Карвер Раймонд

Третье, что свело в могилу моего отца

Раймонд Карвер

Третье, что свело в могилу моего отца

Я вам скажу, что моего отца свело в могилу. Третье - это Лопух, то, что Лопух умер. Первое, конечно, - Пёрл-Харбор. Второе - переезд на ферму моего деда под Венатчи. Там-то отец и окончил свои дни, хотя, видно, они и так уже были сочтены.

За смерть Лопуха мой отец винил лопуховскую жену. Потом он в этом винил рыбу. И в конце концов винил себя, потому что сам показал Лопуху объявление на задней обложке "Полей и Ручьев": "доставка живого черного окуня в любую точку США".

Заскоки у Лопуха начались после того, как он завел себе рыбу. Из-за рыбы Лопух стал на себя не похож. Так говорил отец.

Я сроду не знал, как зовут Лопуха по-настоящему. Если кто-нибудь и знал, я ни разу не слышал. Тогда он был для меня Лопух, так он мне и до сей поры помнится - как Лопух. Мужичонка он был морщинистый, плешивый, малорослый, но руки-ноги у него были сильные. Если он улыбался - что бывало нечасто, - из-под растянутых губ высовывались коричневые выкрошенные зубы. И лицо у него делалось коварное.

Его водянистый взгляд был вечно прикован к вашим губам, когда вы с ним разговаривали, а когда не разговаривали - фиксировался на каком-нибудь нессобразном участке вашего тела.

Не думаю, чтобы он был по-настоящему глухим. По крайней мере, больше притворялся. Но разговаривать он точно не мог. Это уж сто процентов.

Глухой не глухой, а с двадцатых годов Лопух был разнорабочим на лесопилке.

Компания "Каскад Ламбер", Якима, штат Вашингтон. В те годы, когда я его знал, он исполнял обязанности уборщика. И за все это время я ни разу не видел, чтобы он оделся как-то по-другому. Всегда - фетровая шляпа, рабочая рубаха цвета хаки и полотняная куртка поверх комбинезона. В нагрудных карманах он постоянно таскал рулоны туалетной бумаги, поскольку ему полагалось чистить и снабжать всем необходимым туалеты. Дел хватало, учитывая, что ночная смена после походов в удобства утаскивала домой в коробках для завтрака по рулону-другому.

У Лопуха всегда имелся при себе фонарик, хоть и работал он в дневную. Еще он носил с собой гаечные ключи, отвертки, пассатижи, изоленту - все, что бывает у наладчиков. Ну, за это Лопуха подкалывали, мол, вечно таскает с собой все подряд. Из тех, кто Лопуха подкалывал, особо отличались Карл Лоу, Тэд Слэйд и Джони Вейт. Но Лопуху это все было как об стенку горох. Думаю, он притерпелся.

Мой отец над Лопухом не смеялся никогда. Я, во всяком случае, ничего подобного не слышал. Отец был человек крупный, плечистый, коротко стриженный, с двойным подбородком и объемистым пузом. Лопух все таращился на его пузо. Придет, бывало, в точильню, где отец работал, сядет на табуретку и смотрит на отцовское пузо, пока тот обрабатывает пилы на больших точильных кругах.

У Лопуха был дом не хуже, чем у людей. Такая крытая толем избушка возле реки, милях в пяти-шести от города. А в полумиле за домом, на краю выгона, был карьер, где раньше, когда штат строил дорогу, добывали щебенку. Три таких здоровенных ямы, которые с годами наполнились водой.

Пруд получился глубокий. И выглядел мрачновато.

У Лопуха был не только дом, но и жена. Намного моложе Лопуха и, говорят, путалась с мексиканцами. Отец говорил, что такое мелют пустобрехи, вроде Лоу, Вейта и Спэйда.

Баба она была невысокая, полненькая, с маленькими блестящими глазками. Когда я ее впервые увидел, я увидел эти глаза. Это случилось, когда мы с Питом Дженсеном ездили кататься на великах и остановились возле лопуховского дома попросить воды.

Когда она открыла дверь, я ей сказал, что я сын Дэла Фрейзера.

Я сказал:

- Он работает вместе с... - И тут до меня дошло. - ...ну, с вашим мужем. Мы тут катались и подумали, можно у вас попросить попить?

- Подождите здесь, - сказала она.

Потом вышла, держа в каждой руке по маленькой жестяной кружке с водой. Я осушил свою одним глотком. Но больше она не предложила. Смотрела на нас молча. Когда мы стали опять усаживаться на велики, отошла к крыльцу.

