на зеленеющие деревья парка.

— Бесполезно строить какие-нибудь планы, Рейчел. Я уже об этом много думала… Какое-то короткое время я прожила в волшебном мире, и воспоминания об этом останутся со мной до моей кончины.

Рейчел протянула к ней руки.

— Заза! Я не переживу, если эта история не будет иметь счастливого конца. Я хочу, чтобы ты вышла замуж за Пьера. Я хочу, чтобы твоя великая любовь была вознаграждена.

— Нет-нет… ей уже пришел конец. Я вернулась, как ты когда-то остроумно выразилась, в «раскрашенную тюрьму»и второй раз уже отсюда не убегу.

Все последующие дни Заза провела в печали, а в ночной тьме горько плакала, вспоминая о Пьере. Иногда она перебирала в уме, по совету Рейчел, какие-то варианты, чтобы вновь соединиться с Пьером, но ответа на неразрешимые вопросы Заза не находила.

Она могла бы, например, вернуться в Париж и поискать его там, а найдя, уехать куда-нибудь в Англию или Испанию, но согласится Ли он на подобное существование? И так ли уж велика его любовь к ней, чтобы он мог пойти на какие-то жертвы, когда их ждет нужда и вечный страх быть обнаруженными.

Нет, у них нет общего будущего. Но если б хоть прошлое подарило ей больше прекрасных мгновений общения с Пьером! Почему так безжалостно оборвалось ее короткое счастье в Париже?

Заза утыкалась лицом в мокрую от слез подушку, жалея о том, что ей мало что будет вспомнить в будущей тусклой жизни, которая ожидала ее.

Может быть, она совершила ошибку, отказав ему в близости, отказавшись стать женщиной в его объятиях? Ведь эта близость стала бы памятником их любви.

Заза очень мало знала об отношениях мужчин и женщин, смутно представляла, что они хотят от них. Она знала только вкус губ Пьера и какое-то напряжение и боль в груди, когда она думала о нем. Этот мир чувств и страстей еще должен был открыться перед девушкой в будущем.

Подойдя к дверям музыкальной комнаты, графиня Гликсбург произнесла:

— Если ваше высочество действительно намеревается поупражняться в игре ближайшие полчаса, я займусь своими делами. Как вам известно, у меня много других забот. Не соизволите ли вы дать мне честное слово, что не покинете эту комнату, пока я за вами не вернусь?

— Обещаю вам, — покорно произнесла Заза.

— Итак, вы дали мне честное слово, принцесса! — Графиня была очень сурова. — Не подведите меня, как прежде! Я вернусь ровно через полчаса.

Она удалилась из комнаты, плотно прикрыв дверь, едва удержавшись от искушения запереть принцессу на ключ.

Заза с тоской открыла крышку рояля, думая, сколько потерь ей пришлось понести в последние дни. Навсегда ушел из жизни замечательный вдохновенный ее учитель, который вносил смысл в ее безрадостное существование в унылом дворце. Никто не понимал ее так, как этот старик, и вероятно, навсегда покинул ее мир любимый ею Пьер Бувье.

«Но Пьер жив! Он все равно где-то рядом, Пьер сможет дать мне то, что когда-то дарил мне профессор. Вернись ко мне, Пьер'»— посылала она мысленный призыв.

Пальцы ее обрушились на клавиши рояля, словно музыка могла позвать Пьера к ней, во дворец.

Но первый порыв ее быстро угас, пальцы теперь скользили по клавишам механически, и все вдохновение ее исчезло.

Когда графиня вернулась, Заза покорно встала и закрыла крышку рояля.

— Вам не придется завтра заниматься музыкой, да и все ближайшие дни тоже, моя принцесса, — заявила графиня с некоторым злорадством в голосе.

— Почему? — поинтересовалась Заза.

— Разве вы забыли, что принц Аристид прибывает в Мелхаузен с государственным визитом?

