Козловский Евгений

Шанель

Евгений Козловский

Шанель

1 Я -- фотограф. Техник-смотретель, как иногда, по аналогии с жэковской должностью, называю себя. Мне несколько засорок. Лет двадцать назад я был человеком довольно эмоциональным, легковозбудимым: радовался, мучился, влюблялся, переживал, совершал, повинуясь первому толчку души, необдуманные, яркие поступки. С годами жизнь вошлав колею, новые варианты всякий раз оказывались едвавидоизмененными старыми я -- успокоился. И вдруг посреди этого покоя наменя обрушилась буквально лавинарезких, почти неправдоподобных в своем стечении, сцеплении обстоятельств, и я, сам от себя такого не ожидавший, сновастал мучиться, переживать, сопереживать, покане выбрал до дналимит эмоций, отпущенных мне наэту жизнь, лимит, о котором я думал, что он выбран давным-давно. Нынешнее мое спокойствие кажется мне уже последним. Нет-нет, все может случиться, я не зарекаюсь, я хорошо помню, что сказал известный принц другу своему Горацио о чудесах и мудрецах, -- но не зарекаюсь, знаете, такю те-о-ре-ти-чес-ки.

Впрочем, речь пойдет не обо мне, не только обо мне. Даже не столько обо мне, сколько о Даше, с которою я познакомился у Юны Модестовны. Данет, конечно, и не о Дашею Ну, в общем, ЮнаМодестовнаю ЮнаМодестовна -- даже нафоне Москвы -- явление в своем роде единственное, уникальное. Онасодержит светский салон с уклоном в неофициальную живопись. У нее огромная по нашим понятиям: комнат в пять или в шесть, с антресолями -- квартирав генеральском доме наСадовом, неподалеку от пионерского клубаЫФакелы1, и все эти комнаты, и все коридоры, соединяющие их, увешаны, уставлены гравюрами, картинами, коллажами, скульптурами, художественными актами, предметными композициями, фотохэппинингами, и я уж не знаю чем там еще. О большинстве авторов этих экстраваганций короче всего можно сказать словами Саади в вольном переводе Пушкина, прочие же числятся сторожами, истопниками, дворниками, инженерами по технике безопасности и время от времени подкармливаются небольшими деньгами, выручаемыми от продажи Юне своих детищ. Юнаже Модестовнаперепродает детищаиностранцам: в ее салоне нередко можно застать какого-нибудь атташе или советника. Покупатели, рассчитывающие по дешевке обзавестись неведомым русским шедевром, приезжая домой, как правило, обнаруживают, что, если шедевр не стыдно повесить в спальне -- хорошо; лучшее же ему место напомойке, и Юне крупно везет, что при постоянно натянутых отношениях с Западом сотрудники посольств достаточно часто меняются, преемникам же своим, не желая быть надутыми в одиночку, информацию о Юне дают самую положительную.

Без Юны не обходится ни один мало-мальски широкий посольский прием, ни один просмотр фильма, ни один концерт или закрытый вернисаж, и (онаживет одна) всякий раз ее сопровождает новый клиент-художник, ато и кто-нибудь из литераторов-полудиссидентов, которых онатоже привечает. По возвращении домой Юнаобычно затаскивает провожатого к себе -- рассказать наночь сказку. Дважды сопровождал Юну и я: во французское посольство наконцерт старинной музыки (прескучнейшее, доложу, развлечение -- разве дармовой аляфуршет в антракте несколько скрасил предприятие) и в американское -- нановую ленту Копполы.

Естественно, никто из посещающих Юну не сомневается, что онаработает наКонтору -- иначе салон не продержался бы и недели, -- но отвращает это слишком немногих. Ну и прекрасно, думаем мы про себя. Ну и превосходно! Ну и пускай себе работает. Главное: иметь сей фактор в виду, двапишем -- семь в уме, тогдаможно извлечь из него некоторую даже прибыль. Говорят, поэт Курский добрую пятилетку вел через Юну замысловатый диалог с Конторою, то есть внешне выглядело, что просто беседовал с Юною по душам о жизни и смерти, о Родине (с большой буквы) и чужбине, и в результате выехал-таки, правда, по израильской визе: не по высшему, так сказать, разряду, -- но в последние годы и это ой как нелегко. Кроме того, у Юны время от времени можно, выпив, закусить продуктом из долларовой ЫБерезкиы. А из долларовой ЫБерезкиы иногдазакусывать надо, чтобы не позабыть, что и такая, оказывается, существует еда.

Я был рекомендован Юне Модестовне как знающий свое дело фотограф. Навязчивая ее идея, не реализованная, впрочем, и по сей день: хорошо изданный цветной каталог коллекции (Юнане только торгует -- онапонемногу и коллекционирует. У нее есть дварабина, несколько целковых, неизвестный, штук восемь зверевых и кое еще что по мелочам). Я сделал слайды накодаке, заплатилаонамне не Бог весть как щедро, зато пригласилабывать в салоне запросто. Предложение по тем временам все еще в каком-то смысле престижное, но поначалу мне было не до того, да, впрочем, и не тянуло: несмотря наналичие художников и иноземцев, скукау Юны обычно стоит такая, что посасывает под ложечкою. Но, когдая разошелся с женою, нежилая пустотасобственного дома, утверждая свою монополию, выталкиваламеня вон, и, как ни странно, местом, где я обнаруживал себя чаще всего, стал именно юнин салон. Вот тогда-то я и познакомился с Дашею.

Случилось это в новогоднюю ночь. Огромный, празднично накрытый стол не собрал вокруг себя и половины приглашенных: народу в Москве с каждым месяцем, с каждым днем убавлялось: Запад, кладбища, местастоль и не столь отдаленные; многие, старея и чувствуя эдакий общий спад атмосферы, уходили в частную жизнь, запирались в квартирах, поигрывая после службы в преферанс по копеечке завист с женами и соседями, ато и пристращались потихоньку к прежде презираемому тиви. Юнанервничала. Кроме того, что -- сами посудите! -- тяжело наблюдать гибель смыслаи славы собственной жизни, -- кроме того, нагорало, надо думать, Юне и от Хозяев. Хотя, если разобраться, Хозяевам, напротив, следовало радоваться, потому что, так или иначе, но это Их стараниями угасал салон, и именно в эту сторону и былапо сути направленаИх скрупулезная, неостановимая, скучная, словно юнины вечера, деятельность. Я понимаю: Хозяевабоялись новых, но Юна-то, Юнабылатут при чем?! -- для уловления новых следовало подыскивать и новую Юну. Мне, впрочем, казалось, что новых -- в том смысле, в каком они могли интересовать Контору, -- что таких новых попросту не существует. Казалось и кажется, и дай-то мне Бог ошибаться!

Итак, Юнанервничала, впадалав тихую истерику -- атут еще предклимакс! -- и в истерической взвинченности придумывалавсякие всякости, чтобы реанимировать салон. Насей раз -- новогодний маскарад: Юнавспомнила, что нечто в этом роде уже проводилалет пятнадцать назад, и получилось тогдаочень весело: дурачился и пел СашаГалич, Володя Войнович смешно представлял Чонкинаю

Само собою понятно, что такая идея моглатолько распугать народ, и как минимум половинаиз пустующих мест былаее следствием. С одной стороны, неудобно просто игнорировать телефонные настояния Юны Модестовны нанепременном костюмировании, тем более, что, отвергнув традиционный метод складчины, все расходы по столу хозяйкавзяланасебя; с другой же -- какой идиот станет сегодня что-то там придумывать, затрачивать фантазию и энергию, чтобы в результате оказаться общим посмешищем? Прошли те легкие, карнавальные времена, карнавальные ночи, и Гурченко сильно постарелаи пишет мемуары. И потом, господа, у нас же не Италия: прокатных гардеробных не-су-ще-ству-ет!

Идиотов, тем не менее, с десяток набралось: во-первых, разумеется, самаинициаторша: обернув вокруг давно уж не соблазнительного телачерную кисею, заколов ее в нескольких местах булавками и брошами и украсив звездами из фольги и всеми, сколько было, бриллиантами, изображалаонаю Ночь; потом -тридцатипятилетний, однако, уже миллионер -- композитор-еврей с русской фамилией: тот вырядился туркою, надев феску, курточку и перетянув необъятный живот широченным красным кушаком, впрочем, возможно, имея в виду и Тартаренаиз Тараскона; женакомпозитора, эссеистка, переводчицаи авторицатекстов, тоже толстая, не поленилась представить негритянку и, подпив, пелапод Эллу Фитцджеральд, кстати, весьмамило пела; двое второстепенных актеров с Таганки, кажется, любовники, довольно похоже костюмировались и загримировались в Ленинаи Сталинаи всё ходили под руку, разговаривая один картаво, другой -- с восточным акцентом, причем время от времени речевыми манерами менялись; подвальный художник без фамилии, по громкому имени Ярополк2, явился в бумажном цилиндре, сплошь усыпанном машинописным текстом, который, когдая попытался его разобрать, оказался не по моим мозгам глубокомысленным и концептуальным; ленинградская поэтесса, недавно отсидевшая год, отделалась папье-машевым носом с усами и очкамию Прочие же гости: известный актер наамплуазлодеев и роковых мужчин, бывший приятель ныне уехавших писателей; модная певичка-гитаристкаАльбинаКороль3; литератор-красавец Эакулевич4, умудряющийся печататься то здесь, то там; трое очень молоденьких и очень неказистых француженок-коммунисточек; еще несколько иностранцев, еще несколько художников и, наконец, я -- мы не нарядились никак, отговорившись кто чем (я, например, тем, что костюмированным не смогу снимать, не разрушая инкогнито, аЮна -- я знал -- страсть как любилаполучать фотографии своих сходок и празднеств, -Хозяева, что ли, требовали?), акто и ничем не отговариваясь.

Глупо выглядели мы, дураковато -- и костюмированные, и не костюмированные, во всяком случае, покудане перепились, кто перепился, и только однаженщина, одетая маркизою Помпадур или фрейлиною двораЕе ВеличестваИмператрицы Екатерины Второй, -- только однаэтаженщинане былашутихою во всеобщем бедламе, ибо великолепное, словно нанее пошитое из дорогих тканей платье, обнажающее плечи и натреть оставляющее насвободе высокую с нежной кожею грудь, -- ее платье с огромными фижмами, что сами по себе создавали вокруг нее дистанцию, занимая сразу три стула: видать, взялав костюмерной какого-то очень богатого театра, Большого, пожалуй, -- платье это удивительно шло ей, ее тонкой фигурке, подобной поставленному напопазначку бесконечности, ее маленькой, изящной, увенчанной седыми, почти не нуждающимися в классической пудре буклями, ее черной мушке нащеке, -- естественной, как я узнал в ту же ночь, родинке. Гордая осанкаженщины выявляланеподдельный, некостюмированный аристократизм. Тайна, тонкая тайнавиталавокруг фрейлины двора, экранируя ее от атмосферы вымученности, распиравшей салон. Дарья, приселафрейлинав реверансе, когдаЮназнакомиланас, и я, склонясь, поцеловал маленькую ручку с натурально старинным: изумруд в золотом кружеве, -- перстнем науказательном пальце, не по-гаерски поцеловал, как единственно и было прилично в этом балагане, а, онемев, в натуральном почтении. От ручки шел аромат, ставший позже моим любимым, моим привычным, моим навязчивым ароматом, -- смесь запахов пудры и дорогих духов. Онаактриса? сказал я, надеясь ошибиться, наухо Юне. Где играет? Врач, ответилаЮна. Логопед. Моя старинная подруга.

юно знаю я, что ваши плечи, = я целовал уж их во сне, = нежны как восковые свечию[5]

Фамильный перстенью платье, перешедшее по наследству от пра-пра-прабабушкию сочинял я, понимая, что сочиняю миф, ибо какие наследства, какие, к черту, фамильные перстни пережили б три четверти векабесконечного, до самого дна, перемешивания и безжалостнейшего, тотального искусственного отбора? -- так оно и оказалось: покойная дашинамама, происхождением из судомоек, наменялав войну много разного барахланаобкомовские пайковые излишки. Мебельный гарнитур карельской березы, стиль модерню

Сели провожать старый год, по поводу которого ни у кого, собственно, не нашлось сказать ничего доброго, поэтому разговор между рюмками водки с винтом шел разномастный: литератор Эакулевич снисходительно высмеивал атеизм француженок-коммунисток -- те же горячились и путали русские глаголы; композитор делился замыслом рок-оперы из жизни Сталина, которую напишет, когдаокажется там, и которая, конечно же, станет боевиком, не понимая, дурак, что там с его весьмасомнительным талантом такой карьеры, как здесь, не сделает никогдав жизни, даже нажизни Сталина; актеры-любовники, перебивая друг друга, несли сплетню о некоем кинорежиссере Долгомостьеве6, я его прекрасно знаю, вставлялаЮна, он у меня бывал раз сто, вы помните, Мишенька? такой плюгавый! -- который якобы мог спать только со свежими трупами и всем любовницам перед актом перерезл глотки, -- аМишенька, роковой мужчина, тоном человека, весьмаи весьмаосведомленного, поправлял, что все, дескать, не так, что дело, дескать, политическое, и замешанав нем эсеркаКаплан, Фани Исаковна; певичкаАльбинаКороль рассказывалахудожникам о частной жизни Окуджавы (с нею); ленинградская поэтесса, нервно дергая папье-машевый нос, пугалалагерными ужасами не понимающих по-русски иностранцевю ОднаДашенькасиделакак замороженная, словно и не слышаникого, действительно не слыша, упершись взглядом в телевизионный экран, шестьдесят один по диагонали, накотором беззвучно отплясывал ансамбль Александрова, и вдруг встрепенулась, глазаее, сбросив поволоку, заблестели живой влагою: тише! тише! едване уронив фижмами стул, рванулась онак ЫРубинуы и повернуларукоятку звука: тише! Президент Страны И Вождь Коммунистической Партии Лично косноязыко, цокая в паузах, поздравлял Свой Народ, Строитель Коммунизьма, С Наступающим Новым Годом, Годом Очередных Трудовых Побед И Небывалых Свершений, и все мы замерли, и над столом повисланеобъяснимая тишина, необъяснимая, ибо ни в ком из нас, разве во француженках-коммунистках, не было пиететаперед вождем: в гробу мы все его видали, в белых тапочках, с его золотым оружием, цоканьем и Трудовыми Победами, однако тишинаповисла: ни один из нас не посмел, не сумел нарушить дашино напряженное внимание -- шампанское замешкались разлить с первым ударом спасских курантов. Когдаже разлили, Дашенькасновасиделапотухшая, уйдя в себя, сиделаи слегкаобмакивалагубы во вдове Клико -- антиСоветском шампанском.

Тост! потребовалаЮна. Произнесите же кто-нибудь настоящий новогодний тост! Нельзя же так! Ну, товарищи! Легко сказать, тост! Чего можно было всерьез желать наступившему году, чего ждать от него? Чтобы все оставалось по-старому, так как любая новость оборачивается, как правило, худом? Но разве это настоящий новогодний тост?! Таварышшы! с грузинским акцентом начал таганский Ленин. Дарагыы таварышшы! Братья и сестрыю

К исходу второго часанового годааппетиты поутолились, вино выпилось почти все, иностранцы-дипломаты улетучились, гитаристкаАльбинаКороль спеласначаланесколько милых феминистических песенок, потом одну жутенькую, с натуралистическими подробностями, про смерть ребеночка: самосвал = он так звал! рифмовалаонав припеве (нашлачем спекулировать! поморщился я, и Юна, заметив, но, видно, неверно истолковав, шепнулас гордостью: документально; у нее действительно погиб сын, после чего меня едване вытошнило, буквально, однако, сглотнув вязкую слюну, я нацелился набезутешную мать объективом и сверкнул вспышечкою разачетыре подряд: идеологический брак); роковой мужчинаМишеньканеуместно прочел ЫГрафаНулинаы; Юнапристалак литератору Эакулевичу с переплетенным в натуральную эстонскую кожу альбомом для автографов, и литератор, к этому времени уже успевший стаскать наантресоли самую неказистую из коммунисточек, тужился над девственной страницею, пытаясь создать что-нибудь, вполне достойное себя; Ленин со Сталиным, то уединявшиеся где-то, то опять показывавшиеся налюди, ссорившиеся, мирившиеся и ссорившиеся вновь, томно и тесно танцевали в разноцветном электричестве елки, в бледных сполохах обеззвученного телевизора, в неверном пламени витых таллинских свечей, -- танцевали под аккомпанемент композитора, виртуозно берущего басы вместо левой руки толстым своим задом. Дашенькав дрожащем мареве тайны сиделанаугльном диванчике, лениво листая подшивку ЫАмерикиы.

юи медленно, пройдя меж пьяными, = всегдабез спутников, одна, = дышадухами и туманамию[7]

Что запортреты сделаю я вам, если вы согласитесь позировать! Широкий Ыкодакы, старинная рама! У нас получится настоящий Рокотовю как ни интимно пытался я нашептать это, о, Рокотов! тут же отозвался всеведущий Мишенька. Действительно, не повезло мужику: расстреляли закакой-то миллион старыми. Сейчас каждого стотысячникарасстреливать -- патронов не напасешься. Нет, что ни говорите, амягче стали времена, мягче! Совсем не то, что при чеканутом Никитею

Не раз и не дваклеился я к женщинам, заводя разговор о портретике -- потом все происходило очень просто и до комизмастандартно: расстегнуть верхнюю пуговкую нет, лучше две пуговкию снять в ванной лифчик: сами понимаете -линия груди в рассуждении композициию -- словом, минут через сорок, акогдаи много раньше, портретируемая, покоренная неповторимостью себя как модели, позировалауже без ничего, аспустя еще недолгое время -- лежалав постели рядом со мною, что, должен признаться, после столь фальшивых и суетливых прелюдий радости приносило мало, и к тому же пленка, дефицитная пленка!.. но тут, поверьте, тут все было совсем не так, то есть постели мне, разумеется, хотелось, я не импотент, но искренне хотелось и портретапод Рокотова, и вообще, я, кажется, сделался влюблен. Смешно, трудно говорить о влюбленности человеку, совсем недавно и очень болезненно -- без наркоза! -- расставшемуся с женою, человеку, в жизни которого образовалась брешь, тянущая в себя все, что ни попадется вокруг подходящего, ачаще -- неподходящего, но, право-слово: вроде бы, отличалось это нынешнее притяжение ото всех предыдущих, вроде бы -отличалось, и, когдамы десятком минут позже спускались по широкой лестнице генеральского домас шестого юниного этажа(лифт по случаю Нового Годане работал), Дашенькав меховой шубке, в вельветовом комбинезончике, сменившем платье, я -- с этим зачехленным марлею платьем, словно с метеозондом, -- меня как истинного влюбленного, как восьмиклассника, не оставляли дурацкие вопросы из разряда: зачто? откудатакое счастие? что интересного нашлаОНА во мне?! -детские вопросы вместо обычного реалистического, даже не цинического, авот именно реалистического спокойного понимания, что должнаже, коли одна, женщинапод пятьдесят увести кого-нибудь -- почему бы и не меня, чем я хуже других, хуже композиторатолстозадого?! -- с новогодней вечеринки, иначе зачем и идти-то туда? -- во всяком случае, когдадело касалось Юны Модестовны, дашиной ровесницы и давней подружки, и подобия дурацких школьных вопросов не возникало в голове, я даже считал вполне естественным, справедливым, что предклимактерическая женщинавыплачивает гонорары засказочку дармовым аляфуршетом французского посольстваили новой лентою Копполы.

Дашенька, один нескромный вопросю онауже открывалаключиком дверцу зеленого Ыжигуленкаы, ая-то, я-то, дурак, все нервничал, откудасейчас брать такси, в центре, в разгар новогодней ночи! и вопрос, что любопытно, в сущности не интересовал меня, во всяком случае -- до неадекватной дашенькиной нанего реакции, так, сдуру, с легкости, с опьянения невероятной своей победою, -лучше уж действительно ляпнул бы сальность, -- Дашенька, сказал, поддерживая ее залокоток, Дашенька! Чем вас Лукич-то наш так прельстил? Что вы в его эпохальной речи услышать надеялись интересного? Ц-ц-цю и Дашавскинулась вся, побледнела: низко, низко лаять налюдей, в круг которых вы не допущены!

Под ровное жужжание прогреваемого моторамы, не успев познакомиться -поссорившиеся, молчасидели в выстуженном салоне -- платье с фижмами по-барски раскинулось назаднем трехместном диванчике -- молчадо самого момента, как подсвеченная стрелочкатермометраминовалазловещую красную зону запрета -только тогдаразомкнулаДашенькарокотовский ротик: может, вас лучше отвезти домой? и я, признавая ее победу, ее в предыдущей реплике правоту, не поднял глаз и качнул несколько раз головою из стороны в сторону, качнул, сжавшись весь изнутри, опасаясь, что добавит сейчас моя водительница: тогдавыходите, мол! и готовый уже извиняться, уговаривать и переубеждать, но Дашеньке, видать, достало моего унижения, готовности моей -- онаскрипнуласцеплением, и мы покатили вперед: по Садовому кольцу = к новогоднему крыльцу.

Нет-нет, не одним желанием не упустить клубничку, не ухнуть новогоднюю ночь в банальную, несытую прорву одиночествавызвано было мое тогдашнее смирение и даже, пожалуй, вовсе не этим желанием -- просто я, довольно чуткий нафальшь, в дашиных словах ее не уловил, напротив: мне тут же вообразилась некая среднестатистическая сценаиз некоего среднестатистического русского романадевятнадцатого столетия: лакейская где-то под лестницеюю ее обитатели, жалкие, напыщенные, изо всех сил тужащиеся сами казаться господами, обсуждают своих господю -- вообразилась лакейская (еще женаназваламеня как-то пару раз лакеем!), и я подумал: адействительно, не низко ли лаять налюдей, в круг которых?.. -- это даже независимо от того, что люди сии из себя представляют. Скажу больше: мне вдруг ясно стало, как глубоко изломанным, как сильно закомплексованным, обиженным неудачником надо быть, чтобы, давно спокойно и устало относясь к фарсовым погремушкам восточной нашей деспотии, всякий раз, завидя их в натуре: какой-нибудь портрет девять надвенадцатью метров, кумачовый лозунг -- давт: традиционное новогоднее выступление -- непроизвольно вздрагивать всей душою, краснеть до колераэтого лозунгаили портретаи тужиться, тужиться, тужиться в плоском, выдающем бессилие остроумии: наш Лукичю в эпохальной речию Не было, не было ни в дашиных словах, ни в экстравагантном для нашего кругасерьезном ее внимании к бубнению вождя той тупой, непробиваемой убежденности (чаще всего скрывающей интересы шкурные), после проявления которой об общении с человеком проявившим речи уже идти не может (да, я вступил в партию, потому что и там должны быть порядочные людию вообще-то идея социализмазамечательна, и если бы ее нею) -- было что-то внеидеологическое, глубоко личное и вовсе не шкурное, непонятно пока, что именно, но, во всяком случае, я совершенно отчетливо почувствовал Дашеньку правой, авиноватым -- себя.