- Если б у вас, ребятишки, машина была, я бы, может, с вами прокатилась.

Она улыбнулась. Для такого рта зубы казались крупноваты.

- Поехали, - сказал Пит. И мы поехали.

Мест, где можно поудить окуня, в нашей части штата немного. Водится форель, в основном - радужная. Немного ручейной и калифорнийской в горных речках, да серебристая в озере Римрок и в Синем озере. Вот, в общем-то, и все. Разве что в конце осени заходят в некоторые реки на нерест лосось и голец. Хотя если ты рыбак, сидеть сложа руки не приходится. На окуня же никто не ходил. Среди моих знакомых было полно таких, кто если и видел окуня, то только на картинке. Однако отец мой на окуней насмотрелся, когда рос в Аризоне и Джорджии, и на лопуховскую рыбу имел большие виды. Поскольку Лопух был корешем.

В тот день, когда привезли рыбу, я ходил в город, в бессейн. Помню, только вернулся - и тут же опять убежал. Потому что папка собирался помочь Лопуху с рыбой. Грузовая почта доставила три аквариума из Батон-Ружа, штат Луизиана.

Мы поехали на лопуховском пикапе: папка, Лопух и я.

Аквариумы на поверку оказались тремя бочками, упакованными в клети из сосновых досок. Они стояли за депо, и каждую отцу с Лопухом пришлось поднимать вдвоем, чтобы погрузить в кузов.

Лопух ехал по городу очень осторожно и так же осторожно ехал до самого дома.

Через свой двор он проехал без остановки. И затормозил только в футе от пруда. К тому времени почти стемнело, поэтому фары он выключать не стал и вынул из-под сиденья молоток и монтировку. А потом они с отцом подтащили клети поближе к воде и стали обдирать первую.

Бочка внутри клети была обернута мешковиной, а в крышке имелись дырочки величиной с десятицентовик. Крышку сняли, и Лопух посветил внутрь фонариком.

Казалось, в воде сновал миллион мальков окуня. Зрелище ошеломительное, будто на поезде привезли маленький океан.

Лопух подкантовал бочку к кромке воды и опрокинул ее. Вынул фонарик и посветил в пруд. Но там уже ничего видно не было. Только слышалось кваканье лягушек, но после заката их всегда слышно.

- Давай, я остальными займусь, - сказал отец и протянул руку, будто собирался взять у Лопуха из комбинезона молоток. Но Лопух отступил и помотал головой.

Он вскрыл оставшиеся клети сам, оставив на одной темные капли крови, потому что ободрал об нее руку.

C того вечера Лопух стал другим.

Больше никого к себе не пускал. Обнес забором выгон, а потом обнес колючей проволокой под током еще и пруд. Говорили, что этот забор съел все его сбережения.

Конечно, после этого отец с Лопухом знаться перестал. С тех самых пор, как Лопух его обломил. Не по части рыбалки, заметьте, ведь окуньки-то были совсем крохотные. Но он и посмотреть на них не дал.

Как-то вечером через два года после этого отец работал допоздна. Я понес ему еду, термос чая со льдом, и застал за разговором с Сидом Гловером, наладчиком.

Входя, я услышал, как он говорит:

- На него посмотришь, так можно подумать, что он женат на этих рыбах.

- Как послушать, - сказал Сид, - он бы лучше этим забором дом свой огородил.

Тут папка увидел меня, и я заметил, как он Сиду знак глазами сделал.

Но через месяц отец Лопуха дожал. В смысле, сказал Лопуху, что нужно, мол, слабую рыбу прореживать, чтобы остальной было вольготнее. Лопух стоял, уставясь в пол, и подергивал себя за ухо. Папка сказал, что сам приедет завтра и займется, потому что уже пора. Лопух, в общем-то, и не согласился. Просто не сказал "нет", только и всего. Только еще подергал себя за ухо.

Когда папка в тот день вернулся с работы, я уже его поджидал. Достал его старые блесны на окуня и проверял пальцем тройные крючки.

- Собрался? - крикнул папка, выскочив из машины. - Я - в туалет. А ты пока загружайся. Можешь сесть за руль, если хочешь.

Я свалил все на заднее сиденье и пробовал руль, когда он вышел из дома в рыбацкой шляпе, жуя, с ломтем пирога в руке.

Мать стояла в дверях, глядела на нас. Женщина она была светлокожая, ее белокурые волосы были схвачены на затылке в тугой узел заколкой со стразами. Даже не знаю, погуливала она в те счастливые денечки, или нет, да и как она вообще жила, не знаю.