Это событие как-то улетучилось из памяти Заза, да и теперь она отнеслась к сообщению графини Гликсбург с удивительным для самой себя равнодушием. Конечно, она знала, что принц обязательно должен явиться, но ее собственные мысли и охватившее ее горе настолько отвлекали девушку от будущего замужества, что это величайшее событие в истории Мелхаузена, а главным образом в ее жизни, совсем не трогало принцессу.

Однако после того, как графиня Гликсбург проводила Марию-Селесту в комнату сестры и удалилась, ей пришлось поделиться новостью с Рейчел.

— Ты знаешь, что принц Аристид приезжает завтра?

— Я давно об этом знала, но не хотела напоминать тебе. Я думала, что это повергнет тебя в еще большую печаль, — сочувственно сказала Рейчел.

— Более несчастной, чем теперь, я уже не могу стать, — покачала головой Заза. — Как ты считаешь, Рейчел, Пьер уже приехал в Дорн и узнал, что профессор умер? Может быть, он разыскивает меня?

— А почему бы тебе не съездить в дом профессора и не узнать, появлялся ли там Пьер? Вполне возможно, что там есть родственники, которые скажут, что кто-то интересовался тобой, — разумно посоветовала младшая сестра.

— Ты не подумала, что графиня запретит мне подобный визит? — возразила Заза. — Папа даже не разрешил мне присутствовать на его похоронах и уж вряд ли позволит навещать его дом.

Великий герцог был настолько жесток, что не разрешил дочери проводить знаменитого музыканта в последний путь, хотя она умоляла его об этом.

— Похороны — это не для женщин, — строго сказал он. — И к тому же он был всего лишь твоим преподавателем музыки, и не более того.

— Что ты об этом знаешь? — в сердцах вскричала Заза. — Он был моим истинным учителем!

Но отец, не дослушав ее, отвернулся и отправился по своим делам.

— Ты можешь ограничиться письменным выражением соболезнования его родственникам, — бросил он на ходу отрывистым небрежным тоном, каким он теперь разговаривал с дочерью после ее возвращения.

Но все же он принял ее объяснения, когда удосужился их выслушать, что она гостила эти дни у одной из своих бывших гувернанток, потому что хотела обдумать будущие свои обязанности в качестве супруги владетельного принца Аристида.

— О чем тут думать? — усмехнулся в ответ отец. — Тебе повезло, что у тебя появился жених из такой замечательной страны. Я бы отдал многое, чтобы наш Мелхаузен располагался в столь благодатных краях, немного южнее, и мы бы не страдали от холода, как в эту зиму.

— Я не столько думала о стране, сколько о человеке, который ею правит, — нашлась Заза, но отец только пренебрежительно фыркнул в ответ и прекратил этот разговор.

Сейчас она не чувствовала ни испуга, ни волнения от предстоящей встречи с принцем Аристидом. Она как бы отрешилась от реальности. В таком состоянии Заза пребывала с первого дня после возвращения во дворец.

Какая разница, как он выглядит, какой он человек и что вообще интересует его в жизни? Для нее самой будущая жизнь представлялась беспросветной и не вызывала никакого желания строить какие-то планы.

Конечно, она будет продолжать жить, и в то же время девушка как бы не ощущала себя живой. Уже никогда ее сердце не забьется радостно, как прежде.

— Ободрись, Заза, — просила сестру Рейчел. — Все равно свадьбы не избежать, хотя, разумеется, для тебя это будет тяжелым испытанием. Но вполне вероятно, что во дворце принца тебе будет легче дышаться, чем здесь. По крайней мере, там не будет папочки, который так любит делать тебе выговоры.

Заза ничего не ответила, и Рейчел, чтобы хоть как-то развеять тоску любимой сестрицы, поделилась своей маленькой тайной.

— А ты знаешь, что я рассчитываю присутствовать на твоем венчании? Я надеюсь, что смогу быть подружкой невесты.

Последние слова сестры привлекли внимание Заза.

— Что ты хочешь этим сказать? — удивилась она. — Неужели ты уже чувствуешь себя лучше?