Рефлексы висящих вдоль проспектагазосветных елочек проникают в машину, и перед камейным дашиным профилем с черной точкою родинки нащеке -- только низ подбородканесколько тяжеловат от возрастного жира, тяжеловат и прорезан вдоль тремя глубокими морщинами (чего, впрочем, по влюбленности мне следовало бы не заметить) -- и перед дашиным камейным профилем словно бы качается зеленый маятник. Москванелицемерно празднична: торчащие то здесь, то там дощатые конуса, обшитые хвойными лапами, усыпаны разноцветными спелыми яблоками горящих электроламп; стайки молодежи весело и непьяно порхают между домами; окнасветятся; даже лозунги и портреты девять надвенадцать, кажется, тонут в этом общем настроении, во всяком случае -- ввиду только что проведенного аутогенного тренинга -- уже не раздражают меняю Странен, странен мне этот Новый Год: первый задесятилетие, проводимый без Геры -- без жены.

Мы познакомились в столовке правдинского двенадцатиэтажника: фотокорреспондент журналаи старший художественный редактор издательства. Для меня тапорабылапорою головокружения и творческого, пардон, подъема: в подобном состоянии поэт звонит среди ночи другу, чтобы прочесть четыре строки, которые с рассветом очень может быть уничтожит: именно тогдапришламне в голову идея, под знаком которой я, собственно, и прожил все следующие годы: идея книги документальных фотографий. Я много ездил по службе, и время от времени среди негативов, наряду со съемочным, попадался -- по фантастическому выражению нашего главного -- идеологический брак. Съемочный -- в корзину, идеологический же я откладывал в отдельную папку и, когдатазаметно вспухла -- по человеческим масштабам, месяца, эдак, до седьмого беременности -- начал заниматься папкою всерьез, стал, не надеясь больше насамотек, выходить специально наохоту забраком второго рода: в воображении возниклакнигас названием, прямо цитирующим бессмертное выражение главного. Книгадля там.

Герасталатем самым ночным другом поэта, моей поверенною -- онаувлеклась замыслом, вдохнуласилы, добавиланедостающей мне самоуверенности. Именно наэтих отношениях и сладился наш роман, наш брак, но нет, не подумайте, что чисто идеологический! -- нам хорошо было и в постели, и кожаказалась созданной для кожи, и губы для губ, и руки для рук, и все такое прочее, но это изредкавстречалось у меня и прежде -- духовное же единство -- в первый раз. (Не обессудьте: меня и самого поташнивает от эти вдохновений, веры в себя, духовного единстваи прочей поросячьей ахинеи, но я пишу теперь абзацы о себе тридцатилетнем, и нету у меня для этого человекадругих слов, и неоткудаим браться!).

Книгаже, однако, чем дальше, тем продвигалась медленнее и даже в каком-то смысле -- назад: по мере накопления фотографий я все больше из них отсеивал, ибо альбом, состоящий сплошь из очередей задефицитом, из валяющихся в грязи алкашей, из роющихся напомойках инвалидов войны даиз жирных телес, едваспособных втиснуться в лакированный дверной проем ЫЧайкиы -- такой альбом мало чем отличался бы от альбомаиздательстваЫПланетаы, посвященного культурной революции в Китае, и даже более того (здесь мне труднее объяснить, почему, но чувствую: верно) -- и даже более того: едвали не всякий абличительный снимок являлся словно бы соляризацией негативаулыбающейся доярки, счастливых пионеров или, скажем, могучего атомохода, что под медные звуки оркестрауверенно давит льды арктических просторов. Словом, у меня покаполучалось элементарное школьное уравнение с одним неизвестным: при переносе членаиз правой части в левую знак меняется напротивоположный, только и всего. В жизни же -- начал я к тому времени понимать -- в жизни неизвестен, может быть, каждый член, даже и знак его неизвестен, и, чтобы решить ее уравнение хотя бы в самом приблизительном виде, чтобы отыскать хотя бы несколько из бесчисленного множестваего корней, следует кудавнимательнее смотреть вокруг и пытаться, пытаться, пытаться понять, чем, натурально, живы люди, какими радостями, каким горем, какою инерцией существования, ибо никудаведь не денешься: живы, живы! и, в сущности, даже довольны. Довольны собою, довольны начальством. Диссидента -- дай им в руки -- честное слово, растерзают ведь, загрызут! Я другой такой страны не знаюю А что поругивают порядки -- это дело родственное, семейное.

Понятно, что все свободное время я отдавал теперь будущей книге, и женамоя, поначалу с таким сочувствием и даже, пожалуй, восторгом отнесшаяся к идее и первым фото, мало-помалу сталаутрачивать веру в мой талант. Дело естественное: мерило таланта -- так уж выходит -- успех, и быть тому в конце концов одиноким, кто слишком долго испытывает терпение близких. Если же при этом ссылается нацензуру и отсутствие творческих свобод -- вдобавок еще и осмеянным.

У нас родилась девочка, нажену навалились добавочные заботы, стало не хватать денег. Отсутствие машины, дачи, остального прочего все сильнее раздражало Геру, тем сильнее, что ее родители, люди относительно высокопоставленные и состоятельные, время от времени подбрасывали ей набедность то новую дубленку, то банку икры, и получалось, что реально в дом онаприносит больше, чем я -- какой же я после этого мужик?! -- и так далее. Еще она, противоречасебе самой, ибо подобные заявления следовали обычно впритык закриком о полной моей бездарности, о том, что никогда, никогда, никогда! не закончу я свою несчастную книгу, аесли закончу -- никто ее, серую, как ноябрьское небо, ни накаком Западе не издаст, что другие вон не страдают манией величия и вместо того, чтобыю -- и остальное в этом же роде, -- еще, противоречасебе, говорилаГера, что онапротив, против, против! -- против публикации заграницею, что к диссидентам испытывает брезгливость, что это по-лакейски (!), неинтеллигентно, что это все равно, что сотрудничать с Антантою, что передачи в тюрьму онамне носить не станет и что, если я собираюсь продолжать заниматься своими пакостями, пусть сначаларазведусь с нею. Вот!

Но такое случалось только в минуты раздражения, повторяю, только в минуты усталости и раздражения -- и я поэтому не особенно принимал подобные истерики всерьез, полагая, что в глубине души женаосталась любимой моей, чуткой моей Герою прежних времен, что онакудалучше, чем, непонятно кому назло, жизни, что ли? пытается представить себя.

Тут кстати, точнее: некстати, подошлаи постель, и одно с другим, конечно, было завязано, закручено в клубок -- не разобрать что главнее, что пошло от чего, закакую ниточку дернуть, даи стоило ли разбирать, стоило ли дергать: нераспутываемо! Мне кто-то когда-то говорил, будто сам d-r Freud высчитал: наиболее сильной сексуальной привязанности сроку отпущено не более четырех лет; в эротике, дескать, дефицит информации, новизна -- однаиз основных составляющих; Ромео, дескать, и Джульетте положено погибнуть, необходимо, и, естественно, как ни хорошо нам с Герою было первое время, причем долго было, чуть ли не все четыре пресловутые годацеликом -- с течением жизни это дело стало мне потихоньку приедаться, и, хотя у меня создалось впечатление, что Гере оно приелось не меньше -- оначастенько дергаламеня поначалу ироническими, дальше злыми, истеричными монологами насчет нашей с нею интимной жизни, знаете анекдот: что лучше -- половой акт или Новый Год? и даже грозилась завести любовника. Комплексы, комплексыю Я упрекал Геру в нетонкости, подкусывал, что только, мол, бабу можно изнасиловать -- у мужикапротив желания просто не встанет, закидывал намеки наначинающуюся импотенцию, что применительно к Гере, в каком-то смысле было, пожалуй, правдою, и в конце концов стал уже огрызаться: заводи, мол, пожалуйста, заводи своего любовника! тоже мне, напугала! бабас возу -- кобыле легче! хотя всерьез в неверность жены поверить не мог ни наминуту, ни наминуту не мыслил и о разводе: не такие у нас были с ней отношения, не такие, и человек Герабылане такой -- это несмотря навсе сцены ее и истерики, несмотря навсе комплексы.

Сам я, разумеется, когдаподворачивалось, особенно в командировках, спал то с одною девочкой, то с другой, ни к кому, правда, не привязываясь, но это мне казалось делом совсем иным: сами посудите: не даром же про женщину сказано, что онаотдается -- онадействительно отдает себя во власть, в собственность берущего ее мужика, онаготовапринять его семя, понести от него во чреве, родить ему ребенка. Мужчина -- не то: он может, что называется, справить нужду, не обратив даже внимания, кто ему в этом содействовал.

Прав я или неправ, однако, когдав один прекрасный момент засек жену насамой натуральной, физической измене -- в этот же момент все во мне перевернулось, мир -- по выражению того же, кажется, принца -- раскололся надвое, я страдал, мучился, переживал, скажу более: во мне возродилось желание к ней, обострилась, освежилась никогда, в общем-то, не исчезавшая любовь, -тем не менее, жить с Герою дальше было мне уже не по силам: я не мог видеть ее; я не мог прикоснуться к ней -- правда-правда, я пробовал! закрывая глаза, я не умел погасить завеками ярко просвеченных, горящих цветных слайдов ее измены, снятых самым крупным планом, самой жесткой, жестокою оптикой. Словом, я потребовал разводаи, преодолев противодействие и ее, и ее родителей, и, главное, свое собственное, довел дело до конца. Геране подаланаалименты, не сталаделить и имущество, которое, впрочем, состояло надевяносто процентов из фотоаппаратуры -- забралатолько тряпки и девочку и укатилак своим предкам, благо, поместиться там было свободно. Я плакал по ночам от жалости к себе, особенно, когдавспоминал дочку -- плакал, но поделать не мог ничего. Я не умел даже заставить себя видеться с ребенком.

Комизм трагической этой ситуации заключался в том, что закакие-то две-три недели до обнаружения измены жены у меня заладился несколько нетипичный для меня роман, точнее: у меня вместо очередной эпизодической связи заладилось нечто вроде романа, что само по себе несколько для меня нетипично. В магазине, в очереди засметаною, встретил я девочку по имени Ксения. Стояло жаркое лето, и модаходить без лифчиков, добравшись до Москвы, заполонилаее, создалаэдакую античную, афинскую атмосферу легкодоступной, здоровой эротики. Без лифчикабылаи девочкаиз магазина, и белая ткань дорогой ее, модной, косовороткою пошитой кофточки былалегкаи полупрозрачна. Я пошел провожать девочку, онажиласовсем рядом -- это было и удобно, и опасно одновременно -- и я шел воровато, оглядываясь, нет ли поблизости знакомых: московский микрорайон -- таже деревня.

Домау девочки не оказалось никого, и, безо всяких предварительных разговоров о портретике -- я даже не успел отрекомендоваться, имя только назвал в магазине -- мы поцеловались, а, спустя какие-нибудь пятнадцать минут, занимались любовью. Онасиделанамне верхом, и уже подходило, подходило, подходило к ней то, ради чего онапустиламеня сюда -- тут только впервые я, собственно, и взглянул в ее лицо, и мне сталапонятной причинатревожащей необычности ее облика: по райку левого глазавниз от зрачкашел черный сектор правильной формы -- помните экраны индикаторов настройки ламповых радиоприемников? В детствею отвечалаона, не переставая раскачиваться, и восторженное дыхание разрывало фразы наслова, в детствею из рогаткию кусочек радужнойю отслоилсяю отпалю назрениею нею повлиялою ю юникакю и тут уж совсем подошло к ней, забрало, захватило, приемник поймал, наконец, волну, в самую точечку, в самую сердцевинку попал, и мне показалось, будто яркая зелень глазкапрыгнуланачерноту, захлестнула, победилаее, перехлестнуласаму себя, и наместе перехлестазажегся, заиграл узкий луч двойной интенсивности.

Девочкабылаочень молода, то есть, конечно, относительно молода, молодадля моих сорока -- ей через несколько недель исполнялось двадцать пять, онатолько что окончиламедицинский и отгуливаламесяц перед интернатурой. Врачишка. Квартирапринадлежалаей. Мы стали встречаться ежедневно. Я выкраивал часы, когдаженанаработе, и не надо объяснять отлучек.

Незаконнорожденное дитя сексуальной революции, Ксения рано началазаниматься любовными играми -- не в пример тяжеловесным, зажатым людям моего поколения; легкости, какая былаестественнадля нее и ее сверстников, у нас в этом деле так и не выработалось: до какой бы эротической свободы ни доходили с возрастом некоторые из нас, свободанашабылавымученная, трудно и всегдане до концазавоеванная, носилаоттенок некоего кощунства, святотатства, греха, то есть, неизбежно осложнялась психологией. Вот этой то психологии, этой пряности Ксении, вероятно, и недоставало в сверстниках для полного кайфа -- я же автоматически, по принадлежности к собственному поколению, сумел пряность привнести, иначе нечем мне объяснить, что, хоть и демонстрироваланезависимость, -- навсякий без исключения мой звонок, навсякое предложение встретиться онаоткликалась с готовностью, никогдане отговариваясь ни занятостью, ни месячными -- у меня даже создалось впечатление, что онадежурит у телефона: слишком редко нарывался я надлинные безответные гудки. Но при этом онаникогдане стремилась вывести наши отношения зарамки постели и, едвауспокаивалась после перехлестазеленого глазка, -- старалась меня выпроводить. Кудасложнее объяснить чем взяламеня она: афинской этой, античной естественностью, что ли, которую я не встречал ни разу и у самых последних блядей-алкоголичек моего поколения? во всяком случае, возвращаясь из командировки, прежде всего я звонил Ксении и впервые в жизни смутно начал чувствовать себя перед женою виноватым.

Позже началась психиатрия: гадливость, вселившаяся в меня с поимкою Геры наместе преступления, проявляя упорство таньки-встаньки, обращалась почему-то не нажену, не наужасного ее любовника, которого, прежде чем увидеть в собственной постели, я встречал несколько раз поддатого у магазина(он даже фигурировал наодном из негативов идеологического брака), ни, в конце концов, насебя, что было бы хоть как-то логично -- гадливость неизменно обращалась именно вот наКсению. Мне навязчиво казалось, будто онаболее всех прочих замешана, виноватав моем ЫМаскарадеы и придает ему непристойную фарсовость. Меня угнеталамоя связь, мне хотелось ее разорвать, раззнакомиться с Ксенией, но сил категорически не хватало, и, честно говоря, я до чертиков обрадовался, неожиданно обнаружив себя влюбленным во фрейлину двора, и забрезжиланадежда, что, может быть, Дашаосвободит меня от зеленоглазой, щербоглазой соседки и, смягчив одиночество, одновременно вернет трагедии измены подобающие строгость и высоту, -- Даша, которая тем временем заруливает в глубину двора, расположенного где-то у дьяволанакуличках, в Коньково-Деревлёво, что ли: пустыри кругом, новостройки, церковкашестиглавая и совсем рядом -обозначенная движущимся редким пунктиром фар кольцевая автодорога -границаМосквы.

Фижмы не помещаются в лифте, и я, влюбленный, благородный, оставляю Дашу в кабине, асам по холодной неосвещенной лестнице взбираюсь надвенадцатый этаж, делая наодиннадцатом долгую остановку, чтобы хоть несколько сбить одышку. Двухкомнатная квартиркапод потолок оклеенатемными обоями с золотой строчечкою, тесно обставленамебелью карельской березы (стиль модерн, сказочное начало нашего века).

Это вы? Захлопните дверь и проходите сюдаю помогите, из полуоткрытой ванной голос Дашеньки, которую я вижу отраженною в наклонно висящем овале комнатного зеркала: онасбросилавельветовый комбинезончик, свитерок и, балансируя наодной ноге (зеркальность отражения: не могу понять накоторой, правой или левой), стаскивает сейчас серые шерстяные рейтузы, помогите мнею длинный ряд крючков -- наних застегнутазатягивающая Дашеньку грация -поворачивается ко мне, я безумно усталаю идемте в постелью и тут я останавливаюсь, едвауспев справиться с двумя первыми: этот обрывок фразы: я безумно усталаю произнесенный с оправдывающейся какою-то интонацией, это неживое, литературное безумно -- тревожат, беспокоят меня, и мне начинает казаться, будто дашинапростотав сближении, я бы сказал: технологичность -будто онане более чем маска, закрышкадевического почти смущения, неловкости, и я отказываюсь подыгрывать: Дашаслишком нравится мне, и сейчас вот, когдая уловил это смущение -- особенно нравится, трепетно, и хочется, чтобы наш с нею роман тянулся долго, неопределенно долго, бесконечно долго, а, если подыграю -- сегодняшней ночью он и закончится, -- и я вгоняю назад в колечки блестящие изогнутые проволочки и заплечи разворачиваю полуголую Дашу к себе, долго смотрю в ее лицо: подобно патине, что придает произведению неповторимое обаяние подлинности и особой красоты, способной накопиться, созреть только под медленным, тяжелым спудом времени -- подобно патине, лежит налице этом поволокаусталости, усталости не одного сегодняшнего вечера, -- смотрю и говорю: Дашенька! я ведь правдахочу сделать ваш портрет. Очень хочу. Наденьте, пожалуйста, платьею и, чтобы не дать ей времени возразить, иду в комнату замарлевым метеозондом.

Дашенькарастеряна. Я сбил ее с решимости, которая, наверняка, чего-то стоилаей, но Дашенькасоглашается и, я думаю, именно в эту минуту впервые видит меня: не полуабстрактного мужчину с представляющей общее место бородою, аименно вот меня, и дальнейшей нашей с Дашенькою жизни без этой минуты, конечно же, не случилось бы.

юМы добрых полторачасазанимались тогдапортретом под Рокотова: при свете свечи, потому что электричество в принципе неспособно дать такие мягкие, такие выпуклые света, такой ненасильственный переход их в глубокие тени (сколько же я помучился потом с печатью, с фильтрами из-заэтой свечи, но стоило, стоило мучиться: и по сегодня висит дашенькин портрет у меня в комнате, и мне, честное слово, удается отвлечься порою и от того, что это -- Дашенька, и от того, что снимал ее сам -- просто смотрю подолгу и чувствую: хорошо!).

После съемок платье нахалатик онаменялауже целомудренно: зазакрытою, запертой дверью, и все двадесяткакрючков грации умудрилась расстегнуть сама, апотом мы долго сидели надиване карельской березы, молча, прижавшись друг к другу, и Дашабыладевочкою, право же, девочкою, ая -- мальчишкой, восьмиклассником, и тому, что случилось потом, мы каждый -- словно бы учились заново, в первый раз, и трогательно заботились только друг о друге -- не о себею Разрядкабылаполная, но не выматывающая, акакая-то успокаивающая, что ли, уносящая в мир более высокого порядкачем наш: Дашенькауплыла, улетелав него, словно в обморок, ко мне же, хоть я не мог пошевелить и мизинцем, -- ко мне же сон не приходил, но в мгновения полузабытья, когдаглазаприкрывались, члены моего тела, странно деформированные, всплывали, медленно покачиваясь медузами в темной воде тишины, чуть подсвеченной дыханием оставленной в соседней комнате фотографической нашей свечи. Обрывочные фразы, образы, арабески мерцали вокруг: юя же с напудренною косой = шел представляться Императрице = и не увиделся вновь с тобойю8

Но, должно быть, среди медуз этих и напудренных париков плавалаи карельской березы рамкас неразличимою в полутьме карточкой, плавала, тревожа, потому что, едвая проснулся -- Дашенька, счастливая, полусидя, гляделанаменя ласково и благодарно в свете позднего утранового года -- первым движением моим было движение руки к этой стоящей накомоде рамке. Маме-Дашеньке -- непокорная дочь. Ты у меня самая лучшая и красиваяю -- надпись перечеркивалабелую, пошитую косовороткой кофточку и нижнюю часть лица. Непроизвольно ковырнул я ногтем по левому глазу изображения, стараясь снять, сколупнуть приставшую к бумаге черную соринку, чешуйку засвеченной эмульсии -- непроизвольно, потому что прекрасно знал, что никакая это не соринка, не эмульсия, -- аДашенька, останавливая мою руку, пояснила: в детстве, из рогатки. Кусочек радужной отслоился, отпал. Назрение, славаБогу, не повлияло никак. 2 Генеральный Секретарь Центрального КомитетаКоммунистической Партии Советского СоюзаПредседатель ПрезидиумаВерховного СоветаТого Же ГосударстваЧто И Вышеназванная Коммунистическая Партия Четырежды Герой (увы) СноваСоветского Союза(увы -- не выражение зависти к такому количеству столь высоких -впрочем, вполне заслуженных званий, авсего лишь стилистическое сокрушение по поводу невозможности обойти навязчивое словосочетание) Герой Социалистического ТрудаЛауреат Ленинских Премий МираИ По Литературе Председатель СоветаОбороны Маршал Советского (это уж слишком, рукане поднимается, но надо, надо пересилить себя во имя истины!) СоюзаВетеран Партии Кавалер Нескольких Десятков Орденов В Том Числе ОрденаПобеды Обладатель Золотого Оружия И Еще Много Кто Никодим Лукич Прежнев Лично посещал в этот пасмурный зимний день Центральное Телевидение.