Я снял машину с ручника. Мать посмотрела, как я переключаю скорости, а потом, так и не улыбнувшись, ушла в дом.

Погода стояла отличная. Мы открыли все окна, чтобы проветриться. Переехали через мост Мокси и свернули на запад, на слейтеровскую дорогу. По обеим сторонам бежали поля люцерны, потом начались кукурузные. Папка свесил руку за окошко.

Позволили ветру отдувать ее назад. Он был весь как на иголках, я видел.

Очень скоро мы затормозили возле лопуховского дома. Вышел Лопух в своей шляпе.

Его жена глядела в окно.

- Сковородку приготовил? - заорал отец Лопуху, но тот только стоял, не спуская глаз с машины.

- Эй, Лопух! - крикнул папка. - Эй, Лопух, удочка твоя где, Лопух?

Лопух дернул головой. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, смотрел то в землю, то на нас. Прижал нижнюю губу языком и принялся пинать землю ботинком.

Я вскинул на плечо садок. Протянул отцу удочку и взял свою.

- Готовы? - спросил папка. - Эй, Лопух, мы готовы?

Лопух стащил с себя шляпу и запястьем той же руки утер лоб. Резко повернулся, и мы пошли за ним по топкому выгону. Примерно через каждые двадцать футов из дебрей травы, росшей по старым колеям, выскакивал бекас.

На краю пастбища земля плавно пошла под уклон и стала сухой и каменистой. Тут и там виднелись кустики крапивы и чахлые дубки. Мы свернули вправо по старой автомобильной колее, прошли через поле молочая, вымахавшего нам по пояс. Сухие стручки на верхушках стеблей сердито трещали, когда мы по нему пробирались.

Тут-то я и увидал за плечом Лопуха отблеск воды и услышал, как папка крикнул:

- Господи! Вы посмотрите!

Но Лопух замедлил шаг и все держал руку у лба, то сдвигая, то поправляя шляпу, а потом и вовсе остановился.

Папка сказал:

- Ну, что скажешь, Лопух? Любое место подойдет? Где, по-твоему, сядем?

Лопух облизнул нижнюю губу.

- Ты что, Лопух? - спросил папка. - Пруд твой или как?

Лопух смотрел куда-то вниз и стряхивал муравья с комбинезона.

- Ну ты черт! - выдохнул отец. Вытащил часы. - Если ты не передумал, давай-ка примемся за дело до темноты.

Лопух засунул руки в карманы и снова повернулся к пруду. Зашагал. Мы двинулись следом. Теперь уже завиднелся весь пруд. По всей поверхности воды расходились круги - то поднималась рыба. То и дело окунь выпрыгивал целиком и снова шлепался в воду.

- Господи боже мой! - услышал я голос отца.

Мы подошли к пруду на открытом месте - там было что-то вроде пляжа из щебня.

Папка кивнул мне и присел на корточки. Я сделал то же самое. Он глядел на воду прямо перед собой. Я присмотрелся и понял, что его так ошарашило.

- Боже ты мой, - прошептал он. Окунь кружил стаей штук в двадцать-тридцать, и каждая рыбина тянула не меньше двух фунтов. Они курсировали, то уходя, то возвращаясь, так близко друг от друга, что едва не сталкивались лбами. Когда они проплывали мимо, я видел круглые выпученные рыбьи глаза, глядевшие в нашу сторону. Они снова смывались и снова шли на нас.

Просто сами просились в руки. Не важно, как бы мы их ловили - на корточках или стоя. Рыба о нас и думать не думала. Я вам скажу: зрелище было великолепное.

Долгонько мы просидели, глядя на косяк окуней, так невинно снующих по своим делам. Все это время Лопух потягивал себя за пальцы и озирался по сторонам, будто ждал, что кто-то подойдет. По всему пруду окунь то поднимался, высовывая из воды рыльце, то выпрыгивал целиком, то проплывал у поверхности, высунув плавник.

Папка подал знак, и мы приготовились забрасывать удочки. Меня аж трясло от азарта, доложу я вам. Кое-как отцепил блесну от пробковой ручки своего спиннинга. Я пытался достать крючки, когда почувствовал, как Лопух сдавил мне плечо своими крупными пальцами. Оглянулся, и в ответ Лопух мотнул подбородком в сторону папки. Яснее ясного, чего он хочет: не больше одной удочки.

Папка снял шляпу, потом снова ее надел и подошел к тому месту, где стоял я.

- Давай, Джек, - сказал он. - Все нормально, сын, - давай пока ты.