— Сегодня утром, когда я проснулась, то ощутила в себе силы встать с кровати. И я осмелилась это сделать и даже смогла прогуляться по комнате. Потом я подумала, что даже сама смогу одеться и выйти в сад, но испугалась, что во дворце поднимется такой переполох…

— Ты действительно почувствовала улучшение? — прервала ее Заза, не веря в случившееся чудо.

— Честное слово! Можешь мне поверить!

— Да и выглядишь ты действительно получше, — заметила Заза. — У тебя на щеках появился румянец. Рейчел расплылась в довольной улыбке.

— Я уверена, что лекарство, которое ты привезла из Парижа, начало действовать.

— И конечно, диета тоже помогла, — тут же добавила Заза.

Шеф-повар дворца был очень удивлен, когда старшая принцесса продиктовала ему новое меню для своей младшей сестренки. Он пытался было возражать, но она убедила его, как важен для здоровья Рейчел крепкий бульон, а также блюда из печенки.

Она польстила самолюбию повара, заставив того поверить, что он просто волшебник и величайший в мире мастер по приготовлению блюд из печени, и повар привлек все свое воображение и действительно проявил чудеса изобретательности.

Теперь, глядя на сестру, Заза с радостью наблюдала явные признаки улучшения здоровья Рейчел — кожа девочки не выглядела такой бледной, в жестах ее появилось больше энергии.

— А как твоя спина? — спросила она.

— Она болит гораздо меньше. О, Заза, я чувствую, что действительно выздоравливаю. Я буду благодарить бога каждый день и тебя за то, что ты проявила такую храбрость и отправилась в Париж.

— А я срочно напишу другу доктора Саше, чтобы он прислал нам еще дополнительно костного порошка. Боюсь, что наши запасы уже подходят к концу.

— И я смогу быть твоей подружкой на свадьбе?

— Я откажусь идти под венец до тех пор, пока ты не будешь в силах выполнить эту обязанность.

Сказав это, Заза тут же подумала, что это, вероятно, поможет ей оттянуть хоть ненадолго роковой день венчания с принцем Аристидом. Все-таки желание младшей сестры присутствовать на ее свадьбе — вполне уважительный повод для такого сурового папаши, как владетельный герцог Мелхаузена.

Хотя, разумеется, неделя-другая выигрыша во времени ничего не переменит в ее судьбе.

Чтобы не портить настроения сестре, Заза бодро произнесла:

— Как будет чудесно иметь тебя подружкой на свадьбе Так что ты уж постарайся выздороветь. Мы выберем тебе самое красивое платье, и все будут смотреть больше на тебя, чем на невесту.

— Мне бы этого очень хотелось, — призналась Рейчел, — но такого все-таки не будет, потому что, дорогая Заза, ты гораздо красивее меня, даже если я надену самый роскошный наряд.

Заза наклонилась, чтобы поцеловать сестру, подумав при этом, что на свете есть только один человек, ради которого ей хотелось бы выглядеть красивой. А так как он никогда не увидит ее больше, то и собственная внешность уже мало интересовала девушку.

Она позволила графине-воспитательнице выбрать для нее платье, в котором ей придется предстать завтра на приеме перед принцем.

Великий герцог намеревался встретить жениха на вокзале, а когда ему намекнули, что желательно, чтобы его сопровождала и принцесса, он резко заявил, что от женщин мало пользы на таких важных церемониях, и нечего принцессе путаться под ногами, и что принц может увидеть невесту во дворце, после того как пышный кортеж монархических особ проедет по городу.

Как обычно, придворные с молчаливым поклоном восприняли это странное решение великого герцога.

Заза, однако, не нашла в этом ничего странного. Герцог смертельно боялся всяческих провокаций и не желал подвергать риску свою дочь. Кроме того, он хотел доставить двойное удовольствие жителям столицы, потому что зрелище герцогского кортежа, а на следующий день появление на публике жениха и невесты как бы удлинят праздник. А для подданных его не было, пожалуй, большего удовольствия, чем лишний раз полюбоваться на обряженных в роскошные одежды коронованных особ.