Затея сомьнительная, но сьлишьком уж давьно, тьверьдо и сисьсемасиссьськи обещанная главному т- з-з-зионному начальнику И Личьному Дьругу товарышшу Ляпину, -- сомьнительная, потому чьто наличие большого колиссьсьванезьнакомого, не до коньцапьровереньного народа(фьсех ведь не пьроверишь -- пьроверяльщиков тоже сьледует кому-то пьроверять и пьроверяльщиков пьроверяльщиков) фьсегьдачьревато возьможноссьсями фьсячеських пакоссьсьных антисовейссьських выпадов покусительного нажиссь сьвойссьсьва, асобьссьсьвеньную жиссь ГСЦККПССППВСТЖГЧИВКПЧГСССГСТЛЛПМИПЛПСОМССВПКНДОВТЧОПОЗОИЕМКНЛПЛ обязан был беречь пущьще гьлаза, потому чьто давьно уже пьринадьлежалаонане Ему Личьно, аКомьмунисьсиссьськой Парьтии Совейссьського СоюзаЕе Лениньссьському Ценьтьральному Комитету Великому Совейссьському Народу Сроителю КомьмунизьмаИ Наконец Фьсем Людм Добьрой Воли Фьсему Пьрогьрессьсивьному Чылоэссьсьву. Но даже не ето было осьновьным -- Парьтии Его жиссь пьринадьлежалафьсегьда: чьто Он такое без Парьтии?! -- осьновьным было, чьто вот уже неськолько лет Ему фьсё ясьнее и ясьнее сьтановилось, чьто, есьли сумеет оберечься от досадьных сьлучайноссьсей -- сьвоей сьмерьтью не умьрет никогда. Пьрежьде -- тогьдаОн еще не догадывался об етом и сьчитал себя чылоэком обычьным, сьмерьтьным -пьрежьде лезьть под пули тоже было и аньтипарьтийной акцыей, и, гьлавьное -удовольссьсьвием не из перьвых -- однако, как-то хотя бы допуссьсимо, мыссьсимо, нею етою алогичьно: сегодьня ли, деськать, завьтра; от пули, от рака, от иньфарьта -- неизьвессьсьно еще от чего лучьше, от чего легьче, -- и Он уже толком не мог разобьрать, дейссьсьвительно ли не приближался никогьдак театру военьных дейссьсьвий наопасьное рассьсояние, или и над ним сисьсемасиссьськи сьвиссьсали некогдапули: воображение, когдапишешь воссьсьпитательную кьнигу воссьсьпоминаний, тьворьчеськи осьмыссьсиваэт, оссьсьваиваэт пьрошьлое и, наконец, сьтоль неразьрывьно сьливаесся с памятью, пьреобьражаэт ее, пересиливаэт, чьто, в коньце коньцов, соверьшеньно невозьможьно сьтаноиссапонять, как же, собьссьсьвеньно, было насамом деле, а, когьдакьнигавыходит из печати -- типографьський шьрифьт выглядит сьтоль убедительно, чьто очевидьным прэссьсавляэссься: насамом деле могьло было быть только так, как напечатано.

Одьнажьды, посьле пары стаканов, =эЛПээЛ рассьсьлабился и поделился Идеей Собьссьсьвеньного Бессьсьмерьтия с дочькой, с Валькою, и та, хоть прямо не выссьськазаласуоего к Идее отьношения, засьпиною, видать, Отьцавыссьсьмеяла: откудаж иначе пьришьло бы в голоу правнучьке Леночьке, потянув Его заухо, невиньно сьпросить неделю сьпусьтя: дед? аты сто, плавда -- Кассей Бессмелтный? А ведь умьрут! -- и Валькаподохьнет, и даже маленькая Леночька -соссьсарясся и умьрут! Они умьрут, аОн -- маловероятьною Так что Кащей не Кащей, аСовейссьськая Наукадьвижесся же вьперед Семимильными Шагами и дьвижесся бьлагодаря только Ему, =эЛПээЛу Личьно, поськольку не сьчитает и не жалеет Он денег ни Чазову-Мазову, ни Блохину-Бьлядину, ни прочим Суоим Дейссьсьвительным Чьленам -- и не проссьсо денег -- валюты! -- неужьто посьмеют Чьлены отьплатить черьной небьлагодарноссьсью, не сьдержть обещания, которое давали не раз?! А лучьшая в мире Джура, не закономерьно ли опозьдавьшая родиссьсак Хозяину, к Иосифу Висьсарионовичу, и тютелькав тютельку подосьпевьшая к Нему Личьно?! Ну и, наконец, когдасьтолько Людей Добьрой Воли, сьтолько Верьных И Чессьсьных Товарышшей в Нашей Сране и зарубежом так иськреньне Глубокоуажают Тебя! -- позьравьления, полученьные месяс назад, к юбилею, заняли добьрую половину Малого Кабинета -- от поладо потолка, читать не перечитать, апьрочессь нужно фьсе до единого, -- аОн Личьно еще и пьрошьлогодьних не коньчил! -- работатяжелая, но, фьпрочем, пьриятьная, -- силасумьмарьного етого Глубокоуажения неужьто позьволит дотьронуссься до Тебя сьтрашной коссьсьлявой лапище?..

Иногда, правда, приходит в голову и норовит удобненько устроиться отвратительный мохнатый зверь недоверия к иссьськреньноссьси етоо Глубокоуажения, и тогдалипкий холодный пот покрывает вдруг все Его рыхлое, уже только отчасти живое тело -- =эЛПээЛ старается не думать тогдани о слишком суетливой учености Членов, ни об аньтиматериалиссьсисьсськой, аньтимарькьсиссьськой сущности Джуры, ни о сомнительной преданноссьси соратников, старается не Проницать Умом тайные их мыссьси, афьсьпоминает Добьрые Серьезьные ЛицаПотомьссьсьвеньных Рабочих, Мужессьсьвеньные ЛицаКоссьсьмонаутов И Полярьников, Счассьсьливые ЛицаПолеводов И Мелиораторов -- сьловом, фьсех тех, кьто, пьрессьставляя Совейссьський Народ Сроитель Комьмунизьма, сисьсемасиссьськи побьлеськивает с лацьканов пидьжаков и халатов в зале заседаний Верьховьного Соэтазьвезьдочьками Гэроэв, пьриколотыми Им Личьно -- и зверь, недовольно рыча, огрызаясь, поднимается с несколько уже нагретого местаи уходит прочь. Не особенно, правда, далеко уходит.

И тогьда, чьтобы до коньцаувериссься во Фьсенародьном И Межьдународьном Глубокоуажении -- гьлавьном Его союзьнике в нелегкой битьве со сьмерьтью, битьве, которая, в конечьном сьчете -- надеесся Он -- буэт выиграна, ибо нет таких крепоссьсьей, которыхю -- и тогьдаедет Он куда-нибудь в Казахьссьсан или в Азебаржан прикалывать налацьканы новые зьвезьдочьки. Лучьше, конечьно, безопассьсее -- нессьсьморя назасилье террьроризьма -- езьдить в капиталиссьсиссьськи сраны, -- но там, увы, нету Совейссьського Народаи, сьтало быть, прикалывать некому. Но и Казахьссьсан, и Азебаржан -- ето, в обьщем-то, кудаеще ни шло -- там, пожалуй, ненамьного сьрашнее, чем в бьратьской Болгарии, -- Моськваже, его собьссьсьвеньная Моськва -- как ни чисьтят ее зять Болванов и валькин дьруг Щелочев -- вызывает у Него зьначительно меньше доверия, зьначительно!

Телевидение, конечьно, -- не фьполне Моськва, не вонючий какой-нибудь заводишко, где мало что изьмажессься весь -- натькьнессься еще вьзгьлядом наугрюмую будку пьропивьшего кьлассьсовое созьнаниэ сьлесаря или налицо до такой степени измотанной женщины, что ей, кажется, уже и терять нечего, -телевидение -- ето фьсё-таки телевидение! Оно опьределеньного доверия засьлуживаэт: вот уже фьторой десяток лет сисьсемасиссьськи наводит оно на=эЛПээЛасуои камеры, в кажьдой из которых легько умессьсиссься не то что оптиссьськая винтовка -- целый лазер-мазер! -- и ничего, проносит, и тот холодок ужаса, что приподнимает волоски нателе -- посьле етого с неделю болит фься кожа -- тот холодок ужасауже годачетыре почьти не возьникает у Него Личьно при виде огьромьных етих, гьлазассьсых трехьколессьсьных раськоряк. Фьпрочем, зараськоряками сьтоят люди, тысячи раз и до седьмого коленасисьсемасиссьськи пьровереньные-перепьровереньные, -- здесь же мало ли кьто затешессься в привессьсьвующую толпу?! Конечьно, у Совейссьського Народанет осьнований сьтьрелять в суоего Глубокоуажаэмого Личьно, но то у Народа, аведь сьлучаюсся в государьссьсьве и некоторые аньтинародьные елеменьты, особеньно в Моськве, и из-заних тоже Он Личьно Моськву недолюбьливаэт -- елеменьты вроде етих вот выродковю дисью дикьсью дикьсиленьтов, сахаровых-солженицыных сьраных, щараньских-жидовю фьсьтречаюссатоже и пьсихи, сколько мы их ни лечимю и потом етотю как его?.. который в милицейссьськой хвормею сьтьрелял. Анекьдот вот -- донессьсьли -кем-то про Него пущен: что приссьсьвоит себе, деськать, зьвание Генаралиссьссисисумую Геренесрасилиссьсимую Геранилассьсиссьсую что пьрисьвоит себе, деськать, ето зьвание, когда, зьначит, выгорою вырогорою выюговорит, в обьщем!.. Выгорою вырогою выюговорит! есьли надо будет, к восьмидесятилетию суоэму и выюговорит! и у них, у диськодетов поганых, не сьпросиссься, пуссь не бесьпокояссься! -- и никогьда, межьду прочим, чьтоб они зьнали, Он Себя Сам ничем не нагьражьдал, ничего Он Себе Личьно никогьдаСам не пьрисьваивал, не намекал даже -- тут Исьсськьреньнее Глубокоуажение И Пьризьнание Засьлуг Перед Народом И Фьсем Пьрогьрессьсивьным Чылоэссьсьвом -- дарази ж им, выродкам, не имеющим ничего сьвятого, такое чуйссьсьво, как Глубокоуажение, понять?!

Сьловом, сомьнительная ето затея, сомьнительная, и особеньно в ней непьриятьно, чьто ехать приходиссься не по привычьному Лениньссьському, не по Лениньградьке, не по родьному, наконес, Кутузовссьскому проссьсьпекту, -амимо никогьдапьрежьде не виданьных домов, мимо людей, еще не исьпытаньных ни разу, арядом где-то, говорят, етаю ну, как еею Марьинарошша, мать ее заногу, где, Он слышал, сисьсемасиссьськи баньдит набаньдите, которые, конечьно, в политику, сьлаватебе, госьподи, не лезут, но чыо не придет у холоу с бодуна? -- Он по Себе Личьно знает! Конечно, и ГБ, и ГАИ, и эськорьт, и сьтекьлапуленепьронисаэмые, и шьторочьки, и отьвьлекаюшшая маськировька, афьсё боязьно, боязьно, боязьно как-то! Нет, напьрасьно, напьрасьно пообещал Он ету поезьдьку Личьному Суоэму Дьругу -- напьрасьно: Он и так в курьсе телевидения, не пьропуськает ни одьного иньтерессьсьсого ни футьбола, ни хоккькея, ськолько даже приемов навысьшем уровьне отьменял или переносил! -- и вот ЫКабачок 13 сьтульевы раньше очень любил: пани Моникаю ц-ц-цю ех, был бы помоложе! пьравьда, академики обещали, ато что зажиссь, хоть даже и вечьная, есьли нельзяю етогою сисьсемасиссьськи?.. и етотю Гималайссьськийю Один, говорит, медьведь, один -- Гималайссьський. Какой Гималайссьський? Дамедьведь!.. -ухохочессься! -- но поляки, ссьсьволочи, мало их в сорок пятом перебить немьцам дали! -- диськодетов суоих полторагодазатькнуть не могут! -- пришлось Личьному Дьругу кабачок пьрикрыть, фьсе, понимаешь, тьринадьцать сьтульев напомойку вынессьси! -- оно хоть и жалко, апьравильно поссьсупил товарышш Ляпин, разумьно: нечего Народу Нашему сейчас напанов и паней сьмотьреть! Сьтрашьноо, конечьно, не сьлучиссься, Народ У Нас Созьнательный, Передовой, но, ежели в рассьсужжении Вечьноссьси, так, может, когьданаТебе Личьно ето и отольессьса. Сисьсемасиссьськию

По задолго расчищенному от транспорта(людей натротуарах частично оставили) проспекту Мирапронеслись, ревя и красно мигая, четыре желто-голубых ЫBMWы, потом, минуту спустя, пролетели-порхнули две черные ЫЧаечкиы, потом, с интервалом метров в двести пятьдесят -- четыре сто четырнадцатых ЫЗИЛаы, потом, заними, в окружении белоруких, белоголовых мотоциклистов -- еще пять ЫЗИЛовы: два -- прикрывая серединного по бокам спереди, два -- сзади. В этом серединном и предполагали случайные свидетели поездакакую-то крупную шишку, -не Самого, конечно: Сам неизвестно и ездит ли когдапо поверхности -- у него, небось, спецдороги под землеюю Дважды был обманут простоватый народ: во-первых, не шишка, аСам. Во-вторых, сидел Он не в том серединном ЫЗИЛеы, ав наименее приметной, старой модели, ЫЧаечкеы, из тех, что густой стаею валили с подобающим интервалом завеликолепной пятеркою -- в плохо отполированной, прикрытою изнутри сборчатыми занавесочками в цветочек. Дело понятное: сообьражения безопассьсьсси! чего не сьделаешь ради безопассьсьсси, коли собираесся жить фьсегьда?! -- но насьтоль Важные Сообьражения накьладывалась и элементарная вкусовьщинка: Сам ЫЧайкуы старой модели любил больше прочих машин, даже импортных, которые надосуге коллекционировал. Он считал ее кудакрасивее, кудасолиднее, например, современного обтекаемого стрекулиста-ЫЗИЛаы; кудаболее оссьсьновательной, что ли. Даи уютнее, теплее.

Кавалькадасвернуланалево у кинотеатраЫКосмосы. Опохмеляющийся пивком в подворотне ЫДомаобувиы небритый мужик лениво выдавил сквозь зубы в сторону приятеля: членовозки поехали, и отвернулся, запрокинул голову, задрал донышком к серым непроницаемым небесам наполовину уже опорожненную бутылку. Слуги народа, в тон ему согласился приятель и, закрывая спичку ладошками от ветра, прижег погасший между обведенными запекшейся грязью губами окурок сигареты ЫДымокыю

Ссьсьрахи, опассьсьноссьси, разумьная оссьсорожьноссь -- все это, действительно, имело место, но и еще однапричинасуществовала, из-закоторой так беспокойно чувствовал себя =эЛПээЛ, посещая телевидение -- причина, в которой Он Сам Себе не пьризьнавался до поры, но которая, как выяснилось, не оставлялаЕго ни наминуту в тот день: Мертвецов! Давным-давно, в незапамятные днепропетровские времена, работали они вместе в обкоме, жили наобщей площадке и сисьсемасиссьськи встречались то наодной кухне, то надругой, чтобы выпить литр водки. Войнаразбросалаих, апоследние лет двадцать пять они и вовсе не встречались, хотя =эЛПээЛ никогдао старом Своем сослуживце не забывал, следил заего карьерою и прекрасно знал, что тот служит теперь именно нателевидении -главным редактором самого большого, самого идеологиссьського отдела. =эЛПээЛ ничего против Мертвецовакак такового не имел, более того -- симпатизировал, ибо тот напоминал фактом своего существования о радостных, полных энергии и надежд временах ранней зрелости, -- однако, по мере того, как отношения =эЛПээЛас Вечностью начинали принимать экстраординарный характер, Мертвецов -в силу одной фамилии, никаких других обстоятельств! стал для Него неким ужасным призраком и снился по ночам, и не то что бы сознательно загадывал =эЛПээЛ, что, покане возникнет, не появится снованаЕго горизонте Мертвецов -до тех пор может Он жить в рассуждении бессмертия спокойно -- не то что бы сознательно и прямо вот так вот загадывал -- однако, нечто в этом роде чувствовал постоянно. Мертвецов же, словно интуиция подсказывалаему о страхах Бывшего Патрона, едвали не единственный изо всех, с кем сводилапрежде, до возвышения, =эЛПээЛасудьба, о себе не напомнил ни разу, и такое вопиющее нарушение человеческой логики, элементарного здравого смысла, казалось =эЛПээЛу лишним подтверждением не натуральности, но симьволиссьсиссьсьноссьси Мертвецова. Теперь же, нателевидении, предстояло им неминуемо столкнуться, и, коль уж все равно припертый к стене, =эЛПээЛ решил решиться наэтот опасный шаг -- опасный, зато, в случае удачи, раз-навсегдаизбавляющий от дурацкого суеверия, недостойного иссиньноо марькьсиссьса-лениньца. И во все Посещение: от торжественной -- хлебом-солью -- встречи науличной лестнице и в холле до спусканалифте с одиннадцатого этажапосле небольшого банкета -- во все Посещение Свое: осматривая ли декорации в съемочных павильонах, тычали негнущимся пальцем в разноцветные кнопки мудреных аппаратов, вдавливаясь ли лбом в резиновые прямоугольники камерных мониторов, целуя ли, наконец, в щеку, по-отессьськи, хорошенькую дикторшу Олю Кудряшову, -- во Все Посещение Свое ждал Он, что вот мелькнет накраю поля зрения бывший сослуживец, мелькнет и, не принеся несчастья, освободит навсегдаот последнего страха.

Но сослуживец как назло не мелькал, и теперь уже именно от того, что не мелькал, не появлялся -- вернулось к =эЛПээЛу прежнее беспокойство, вернулось, стало нарастать, и в лифте, в запертой этой коробочке, висящей натоненьком волоске между небом и землею, вдруг страшно показалось =эЛПээЛу, окруженному сопровождающими лицами, своими и местными. Зловещими, не вызывающими доверия почудились Ему удвоенные зеркалом будки и затылки, и страхожданный Мертвецов вообразился не роковым уже символом, но, напротив -- единственным родным человеком, единственною опорою Его, окруженного чужими, возможно -- не Глубокоуажающими -- людьми, и тут же, не умея дождаться, дотерпеть, когдаобретет коробочкаопору под собою и откроет автоматические (авдруг не сработает?!) двери -- спросил =эЛПээЛ, ни к кому конкретно не обращаясь: ах-хде жею етотю ц-ц-цю тыварышшю х-хымю Мырьтьвыцов, Николай Нилыч? Пространство спасительно разомкнулось, стало легче дышать, сердцебиение почти унялось, хорошенькая Оля Кудряшовасчастливо улыбалась из холлаГлубокоуважаемому Лично. Он ить Мой Сьтарый Боевой Соратьник, продолжил =эЛПээЛ, ступая наterra firma. Вот, тыварышшы, учисэссс, ц-ц-цю каким должон быть настыашшый кымыниссьсь: ськромьно трудиссься чылаэк насуоём мессьсею сисьсемасиссьськию и -- ц-ц-цю ни разу об себе Меня Личьно не напомьнилю ни разу ничего не попьросилю Николай Нилыч наПицунде-с, успев получить справку, ответил Глубокоуважаемому Лично Его Личный Друг -- в очередном-с отпуску-с, и этот ответ почему-то, несмотря натон Глубокоуважения, которым был произнесен, показался =эЛПээЛу сноватревожным, полным нехорошего какого-то, симьволиссьсиссьського значения: что же это такое?! избег Его, значит, Мертвецов! Действительно, стало быть, выжидает, чтоб появиться в самый неподходящий момент и по собственной инициативе?

ювторое пришествие Мертвецоваю

-- и настроение испортилось окончательно, так что не то что однаОля Кудряшова -- все вместе взятые дикторши Центрального Радио и Телевидения с Левитаном во главе не смогли бы его уже поправитью

Молоденький лейтенант, вчерашний выпускник Высшей школы милиции, собираясь в этот день напост у больницы Склифосовского, получил в отделе продукт разрядки -- американский полицейский локатор: компактный, похожий напистолет, которым кот Базилио пугал Буратино -- и дернул же черт мальчиканавести дурацкую игрушку насамую паршивую ЫЧаечкуы из проносящейся с проспектаМиранаСретенку, под кирпич, кавалькады! -- наЫЧаечкуы старой модели -- любопытство, глупое детское любопытство: с какой, дескать, скоростью ходят эти машины? -- и тут же автоматная очередь перерезаламальчишечку, согнулапополам, положиланаобледенелый, посыпанный солью асфальт, аэкранчик прочного, не разбившегося в падении заморского приборавсе продолжал вымигивать красными светодиодиками вполне разрешенную в Москве цифру скорости: 60ю

Засуетились нателевидении, проводив Высокого Гостя, молнию отбили наПицунду: срочно, дескать, товарищ Мертвецов, возвращайтесь в Москву, после доотдыхаете: вдруг потребует к Себе вспомнивший вас Старый Боевой Соратник? -отбили молнию, асами тем временем, чтобы в случае чего оказаться надолжной высоте, готовили уже представление Николая Ниловичак Ордену-с Октябрьской Революции-с. Что же касается меня, то я, разумеется, при Историческом Посещении не присутствовал, не имея соответствующего допуска, мне и вообще завсю жизнь ни разу не довелось увидеть НикодимаЛукичаЛично аnaturel, хоть и прожил я с ним в одном городе добрые тридцать лет -- прожил сисьсемасиссьськи -- и, разумеется, ни зачто не решился бы описывать то, что описал выше -- из неосведомленности не решился бы, из страха, наконец, перед Конторою -- если бы не имело оно столь важного значения для моей истории, для наших с Дарьею Николаевной отношений, для всей дашенькиной судьбы.

Ибо девичья, восстановленная после развода, фамилия Дашеньки была: Мертвецова. 3 Звонок в прихожей заколотил как-то особенно нервно, и Дашенька, кормившая меня накухне грибным супом -- я только что вернулся из редакции, с дежурства -- рванулась открывать, ая почти беззвучно, намеком одним, досадливо спросив: ученик? взял в руки полупустую тарелку, закусил ломоть хлебаи двинулся в спальню, где обычно пересиживал дашенькины уроки -- но Дашаотобралатарелку, поставиланастол, вынулаиз моего ртаторчащий ломоть -звонок все заливался, заливался с наглостью и настойчивостью небывалыми -дочка, сказала. Ксения. Сиди ешь.