Я взглянул на Лопуха, прежде чем забросить удочку. Лицо его одеревенело, слюна тонкой струйкой стекала по подбородку.

- Покрепче тяни на себя, когда сукин сын клюнет, - сказал папка. - У этой сволочи рты луженые.

Я отщелкнул рычаг на катушке и выбросил руку вперед. Наживку я закинул добрых футов на сорок. Вода закипела, не успел я еще подмотать.

- Врежь ему! - закричал папка. - Врежь ему, суке! Врежь, как следует!

Я сильно дернул на себя дважды. Окунь действительно был на крючке. Удилище согнулось и дергалось в руках. Папка беспрерывно кричал, что делать.

- Отпусти, отпусти! Пусть походит! Отпусти еще леску! Теперь подматывай!

Подматывай! Нет, дай походить! Ух ты! Ты погляди!

Окунь танцевал на крючке. Всякий раз вылетая из воды, рыбина дергала головой так сильно, что было слышно, как трещит блесна. Потом снова уходила под воду. Но мало-помалу я измотал ее и подвел вплотную. Окунь был огромный - на вид фунтов, пожалуй, шесть-семь. Он лежал на боку обессилевший, с открытым ртом и шевелил жабрами. У меня подгибались колени, я едва стоял на ногах. Но удочку держал прямо, натянув леску.

Папка зашел в воду прямо в ботинках. Но когда он потянулся к рыбе, Лопух запротестовал, замотал головой и замахал руками.

- Ну что еще с тобой такое, Лопух, черт возьми? Мальчишка такого здорового окуня поймал, что я сроду не видал. Не обратно же его выбрасывать, ей-богу!

Лопух не унимался и показывал на пруд.

- Да не дам я пацану выпустить рыбу. Слышишь, Лопух? Пошевели мозгами - - ишь чего выдумал.

Лопух потянулся к моей леске. Тем временем окунь немного очухался. Перевернулся и поплыл. Я заорал и тут же потерял голову: защелкнул стопор и стал тянуть на себя. Окунь рванулся в последний раз изо всех сил.

Тут все и кончилось. Леска лопнула. Я чуть не повалился навзничь.

- Пошли, Джек, - сказал папка и я увидел. Как он хватает свою удочку. - - Пошли, черт его дери, этого дурака, пока я ему не врезал.

В фервале река разлилась.

За первые недели декабря навалило снега, а под Рождество как следует приморозило. Снег держался. Но к концу января задул ветер "чинук".

Как-то утром я проснулся и услышал, как под его ударами гудит дом, а с крыши грохочет капель.

Дуло пять дней, а на третий река начала подниматься.

- Вздулась на пятнадцать футов, - сказал как-то вечером отец, проглядывая газету. - Это на три фута выше, чем нужно для наводнения. Старина Лопух останется без своих милашек.

Я хотел съездить на мост Мокси посмотреть, как поднялась вода. Но отец не пустил. Сказал, наводнение - как наводнение, нечего смотреть.

Через два дня разлив достиг пика, а после вода начала спадать.

Орин Маршалл с Дэнни Оуэнсом и я на велосипедах отправились к Лопуху утром где-то неделю спустя. Поставили велики и пошли через выгон, граничивший с участком Лопуха.

День стоял сырой и ветренный, темные рваные тучи бежали по небу. Земля была насквозь мокрая, и в густой траве мы постоянно наступали в лужи. Дэнни только учился материться и оглашал воздух своими последними достижениями каждый раз, когда вода заливалась ему в ботинки. В конце выгона мы увидели разлив. Вода еще стояла высоко, река не вошла в русло, стремнина омывала стволы деревьев и подъедала почву. Ближе к середине течение было бурным, и время от времени проплывали куст или дерево, торча ветками из воды.

Подойдя к лопуховской изгороди, мы нашли корову, которую прибило к проволоке.

Она вся раздулась, шкура на вид была склизкая и серая. Независимо от размера, это был первый труп, который я видел в жизни. Помню, Орин взял палку и потрогал открытые глаза.

Мы пошли вдоль забора к реке. Близко к проволоке подходить боялись, потому что думали, что она до сих пор под током. Однако на кромке того, что напоминало большой канал, изгородь кончалась. Земля здесь просто провалилась в воду, а вместе с нею и изгородь. Мы перебрались через канал и пошли вдоль нового русла, врезавшегося прямо в участок Лопуха и шедшего к его пруду: оно впадало туда с широкой стороны и, пробив себе выход на другом конце, немного петляло и дальше уже впадало в реку.