Чем дольше будет длиться празднование в Мелхаузене, тем меньше умы его граждан будут заняты проблемами, волнующими умы обитателей соседней свободолюбивой Франции.

Заза внимательно следила за газетами с тех пор, как приехала домой. То, о чем предупреждал Пьер, случилось и занимало полосы всех газет, даже тех, которые обычно писали только о внутренних событиях Мелхаузена.

Сенсационное убийство французского президента повергло великую страну в шок, и правительство, а также полиция Парижа решили немедленно предать суду всех известных теоретиков анархизма и доказать, что они несут прямую ответственность за совершенные злодеяния.

Заза прочитала о том, что дома подозреваемых были подвергнуты обыску и произведено множество арестов. За решеткой оказался и Эмиль Пужье, которого должны были судить в ближайшее время.

По этому поводу отец Заза как-то за обедом выразился кратко и сурово:

— Чем скорее все эти негодяи положат голову под гильотину, тем лучше. Французское правительство проявило слабость, и за это ему нет прощения. Если у меня в Мелхаузене взорвется хоть одна хлопушка, я отправлю на гильотину любого, хоть как-то причастного к взрыву.

Заза прекрасно знала, что за этими грозными заявлениями и жестокими угрозами кроется его страх. На самом деле она думала, что бороться насилием против насилия — не лучший способ его победить. Но, конечно, вслух девушка не стала высказывать эти мысли перед отцом.

Она была согласна с министрами отца, которые считали, что церемония бракосочетания в Мелхаузене отвлечет умы граждан их герцогства от анархических поползновений.

Все в Дорне ждали этого шумного и грандиозного события, и только главное действующее лицо, сама невеста не испытывала по этому поводу никакой радости. Однако ей не оставалось ничего другого, как смириться с обстоятельствами, и поэтому Заза, облачившись в парадное платье с помощью графини Гликсбург и многочисленных горничных, отправилась в зал для приемов ждать в окружении придворных, когда торжественный кортеж прибудет во дворец.

Принцесса надеялась, что никто не заметил, что она выглядит на удивление спокойной, даже равнодушной, что на лице ее мертвенная бледность, а под глазами темные круги.

Заза предполагала, что женщины, шепчущиеся за ее спиной, воспринимают принцессу как символ монархической власти, а не как обыкновенную девушку со своими желаниями и чувствами.

Пока она делала то, что от нее ждали, никто не требовал от нее большего, словно она была неодушевленной механической куклой или музыкальной шкатулкой, которая играла заданную, всем известную мелодию, когда кто-то включал ее.

Всю прошлую ночь Заза проплакала, вспоминая Пьера, и сейчас была измучена до предела. Если все предыдущие дни по возвращении из Парижа она провела как бы в летаргическом сне, то теперь душа ее вновь тосковала, а каждый нерв буквально кричал от боли.

«Пьер, Пьер!»— захлебывалась она в рыданиях в сумраке своей спальни. Она чувствовала, как будто какая-то неведомая сила увлекала ее в ад, где не было ни света, ни надежды.

Заза встала с головной болью и ощутила, что на нее как бы надели прозрачный колпак и что бы ни сказал или ни сделал принц Аристид, до ее сознания это не дойдет. Если бы он даже вдруг отказался встретиться с ней по прибытии во дворец и все пришли в изумление, то она бы осталась совершенно равнодушной.

Ее размышления прервал взволнованный голос графини Гликсбург. Та уже некоторое время что-то шептала ей на ухо, но принцесса никак на это не реагировала.

— Прошу прощения, графиня, — Заза пришлось извиниться перед воспитательницей. — Что вы сказали?

— Я сказала, — произнесла графиня уже несколько рассерженно, — что их высочества уже прибыли во дворец.

Заза огляделась и увидела, что все придворные и их жены выстроились в две длинные шеренги по обе стороны ковровой дорожки, ведущей от входа к тронному помосту.