Только этого мне еще и не хватало! в момент узнания, первоянварским утром, с грохотом рухнули все мои иллюзии насчет освобождения от власти врачишки: накопленная в долгой, одинокой, лишь изредкаскрашиваемой случайными связями жизни нежность Даши, вся теперь обратившаяся в мою сторону: давно уже не бывало мне так покойно, так уютно -- с Герою -- и то никогдане бывало, потому что там ложились наменя мелкие, но очень многие обязанности по дому, которые, если мне и удавалось, отговариваясь творческим экстазом, увиливать от них, все-таки давили неким моральным грузом, и даже тем более давили, когдаименно удавалось увиливать, давили и то и дело нарушали внутренний комфорт, копили раздражение -- даже этадашинанежность, не просто любовницы нежность, но чуть ли и не матери -- даже онане смоглаудержать меня от дразнящего соблазнакровосмесительства, окутавшего Ксению новым слоем привлекательного флера. Правда, врачишкав последнее время резко переменилась ко мне -- онаи прежде не былаособенно горяча -- асталапри встречах эдак отводить глаза, так что порою закрадывалось в меня подозрение, не знает ли, мол, и онао тройственном нашем союзе, что, впрочем, было совершенно невероятно.

Я же просил тебя! резкость моя моглапоказаться Дашеньке еще менее мотивированной, чем мне -- назойливость все не смолкающего звонка, я же просил повременить знакомить меня с твоей дочерью! Я еще не-го-тов стать отцом!

Нет, мелькали, мелькали порою в минуты перед засыпанием, в эдакие мгновения полусна-полумечты, когдареальные обстоятельства, реальные препятствия к чему бы то ни было полностью исчезают из сознания -- мелькали передо мною картины столкновений двух моих девочек в моем присутствии, веер разоблачительных фотографий перед одною из них, фотографий, накоторых я занимаюсь любовью с другою -- и прочие подобные картины, всегдазаканчивающиеся после разнообразных бурных сцен кровосмесительным сексуальным трио -- но, просыпаясь, я всегдаотдавал себе ясный отчет, что, если Ксения, с ее легкостью к этому делу, способнаназабвение святынь, -- мамаее, женщинадругого поколения, скорее выбросилась из окнаили спятилабы, чем согласилась, и я, должен заметить, весьмаи весьмадорожил -- хоть и ходил насторону -- этим ее свойством, которое как раз и дало возможность нашим отношениям принять эдакий нежно-романтический характер, дорожил до того, что научился -- когдаулеглось первое ослепляющее возбуждение, вызванное столь экзотически обставленным нашим сближением -- научился не замечать ни почти торричелиевой пустоты отвислых ее грудей, выкормивших Ксению, ни малоэстетичного жиркав области талии, ни белесых пунктирных шрамов от мышечных разрывов внизу живота, ни, наконец, толчкообразных, несколько намой вкус резких ее повизгиваний в секунды восторга, выражения девочкаумерла, употребляемого ею всякий раз, когдаонакончала.

Уже безо всякого супаи ломтя -- до обедали?! -- аппетит мгновенно сменился тошнотою, нервная дрожь распиралаизнутри -- безо всякого ломтя, грубо, нехорошо как-то оттолкнув Дашу с дороги, рванулся я в спальню, аДаша, опешив намгновение, сталаоправдываться, и я едваразобрал, почти по губам только и прочел ее слованафоне колотящего в дверь, истошного, истерического звонка: онаженихапривела, показывать, -- тут мне сразу многое стало понятно в ксениином поведении последних недель, но понятно фоново, не в деталях, потому что ни времени, ни сил не было подумать спокойно, правильно, регулярно -- я едвауспел захлопнуть спаленную дверь и буквально рухнул, повалился накровать, унимая сердцебиение и предчувствуя, что боком нам всем выйдет сегодняшний вечер, боком, что непременно разразится крупный скандал, который, впрочем, рано или поздно все равно разразиться должен, потому что это только в пьесе Гольдони можно безнаказанно оставаться слугою двух господ сразу.

Некоторое неопределенное время спустя стал я постепенно приходить в себя, и начали до меня, словно из только что включенного, прогревающегося телевизорадоноситься, мерно усиливаясь, голосаДашеньки, Ксении, ксенииного женишка. У тебя новое зеркало? -- новый любовник и новое зеркало! -- это былапервая фраза, услышанная мною отчетливо и в сознании, и я, твердо решившись держать себя крепко, бесшумно поднялся наслабые, подрагивающие ноги, подкрался к двери, отвел обафиксатораи рывком снял со стекланепрозрачную маскировочную подложку: лицом к лицу стояли мы сейчас с прихорашивающейся, поправляющей нависке модно перевязанный коричневой ленточкою локон Ксюшею -- в каком-то полуметре друг от друга, и, хоть я и стопроцентно уверен был, что стекло с ее стороны зеркально и абсолютно светонепроницаемо, то есть, что она, подробнейшим образом видимая мною, меня видеть не может никак -- хоть я и стопроцентно был в этом уверен -- однако, слишком уж явственно почувствовал, что в момент, когдаснимал непрозрачную подложку -- насторожился, поменялся ксюшин взгляд; в меня, в мое лицо, в мои глазауперся -- и из щербиночки нарадужной, из черного индикаторного провала, из соринки, из чешуйки приставшей эмульсии кольнул меня инфернальный разоблачающий лучик. Несколько мгновений простояли мы с нею вот так: лицо к лицу -- но слишком, надо думать, невероятною показалась Ксении интуитивная ее догадка, слишком абсурдною, и врачишка, усилием воли сбросив напряжение, наваждение, резко отвернулась от подозрительного зеркалаи пошлак столу, накотором стояло шампанское, лежалакоробкаконфет ассорти, к столу, закоторым робко, накончике стула, сидел ее мальчик. Даша, внешне спокойная, но я видел: суетясь, -- накрывалак чаю.

О, это прозрачное с одной стороны зеркало! Вы, конечно, вправе усмотреть в поступке моем безнравственность, но ведь только оно и дало мне возможность подглядеть и снять такое, какого, может, не снимал ни один фотограф насвете -я имею в виду дашины уроки, дашины приемы. Да, конечно, я устанавливал его тайно, по-воровски, в отсутствие хозяйки, эдаким сюрпризом: новое, дескать, зеркало, заботао доме, первый камень в фундамент будущей крепкой семьи, и Дашенька, помню, ужасно растрогалась тогда, буквально до слез, -- но только ради истины, ради искусствая наэто пошел, у меня и в мыслях не мелькало, что случится мне воспользоваться моей уловкою что называется, в личных целях. Нет, неправда, не совсем правда, что не мелькало: мне ведь и прежде приходило наум, что есть во всех маленьких моих хитростях скрытой камеры какой-то изъян, какая-то непорядочность, что, возможно (в своей, конечно, системе ценностей, -- субъективно, однако, не менее убедительной, чем моя) -- что, возможно, так же рассуждают, кто рассуждает, мальчики, сидящие в Конторе наперлюстрации или нателефонном подслушивании, но судите, судите сами: мог ли я обойтись легальными методами при той задаче, которая стоялапередо мною? и я подчеркиваю, что именно стояла, ане которую я перед собою поставил, ибо ощущение заданности Извне, Свыше -- одно только это ощущение заданности и укрепляло меня в многолетнем труде над идеологическим браком.

Бывали вы когда-нибудь натимирязевском пятачке? А там, между прочим, происходят дела, фантастические по своей грусти. С чем бы это сравнить? Ну, про танцевальные вечерадля тех кому затридцать -- они проводятся разными Дворцами Культуры, отделами райсоветов и так далее: там, наэтих вечерах, те, кому затридцать, пытаются завести знакомствав матримониальных целях; там скрупулезно ведутся засекреченные картотеки намужчин-претендентов; женщины там записываются в очередь набилеты загод -- задва, и то лишь по блату -- про эти-то вечеравы, разумеется, знаете: дай Бог, не по собственному опыту, но слышали, читали в газетах, видели в кино, даже и в документальном: наиболее либеральные, наиболее смелые наши журналисты и кинорежиссеры нередко обращаются к сей скользкой теме, чтобы честно и открыто, с гражданским мужеством и прямотою художникапоказать, что и нашему, лучшему в мире, наиболее счастливомую и т. д. не чужд местами эдакий отдельный трагический, экзистенциальный оттенок, что, дескать, не всегдаколлектив и коммунистическая партия способны полностью заменить гражданину или там гражданкею и т. п., что и в неантагонистическом обществе случаются, мол, порою некоторые местные напряжения и не вдруг снимаемые противоречияю А теперь вообразите примерно такой же вечер, только для тех, кому запятьдесят, если не зашестьдесят -впрочем, чего там: тоже ведь -- люди! Тут уж для нашей в целом счастливой, хотя и не лишеннойю -- для нашей в целом счастливой системы трагизмавыходит немного слишком, потому ни однаофициальная и даже полуофициальная, общественная, так сказать, инстанция не рискует взять ответственность насебя, и все получается стихийно, само собою: сходятся в определенном месте тимирязевского парка, засранного, заблеванного, кишащего собачниками, алкашами, онанистами и эксгибиционистами, больными (Пятидесятая больница) в затрапезных халатах и бегунами в спортивном эластике -- того самого парка, где убили рэволюцьонэры студентаИванова, дав повод беллетристу Федору Достоевскому написать реакционный роман, -- сходятся одинокие старички и старушки, эдакие афанасии ивановичи и пульхерии ивановны; два-три баяниста, сами пенсионеры, загонорар, собранный в складчину из жалких пенсионных медяков, играют по очереди старые вальсы и танго -- ну и происходит этажуткая, этагорькая, этаневыносимая для души ярмарка. И разве такой, какой ты есть: относительно молодой, относительно здоровый, относительно благополучный и устроенный, одетый в яркую финскую курточку, белую с красным лампасом вдоль рукава, в курточку из ЫБерезкиы -- разве решишься стать подле них, подле пятачкаэтого -хоть бы и задерево спрятавшись -- разве решишься стать и открыто снимать эти накрашенные полумертвые лица, эти пары топчущихся старух, что с губою, закушенною до крови, ждут, что вот, еще минута, еще мгновение, и подойдут двабравых, в самом соку (лет по шестидесяти) отставных полковника, разобьют их и, проведя в танце круг-другой, увлекут с постылого этого, с постыдного пятачкав светлую даль: к новой, лучшей, к другой жизни? Нет, тебя не убьют, конечно, даже, пожалуй что и не прибьют -- но стыдно ведь, стыдно-то как! аснимать надо, никудане денешься, обязан снимать: это же однаиз совсем-совсем немногих форм действительно самодеятельного общественного существования, и тут уж можно сказать почти наверняка, что тем и живут эти люди, чем они здесь живут. Или, к примеру, когдаидешь снимать в Банный, весь заклеенный бахромчатыми объявлениями, словно дадзыбао (свободапечати в четырех экземплярах!) -- в Банный, наглавную московскую квартирную биржу! Оно, конечно, и там, и тут похоже, будто чужие письмабез спросу читаешь или заполовым актом подсматриваешь, особенно напятачке -- и все ж надо! Кто же, когдане ты?! (узнаёте фразеологию?). А толпу у входав ЦУМ или в ГУМ перед открытием -- эту толпу, если нацелишься прямо и бесхитростно -- эту толпу просто милиция снять не даст: пленку засветит, и еще и по шее получишь -- и в переносном, даи в прямом смыслах: чтобы, значит, не клеветал! Вот и начинаешь изощряться, изворачиваться, изобретать, и являются мощные квази-бленды, род перископов, скрывающие наклонные зеркала, так что направляешь объектив вроде бы в другую совсем сторону, в невинную: набелочку, что ли, что прыгает с ветки наветку, или, скажем, наСпасскую башню и смену караулов напосту номер один; появляются светопроницаемые в одну сторону якобы этюдники с использованием полупрозрачных стекол и феноменаполяризации, и черт там еще знает чего только не появляется, вынесенного забутылку из соседнего суперзакрытого НИИ.

Но что пятачок, что Банный или несчастная этатолпау ЦУМапо сравнению с дашиными учениками, с дашиными пациентами, накоторых я, переехав жить к ней, наЮго-Запад, так случайно и так счастливо напал?! То есть, одно другого, конечно, не заменяет -- зато дополняет, дополняет-то как! Часами просиживал я заполупрозрачным своим зеркалом, о котором самаДаша, свято блюдущая принцип врачебной тайны, догадывалась не больше чем ее посетители -- иначе, не блюдя, и не сохранилабы такую берегущуюся от общественных глаз, в сущности нелегально живущую клиентуру -- часами сидел, отшлепывая бесшумным центральным затвором десятки высокочувствительных пленок -- сейчас вылетит птичка! -- и часы эти проскакивали минутами.

Сис-те-ма-ти-чес-ки! вдалбливает Дашенька, разделяя наслоги трудное слово из доклада, который с Относительно Высокой Трибуны предстоит прочесть ее ученику, то есть происходящее по системе, по определенному порядку. Можно заменить нарусское: стройно, порядочно, последовательно, разумно, правильно, постоянно повторяясь. Или нане совсем русское: планомерно, регулярно. У всякого словасвой оттеночек, чувствуете? Какое здесь, по-вашему, подойдет лучше? Ничего в докладе менять не положено! ужасается ученик, и Дашенькауспокаивает: ну и ладушки, ну и не будем менять, давайте просто еще разок повторим вместе: сис-те-ма-ти-чес-кию После сис мягкого знакане надо. Не сись, асис. Сис!.. -- партаппаратчики уровня непервых секретарей райкомов и мелких сошек из МК и ЦК, администраторы средней руки, чиновники министерств и госкомитетов и прочие представители и исполнители народной власти учатся у Даши правильной постановке ударений, согласованию окончаний в сложных предложениях, московскому произношению и даже, пожалуй, началам ораторского ремесла -- словом, учатся говорить по-русски. Мешает ли речевая беспомощность (чаще не столько чисто речевая, сколько интеллектуальная) дальнейшему развитию их карьеры (или им кажется, что именно беспомощность мешает), поветрие ли культуры идет по верхам (недавно, слышал, пустили новый термин: социалистическая цивилизованность!), еще ли какая причина, неведомая мне -однако, чувствуется, что в клиентуре недостаткаДашане испытывает -- скорее наоборот.

Боже! что залицау учеников, что завыражения глаз, что заосанка, выходка, что залексикон! -- и у тех кто помоложе -- у выскочек из провинции, и у пятидесяти-шестидесятилетних (тоже ведь -- как мы уже выяснили -- люди) Ыс войны москвичейы -- то щель неплотно прикрытой звукопроницаемой двери, то замочная скважина, то намеренное порою мешканье мое у спальни дают возможность составить некоторое представление о роде занятий и контингенте, -- впрочем, ничего такого я не вижу, чего не видел, не слышал тысячи уже раз, случайно включив телевизор в момент торьжессьсенноо какого-нибудь заседания, съезда, сессии, встреч-проводов, без которых, славаТебе, Господи, и месяцау нас не проходит, развернув, наконец, любой номер ЫПравдыы или ЫИзвестийы -- но те, с экрана, с газетной полосы -- те вроде бы как и не люди живые, анекие функции, символы, которые, давно уж привычно, сисьсемасиссьськи, выражают суть нашего государства, суть бедной, многострадальной, но, видимо, заслуженно многострадальной -- tu l'as voulu, George Dandin -- нашей страны, -- эти же, живые, вот тут, через стеночку, через тонкую дверь находящиеся: массасырья, из какого потом и получаются один надесяток тысяч те, неживые, символические, -эти производят наменя впечатление тупого какого-то ужаса, приводят в состояние буквально оцепенения, то есть, со мною случается примерно то же, что с человеком, относительно спокойно воспринимающим в книге или в кино факт убийствадвадцати, скажем, миллионов и не могущим без дрожи, без рвоты, без ощущения ужасаувидеть самую даже простенькую, банальную автомобильную катастрофу наодну персону.

Нет-нет, я понимаю, я отлично понимаю, что отбор у Дашеньки очень уж тенденциозный, что неглупые, хорошо воспитанные, умеющие и мыслить, и говорить люди -- что они к Дашеньке наурок не пойдут -- не пойдут заненадобностью. Я разделяю распространенное даже и в юниной, даже и в более крайней, так сказать диссидентской, среде мнение, что партийная, дескать, и государственная наши элиты тем одним хотя бы хороши и оправдывают собственное существование, что дают начало новой, относительно утонченной аристократии, выкармливая и воспитывая детенышей по высшему классу, отдавая их после спецшкол в разные ВГИКи и МГИМО, подбирая в зятья и невестки носителей здоровых, не испорченных алкоголизмом, дурной едою и прочими дегенерационными причинами генов -носителей, покудаеще встречающихся изредкав глухих уголках российской провинции -- я разделяю это мнение, и дваблизких, очевидных доказательстваего правильности сидят вот сейчас передо мною: бесконечно трогательная в своем возбуждении, симпатичная, добрая и несомненно интеллигентная ДашенькаМертвецоваи красивая, как зверюга, ловкая, ладно сбитая ее дочь (тут же, кстати, сидит и один из носителей генов) -- и все-таки мне неистребимо кажется, что вовсе не представители эти новых, образованных сменят своих отцов, дедов, прадедов по мере постепенного вымирания последних -- может, разве, как-нибудь эдак, потихоньку, по процентику, через два-три десяткапоколений, -- аименно представители тех, кто ходит к Дашеньке науроки, -- ановые -- что ж, новые так и останутся дипломатами, высококвалифицированными шпионами, кинорежиссерами, литераторами, изредкадиссидентами -- ну, налучший конец: референтами и первыми помощниками тех, других.

Но и с детьми не у всей элиты получается гладко: словно какие-то неведомые Законы выборочно, но страшно, в духе Ветхого Завета, карают детей загрехи отцов, дедов и прадедов: загрех антидуховности, грех власти, загрех безжалостности и тотальной нелюбви -- и такие наказанные дети тоже появляются в комнате у Дашеньки: это не ученики уже, но пациенты -- появляются, ведомые грешниками: несчастные, дегенеративные, но особенно хорошо, как бы в компенсацию, одетые и ухоженные, и только Бог -- не Дашенькавовсе -- сможет помочь им, если захочет. Тот, ветхозаветный, разящий Бог. И, хоть в некоем холодном высшем смысле ощущаешь, что тут только справедливость -- жалко этих детишек неимоверно, и какие бы чувствани возбуждали предки -- жестокость наказания потомков едвали не приводит в дрожь.

О, если бы дядя Нолик (вопросительный взмах моих бровей тут же сменяется понимающим прижмуриванием) -- если бы дядя Нолик согласился позаниматься со мною! -- сколько тоскливой мечты в этом дашином возгласе и даже, кажется, и неподдельной любви. У него, конечно, есть органические поражения речевого аппарата, но ради дяди Ноликая сделалабы чудеса! (и ведь действительно -сделалабы! -- бесплатно, бескорыстно, без расчетанакакой бы то ни было профит!) -- и я, не только предупрежденный первой новогодней нашей ссорою и не желая ее повторения, но и сам стремясь освободиться, излечиться, наконец, от комплексушного моего остроумия, удерживаю нагубах, все же не в силах удержать в мыслях, желчное замечание, что, дескать, совсем Ему и не надо говорить хорошо, что и так весь мир с трепетом прислушивается к Его косноязычию и лихорадочно расшифровывает тайный смысл Его поцокиваний -- весь мир, кроме, пожалуй, Великого Совейссьського НародаСроителя Коммунизьма, который все уже повидал и всего попробовал и, хоть и деваться ему особенно некуда, анамякине его теперь, однако, не проведешь, и что если бы дядя Нолик начал вдруг говорить не несколько пораженным своим речевым аппаратом, а, скажем -- прямо жопою (что иной раз Он уже, мне кажется, и делает) -- то и тогдавнимание мирак Его речам не ослабло, а, пожалуй, еще и усилилось бы, -- удерживаю и молчу (низко, низко лаять налюдей, в круг которых!..) и Дашадесятый, сотый уже раз пускается в детские счастливые свои воспоминания, и идут рассказы об отце, о дяде Нолике, о сером обкомовском пятиэтажном доме квадратом (милиционеры в белых гимнастерках по подъездам и в замкнутом дворе), о няне из бывших, что присматривает, как Дашенькас Валечкою играют в песочнице, о московских куклах, говорящих и лупающих глазами, куклах, каких во всем городе ни у кого, кроме них двоих, нету и быть не может, о чем-то там еще в этом роде, туманном и ностальгическом, и благодушие рассказатолько в те редкие минуты нарушается скрытыми, едвамне заметными диссонансами раздражения и, пожалуй, не зависти, но обиды запоруганную справедливость, когдаречь заходит о Вальке, ничем не лучшей ее, Дашеньки, девочке, даже в каком-то смысле, пожалуй, и худшей: жадной, ябедливой, недоброй (следует несвязная история про куклу и еще одна -про бабочку), но которой выпал фарт стать первой дамою королевства, в то время как она, Дашенька, даже не допущенав этот круг, в эту высшую и, безусловно, кудаболее значительную и содержательную другую жизнь, от которой Дашенькавовсе не хочет ничего иметь для себя, ничего урвать -- только быть допущенной. И, хотя я и не слышу никогдаот Дашеньки прямых жалоб -- слишком ясно чувствую, что онане менее несчастна, чем те грязные, оборванные ее ровесницы, в сорок пять -- давно старухи -- что собирают с шести утрапо паркам и заблеванным парадным порожнюю посуду, чтоб было начто опохмелиться: героини моего идеологического брака -- суп не густ, жемчуг мелок -- какая разница?! главное: ощущение нарушенной справедливости, ощущение, что занимаешь совсем не то место, для которого рожден, низшее -- анатом сидит другой, худший, менее достойный чем ты. Нет в жызни щасьтья! -- знаете эту синюю татуированную сентенцию, проступающую сквозь густой волосяной покров могучей груди или украшающую не менее могучее предплечье?..