Сомневаться не приходилось - большую часть лопуховской рыбы унесло, но и та, что оставалась, могла теперь плыть, куда вздумается.

Потом я заметил Лопуха. Мне было страшно с ним встретиться. Я махнул остальным, и мы пригнулись.

Лопух стоял на дальнем конце пруда у того места, где выходила вода. Он просто стоял, и несчастней человека я не видел сроду.

- Мне-то, конечно, жалко старину Лопуха, - сказал отец за ужином несколько недель спустя. - И ведь сам же, бедняга, виноват. Но как тут за него не переживать.

Дальше папка сказал, что Джордж Лэйкок видел лопуховскую жену в спортивном клубе в компании здоровенного мексиканца...

- ...И это еще цветочки...

Мать резко взглянула на него, потом на меня. Но я продолжал есть как ни в чем ни бывало.

Папка сказал:

- К чертям собачьим, Беа, он уже парень взрослый!

Лопух стал сам не свой. Из мужиков больше ни с кем не общался без крайней надобности. Подкалывать его теперь тоже никто не решался - с тех пор, как он погнался за Карлом Лоу с распоркой два на четыре за то, что Карл сбил с него шляпу. Но хуже всего то, что теперь за неделю у него в среднем набегало по два-три прогула. Стали поговаривать, чтобы от него избавиться.

- Совсем мужик развинтился, - сказал папка. - Эдак он того и гляди помешается.

Потом как-то в воскресенье после обеда, как раз перед моим днем рожденья, убирались мы с папкой в гараже. День был теплый, безветренный. В воздухе столбом висела пыль. Мать зашла в гараж и сказала:

- Дэл, тебя к телефону. По-моему, Верн.

Я пошел за отцом в дом, чтобы умыться. Отец поговорил, положил трубку и повернулся к нам.

- Лопух, - сказал он, - убил жену молотком и утопился. Верн только что слышал в городе.

Когда мы туда приехали, там уже полно было машин. За распахнутыми воротцами выгона я увидел следы шин, уводившие к пруду.

Сетчатая наружная дверь была открыта настежь и подперта ящиком. Рядом стоял мужик - худой, в свободных брюках и спортивной рубашке и с кобурой под мышкой.

Он смотрел, как мы с папкой вылезаем из машины.

- Мы с ним дружили, - сказал папка мужику.

Мужик помотал головой:

- Это мне без разницы. Если вы не по делу, то отваливайте.

- Нашли его? - спросил папка.

- Шарят, - сказал мужик и поправил пистолет.

- Ничего, если мы туда сходим? Я его неплохо знал.

Мужик сказал:

- Попробуйте. Если погонят - не говорите, что я вас не предупреждал.

Мы пошли по выгону почти тем же путем, что и в тот день, когда пытались рыбачить. По пруду ходили моторные лодки, над водой висели мертвенные клубы выхлопа. Кое-где на месте камней и деревьев виднелись промоины. Две лодки курсировали взад-вперед. Один человек правил, другой держал веревку с крюками.

"Скорая" ждала на гравийном пляжике, где мы когда-то пытались удить лопуховскую рыбу. Двое в белом, привалясь к задней дверце, курили.

Одна из моторок заглохла. Мы все посмотрели в ту сторону. Человек на корме встал и начал травить свою веревку. Немного погодя из воды показалась рука. Похоже, что крюком Лопуха поддело за бок. Рука снова опустилась и снова высунулась, а за нею - еще какая-то бесформенная масса.

Это не он, подумал я. Это что-то другое, то, что лежало здесь давным-давно.

Человек с носа лодки перебрался на корму, и вдвоем они стали втаскивать что-то капавшее на борт.

Я взглянул на папку. На нем буквально лица не было.

- Бабы, - сказал он. Он сказал: - Вот что бывает, когда тебе не та баба попадется, Джек.

Но, по-моему, папка и сам в это не верил. Он, по-моему, просто не знал, кого винить и что сказать.

Мне показалось, что с того момента все для отца обернулось темной стороной. Он, как Лопух, стал сам не свой. Эта рука, которая то высовывалась, то уходила в воду, как будто помахала хорошим временам на прощанье, худым - на встречу.

Потому что плохие времена потянулись на годы с тех пор, как Лопух утопился в той темной воде.

Может, так оно и бывает, когда помирает друг. Никому из оставшихся корешей счастья не видать?

Хотя я ведь уже говорил, что и Пёрл-Харбор, и что пришлось переехать в дедовский дом папке тоже ничего хорошего не дали.

Content

Карвер Раймонд
Третье, что свело в могилу моего отца