Сама девушка стояла на этом помосте, ожидая отца и жениха. Здесь, на глазах у всех, произойдет ее первая встреча с будущим мужем.

Огромные хрустальные люстры заливали это самое большое и красивое помещение дворца ослепительным светом. В дальнем конце зала послышался невнятный взволнованный шепот, и графиня с придыханием заявила:

— Они уже здесь.

Внезапно Заза почувствовала неодолимое желание, убежать отсюда. Она не хотела встречаться с принцем, с человеком, за которого должна выходить замуж и который, несомненно, тоже не хочет связать свою судьбу с нею. Ведь они чужие люди и такими же чужими людьми и останутся.

«Монархисты правы — все монархии должны быть сметены!»

И тогда она станет обычной девушкой, имеющей право на любовь и личное счастье, на замужество с любимым человеком, а не будет марионеткой, разряженной куклой, выставленной напоказ для удовлетворения любопытства публики и обязанной производить на свет наследников, таких же обделенных личным счастьем детей, как она сама.

«Если бы у меня сейчас была бомба, я бы, честное слово, швырнула бы ее в толпу!»— такая безумная мысль мелькнула в голове Заза. Но она прекрасно знала, что никуда не убежит, а тем более не совершит такого ужасного поступка.

Всю жизнь в ней воспитывали чувство долга по отношению к своей стране и обществу, в котором она живет. И какие бы чувства Заза ни испытывала, она знала, что поступит именно так, как от нее ожидают.

На какой-то момент Заза прикрыла глаза и представила Пьера, обнимающего ее. Его сильные руки, способные поднять ее к небесам, и губы, возбуждающие в ней неземное блаженство. Потом она услышала звяканье шпор на отцовских сапогах, когда он шагал по красному ковру, и такой же звук издавали шпоры принца, и все это сопровождалось шуршанием шелковых юбок дам, приседающих в реверансе.

Они уже, наверное, близко… Вот они уже вступают на помост.

— Разрешите представить вам мою дочь Марию-Селесту, — услышала Заза голос отца.

Она присела в глубоком реверансе, опустив глаза в пол. У нее не было желания смотреть в лицо мужчине, если это не был тот, кого она любит.

— Для меня великая честь познакомиться с вашим высочеством, — раздался звучный и приятный голос.

Затем его рука коснулась руки девушки, и она ощутила сквозь лайковую перчатку прикосновение его сильных пальцев, и, выпрямившись с грациозностью после реверанса, принцесса застыла в полной неподвижности.

Глаза Пьера смотрели в ее глаза, его лицо было перед нею, рука Пьера касалась ее руки!

Он был изумлен не меньше, чем она. Они смотрели друг на друга в полной растерянности, чувствуя себя так, словно весь окружающий мир перевернулся вверх дном, что Земля перестала вращаться, что все посторонние звуки исчезли и что они могут видеть и слышать только друг друга.

Казалось, что это состояние продолжалось очень долго. Откуда-то издалека до Марии-Селесты все-таки донеслись слова отца.

— Вы должны, дочь моя, приветствовать его высочество принца Аристида и оказать ему гостеприимство в нашем Мелхаузене.

Она понимала, что отец удивлен, что принцесса забыла произнести ритуальное приветствие, которое он столько раз накануне репетировал со своей дочерью.

Но Заза не могла думать ни о чем другом, кроме того, что Пьер здесь, рядом, что он смотрит на нее расширенными от удивления глазами и что он потерял дар речи так же, как она сама.

Только одна мысль занимала их обоих. Только одна… Они вновь нашли друг друга!

Заза крадучись пробиралась по бесконечным коридорам дворца, где газовые рожки были притушены, а многие совсем не горели.

Она проскользнула через черный ход, чтобы избежать появления в главном вестибюле, где мог дежурить ночной дворецкий.