Впрочем, с тех пор, как Дашенькаузнала, что не слишком, может быть, подвижный, зато максимально высокопоставленный речевой аппарат, поцокивая, произнес в положительном смысле имя ее отца, горечи почти вовсе не стало в ее речах, адетские воспоминания словно бы ожили, обновились и буквально не сходили с уст, и во всей Дашеньке появилась эдакая предпраздничность, эдакое ожидание перемен, ожидание близкого чуда. Дашеньказаэто время дважды съездилак отцу, с которым, вообще говоря, встречалась, даже и перезванивалась, нечасто: первый раз съездила, едваузналао высочайшем посещении: поздравить с орденом и расспросить в подробностях как и что; другой -- когдас посещения пошел уж второй месяц, аБоевой Соратник И Друг Молодости И Ранней Зрелости так и не дал еще Николай Нилычу знака -- Дашенькауговаривалаотцапроявить активность, напомнить о себе: когда, мол, человек так высоко сидит -- это вовсе не в стыд, не в поношение, размеры тут несоизмеримые, даеще и дружба! -- онаи раньше уговаривала, с самого возвышения Боевого Соратника, но Мертвецов как всегдаи, может быть, даже больше чем всегда, резче, в гордыне своей оставался непреклонен: ну чего еще, дескать, не хватает тебе?! И у тебя квартира, и у дочки, и машину через год меняешь. Или поиздержалась? и Николай Нилович раскрывает бумажник. Бери сколько захватишь. Никогдане отказывал, и сейчас -бери! Ах, папа! едване рыдает Дашенька. Ну как ты не понимаешь?! -- это же другие люди, другая жизнь! Разругались они в тот раз вдребезги, но надашенькино предощущение счастья не повлияло это никак, разве усилило, и вот именно в этот вечер, когдазаявились в дом матери Ксения с женишком -- в этот самый вечер ожидание чуда, как мне показалось, достигло у Дашеньки вершины своей, кульминации, и уж если б сегодня же и не разрешилось как-нибудь, пусть хоть и отрицательно -- дальше могло бы только опасть или привести Дашеньку к безумию.

Они мирно сидели втроем зачайным столом: Дашенька, Ксения и женишок; и я, успокоенный, загипнотизированный долгим неподвижным созерцанием светлого прямоугольника, в котором, словно в видоискателе, компоновался групповой портрет, обставленный цветами, фруктами, фужерами, дымящимся самоваром -- я едвали уже не дремал, и все-таки от Дашеньки, напряженной, неестественно оживленной, похорошевшей, шли по всей квартире волны тревоги, волны ожидания чего-то, что вот-вот должно случиться -- нет, не меня Дашенькаимелав виду, хоть и не выпускалаиз сознания: я торчал у нее в спальне, точно занозапод ногтем: зрелище чистой любви дочери, поселившее в Даше ощущение собственной греховности, требовало легализовать меня, продемонстрировать, что ничего и в ее, матери, жизни, в ее поведении нету дурного, все честно и открыто, -хорошо, что я вовремя заметил -- иначе не успел бы надеть настекло заглушку, -- как Дашенька, улучив момент, всталаиз-застолаи двинулась в мою сторону, и, покая шипел зазакрытою дверью: не хочу! не могу! не выйду! не-го-тов! -- в воображении моем представлялось шипение в другой комнате, у чайного стола: к любовнику пошла, к любовнику! онатам, в спальне, любовникапрячет, амне не показывает из педагогических соображений. Помнишь, сколько мы звонили, покаоткрыла! -- и женишок, кажется, влюбленный в Дашу уже больше чем в Ксению, возмущенно возражал: как ты можешь, как смеешь?! про свою мать! Онау тебя такаяю такая замечательная! Ах, если б у меня былатакая мама!.. и все-таки вовсе не я был причиною дашиного беспокойства, дашиной непоседливости, аИзвестно Кто.

Женишок же, кстати сказать -- женишок мне понравился, это независимо от того, что ксюшины глаза, светясь то невиданной мною в них никогданежностью, то горячей злобою, не отрывались от него весь вечер, и зеленый лучик индикаторанапряженно играл начерном секторе. Нервный, хрупкий этот блондин, студент-первокурсник театрального училища, совсем молоденький провинциал -моложе Ксении по меньшей мере настолько же, насколько я был моложе Даши, -поначалу смущенный, зажатый до того, что ронял стулья карельской березы (Идиот! сразу пришло мне в голову. Идиот в смысле: князь Мышкин. И девственник. Вот чего Ксения злобою-то посверкивает, вот почему, несмотря навсю в него влюбленность, позволяет мне приходить! Утробаненасытная, бешеная матка! -- мальчикасовратить не рискнула, а, может, и не сумелапросто!) -едвачем-нибудь увлекался, начиная рассказывать -- становился вдруг ловким, изящным, заразительным: вы просто представить не можете! Когдамне сказали, что набирает Петровский!.. Я ведь его хорошо знал, все фильмы с его участием видел. Он всегдатакой подтянутый, свежевыбритый. И вот проходим мы тур затуром, экзамены принимают ассистенты, аего нам все не показывают. С нами же, вообразите, сдает один: немолодой, лет тридцати, эдакий хиппи: волосы, борода, джинсы -- я таких не люблю. Я б нанего и внимания не обратил -- много там всякого народа -- но больно уж он ко всем лез со своими советами: как, мол, нужно читать дакак этюды разыгрывать. Он, дескать, опытный, четвертый год поступает. Когдаон начал циничные вещи про театр говорить, про Петровского -я его чуть не избил, вот честное слово. Как же, говорю, ты к нему учиться идешь, если не уважаешь нисколечко?! А потом -- вы поверить не сможете! -оказалось, это сам Петровский и был. Поканами занимались ассистенты, он в гуще жил, ночевал в общаге, присматривался, кто из нас кто. Че-ло-век!.. Дашеньке будущий зять тоже явно нравился: несмотря нанерв свой, наожидание, нанеестественное оживление, слушалаонаискренне внимательно, искренне заинтересованно, головою покивывала, вставлялагде надо одобрительное замечание, где надо -- подталкивающий вопрос.

Вечер меж тем подходил к концу, я, совсем успокоенный, убаюканный, поверивший уже, что предчувствие обмануло и меня, и Дашеньку -- каждого в своем -- и что ни скандала, ни знакане будет, по крайней мере -- сегодня, -- я не снимал больше подложку со шпионского моего оконца, а, развалясь поперек карельской березы кровати, в полудреме слушал доносящиеся из прихожей прощальные реплики трех голосов, и тут, словно чтобы замкнуть вечер в композиционное кольцо звонков, заверещал телефон, не пикнувший завсе время ни разу: и тот заверещал что в комнате, и тот что в спальне, параллельный, -тихо, скромненько, но былав звонке неуловимая какая-то, особая настойчивость, так что, не знаю уж и почему, амог он соперничать с давешним ксениным, дверным: может, дашенькино ожидание все-таки передалось и мне, подействовало! -- телефон все звонил и звонил, тихо и занудно -- трубку же никто в комнате почему-то не брал: оттудаслышалась суетакакая-то, возня, грохот. Дернувшись к закрышке, чтоб посмотреть, в чем дело, я остановился наполноге: телефон притягивал, не разрешая оставить, настойчиво требовал снять трубку: ни однамеждугородная, ни однамеждународная не бывает так назойлива, и я, понимая, что выдаю себя, доделал шаг и трубку снял. Говорят из Личной Канцелярии, проверещаламне онамужским голосом. Дарью Николаевну, пожалуйста, -- не спросиладаже, сука, домали, кто говорит не спросила: видно, зналаи то и другое, и еще какое-нибудь неведомое третье.

Сам уже не понимая что делаю, открыл я спаленную дверь и, нелепо тычарукою в параллельный комнатный аппарат, произвел несколько безуспешных попыток -пропал голос! -- сказать что-нибудь Даше -- таже лежаланаполу, запутавшись лямками вельветового комбинезонав упавших с антресолей лыжах: самабеспомощная, даеще и перегородившая путь к телефону гостям; Мышкин пытался распутать, освободить, поднять будущую тещу, аКсения, увидев меня, ты! ты! это ты! закричалаи, словно передразнивая беспомощный, параличный мой жест, вытянулаправую руку, заостренную указательным пальцем.

Дядя Нолик, хрипло, шепотом, вырвалось, выдавилось, наконец, из меня, и все вмиг затихло кругом, замерло, застыло: замолчалаКсения, обездвижел Мышкин -- только так и не освободившаяся от лыжины Дашамедленно поползлак аппарату, словно демонстрируя собою мужественнейшего летчикаМаресьева.

Да, слушаю, сказала, доползя. Назеленой пластмассе трубки, что продолжал я держать в руке, поблескивали капельки пота: следы необъяснимого, иррационального волнения, в которое привели меня отнюдь не разоблачение, отнюдь не скандал, не успевший, собственно, разразиться, но коротенький этот трубочный монолог, трубочный глас -- анекдоты о Прежневе, презрение к правителям и проч. -- все это, вероятно, как дерьмо, плавало по поверхности души -- в самой же последней глубине ее, лениво пошевеливая мощными щупальцами, настороженно дремало чудовище преклонения перед высшею властью, чудовище искреннего верноподданничества. И у меня, и у остальных. Глубокоуажения. Лакейская под лестницею!

Даю даю конечною как же, непременною непременно будую спасибою спасибо вам большоею Валяю Валечкаю Валентинаю простите, не помню отчестваю ой, что это я?! -- НИКОДИМОВНА!..

Дашенька, не поднимаясь с пола, медленно, в оцепенении положилатрубку рядом с аппаратом и раздельно, через огромные паузы роняя слова, тихо, почти шепотом, который, однако, в той тишине, что установилась кругом, был всеми нами отчетливо услышан, произнесла: запишитею Онапригласиламеняю двадцать второгою в четвергю насемейный ужиню в восемнадцать часовю тридцатью минутю запишите, пожалуйста, кто-нибудь, ато яю забудую Валька, презренная Валькасмоглавызвать такую реакцию в милой, в бедной моей Дашеньке! Девочка, говоря ее словами, у-мер-лаю

Ни разу в жизни не видав Папу, Валькую пардон, Валентину Никодимовну я встречал дважды. Первый раз это было в ресторане ВТО, известном московском гадючнике. Она, толстая, старая, неопрятная, сильно поддатая, ввалилась в сопровождении Китайцаи генерального директораВ/О ЫСоюзгосфарсы Глуповатованезадолго перед закрытием, часов в одиннадцать, что ли; пила, советовалакому-то громко, навесь зал, что, дескать, спеши, пользуйся, покудапапашкажив; папашкадобрый, папашкахороший, вот околеет папашка -- хуже станет, не пикнете, забугор хрен вырветесь! -- теория для меня не новая: я не то читал, не то слышал где-то, будто, чтобы склонить Запад к некоторым соглашениям и уступкам, Конторараспространяет слухи про доброту Папашки и тоже советует спешить, покудатот не околел. Китаец раздобыл банджо и пел, посверкивая бриллиантами с каждого пальца(вообще-то Китаец пел в Большом, приобретя себе забольшие же деньги и, надо думать, не без валиной протекции место в труппе) -- все это было вместе и грустно, и смешно, и я жутко жалел, что не взял камеру, хотя, пожалуй, попробуй я там пощелкать -- избили бы, даи живьем могли не выпустить: не тимирязевский пятачок!

В другой раз камерасо мною была: я делал небольшую халтуру: в магазине ЫМалахитовая шкатулкаы, наКалининском, снимал для рекламы наслайды камешки -в директорском кабинете снимал, навтором этаже, под недреманными очами двоих милиционеров. И тут подъехаланаЫЗИЛеы Валькас ближайшими подружками: с народной артисткою Зэкиной и еще с какою-то бабой, женою генерала-лейтенанта, как мне объяснили позже, -- забыл фамилию. Вся компания быласлегкаподшофе. Давай-давай, старик! гулялаВалькапо буфету, обращаясь к щупленькому пожилому хохлу-директору (тот, суетясь, доставал из сейфа-бараразноцветные бутылки, рюмки, закусочку), давай сыпь рыжьё, сыпь камешки. Папашкаплатит! Папашказакнигу гонорар получил. Папашкау меня теперь еще и писатель!..

Не могло же статься, чтобы где-то там, закулисами, в вовсе уж невидимой области: надаче, наквартире где-нибудь наКутузовском! -- не могло же статься, чтобы там происходило что-то качественно более духовное, более интересное! При самом трезвом взгляде наюнин салон можно было твердо положить, что он все-таки выйдет рангом повыше, чем валинакомпания или даже Папашки-Писателя.

Но сказать сейчас Даше об этом обо всем -- невозможно, и больше всего именно из-закапелек потанатрубке невозможно, и я впервые по-настоящему понимаю дашину правоту и понимаю, что неполна, неполнабудет моя книгабез фото НикодимаЛукичаЛично, причем, не какающего НикодимаЛукичаили валящегося под стол в последней степени опьянения, авот именно Лукичав силах, то есть такого, каким мы видим его наразных парадных фотографиях и плакатах девять надвенадцать, -- потому что, хотим мы того или не хотим, но Он -действительно неотрывная, неистребимая частичкакаждого, каждого из нас.

Мышкин вытащил из карманакурточки авторучку и пишет в блокнотике, Ксюшасноваповизгивает, похохатывает: ты! так это -- ты! я же стою, дурак дураком, машинально поглаживая по голове так и не поднявшуюся с пола, плачущую счастливыми слезами бедную мою Дашеньку, и вдруг с ужасом замечаю: телефонный штепсель болтается навесу рядом с пустой розеткою -- замечаю и точно вспоминаю, что обааппарата -- и этот, и тот, зеленый, что в спальне, -- весь сегодняшний вечер были категорически выключены. 4 Что с нами сделалось! Боже! что с нами сделалось со всеми после мистического этого беспроводного звонка: мы словно сбесились, словно мухи ядовитые нас покусали: ни во мне, ни в Ксюше, ни даже в Мышкине и мысли, кажется, другой не осталось кроме как попасть напресловутый семейный ужин, и Мышкин все, наверное, обхаживал Ксению, ата -мать, я же обхаживал Дашеньку со своей стороны, правдами-неправдами не допускал встречаться с Ксенией и уговаривал не брать дочку, как рычагом пользуясь дашенькиной ревностью, которая, к моему удивлению, перебитая ожиданием высшего счастия, оказалась вовсе невелика. Зачем, зачем я тудатак рвался?! Чего я ждал от дурацкого ужина? -- поснимать во всяком случае и не мечтая -- карьеры какой-нибудь особенной, допуска, заграничной командировки? -- Ынаш собственный фотокорреспондент из Лондонаы? надеждали -- вечная идиотическая надежда, что не так уж и глупы, не так ретроградны, не так равнодушны самые высокие наши начальники, -- надеждали этазавибрировалаво мне: стать главным советчиком, первым визирем, спасителем отечества? любопытство ли к жизни, более таинственной, нежели жизнь египетских фараонов, одолело? разгорелась ли моисеевастрасть, не довольствуясь скрижалями, рукою дотянуться, дотронуться до главного, может быть, человекаЗемного Шара(в сущности -- Бога) -- страсть, выгнавшая пот из ладони назеленую пластмассу телефонной трубки? -не знаю, не назову, не берусь назвать точную причину, был как в бреду и рвался наужин с бредовою же энергией и, покане уговорил Дашу насчет себя (чтобы взяла) и насчет Ксении и Мышкина(чтобы не брать) -- не успокоился.

Дашенька, хоть и самакапельку обезумела, была, пожалуй, все же нормальнее нас, только помолоделаи буквально светилась, и походкаее сделалась упругаи легка. Всю энергию Дашабросиланадобывание туалета, в котором прилично пойти наужин к дяде Нолику и показать, что онане хуже их, что она -- достойна. Разумеется, вариант ЫБерезкиы устроить Дашеньку не мог: всякое платье, носящее отпечаток индивидуальности, завозится ЫВнешпосылторгомы не менее чем в тысячном количестве, и занеделю раскупается, после чего в кругу тех, кто одевается в ЫБерезкеы, становится чем-то вроде униформы. Понятно, ни дядя Нолик, ни Валькав этот круг не входят, но уж больно паскуден стал этот круг сам по себе к нынешнему времени: мелкая фарца, продавщицы и парикмахерши, мясники и гинекологи, восточные мальчики неопределенного родазанятий, люди искусстваиз тех, кого не пускают забугор, толстые усатые армянки, провинциалы, поработавшие три-четыре годагде-нибудь в Монголии и тому подобная шушера, и я, в общем-то, понимал, что Дашеньке претит принадлежать к подобному кругу, во всяком случае, выказывать эту принадлежность в той, другой, жизни, в которую так долго и сильно мечталось попасть. Ах, как дымился телефон, ах, как дрожал над ним воздух, когдаДашенька, забросив уроки, обзванивалаМоскву в поисках чего-нибудь подходящего, и какой это был восторг, какая победа, когда, наконец, напаланаштучное вечернее платье фирмы ЫChanelы, соответствующего вроде бы размераи баснословно дорогое: около куска.

Дашеньку, естественно, ценане остановила, напротив даже -- порадовала, но обычно бывающая при деньгах, в последнее время Дашенькасильно поистратилась -поменяламашину -- и раздобыть буквально засутки нужную тысячу вдруг оказалось проблемою: поссорившись с отцом, к нему обращаться Дашенькане желала, с клиентурою отношения были совсем не те, чтобы просить в долг, единственная же подругаЮнаМодестовнакак специально укатиланадве недели по частному приглашению куда-то, кажется, в Чехословакию. Я, конечно, теоретически мог сдать свой ЫNiconы, который у меня давненько и упорно пасли, но аппаратуру я считал неприкосновенною, тем более, что дашенькинаchanel все же быланамой взгляд блажью и можно было придумать, в чем пойти наужин и кроме нее, хоть бы и в экстравагантном платье концавосемнадцатого века. Однако, изо всех сил примазываясь к любовнице, я не смел показать себя безучастным, и вот -- набеду -- вспомнил, что у Дашеньки лежат в столе какие-то березочные чеки. Мы пересчитали эти радужные разных размеров и достоинства, -- оказалось тристасемьдесят семь рублей тридцать четыре копеечки, -- может, твои фарцовщики возьмут один к двум или к двум с половиной? -- что ты, что ты, чеки сейчас и один к полуторане уходят: рубль к рублю -- вон Юнауже полгодамучается! это раньше, когдабыли сертификаты, с красной полосою, с синей, бесполосные -- сейчас в Березе ширпотреб, сейчас все то же и в ГУМе достать можно, если не полениться, -- однако, позвонила, и оказалось, что чеки действительно идут рубль к рублю, -- но ведь сто раз предлагали возле магазинакупить и по двас полтиною, и даже по дваи шесть, уговаривалию -- не знаю, покачалаголовою Дашенька, может, и уговаривали, атолько рассказывают, что у Берез толкутся одни кидалы: мошенники, фокусники почище Кио -- ну, хочешь, рискну, попробую? Дашенькаболее или менее утвердительно пожалаплечами, и я сел с карандашиком делить тысячу натристасемьдесят семь целых тридцать четыре сотых: получилось что-то примерно двашестьдесят пять. Годится, сказал я. Приемлемо. С утраеду!

Ночь я спал неспокойно, неглубоко, то и дело проваливался в прорехи тревожной реальности, которыми изобиловал окутывающий меня клейкий, путаный кокон кошмарных сновидений: предстояние пустякового, смехотворного в общем-то дела: обменане четырехсот даже чеков -- полулегальных государственных полуподачек -- нанормально-легальные советские купюры, волновало меня примерно так же, как Петю Ростова -- предстояние первого боя. Методично, лет десять подряд готовя Особо Опасное Государственное Преступление (не покушение набессьсьмерьтную жиссь НикодимаЛукичаЛично я имею в виду, не взрыв Центрального КомитетаРодьной Коммуниссьсиссьськой Парьтии, не реставрацию, нахудой конец, монархии, аальбомчик идеологического брака), во всех других отношениях был я удивительно, чересчур даже законопослушен: никогдане нарушал ни одного Государственного Установления, официального, полуофициального или неофициального, потому завтрашняя акция становилась событием экстраординарным, мучительным и в каком-то смысле пожалуй что героическим. Я, конечно, понимал, что, если бы и раньше, до приглашения наужин, меня поймали наэтой так называемой спекуляции -- всерьез преследовать и наказывать не стали бы -разве наработу сообщили б, -- не стали бы в виду как мизерности суммы, так и эпизодичности деяния: в стране нашей, о которой третий век идет славасупербюрократической, насамом деле придираются редко и большинство вопросов решают не столько формально, сколько по-божески, -- теперь же я был, можно сказать, вообще в безопасности закаменной спиною нашего дяди Нолика, -занею и не такие аферы люди проворачивают! но вот это как раз несоответствие моих нервов и страхов возможным (точнее: невозможным) последствиям -- оно-то как раз и демонстрировало со всею безжалостностью и недвусмысленностью, сколь глубоко в моей крови, в моих генах -- крокодилах генах -- в каждой клеточке моего мозгасидит этапроклятая страшненькая чебурашкагосударственности.

Отгремело метро, я выбрался наповерхность и пошел к магазину: к одному из тех, которым посвящен был как минимум десяток пленок моего брака(представляю, скольких обменщиков я спугнул, снимая из-заугла!), к одному из тех фантастических нелегальных магазинов, фантастичнее которых разве только распределители ЦК; к магазину, витрины коего, вопреки элементарной логике торговли, не заманивающе изукрашены лучшими образцами товаров, но, напротив -глухо занавешены былыми складчатыми шторами; к магазину, у чьих дверей -когдахвост совершенно ГУМовской очереди с номерами наладошках, привлекая десяток-другой ментов, не делает присутствие швейцараизлишним и даже бессмысленным, -- у чьих дверей швейцар с военною выправкою проводит в жизнь вывешенное тут же, рядом, требование: вход только по предъявлению чеков ЫВнешпосылторгаы, впрочем, не столько проверяя наличие этих чеков, сколько привычным, опытным и оттого не слишком даже пристальным взглядом оценивая входящих и из внешнего их обликаи манеры держаться выводя факт этого наличия или отсутствия; к магазину, стоянкавозле которого всегдапереполненаЫЖигулямиы и даже ЫВолгамиы: главными, может быть, показателями принадлежности к определенной касте, не самой, разумеется, высокойю с чем бы ее сравнить? с тою, пожалуй, что прежде, лет сто пятьдесят назад, называлась мелкопоместным дворянством; к магазину, который, разумеется, заслужил бы отдельного, подробнейшего и саркастичного описания, если бы оно давным-давно (ничего, увы, в принципе не меняется -- уровень только чуть понижается, круг становится шире, демократичнее) -- если бы оно давным-давно не было сделано в ЫМастере и Маргаритеы; пошел штирлицем по направлению к магазину, внимательно, но делая изо всех вид, будто вовсе никого и не высматриваю, -- внимательно высматривая потенциального покупателя.

Покупатель был тут как тут: словно меня только и ждал метрах в десяти от входа: грузин средних лет в дубленке и ондатровой крашеной шапке, -- впрочем, может, и не грузин: осетин какой-нибудь, адыгеец -- я в этом ничего не смыслю, -- зверь, короче; чеки сдаешь? -- я кивнул полуутвердительно, оценивая его сразу по двум параметрам: не мент ли и не кидала? -- оценивая и, наконец, оценив, что, надо думать, ни тот, ни другой: для ментаслишком волен, нестрижен, слишком не туп, -- нет, не так, не знаю, в чем там еще дело, не литератор, наблюдательность моя лишенаспособности к вербализации, -- но наментане похож или слишком уж хороший актер, то есть талант, аталантов везде мало, даже в правоохраняющих или как их там? органах, а, может, там и особенно мало, и вряд ли натакие мизерные делакак спекуляция чеками ЫВнешпосылторгаы органы станут свои таланты разбазаривать; для кидалы жею ну, во-первых, зверь, то есть приезжий, то есть богатый, то есть ненадолго -- ergo, психологически оправдано, что ему действительно нужны чеки и побыстрее; во-вторыхю впрочем, что же, пусть даже и кидала, -- дабудь ты кидалою из кидал -- кинешь не всякого, ауж я-то предупрежден, постараюсь быть достаточно внимательным, я не писатель, зато фотограф, у меня глаз-ватерпас. Однако же, подозрение накидалу рассеивалось с каждым новым словом, с каждым новым жестом потенциального покупателя: сколько? Четырестаю тристасемьдесят семью Почем сдаешь? (стал бы кидалаговорить нажаргоне: сдаешь? -- наоборот, теленочком бы прикинулся, интеллигентом)! Двашестьдесят пять, мне кусок нужен. Отдашь по двас полтиной -- возьму, -- этафразаменя особенно успокоила: нафигакидале торговаться? -ему хоть по три с полтиною -- все равно накалывать! Ладно, согласился я, взвесив, пусть будет двас полтиной -- даешь девятьсот пятьдесят? -- полтинник мы с Дашею где-нибудь наскребем, полтинник -- не тысяча! анервы у меня уже были наисходе, всего трясло, искать другого покупателя сил могло бы и не хватить, -- девятьсот пятьдесят дам; а, может, ты больше сдашь? мне больше надо; мне тысячачеков нужна -- жене дубленку привезти обещал, -- тут уж я почти совсем успокоился: дубленкажене дело очень понятное, и запросы не неограниченные, авот именно тысяча: мне тысячанужна, ему тысячанужна; правда, вопрос прозвучал в самой глубине как-то неорганично: зачем у человека, явно последние, единственные чеки продающего -- иначе почему бы тристасемьдесят семь было, ане тристаровно, или четырестаровно, или, нахудой конец, тристапятьдесят -- зачем у такого человекаспрашивать: нет ли, мол, еще? -- но, может, просто туповат зверь, несообразителен, -- нет, покачал я головою, с удовольствием бы, дабольше нету. Пошли, кивнул не кидалакуда-то замагазин, -ну, далеко-то я, положим, с ним не пойду, еще давно решил я про себя. Знаю, слыхал, как в машины заманивают, в подъезды темные, -- но покупатель и не тянул никудаособенно далеко, и это меня еще больше успокоило наего счет, -тут же, под магазином, стоящим эдак нахолме, -- под магазином, во дворе, посреди детской площадки, покрытой убитым, посеревшим в ожидании запаздывающей весны снегом, мы и остановились.

Девятьсот пятьдесятю покупатель, отвернувшись от магазина, от улицы, распахнул дубленку и достал крокодиловый бумажник: сотни лежали в нем тонкой пачечкою. Здесь у меня как раз девятьсот. Он начал перебирать сотенные, я внимательно следил заего пальцами: по моим подсчетам получилось восемь бумажек, ане девять, и только я собрался покупателя уличить, как он и сам сказал, что их почему-то только восемь, ане девять, и стал рыться по карманам, нету, пожал плечами, странно, кудаб я мог ее засунуть?! Странным мне показалось другое: коль уж собрался покупать целую тысячу чеков -- почему у тебя в бумажнике только восемьсот рублей, ну ладно, с тою, потерянной, сотнею -- девятьсот, то есть, довольно мало и вместе с тем как-то слишком уж ровненько по моему заказу, которого ты заранее знать, естественно, не мог, но и тут я подумал: у богатых свои причуды: может, остальные где-нибудь в другом бумажнике или в трусах зашиты, мне-то что?! и тут покупатель достал из карманатолстую пачку пятерок и отсчитал тридцать штук: проверь, не ошибся? Пятерок было действительно тридцать -- я передал их ему назад, он зажал эту довольно толстую пачку в кулак, и я, несколько все же встревоженный вышеприведенными своими рассуждениями, не спускал с нее глаз, -- кидалаже другой рукою достал пачечку из восьми сотенных и, помогая большим пальцем руки, держащей пятерки, перелистал бело-коричневые бумаги с вождем в овале: восемь, так их восемь и было, -- и сложил обе пачки вместе: толстую и тоненькую: девятьсот пятьдесят.

Тут насталамоя очередь: предъявить чеки, и я стал делать это ощупью, чтобы ни намгновенье не выпустить из виду руку кидалы с деньгами. Чеки лежали в почтовом конверте, который я раскрыл, все поглядывая намохнатый кулак, раскрыл и, оставив надне маленькие бумажные прямоугольнички копеек, с которыми сейчас мне стало как-то стыдно, неуместно соваться, тем более что не по двашестьдесят пять, апо двас полтиною пошл, -- достал чеки и начал пересчитывать, чтобы ему было видать. Пересчитав, протянул свою пачечку, сам потянувшись к его, и, перехватывая, почувствовал, что сотенных вроде маловато наощупь, и, едвапочувствовал, -- тут же крепко прихватил пальцами чеки, совсем уж было перешедшие к кидале, и потащил назад: давай-капересчитаем еще разок!

Зверь аж взорвался весь, отдернул деньги, сунул в карман: ты что, не хочешь продавать?! -- так бы и сказал, голову тут морочишь, считали уж, пересчитывали! юДанет, почемую только яю -- мне самому уже как-то стыдно, как-то неудобно становилось засвою недоверчивость, азверь накачивал, накачивал, вон, кивал головою, видишь машинавон подъехала?.. (в самом деле: нахолме, рядом с магазином, показалась белая ЫВолгаы под государственными номерами) -- мне-то что, мое дело маленькое, я покупатель, атебя заспекуляцию!..

Мы вышли из поля зрения машины; действительно, зверь прав, следует спешить, и так мы тут слишком долго топчемся навиду у всех! -- но и я был прав тоже, потому что сотенная пачечкаточно слишком уж казалась тонка; кидала! твердо решил я. Безусловно -- кидала. Но и меня голыми руками не возьмешь! Я сноваполез зачеками, кидалазаденьгами, пересчитал намоих глазах сотенные: восемь их было, восемь! -- и принялся запятерки, но тут уж я сам остановил его жестом: ладно, мол, верю тебе, кидала! -- даи насколько пятерок можешь ты меня надуть? -- натри, начетыре? -- дая страху надороже натерпелся уже от белой этой ЫВолгиы и всего прочего! Я ж вон у тебя чеки не проверяю, продолжал обиженно, но вместе и примирительно бурчать зверь, ананих должны стоять какие-то штампикию (А, может, и не кидалавовсе -- показалось, может?..) Даесть, есть штампики, все o'key! тоже примирительно сказал я, разворачивая чеки веером изнаночной стороною к нему, но глаз с мохнатой руки и денежной пачки в ней все же не спуская.

Наконец, мы обменялись. И ни намгновенье не потерял я из поля зрения зверьих денег, и пачечканаощупь былатеперь вполне нормальная, соответствующая, -- я сунул ее в конверт, конверт в карман и, так и не уверенный, кидалазверь или не кидала -- уверенный в том только, что, если и кидала -- насей раз кидалаобхезавшийся, -- сказал ему, улыбаясь и вроде как извиняясь заинцидент (это если не кидала) или издевательски объясняя (это если кидала) -- сказал ему дашиными словами: знаешь, какие мошенники бывают у ЫБерезкиы, кидалы почище Кио; и углядеть не успеешь. Правда? удивился зверь. Спасибо тебе, что предупредил. Мне ж тут еще, наверное, с полдня гужеваться, поканадубленку наторгую. Спасибо, друг.

Эти несколько фраз, эти взаимные наши улыбки -- все это было коротенькой передышкою после кровопролитной схватки натерритории общего врага: сейчас, когдаденьги лежали в кармане, следовало думать, как уйти: воображение, прежде отвлеченное вниманием, заработало, словно наверстывая упущенное, с утроенной интенсивностью: демонстрировало то группу захвата, выбегающую из белой ЫВолгиы под государственными номерами -- пистолеты наизготовку; то отшлепанные через телевик изобличающие снимки, что подкладывает следователь в самый неожиданный момент допроса; то отпечатки пальцев, снимаемые с меня деловитым прапорщиком; то тюремный -- по Ван-Гогу -- двор, -- если уж дойдет до снимков, до отпечатков пальцев, до тюрьмы -- тут и дядя Нолик не поможет, не захочет ввязываться: не сын же я ему и даже не зятью Я еще раз улыбнулся покупателю, удаляющемуся как раз по направлению к загадочной белой ЫВолгеы (почему к белой ЫВолгеы?) и низом, дворами почесал в сторону метро. Только там, под землею, в вагоне, в случайном многолюдье, мог я почувствовать себя относительно спокойно, адело осознать сделанным. Я стал наплатформе, с которой поездашли не в мою -- в противоположную -- сторону и, кося глазом, когдаподойдет мой поезд, когдаотстоит отпущенные ему секунды, и двери вот-вот уже будут закрываться, -выждав этот момент, резко пересек зал, успев обратить внимание, что замною не рванулся никто; получил по бокам жесткой резиною сходящихся створок и влетел в вагон. Привалился к стенке, отдыхая от неимоверного напряжения, в котором пребывал последние пятнадцать -- двадцать минут, показавшиеся -- извините заштамп -- несколькими часами, и, чтобы реально, зрительно, осязательно, обонятельно (потому что, знаете, деньги пахнут, особенно новенькие хрустящие сотенные -- и пахнут весьмаприятно!) ощутить результат проведенной операции и несколько успокоить иррациональную тревогу, которая так меня и не покинуласо вчерашнего вечера, -- достал из карманаконверт и открыл флажок клапана.

Сотенных было три.

Я перевернул, перетряхнул конверт -- чековые копеечки, кружась, полетели напол -- я даже подбирать не стал, аначал шарить по карманам: может, остальные деньги завалились куда? но, обшаривая, знал уже твердо, даи прежде знал, когдаконверт перетряхивал, и даже еще раньше знал, что не завалились, что так их три и было, сотенных, и что, действительно, почище Кио работают у нас ребятишки, и не мне с ними тягаться, глазу-ватерпасу, фотографу фуеву, не мне лезть в их компанию и ходить навсяческие ужины. Ноги мои ослабли, коленки задрожали, во рту пересохло, рев метро перестал быть слышен, и вместо него в ушах возник высокочастотный, как от разреженной атмосферы, шум. Я принялся считать пятерки, хоть оно сейчас, в общем-то, казалось и незачем, все равно; даи, наверное, не до пятерок было зверю во время операции: он сотенными занималсяю Но нет, и пятерок получилось не тридцать, атолько пятнадцать, и, как в издевку, двапотрепанных рубля затесалось между ними: купюры, которых и помину не было в наших с кидалою расчетах. Не знаю, откудахватило у меня соображения перемножить все и сложить, однако, хватило, и результат вызвал из пересохшего горланеестественный какой-то, кашляющий смешок: ровно тристасемьдесят семь, ровнехонько -- сколько чеков было, столько и рублей оказалось, ни накопеечку меньше, один к одному! то есть, каким же надо было быть зверю виртуозом, Паганини, чтобы не просто надуть меня, аеще и издевательски щелкнуть в нос: отсчитать точную сумму по курсу (ибо, если в ЫБерезкеы продавали что-нибудь отечественного производства: холодильник ЫЗИЛы, фотоаппарат ЫЗениты, хрусталь дурацкий прессованный, -- цену ставили как в нормальных магазинах: рубль к рублю; не хочешь, дескать, -- не бери!) -- то есть, не просто надуть, анадуть воспитательно! С другой стороны, следовало отдать долг и своеобразному великодушию надувателя: с его техникою мог бы он, вероятно, оставить меня вообще без полушки, подсунув резаную ЫПравдуы -выкинув шуточку в духе Басаврюкаиз гоголеваЫИванаКупалаы.

Садитесь, пожалуйста, -- молоденькая девушкауступаламесто: видно, насамом деле совсем я позеленел. Спасибою Онаподобралабумажные копеечки с пола, протянула. Спасибо-спасибо, мятым ворохом сунул я их в карман. Я проехал мою станцию: встать, выйти не было сил; вагон гремел, гремел, гремел сквозь шум в ушах, покудане уперся в конечную. Поезд дальше не идет, объявил по радио хорошо поставленный голос. Просьбаосвободить вагоны.

Я не освободил. Какая-то пассивность наменя напала, оцепенение. Я понял вдруг -- не понял, желудком почувствовал, что ужинас дядей Ноликом не будет, для меня во всяком случае не будет, да, пожалуй, что через меня -- и для Дашеньки, зря онасо мною связалась! -- и дело не в тысяче рублей и не в шанели несчастной, ав этой вот произошедшей у ЫБерезкиы истории, то есть, во мне, с которым могласлучиться подобная история: мысль метафизическая, но показавшаяся мне очень убедительною. И еще вспомнилось, что добрую неделю трутся насгибах в моем кармане командировкаи авиабилет в Грузию: в тепло, в зелень, в нарядную вечернюю толпу проспектаРуставели, к изумрудному Ытархунуы, которым запиваешь, заливаешь жар обжигающего, расплавленного хачапури, к голубой, почти сиреневой воде горной какой-нибудь Чакухи, -- вон из зимних сырости, серости, гнили, пасмури, черноты: март уже исходил нанет, авесною в Москве и не пахло! вон из грязного столичного рассола, в который превращается посыпаемый дворниками снег, -- вспомнилось, что вылетать я должен завтра, как раз в день ужина, и я решил, что непременно полечу, и стыдно, стыдно мне засебя стало, что поддался наавантюру с дядей Ноликом. Не пойду, не пойду, не пойду!.. Не пойду из вагона. Пускай вот приходит дежурная, проверяющая наконечных поезда, будящая заснувших и выталкивающая пьяных, -- пускай вот приходит, тормошит меня, ей заэто деньги платят, по собственной воле я и пальцем теперь не шевельну! но дежурная почему-то не вошла: видно, то, что ей платили, с ее точки зрения было не деньги, двери схлопнулись, зашипел стравливаемый тормозной воздух, мы тронулись и скрылись в недрах стратегического объекта, недоступных взору обыкновенных смертных. Погас свет, замелькали, замельтешили настенные фонари, выхватывая изо тьмы лаокооновы переплетения черных кабелей, застучали колесанарезких стрелках, мотающих состав, и, наконец, поезд прекратил движение, замер. Стали доноситься гулкие звуки, отдающиеся под сводом основного тоннеля и в рукавах разветвленных пещер: металлический стук, шаги, выкрики. Потом мы тронулись в обратный путь, и таинственный запретный мир сменился рутиною метростанции.

Ад словно прыснул наменя живой водою: ужинане было жалко ни капельки, я даже радовался, даже зверя благодарил, что вовремя успел очухаться, освободиться от наваждения, и только чувство вины перед Дашею сосало душу: над метафизикою, положим, я не властен, но столь бездарно, столь самонадеянно профуфуканные деньги я обязан вернуть! Ведь это я сам -- никто заязык не тянул! -- связал все дашенькины надежды наchanel именно с собою! -- и я поехал дальше, сновамимо своей остановки, только уже в другую сторону, и ехал, перебирая варианты, покаодин из них, в сущности -- не менее безумный, чем намерение попасть наужин, не подвиг меня к действию. Я вышел наслучайной станции и направился к автомату: решился попросить в долг у Геры!

Странное дело: номер телефонаее родителей, номер, который десять лет я носил в оперативной памяти и думал: впечатал его навсегда, -- номер этот, всего два-три месяцапобывший в праздности, теперь совершенно не припоминался: цифры путались, прыгали однанаместо другой, но собственного местаникак занять не могли, мало того -- я не был даже уверен, что прыгают именно те цифры; в книжке этого номеракак слишком уж само собою разумеющегося, естественно, не значилось -- мне пришлось прибегнуть к помощи полчасазанятого ноль-девять. Геру? Геры нету, Герав больнице. В какой больнице, что с ней? А кто это звонит? -- ужасный уличный автомат так исказил голос, что тещане узналаего? -я назвался. Попрошу вас никогдав жизни больше сюдане звонить! Никогдав жизни! -- пронзительные, нудные короткие гудки оборвали беседу. Васю С первого дня знакомстваи даже в разводные тяжелые временатещавсегданазываламеня натыю

Очередная неудачасовсем уже подкосиламеня, парализовалаволю. Я поплелся по улице, оттягивая момент возвращения. Вывескамаленького кинотеатрика: знаете, таких, расположенных в первых этажах сталинских краснокирпичных домов, есть несколько по Москве, -- вывескаэтаприманиламеня, даеще фамилия режиссера, стоящая наафише, показалась чем-то знакомою, хоть и никак я не мог понять, чем именно: Долгомостьев. Сеанс уже начался, но совсем недавно, минут пять назад; я вошел в темный полупустой зал, сел, повалился наближайшее свободное место, и мне почему-то припомнилась ЫКамера-обскураы Набокова. Наэкране происходило что-то ужасно идиотическое, рэволюцьонное, кто-то куда-то вез ЫИскруы, жандармы с умными лицами разворачивали антибольшевистские дискуссии в стиле журналаЫКонтиненты, но вся этамурабылаужасно изысканно снята, по-набоковски: с цветным светом, с применением экстравагантной оптики и прочими вывертами9.

Примерно насередине сеансамне вдруг сновастало тревожно: странные волны шли из источникасзади и несколько слеваот меня. Я обернулся: там сиделапарочка, целовалась, и я подумал, что это не иначе как Ксения со своим Мышкиным, и совсем перестал следить заэкраном, авсе пытался разглядеть: они или не они? апересесть поближе не то бестактным казалось, не то просто не пришло в голову. Только когдауже покатился по экрану желтый трамвайчик, метафорически увозя героя-большевикав бессмертие, и застыл в стоп-кадре, перечеркнутый кровавым (по цвету) словом ЫКонецы, и в зале зажегся свет, -только тогдаубедился я, что это не они, мало того -- что наних и вовсе, и тенью не похожи.

Наулице уже слегкатемнело, день прошел, как в трубу вылетел. Знакомый номер маршрутакачнулся занечистым стеклом остановившегося рядом автобуса: нанем можно было добраться до Даши, правда -- с пересадкою и в лучшем случае минут запятьдесят, но как раз это-то мне и подходило. Автобус, поначалу относительно просторный, постепенно набивался народом: во многих местах уже кончилась работа; усталые женщины с авоськами, поддатые перепачканные мужики, школьники в куртках нараспашку, под которыми виднелись заляпанные чернилами, мятые, бахромящиеся пионерские галстуки, -- все это мелькало перед глазами, входило, выходило, менялось и, вместе с тем, фактически не отличаясь друг от друга, словно бы и не менялось, оставалось наместе.

К подъезду дашиного домая подходил, когдауже совсем стемнело, -- подходил с легкой глуповатой надеждою не увидеть настоянке зеленого (сновазеленого: верность!) ее Ыжигулькаы, -- глуповатой и напрасною. Едвая взялся заручку двери парадной, откуда-то из темноты, словно чертик из коробочки, выскочил совершенно промерзший, не час и не двапрождавший (даже беглого взглядав полутьме достало, чтобы это понять) Мышкин, неловко, нелепо как-то и совсем не больно ударил меня по щеке закоченевшей, негнущеюся ладошкою, другой рукою протянул конверт и убежал, словно пощечинабылане пощечиною, апервым поцелуем влюбленного школьникапятого, приблизительно, класса, и потому в конверте следовало предположить неловкое любовное объяснение, выполненное натетрадном листке в клетку. Я сунул конверт в карман, рядышком к тому, утреннему, с тремя сотенными, пятнадцатью пятерками и двумя рублями внутри, -- сунул, не вскрывая, потому что не до объяснений в первой любви было мне сейчас: я ждал встречи с Дашею и объяснения иного рода.

Она, изволновавшаяся -- заменя изволновавшаяся, не засебя! -отвориладверь и вздохнулаоблегченно, но тут же облегчение сменилось тревогою: что с тобой? что случилось? поймали? А!.. махнул я рукою, хуже! Кинули. Вот -все, что мне удалось получитью и вытащил конверт, естественно -- мышкинский. Ой, извини, не тою

Ни звукаупрека: сочувствие, сожаление, ая уж, честно сказать, приготовился защищаться, словапро государственный неспекулятивный эквивалент висели накончике языка, про унизительные приглашения, про косноязыкого борова, -- но нет, ни звукаупрека, и даже Бог с ней, с этой шанелью, сказалаДаша, но я-то видел, по глазам, по лицу ее видел, что с шанелью вовсе не Бог с ней, что без шанели кончится дашенькинажизнь и что задолгие годы одинокого существования привыкшая стоять засебя сама, из-под земли нужные деньги Дашенькадобудет, ав березочном ширпотребе, в комбинезончике вельветовом, к Вальке наужин не пойдет. Видел, но все это было мне сейчас все равно, ноги ныли, будто я прошел без остановки километров сорок или перекидал пару вагонов угля: можно, я прилягу? Бедненькийю Дашавместо того, чтобы тут же, сию секунду, как, наверное, сделал бы наее месте я, броситься напоиски денег, нашлаеще в себе силы ласково и внешне неторопливо принести подушку, накрыть меня пледом, адальше -- дальше я уже не помнил ничего. Дальше я провалился в спасительное небытие.