Добравшись до анфилады гостиных для приемов, располагавшихся на цокольном этаже, девушка торопливо пробежала по ним и распахнула одно из высоких французских окон, которые вели в закрытый от посторонних глаз уютный садик.

Сюда не заглядывали даже дворцовые стражники, постоянно несущие караул.

Заза подошла к фонтану, украшавшему центр круглой лужайки, и тут же из густой тени ей навстречу появилась мужская фигура.

— Пьер!

Она выдохнула это имя в величайшем возбуждении, и дальнейшая речь ее была почти совсем бессвязной.

— Это не может быть правдой… — шептала она, — это сон… Немыслимо, что вы здесь, рядом со мной!

— И у меня в голове царит полный сумбур, — честно признался он. — И я мысленно повторяю те же самые слова. Как могла принцесса Мария-Селеста превратиться в мою любимую, обожаемую Заза, которую безуспешно и с отчаянием в душе я разыскивал все это время после того, как мы расстались в Париже.

— Вы действительно искали меня? — робко поинтересовалась Заза.

— Я все расскажу вам буквально через минуту, — пообещал Пьер, — но сначала я хочу убедиться, что вы реальность, что я не грежу и что Мария-Селеста и есть та самая очаровательная свободолюбивая девушка, которую я целовал на набережной Сены.

Говоря это, он протянул руки, обнял Заза и крепко прижал к себе.

— Вы разрешите мне провести небольшой опыт?

Она согласно кивнула, хотя не знала, что он имел в виду.

И тут его губы встретились с ее губами.

Заза окончательно уверилась, что перед ней ее милый Пьер, потому что вкус его поцелуев был тот же самый, что и в прекрасном городе Париже. Только сейчас поцелуи были более страстными, и ее охватил еще больший восторг, потому что они оба были на седьмом небе от счастья, когда, казалось, потерянное ими, оно навеки вернулось к ним.

Их поцелуи становились все жарче, и она утеряла ощущение и времени и пространства, будто бы он подхватил ее и унес в небо, и вот уже звезды совсем близко.

Так продолжалось довольно долго, а потом Пьер бережно усадил ее на скамью, полускрытую среди экзотических цветов, заполняющих этот маленький сад. Но их руки были по-прежнему сплетены — он не мог оторваться от нее.

— Я думала, что уже никогда… никогда не увижу вас опять, — произнесла Заза дрожащим голосом, и на мгновение к ней вернулись все ее прежние страхи.

— Я тоже так думал, и особенно последние дни были для меня полны горечи. — отозвался принц. — Я поручил самому доверенному из своих слуг перевернуть весь Дорн вверх дном, но он смог обнаружить только племянницу профессора, женщину лет за тридцать, и, которая, как он доложил, выглядела весьма буднично, невзрачно и совсем не походила на мою возлюбленную Заза. У принцессы вырвался радостный смех.

— А я ездила по паспорту Габриэль Дюмон, и, представьте, никто не удосужился повнимательнее всмотреться в документы. л; — И тогда я в отчаянии решил, что вы, Заза, вообще существо из какого-то иного мира, и вас никогда не было на земле, и вы лишь плод моего воображения.

— Представьте, «что я думала о вас то же самое. А если бы вы все же отыскали меня, то как бы вы поступили?

— Я собирался серьезно поговорить с вами. Она посмотрела на него с интересом. Слегка нахмурившись, он признался:

— Я намеревался попросить вас, моя дорогая, сочетаться со мной морганатическим браком.

— А как же Мария-Селеста?

— Я решил твердо заявить владетельному герцогу, что женитьба на его дочери не входит в мои планы. Конечно, это сильно оскорбило бы вашего отца, да и правительства как Мелхаузена, так и Валуара тут же взвились бы от негодования, но это меня мало заботило.

— И вы… вы думали, что я соглашусь?

— Я очень опасался, что вы откажетесь.

— О, дорогой Пьер! Неужели вы предполагали, что я откажу вам в чем-нибудь?

— Однажды вы мне уже отказали… неужели не помните? — произнес он многозначительно.