Тут же, кстати, чтобы уж больше не возвращаться к этой материи, расскажу, как своеобразно закончилась история с недоданными мне зверем деньгами. В Тбилиси, несколько дней спустя, как раз накануне моего оттудаотлета, я, напившись намаленьком банкете с коньяком и хинкали, устроенном в мою честь, высказал всю свою наних, нагрузинов, навосточных людей, заполонивших Москву, обиду, и, уже летя над горами, обнаружил в кармане плащаровнехонько недоданную кидалою сумму: пятьсот семьдесят три рубля ноль ноль копеечек: предположительные соотечественники кидалы восстанавливали национальный престиж и одновременно демонстрировали некоторое ко мне презрение. Я даже не знал, кому их вернуть, эти купюры: набанкете было много народа, причем, в большинстве совершенно незнакомого; Дашеньке тоже я не сумел возвратить долг, потому что к тому моменту, когдастал кредитоспособен, онабылауже недееспособна. 5 Без чего-то четыре в изломанном углами и косяками свете прихожей показывали карельской березы шестиугольные часы, -- Дашенькавернулась под утро. Я проснулся заминуту до ее появления: должно быть, услышал сквозь сон знакомый шум ЫЖигулейы внизу, -- Дашенькабылавозбуждена, веселаи капельку поддата, фирменный пакет держалаузкая ее рука, фирменный пакет, скрывающий, надо думать, chanel. Где, как раздобылаДашенькаденьги, откудаприехаластоль поздно? -- безумная ревнивая мысль мелькнулав тяжелой моей голове, безумная, однако, после истории с Герою мог ли я быть уверенным хоть в одной женщине наземле? Подожди, подожди минутку! -- это я сунулся к пакету: посмотреть, подожди, я сейчас! Бросив шубку прямо настул, Дашенькаскрылась в ванной (отмываться пошла!), заперладверь. Я, одуревший от неурочного сна, неурочного пробуждения, злой от невероятной, грязной своей догадки, сидел надиване, идиот идиотом, со слипшимися глазами, с конюшней во рту. Отвернись! крикнуладашенькинавысунувшаяся голова. Не смотри! но и, не смотря, увидал я, как Даша, голая, тряся грудями, скользнулав спальню, потом назад в ванную, держазазолоченые кожаные хвосты вечерние туфли и шкатулку с украшениями -- под мышкою. Меня всегдапоражали в Дарье Николаевне, в немолодой этой женщине, такие вот минуты совершенно юношеского азарта, увлеченности, поражали и восхищали, но сейчас злоба, раздражение заняли место привычного любования. Я поплелся накухню, занеся по дороге шубку в прихожую, повесив навешалку, продрал глаза, прополоскал рот и вернулся надиван. Спустя некоторое время Дашенькавышлаи остановилась, предлагая оценить платье и себя.

О, да! оно стоило запрошенной занего тысячи, может, и дороже стоило: простоты небывалой, небывалого же изыска, состояло оно из прямой длинной юбки до пят и семи- примерно -метрового кускаткани, идущего снизу, через талию и правое плечо, с него ниспадающего и чуть ниже коленазаворачивающегося, чтобы пойти наверх, сновачерез талию, вдоль спины, подняться налевое плечо, спуститься и с него, пройти под загибом и опять почти достичь пола. Перехваченная в талии тонким шнуром, собранная наплечах до пятисантиметровой ширины, этатонкая, нетронуто-белая ткань лежаланателе вольными, незаглаженными складками, и я только сейчас, спустя годы после университетского курсапо истории материальной культуры, понял, как выглядели знатные римляне в своих нежнейшего сукнатогах: тоже, в сущности, кусках материи, форму которым придавало филигранное искусство драпировки, искусство, в массе давно утраченное. Тяжелое ожерелье из уральских дорогих самоцветов, оправленных в желтое золото и уложенных в форме цветов, и такие же серьги, -- украшения эти точно подходили к платью, словно к нему и были изготовлены. Золотой носок туфельки чуть выглядывал из-под подола. Chanel есть chanel, подумалось мне, хоть никогдав жизни фирмою этой я не интересовался и, честно говоря, полагал, что выпускает онатолько духи.

То есть, у меня собралось достаточно оснований выказать искреннее восхищение, аоснования такие требовались позарез, ибо, вообще говоря, все вместе не лезло ни в какие ворота: chanel сиделабы наДашеньке и впрямь идеально, если быю если бы Дашенькапомолоделалет хотя бы надвадцать. Это было, в сущности, платье для Ксении. Белый его цвет, цвет невинности (ав высшем смысле, не знаю -- понятно ли? Ксения быланевинна), никак не подходил к пусть роскошным, авсе-таки сединам -- тут бы мышино-серый, акакийакакиевичев, пришелся в самый раз! И, наконец, грудь! (и кто только нанее польстился?!) -пустая дашинагрудь, выкормившая ребенка, грудь, которую нечем было поддержать в этой до гениальности простой, правдивой конструкции, и дряблые складки, уходя под ткань, резко прочерчивали наобнаженном треугольнике кожи, что, начавшись от бритой, тоже складчатой подмышки, утыкался острой вершиною в поясок талии, темные полосы глубокой тени. Старухою выгляделаДашенькав шанели, натуральной старой старухою, и, если представить некую малопредставимую нейтрально-нормальную ситуацию, то есть, что мы с Дашею идем по какой-нибудь там rue или avenue и, заглянув в магазин, видим эту chanel, и Даша, примерив, советуется: не купить ли? -- в такой ситуации я, думаю, нашел бы словаотговорить ее, не слишком обидев, мягко указать нанекоторые несоответствия, -- дачего уж там! в нейтрально-нормальной ситуации Дашенька, дама, безусловно, со вкусом, и самапревосходно бы все поняла; здесь жею здесь мне и впрямь позарез понадобился повод для искреннего восхищения хоть чем-нибудь, чтобы, этим чем-нибудь восхищаясь, по возможности скрыть общее впечатление, скрыть сколь жалка, сколь невозможнаДашав шанели, ибо не скрыть, несмотря навсю злость мою и раздражение, несмотря наотчужденность, которую я ощутил еще вчера, там, в метро, в запретном застанционном пространстве, -- не скрыть казалось мне слишком жестоким.

О-о!.. поздравляю!.. да-аю Валькатвоя от зависти лопнетю поймет, наконец, кто онаи кто тыю я, кажется, несколько перегнул палку: низко, низко лаять налюдей, в круг которыхю но Дашенька, опьяненная платьем, победою, предвкушением близкого совсем -- пятнадцать часов каких-то осталось! -вечера(дакстати и вином тоже), словно и не услышаланичего, а, счастливая, сталаластиться. Это онадоказывает, что ничего у нее ни с кем заchanel не было, доказывает -- значит было! -- но, не располагая прямыми уликами, я не посмел Дашу оскорбить, и мы пошли в спальню, и, кажется, в жизни не насиловал я себя больше чем в тот раз, даже с Герою никогдасебя так не насиловал.

Утром нас разбудил телефон -- сновазвонок из Канцелярии Лично, насей раз в определенной мере ожиданный и потому такого впечатления, как в пресловутый вечер, ни наменя, ни наДашу не произведший, даи вилкав розетку былавставлена: подтверждали приглашение, велели быть домас восемнадцати ноль ноль. Дашеньказаикнулась было насчет меня, но там уже положили трубку, аобратной связи не существовало.

Я вспомнил о вчерашней своей решимости -- сейчас онабылаотнюдь не столь безусловнаи крепка, аночью -- ночью просто не пришланаум, -- вспомнил и сказал: знаешь, у меня срочная командировка. Я сегодня вечером обязан вылететь в Тбилиси, так что придется пойти наужин одной. Или, если хочешь, возьми Ксению, и тут уже Дашапринялась уговаривать, объяснять, почему ей важно, чтобы сопровождал ее именно я, и, должен со стыдом признаться, что, хотя от безумия моего, кажется, не осталось следа, в уговорах Дашенькапреуспела. Ладно, резюмировал я. Сейчас съезжу в журнал, возьму аппаратуру, заряжу пленку и вернусь. Если мое присутствие санкционируют, пойду. Нет -- извини. Незванный гость хуже татарина. Я хотел добавить еще, что Дашенькавообще зря связывается со мною, что это принесет ей крупную неудачу, однако, смолчал, понимая, что разумными доводами подкрепить предчувствие не сумею, и оно будет принято заломанье и кокетство.

К половине шестого обамы были окончательно готовы: Дашенькаблагоухалафранцузскими духами, я, напяливший синюю бархатную тройку, что купилаеще Гера, -- французским же одеколоном ЫAramisы. Впрочем, вполне собранный для командировки кофр стоял под рукою, в прихожей. Мы топтались, ходили кругами, присаживались, вставали, и все это молча, молча, Дашенькатолько изредка, взглянув ободряюще, хоть, кажется, самануждалась в ободрении и поддержке, поглаживалавлажной горячей ладошкою мою пясть.

В восемнадцать десять зазвонил телефон. Дашенькане приложилатрубку к уху вплотную, так что я тоже услышал, что сказали натом конце провода: машинавышла. Через восемь минут прошу быть у подъезда. Вы знаете, я хотелапредупредить, что не одю эти словаДашенька, как ни торопилась выпалить, бросилауже в пустоту; вообще голос оттудабыл крайне похож наголос говорящих часов или автоответчикакинотеатра: хоть и не синтезированный, человеческий, авсе же вместе и какой-то механический, и уж во всяком случае не допускающий и мысли о возможности с собою диалога. Пойдем-пойдем! ничег! нчего! сказалаДашарешительно, решимостью этою словно заглаживая унизительное впечатление, что всегдапроизводит невыслушанный человек; человек, которого не пожелали выслушать, -- сказалаи буквально силою отнялакофр: я занего схватился, едвазаныли, зазудели в трубке короткие гудки. Не выгонят, ты со мною! Посмотрим, поставил я кофр наместо. Может, и в самом деле не выгонят, поставил и подал Дашеньке шубу, асам потянулся заплащом.

Мы были уже наплощадке, и Дашенькаповорачивалав замке ключ, как телефон сновазаверещал, и, нисколько не сомневаясь, что и это -- оттуда, Дашенькаотперладвери, прошлав комнату и снялатрубку. А-а-аю услышал я приглушенную расстоянием узнающую интонацию Дашеньки, это ты-ыю (Любовник! конечно -- любовник!). Да-да, спасибо, подошло, очень-очень хорошее платье. Отличное! Одно слово: chanel! Если что, всегданаменя рассчитывай (?!) -долгая пауза, возникшая затем, видимо, свидетельствовалао переполненности собеседникачувствами и впечатлениями минувшей ночи; однако, как ни приятны были Дашеньке излияния хахаля, онаторопилась: извини, не выдержав, прервала, страшно спешу, меня ждут, но звукаложащейся нарычаги трубки все не следовало, и я понял, что натом конце проводаникак не могут заткнуть фонтан, пытаются договорить, закончить мысль, назначить, может быть, новое свидание, и вдругю

И вдруг резкий толчкообразный вскрик, похожий нате, что онаиздавала, кончая, только еще более животный, еще более звериный, не содержащий ни малейшего призвукаженского кокетства, -- этот резкий толчкообразный вскрик вылетел из Дашеньки и безусловно подтвердил все давешние мои предчувствия, что непременно должнаприключиться какая-нибудь неудача. Я бросился в комнату. Даша, побелевшая, с лицом, потерявшим управление и от этого мгновенно постаревшим еще, обвисшим складками, хваталартом воздух, в перерывах между глотками пытаясь выдавить из себя: повторию кто, ты сказала?.. кто тебе его сдал? Уже и сказала, опровергающее мои подозрения, было не важно, даи все эти подозрения, вся этамоя ревность проявили в тот момент истинную свою сущность: поводы, поводы для излияния подсознательных раздражения, тревоги, -- теперь же неудачаобрелалицо, и в поводах не осталось необходимости: Валька! ВалькаПрежневасдалафарцовщице платье, купленное Дашенькою!

Мысль эта, это объяснение пришли в голову тут же, молниеносно, до того еще, как я получил им подтверждение из следующих дашиных слов, малосвязных, безумных, -- пришли в голову, несмотря навсю нелепость, всю невообразимость факта, что первая дамакоролевствафарцует, перепродает тряпки, пришли в голову и -- странно -- как-то успокоили, расставили все по местам.

Ладно, Дашенька, ладно, не волнуйся, милая, ничего, ничего страшного, давай наденем то платье, новогоднее, оно самое лучшее, лучше всякой шанели, оно идет тебе идеально, ты будешь главной красавицей, императрицею, маркизою Помпадурю слезы прочертили темные от ресничной туши бороздки надашенькиных подгримированных щеках, Дашамоталаголовою и мычала, и мне так жалко ее стало, и раздражение прошло, и любовь сжаласердце, но не тауже любовь, что бросилав ее постель около трех месяцев назад, совсем не та, Дашенька, ну перестань, будет! ну давай не поедем -- онав другой раз позовет, никудане денется, не последний же у них семейный ужин наэтом светею но вся моя тонкая ирония, все увещевательные словаявно ушли в пустоту, потому что дашенькино лицо совершенно к этому времени переменилось, слезы перестали, глазасделались из несчастных какими-то оловянными, злыми, Дашенькаупрямо замоталаголовою и странным, скрипуче-пронзительным, шапоклячьим голосом заверещала: не-етю Онаменя никогдабольше не пригласи-ит. Онане допу-устит до Папашкию Мне теперь все-о понятно, все-о! Это онаназло, назло, нарочною с барского плечаю Она, дескать, главная, ане яю заверещала, и резко, грубо оттолкнув меня, принялась стаскивать, сдирать тяжелую шубу, которая цеплялась зачто-то и никак не желаласлазить. Дашенька! Дашенька! все суетился я, пытался не то помочь ей раздеться, не то помешать, но я уже явно был для нее не я, аснованекая размытая фигурас бородою: что-то вроде того абстрактного ё..ря, который сопровождал ее домой в новогоднюю ночь. ФигурапротиводействовалаДашеньке, и она, естественно, отбивалась: кулачками, ногами, и, между прочим, -весьмачувствительно. Шубаупаланапол, Дашенькапринялась заchanel, но ту уже не стаскивала, аоткровенно рвала: трещали нитки немногих швов, трещаланетронуто-белая ткань, трещали, ломаясь, наманикюренные дашины ногти. Это я, я, я! я, ане тыю я Его дочкаю нас в роддоме подменили, в Днепропетровскею Сейчас мне это абсолютно понятною ты боишься, что все откроется, и подсовываешь старое свое платье, чтобы я не пошлаю ая пойду, пойду, я придумаю как пойти, и Он все равно узнает правдую Он узнает, кто Его настоящая наследницаю Мне жалко было и Дашеньку, жалко и платье, но ни одну, ни другую жалость я не мог воплотить в действие, ибо в Даше пробудилось столько совершенно неудержимой, иррациональной силы, что не подступиться, и я, после еще пары попыток вмешательства, окончательно вынужден был наблюдать запроисходящим с безопасного расстояния. Впрочем, ткань поддавалась плохо: прочнабыла, несмотря накажущуюся тонкость, -- chanel не порвалась, скорее растрепалась, рассогласовалась, скособочилась; большая дряблая грудь вылезлав прореху и, трясясь, словно подмигивалакарим зрачком соска. И тут я почувствовал наплече чью-то тяжелую руку, посторонился, обернулся: человек в дубленке и пыжиковой шапке стоял напороге и, невозмутимо глядя наДашеньку, словно таи не билась в истерике, не рвалас себя одежду, не бормоталанечто невразумительное, авальяжно, ногананогу, сиделав кресле, покуривая длинную коричневую сигарету с золотым ободком, произносил: Дарья Николаевна? Машинапдана. (Дашенькаавтоматически поправила: подан, -- тот не обратил напоправку внимания). Спускайтесь. Произнеся, прошел мимо меня в комнату, взял вертящуюся в воздухе навитом шнуре телефонную трубку, водворил нарычаги и назидательно добавил: трубочку-то лжить следовает. Непорядок.

Холодный голос пыжикового приглашателя словно бы привел Дашеньку в чувство, привлек к реальности, но вот именно словно бы: еще раз поправив: класть, ане лжить, анаследовает внимания почему-то не обратив, онасказала: да-да, понимаю, сейчас, и уже осмысленным движением освободясь от платья, принялась закружевные нейлоновые трусики из недельки: раз так -- поеду голая! Я голая лучше, чем онав шанели. Меня Папашкаголую скорее признает. Как в роддоме голая была, где нас подменили, бирочки перевязали, так и тут появлюсь. Бирочки такие клеенчатые, к ножке привязываютю

Мужчинапостоял-постоял, послушал-послушал Дашеньку и вытащил из внутреннего карманапузырек с красной какою-то жидкостью. Уверенно прошел накухню, вернулся со стаканом, натреть полным водою, и плеснул тудаиз пузырька: водапочему-то сталане розовою, апозеленелаи забурлила, словно кипя, -- плеснул и подал Дашеньке: выпейте! Дашенькаотрицательно, с остервенением мотнулаголовой, тогдаприглашатель ловко, профессионально, я не успел разобрать даже как, ухватил Дашеньку, задрал ей подбородок, разжал рот и влил содержимое стакана: все без остатка, только зеленая капельказадержалась, задрожалав уголке губ, -- влил и тут же отпустил. Дашенькаобмяклаи упалабы напол, если б приглашатель столь же ловко, виртуозно не подвинул ей кресло, подвинул и, заголив от дубленки запястье, уткнулся взглядом в циферблат часов; между большим и указательным пальцами синел вытатуированный якорек. Так простоял приглашатель недвижно минуты четыре, после чего подошел к Дашеньке и, резко рванув заволосы безвольно висящую ее голову, привел в себя: одевайтесь, поехали. И так уже опаздываем! О-де-вать-ся? как-то уж-жасно саркастично произнеслаДашенькаи демонически захохотала. В это?! -- показаланаостанки шанели. Значит, и вас онаподкупила? Впервые давая понять, что он осведомлен и о моем в квартире присутствии, приглашатель с демонстративным сожалением глянул нанесоблазнительную наготу Дашеньки, развел руками: будьте, дескать, свидетелем: сделал что мог, вполголоса, интимно посоветовал: не оставляй одную в таком состояниию и вышел -- хлопнуладверь. Дашенькабросилась было заним, но я, уже пришедший в себя, растопырил объятья, загородил путь, взял ее в охапку -- зубы дашенькины стучали, вся онагорела, дрожала -- потащил надиван: успокойся, успокойся. Хотя у меня все это получилось далеко не так лихо как у пыжикового приглашателя, несколько минут борьбы со мною все-таки обессилили Дашеньку: оназакрылаглаза, откинулась наподушку, сноваушлав беспамятство.

Словно пародируя пыжикового мужчину, и я глянул начасы: ужин не состоялся, теперь бы не пропустить рейс. Пародия продолжалась: я двинулся накухню, пошарил в аптечке, нашел седуксен, элениум, накапал в рюмочку валокордина, -все это втиснул, влил в дашенькин рот, вру, не все: добрую половину жидкости оставил темным пятном наподушке, -- затем нацарапал коротенькую записку, что, мол, не переживай, не расстраивайся, как-нибудь наладится, утрясется, из Тбилиси, мол, позвоню, подхватил кофр, погасил свет и бегом направился к метро.

В вагоне, качающемся настыках, я, опаздывая, нервничал от невозможности ускорить его бег и в поисках, чем бы заняться, отвлечься, наткнулся надавешний Мышкинский конверт. Аккуратно, со школьным наклоном написанное, видать, перебеленное с исчерканного вдоль-поперек черновика, письмо изобиловало оборотами высокого штиля, оговорками типа: я боюсь, что Вы меня здесь неверно истолкуете, я имел в виду, чтою и Вам, конечно, все это покажется смешным, но яю и содержало приглашение кю дуэли. Не больше и не меньше! Я не знаю, писал Мышкин, я, честное слово, просто не знаю, как еще можно наказать Вас (Вы -повсюду с заглавной буквы) заВаши подлость, разврат и безнравственность, зато, что Вы топчете грязными своими подошвами все, что есть еще святого у человека, -- не бить же Вас, не подкарауливать в темном переулке, тем более что Вы крупнее меня телом, не в милицию же обращаться и не в газету ЫКомсомольская правдаы, но если в Вас осталась хоть капля совести, хоть след того, что прежде считалось Вашей совестью, если былау Вас в детстве мать, вы, конечно, примете мое предложение, ибо не сможете не осознать, в какую бездную -- и так далее; я, правда, не совсем уловил заобщими патетическими местами, каков же, собственно, повод для вызова: тот ли, что я спал с невестою юного бретера, тот ли, что с матерью невесты, тот ли, что интриговал, чтобы ни его, ни невесту не допустить до дяди Нолика, -- может, и тот, и другой, и третий вместе. В конце же письмаподробно, запутанно и тоже все в оговорках шло описание условий дуэли: решит жребий, ни один из нас не должен подвергнуться опасности обвинения в убийстве; тот, накого жребий падет, должен покончить собою любым способом; жребием же, чтобы не встречаться со мною лишний раз, чтобы исключить возможность подлогаи надувательства, ибо от такого человека, как я, можно ждать любой подлости, -- жребием же пускай будет четное или нечетное число букв Ыоы в верхней левой колонке первой полосы завтрашней (то есть, уже сегодняшней, заметил я про себя) газеты ЫL`Humanitйы, не учитывая заголовкаи надстрочных значков (у них в училище, видимо, преподают аристократический французский!); газету ЫL`Humanitйы он выбрал не из пижонства, как я могу подумать, аисключительно, чтобы у меня, человека, как мы уже выяснили, бесчестного, не возникло подозрения в передержке и чтобы и я сам натакую передержку не пошел, потому что соблазн велик, анаколичество букв в любой советской центральной газете заночь повлиять можно. Можно, конечно, повлиять и наЫL`Humanitйы, но это ужею -- и сновадлинный абзац отступлений и подробнейших оговорок, почему велик соблазн, и почему повлиять наЫL`Humanitйы застоль короткий срок значительно сложнее, чем налюбую советскую центральную газету, и еще почему именно нацентральную. Единственно, о чем Мышкин забыл упомянуть в столь развернутой картели -- это кому из нас смертным приговором явился бы нечет, кому -- чет.