Она спрятала свое личико на его плече, испытав смущение.

— Мне нелегко признаться вам, как часто я горько сожалела о том, что была так глупа.

— Нет, вам не в чем себя винить. Вы были абсолютно правы. Я понял ваши чувства, хотя и не сразу. Наша любовь была так прекрасна, и совершенна, и так чиста, что преждевременная близость могла запятнать ее. Вы были абсолютно правы, отказывая мне, дорогая Заза.

Тогда Заза вновь подняла голову и широко открыты ми, полными нежности глазами взглянула на него снизу вверх. А его глаза в лунном свете тоже были большими, несколько изумленными, как будто он видел перед собой сказочное существо.

Ее губы опять требовали поцелуя, но прежде Пьер, слегка улыбнувшись, сказал:

— Но теперь, по-моему, моя драгоценная, в наших отношениях установился полный порядок, мы ведем себя по правилам, и никто не может нас упрекнуть.

— Но я… боюсь, — сказала Заза.

— Боитесь? — удивился он.

— Все так замечательно, что мне просто не верится в реальность происходящего. Слишком уж все хорошо… В любой момент все может обрушиться, под нами может взорваться бомба, потому что… потому что… — тут голос ее жалобно задрожал, — сказкам не место в реальной жизни…

— Ничего подобного, — возразил Пьер. — Мы в силах сделать нашу жизнь чудесной сказкой. Единственный взрыв, который нам угрожает, — это взрыв нашей любви.

— Как хорошо, что вы верите в счастливый конец.

— Конечно, я верю в него, — заявил Пьер. — Потому что я буду защищать вас, заботиться о вас, быть вашим ангелом-хранителем до конца наших дней.

Заза в порыве нежности еще крепче прижалась к нему.

— Как скоро мы можем пожениться? — спросила она. — Я все время откладывала свадьбу, но теперь все изменилось, и я хочу стать вашей… женой.

— Я не намеревался обвенчаться с принцессой Марией-Селестой в Мелхаузене. По законам моего государства, свадьба должна состояться в моей столице. Но теперь; конечно, я готов хоть завтра идти под венец.

— Тогда мы оба должны поговорить с моим отцом. После того исчезновения из дворца, когда я была в Париже, он стал холодно относиться ко мне, ожидая, видимо, любой выходки. Так что, думаю, мой папаша будет просто счастлив передать меня на попечение мужа.

Принц согласно кивнул, а Заза тут же поинтересовалась:

— Но вы, Пьер, до сих пор не сказали мне, что вы делали в Париже и в чем заключалась ваша работа на полицию.

— Нам вообще предстоит еще многое узнать друг о друге, — сказал Пьер. — Сейчас, когда я обнимаю вас, то чувствую огромное облегчение от того, что мне не придется выдержать бой со своим собственным премьер-министром и государственным советом. Когда я объявил им, что собираюсь заключить морганатический брак, они пришли в такой ужас и так разгневались, что тут же подали в отставку всем кабинетом.

— И все-таки вы не ответили на мой вопрос, — настаивала Заза.

— Все очень просто. Я предложил помощь французским властям, которые находились в паническом состоянии из-за атак анархистов А поводом для этого послужило то, что я был причастен к символизму.

— Какая здесь может быть связь?

— Я знал, что анархисты используют символизм как прикрытие для своих тайных сборищ в Париже и других европейских городах. А так как я пользовался некоторой известностью на юге Франции благодаря своим стихам, президент, с которым я был хорошо знаком и чью кончину я оплакиваю до сих пор, попросил меня узнать, какая из организаций этих людей представляет реальную опасность для конституционного строя.

Пьер горестно вздохнул и продолжил:

— Сади Карно был удивительно справедливым и великодушным человеком. Он не желал, чтобы пострадали те, кто не приносит никакого вреда обществу, и всей душой ратовал за свободу слова и свободу мысли. Его взгляды были сродни взглядам вашего уважаемого учителя.

Заза с восхищением посмотрела на Пьера.

— Как вы храбры, Пьер Если бы такие личности, как Пужье, Лорен и Бюссе, заподозрили вас, та не преминули бы… — чу она осеклась.

— Да, конечно. Они бы избавились от меня немедленно! — согласился Пьер. — Но немного риска всегда присутствует в нашей жизни, делает ее более интересной. Кроме того, с некоторыми суждениями, высказываемыми символистами, я был полностью согласен.

— Вы тоже ратуете за свободу мысли?

— Да, я верю в эти идеалы… — И тут он улыбнулся. — Я целиком за свободу, но не за абсолютную. Во всяком случае, хорошенькие и неопытные молодые девушки должны пользоваться свободой в разумных пределах.

— И вы собираетесь запереть меня в золоченую клетку? — с недоверием спросила Заза. — Если так… то я откажусь… выйти за вас замуж.

— Неужели я позволю вам сделать это? — спросил Пьер, крепче обнимая ее. — Поверьте, что после того, как я нашел вас, я уже не позволю вам убежать от меня никогда.

Он прижимал ее к себе так сильно, что Заза ощущала биение его сердца. А ее сердце билось точно в такт с ним, и ей показалось, что они превратились в единое существо.

И все-таки ей захотелось проявить какую-то свою волю, и она невнятно пробормотала:

— Я бы хотела после нашего замужества, », иметь право на некоторую свободу мышления.

— Вполне возможно, что я разрешу вам иногда совершать эксцентричные поступки, — с усмешкой произнес Пьер, — но… — Он сделал паузу, — никогда больше я не позволю вам гулять по Парижу одной или в сопровождении беспомощного старика, который не в состоянии следить за такой хорошенькой девицей. А уж тем более не разрешу целоваться вам на берегу Сены с незнакомыми молодыми людьми.

— Это нечестно, — запротестовала Заза. — Вы же знаете, что я не целовалась ни с кем до вас. И вы знаете… что я позволила вам поцеловать себя только потому… что я принадлежала вам уже до этого полностью.

— Неужели вы сразу влюбились в меня? — спросил он, и в голосе его не было иронии. Наоборот, ему нравилась ее искренность.

— Разве вы не поняли этого сразу? Я стала частью вас, как только увидела вас впервые. А когда мы расстались, я ощутила, что все во мне умерло.

В ее голосе слышалась такая боль, что ему ничего не оставалось сделать, как покрыть поцелуями ее лоб, щеки и снова коснуться ее губ.

— Мне кажется, что я любила вас еще до нашей встречи миллион лет. Неужели вы подумали, что я раздаю так легко свои поцелуи?

— Нет-нет, дорогая, я так не подумал. Но предупреждаю, что буду очень ревнивым мужем. Если вы взглянете на какого-либо мужчину своим чарующим взглядом, то тут же я заключу вас в одну из башен своего замка, и вы будете встречать рассветы и закаты только через решетку. А я лично буду приносить вам пищу… И никаких служанок и наперсниц.

Заза радостно рассмеялась.

— Это будет самое сладостное заключение. Ни один узник на свете не мечтал бы о таком счастье. Я хочу видеть только вас и больше никого.

— Если это правда, если ваша любовь настолько сильна, то я просто унесу мою Заза на руках прочь отсюда в свое герцогство Валуар, и не будет никакой свадьбы, освященной римской церковью, и пусть негодуют граждане Мелхаузена, лишенные угощения и развлечений.

— Папа будет в ярости! — воскликнула Заза, но тут же перестала думать об этом, когда вновь почувствовала прикосновение его губ.

— Я люблю тебя, я люблю тебя безумно… — шептал Пьер. — Какое чудо, что на месте Марии-Селесты оказалась ты, Заза!

— А вместо принца Аристида я обрела тебя, мой возлюбленный Пьер!

И когда он снова попытался ее поцеловать, она еще успела прошептать:

— Как мне повезло, что я попала в Париж!

Content

Барбара Картленд
Волнующее приключение

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7