Мне очень понравилось письмо, я даже поймал себя нанепроизвольной улыбке: симпатия, которую вызвал во мне Мышкин еще сквозь полупрозрачное стекло спаленной дашенькиной двери, подтвердилась и углубилась; я вспомнил себя лет пятнадцать-двадцать назад, вспомнил, как, обиженный кем-то (суть обиды и лицо обидчикауже позабылись), не спал ночей и тоже думал именно о дуэли: единственно возможном способе восстановить мировую справедливость; правда, до картели у меня дело не дошло, но неизвестно, в мою ли пользу говорит, что не дошло. Погруженный в теплые ностальгические воспоминания, я чуть было не пропустил ЫДинамоы, выскочил, побежал по эскалатору: регистрация заканчивалась вот-вот.

Я уже стоял забарьером, обшаренный милицейскими миноискателями, как тревогасновапосетиламеня: вдруг Мышкин, мне забыв написать, сам-то для себя твердо назначил, чет или нечет -- невероятно, авдруг?! -- и сейчас этот несчастный нечет выпал как раз нанего, и он прилаживает петлю к потолку общежитской комнатки, душевой или сортира, оставив научебнике ЫИстория КПССы записку: юникого не винитью или покупает в табачном ларьке безопасное лезвие! Я, вспять народу, двинувшемуся как раз напосадку в автобус, рванулся к выходу, что-то невнятно, но крайне эмоционально попытался объяснить милиционеру и дежурной и, так, разумеется, и не объяснив, попросту оттолкнул их и со всех ног припустил к автомату.

По нему болталатолстая тетка; еще двое девушек, парень и неопределенного возрастаузбек в засаленном халате ждали очереди. Я нервно топтался наместе, словно умирал-хотел в туалет -- юав ЫВеснеы давали югославские, по восемьдесят пятью -- топтался, поглядывая в сторону своей секции, в которую закрывали уже двери -- юаиндийское постельное белье по двадцать пять давали в новобрачных, но там -- по талонамю -- топтался и, наконец, не выдержав, нахально нажал нарычаг. Видно, тревогаотпечатлелась намоем лице, ибо тетка, как толстаи самодовольнани была, не сказалани слова, протянулатрубку; смолчалаи очередь. Я набрал ксюшин номер: ответили, и, торопясь, но, тем не менее, в обычном ироническом, с подъ..кою, тоне затараторил: эти ваши шуточки с дуэльюю Ксения истерично прервала: оставьте, оставьте обаменя в покое! мне не нужен ни-кто! и явно собралась трубку бросить, и тогдая заорал, откинув к чертям и иронию, и подъ..ку: дура, заорал, помолчи! твой мальчик может кончить самоубийством! слышишь? са-мо-у-бий-ством! не спускай с него глаз, дура!

По паузе, которая звучалав телефоне, я понял: Ксения пришлав себя и слушает, и тогдауже тише, спокойнее произнес: и съезди к матери. Ей, кажется, плохою не оставляй одну... в таком состоянии -- произнес и едване прыснул, потому что в третий раз невольно спародировал пыжикового приглашателя: прощальную его фразу, адресованную мне.

Наавтобус я успел и уже через пять часов был в Тбилиси. 6 Аристотелевы рецепты, соображения элементарного правдоподобия должны бы заставить меня раскидать участников моей истории в разные стороны: Мышкина, скажем, отчислить из училищаи, выписав из Москвы, отправить домой, в провинцию; Геру, положив напару месяцев в какой-нибудь специализирующийся по нервным расстройствам санаторий, отдать под надзор родителей; Ксению -- чего проще! -- сделать терапевтом или, допустим, эндокринологомю Одну Дашеньку пришлось бы, пожалуй, тудаи поместить, где онаочутилась. Но я, по размышлении, все-таки отвергаю эти рецепты и соображения и следую заневероятной, неправдоподобной правдою, поступая так не только потому, что не решаюсь нарушить избранный мною в начале повествования принцип документальности, но и потому еще, что улавливаю в этом неправдоподобии правды некую характерную психопатическую черточку внешне нормального, занудного, как юнины вечера, нашего времени и жалею ее упустить.

Они все четверо оказались в одном сумасшедшем доме, точнее -- в сумасшедшем поселке, сумасшедшем городке, ибо психиатричканаулице Бехтерева, неподалеку от метро ЫКаширскаяы, печально известного своим Блохинвальдом -психиатричкаэтасостоит из доброго десяткакорпусов и занимает целый квартал; квартал обнесен глухим забором, снабженным массивными металлическими задвижными воротами нарельсах: воротами вроде тюремных или почтового ящика. Все четверо: Ксения в качестве врача-интерна, прочие -- чистыми пациентами.

ДашазагремеланаКаширку, покая еще был в Тбилиси: перипетии я узнавал отчасти актуально -- из многочисленных междугородных звонков, которыми не оставлял Ксению всю командировку, отчасти -- ретроспективно. В тот вечер, двадцать второго, в вечер несостоявшегося ужина, Ксения, встревоженная телефонным моим сообщением, разыскалаМышкина, с горячечным возбуждением считающего и пересчитывающего под фонарем у общежития литеры Ыоы в передовице последней ЫL`Humanitйы, и, так и не добившись разумных объяснений относительно смысластранного этого занятия и потому не отпустив Мышкинаот себя, погналанатакси к матери. Вовремя: вместо ожидаемой пустой кабины, которую они вызвали, раздвинувшиеся лифтовые двери явили молодым людям Дашеньку, совершенно голую, в одних только золотых туфельках натолстом высоком каблуке и с ключами от машины напальчике: я самаю я и самакак-нибудь доберусью подумаешью Валькау меня еще попляшетю самозванка, фарцовщицаю Тушинская воровкаю Бог знает, сколько им сил понадобилось, чтобы водворить Дашеньку домой; около нее, конечно, следовало бы дежурить круглосуточно, но в случившемся позже Ксению я не виню: онаведь, по сути, осталась одна, без помощников: при Мышкине и при самом требовалось дежурство, ибо мрачная скрытность и неясные угрожающие намеки женихадавали врачишке довольно поводов для опасения. Словом, так или иначе, атри дня спустя Дашенькаускользнулаиз-под недостаточно тотального родственного надзораи -- насей раз Конторою -былазадержанапри попытке продефилировать по Красной площади nue, и тут уж, естественно, больницы стало не избежать, хорошо еще -- не тюремного типа.

Мышкин попал в дурдом, защищая будущую тещу: заверив Ксению, что глупостей делать не станет, он воспользовался свободою и устроил умность: сочинил письмо наимя =эЛПээЛаЛично и снес наСтарую площадь, сдал под расписку в окошечко. Что заключалось в письме, так, думаю, навсегдатайною и останется, однако, получившему незадолго до того письмо аналогичное, мне вполне по силам вообразить набор обвинений, требований и гневных инвектив, обрушившийся наголовы Глубокоуажаэмого Нашего Рукоодителя Родьной Коммуниссьсиссьськой Парьтии И Не Менее Родьного Совейссьського Пьрависсьсью (Боже! сновая, обезумев, быком кидаюсь накрасную тряпицу! Я лихорадочно перелистываю исписанные страницы и начинаю выискивать, вычеркивать улики против себя, против своей болезненности, закомплексованности, выискивать и вычеркивать унизительный этот, натужный юмор, направленный наверх, но то остервенение, с которым я черкаю, прорывая насквозь, бумагу, вдруг озадачивает, останавливает меня: не более ли еще обнаженно выдает оно мою изломанность, неполноценность?! и юмористические местаостаются как были, ая так и не становлюсь в глазах гипотетических читателей эдаким надмирным, надвременным мудрецом-буддистом, то есть персонажем совершенно цирковым, и продолжаю про Мышкина) юмне вполне по силам вообразить набор обвинений, требований и гневных инвектив, обрушившихся наголовы бедного дяди Ноликаи преступной, безнравственной Его дщери новоявленным Иеремией, -- тем более, что и реакция властей с достаточной полнотою подтвердила, что мое воображение сработало в правильном направлении: в тот день, к вечеру, Мышкин был арестован, препровожден в Лефортово, оттуда -- через неделю -- в институт Сербского, апотом -- наКаширку. Там он сидел тихо и целыми днями сочинял бесконечное объяснение, почему он а) не сумасшедший; б) ничего не имеет ни против нашего замечательного государственного и общественного строя, ни против =эЛПээЛаЛично, атолько хотел бы, чтобы исключительного человекаи полезного членаЛучшего В Мире ОбществаДарью Николаевну Мертвецову по праву давнего знакомстваприняли, наконец, и обласкали, восстановив таким образом как ее представление о справедливости и мировой гармонии, так и -- автоматически -- пошатнувшееся психическое здоровье Дарьи Николаевны. Несколько случайных листков из середины этого грандиозного сочинения я, благодаря Ксении, имел случай прочесть: весьмаоригинальная структураего вполне моглабы дать литератору (жаль только, что литераторы, способные воспользоваться такими поводами, давно все поуехали) повод для довольно яркого -- как по форме, так и по содержанию -произведения: любая фразаосновного текстаснабжалась десятком страниц примечаний, примечаний к примечаниям и примечаний к примечаниям, написанным к примечаниям, -- впрочем, комментарии эти если и были безумны, то, пожалуй, в той только степени, какой требует безумие нашего уникального партийно-государственного аппарата, аппарата, который с вечной настороженностью злого, закомплексованного (замечаете перекличку с автопортретом в предпредыдущих скобках?), но физически сильного горбуна, ежесекундно опасающегося и потому ожидающего насмешек по своему поводу со всех сторон, насмешек, закоторые не умеет заплатить той же монетою, и потому всегданоровящего читать меж строк и дающего порою иным текстам такое истолкование, до какого ни автор, ни читатель сами по себе в жизни бы не додумались. И вот Мышкин, упреждая своих не в меру мнительных адресатов, стал сам давать каждой фразе документа(из которых, правду сказать, многие не были искренними или начисто лишенными иронии) все вероятные, все невероятные и даже вовсе уж абсурдные истолкования, давать с тем, чтобы тут же категорически откреститься от них до того даже, что ему, автору, дескать, такое никогдаи в голову не приходило; что имеет он в виду сказать этой фразою именно и только то, что ею говорит, асовсем не то, что можно подумать, читая ее в инфракрасных лучах, справаналево, снизу вверх, по диагонали или ходом шахматного коня. Условиями освобождения Мышкину поставили во-первых -- осознание факта, что то, начальное, главное письмо наИмя было сочинено и отослано в состоянии умственного расстройства(ибо, объяснили, осознание болезни есть первый признак выздоровления), во-вторых -- безусловный отказ от каких бы то ни было дальнейших писаний и выступлений, но покудаМышкин, несмотря науговоры Ксении, условий гордо не принимал.

Что же касается Герыю Гераоказалась наКаширке значительно раньше, почти сразу же после нашего с нею развода. Ее состояние постепенно улучшалось, ремиссия обещалабыть устойчивою, и тут произошласлучайность, пустившая наветер все старания медицины. Дело в том, что врачи-интерны в течение годичной практики каждые полтора-двамесяцаменяют отделения. И уже тихая, успокоившаяся, ожидающая не сегодня-завтравыписки Гера, гуляя по коридору в ужасном больничном балахоне, увиделанового практикантаи вдруг страшно, как в каратэ, заоралаи бросилась нанего, сбилас ног, началадушить, -- Геру едваоттащили, излупцевали и сновазаперли в буйную палату, в палату с тюремной решеткою наокне. Стоит ли говорить, что новым практикантом былаКсения? Этот случай, пересказанный ею, сразу, словно лампа-вспышкасработалав темной комнате, разъяснил мне психологические загадки гериного предразводного поведения, открыл тайну чудовищной, нелогичной измены с магазинным алкашом. Гера(понял я вдруг) виделанас с Ксюшею, видела! возможно -- выслеживалаи, не в силах перенести мою измену или унизиться до объяснений и упреков, демонстративно -от отчаяния -- затащилак себе (ко мне!) в постель первого попавшегося мужика: чем хуже, тем лучше! подгадав это все как раз под мое возвращение домой. А Ксения, ее образ, естественно, остались в герином сознании символом главного ужаса, главного кошмаражизни, который, конечно же, следовало уничтожить, истребить, стереть с лицаземлию Да, виноват я был перед своей женою, безмерно виноват, и, по-хорошему, должен был вину искупить: дождаться относительного улучшения гериного здоровья, забрать бедняжку к себе и долгим, бесконечным подвигом заботы и любви хоть отчасти нейтрализовать зло, причиною которого стал; но увы, увы! не по силам оказалось мне такое, не по размерам души.

В детстве я владел собакою: спаниелем Арамисом, -- в позднем детстве и в юности. Я любил Арамиса, как мне казалось, больше чем кого бы то ни было насвете. В одно прекрасное утро -- в одно отвратительное утро! -- собаку украли, привязанную у магазина, покудая что-то там покупал по хозяйству, кажется, сметану. Боже! чего я только ни делал, чтоб разыскать пса: и, забросив занятия в университете, каждый день по восемь, по десять часов прочесывал округу; и дежурил по субботам и воскресеньям -- добрые полгода -наптичке; и раздавал пионерам трояки намороженое; и упрашивал начальникаРАЙУГРО, тоже собачника, объявить розыск; и бегал в жуткие, душераздирающие отстойники для выловленных наулице собакю Про объявления, которые я расклеивал тысячами, -- знаете: вознаграждение гарантируется, -- я уж и не говорю, про эти объявления и про те, что еженедельно помещал в приложении к вечерке.

Год, примерно, спустя я волей-неволей смирился с потерею, аеще через несколько месяцев случайно узнал, что в городском охотничьем клубе находится приблудный спаниель, очень похожий по внешности намоего, но нервный, озлобленный, с перебитой лапою, в лишаяхю Представляете: я даже не поехал в клуб посмотреть! Не потому что разлюбил Арамиса! -- нет, я буквально плакал от горя, от жалости! -- просто это уже былане моя собака.

И потом, кого бы там ни виноватить в нашем с Герою разводе, пусть тысячу раз и меня самого! однако, изменабыла, и никакой Христос не сумел бы, пожалуй, погасить у меня завками цветные слайды той отвратительной сцены. Я, как и Арамиса, навещать Геру не пошел, -- впрочем, оно и ни к чему представлялось по ее состоянию.

Тут, пожалуй, кстати будет заметить, что мало-помалу, без объяснений, сами собою, у нас с Ксенией, вдруг сильно повзрослевшею, наладились новые отношения. О постели мы не заговаривали: ни я, ни она, ни в положительном смысле, ни в отрицательном, -- но, объединенные общими заботами, постепенно становились друзьями, и это было первым более или менее здоровым чувством, испытанным мною в последний год: с моментатого самого магазинного знакомствав очереди засметаною, с которого и начались в моей жизни все эти смешные, все эти кошмарные, все эти безумные события. Я даже не знаю, не подсознательным ли стремлением видеться с Ксенией почаще объяснялись мои хоть короткие, ачастые визиты к Дашеньке, гораздо более частые, чем полагалось бы приличием или требовалось для успокоения совести.

Этот жуткий сумасшедший городок; эти облезлые, неизвестно когда, еще при Хрущеве, наверное, побеленные разноэтажные панельные корпуса; котельная рядом с моргом, так что трубаее кажется трубою крематория, ачерный густой дым вроде припахивает паленым волосом и подгоревшим человеческим салом; веселые дюжие санитары, что, насвистывая песенки Пугачевой, катят средь беладня к моргу-котельной легкие тележки навелосипедном ходу: мелкие неструганые ящики-кузовавмещают труп (ато и двасразу, валетом), плохо прикрытый застиранной, севшей простынею с черным больничным клеймом в углу -- то желтая ступня торчит, то свешивается, покачиваясь, закостенелая рука; больные, нетвердо, опасливо прогуливающиеся по аллейкам жидких кустарников под руку со стыдящимися их родственниками; другие больные, те, кому (как, впрочем, и всему остальному нашему Великому Совейссьському Народу) прописанатрудотерапия, копошащиеся в халатах белесо-коричневого, больничного колеранагрязных глинистых делянках, перетаскивающие в занозистых носилках, подобных кузовам труповозок, отвратительный навид и запах мусор; деловитые, самодовольные врачи и медсестры, -- все это, вначале поразившее меня глубокою, скорбной безысходностью, поразившее и десятки раз сфотографированное из-заугла, сейчас стало привычной рутиною, и я, в который раз направляясь из проходной к шестому корпусу, где лежалаДашенька, выглядел, наверное, ничуть не менее деловито и самодовольно, чем так раздражавший меня поначалу медперсонал.

Отдельная палата -- это было все, чего удалось добиться Ксении для матери с помощью учеников последней, не слишком-то, как оказалось, падких расточать попусту потенциальную энергию связей и влияний (в кремлевку Дашеньку так и не взяли) -- отдельная палата, как и любая общая, как все коридоры, все этажи, все корпусанасквозь пропахшая, провонявшая дешевой больничной жратвою, испражнениями и лекарствами. Там, под нестихающий аккомпанемент этого запаха, я и виделся с Дашею. Может, нет в человеческом существовании ничего более жуткого, чем встречас близким, сошедшим с ума: внешне нормальный, логичный, обыденный, разговаривает он с тобою о том о сем, и вдруг -- не меняя тона, впроброс, как нечто само собою разумеющееся, отпускает ужасную нелепицу, и ты парализован тем, что, сколько бы сил ни собрал, кого бы ни взял в союзники, аобъяснить своему близкому, почему нелепица -- нелепица, достучаться до его сознания, ты не можешь и не сможешь никак!.. Больше того, чтобы не сделать ему хуже, ты вынужден сам поддакивать, притворяться, что думаешь точно так же, и с неким мистическим ужасом вслушиваться в то, что мелет твой собственный язык; ты начинаешь терять вообще все ориентиры насвете.

Нет, не удивительно, что я всячески старался не оказаться с Дашею наедине: то уговаривал сопутствовать Ксению, то дожидался другого какого-нибудь посетителя, хотя других и было-то всего двое: ЮнаМодестовна, зашедшая к Даше завсе время раза, может, четыре, даНиколай Нилович Мертвецов, дашин отец. Тот как раз: лысый, алкогольного видастарикашка, вне кабинета, вне служебной зависимости вовсе и не страшный, даже, пожалуй, и не представительный, -- тот ходил к Дашеньке первое время как наработу, однако, где-то перед осенью запил по-черному и в неделю умер, сгорел.

Дашенька, лишенная радио и газет, патологически интересовалась всеми переменами и передвижениями, происходящими в высших сферах. Уж не знаю, каким образом докатывались до нее в дурдом эти слухи, но онавсе пыталась выспросить подробности и о посадке Китайцаи Глуповатова, и о загадочной смерти генералаЦиркуна: самоубийстве -- не самоубийстве, и о домашнем аресте Вальки, и о внутренних делах ее мужа, замминистраВнутренних Дел, и о прочих признаках подозрительного шевеления. Еще Даша, всякий раз, когдаее навещали, пыталась передать письмо: только тихою т-с-сю чтоб никто не виделю Валькавсех подкупилаю Папашкадолжен узнать правду. Они хотят обвести Его вокруг пальцаю В письмах, адресованных Ыродному отцу Никодиму Лукичу Прежневу, личноы, содержались разные версии истории о подмене в днепропетровском роддоме, донесения о валькиных кознях (chanel) и -- почти трезво и нормально -- мысли о бедах, проблемах, нуждах, как говорится, и чаяньях несчастного нашего Великого Народа.

Накануне октябрьских мы сидели у Даши с Ксенией: Дашабылакак-то особенно взвинчена, нервна, навопросы отвечалакоротко и раздраженно: ей что-то явно мешало. Ксении очень не понравилось материно состояние, и врачишка, шепнув, чтоб я не спускал с больной глаз, выскользнулаиз палаты. Даша, словно именно этого и дожидалась, подтащилак двери, баррикадируя, кровать, -- я не посмел перечить, спасибо: не помогал, -- напряженно вслушалась в жизнь коридораи, поманив пальцем, усадиламеня рядом. Печально и доверительно, сбивчивою скороговоркой, сталарассказывать, что вот, дескать, девятого числа, через четыре дня, Папашкаумрет, и тогдавскроют и Его завещание, и все ее письма, и придется ей, Дашеньке, занять Папашкино Место, аонаох как не любит власть, не любит все эти тревоги и заботы, связанные с управлением огромным государством, запущенным и опасно могучимю (знаешь: власть -- дело оч-чень и оч-чень нехорошее в принципе: как ни пытайся угодить всем, ато к одному, то к другому придется применять насилие; вот хоть бы Вальку -- надо ж ее будет как-то обуздать, чтоб не мутиланарод! -- анету, нету у человекаиного счастия, нежели свободаю) -- и все-таки отказаться, отречься от престолане имеет права, потому что кто же, если не она?! не валькиной же фарцовой команде отдать в руки бразды, чтоб платьями спекулировали! -- и Дашеньканадеется, что я, человек добрый и глубоко порядочный, помогу ей, разделю с ней бремя, приму для началапортфели министров Культуры, Внутренних Дел и Государственной Безопасности, потому что с чего-то надо ведь начинать, если мы с нею не хотим, чтобы окончательно погибланесчастная нашастранапод завалами валькиных тряпок и кукол (это видеть было невозможно, как она, по одному, ме-едленно, отрывалакрылышки бабочке, которая ничего ей плохого не сделала! аесли ей руки-ноги ме-едленно оторвать?!). Затем Дашенькасталадавать поручения: к кому сходить, кого предупредить о скорой Папашкиной Смерти (ты представить не можешь, что залюди поддерживают нас! сам Молотов!..), какой условный произнести пароль, по каким позвонить телефонам. Дашасыпаласемизначными номерами с такой убедительностью, что мне даже показалось намиг: не я ли сошел с ума, и захотелось проверить: может, номеранатуральные? Я вытащил книжечку с карандашиком, -- что ты! что ты! зашипелаДаша, сейчас же убери! Только напамять! -- и тут в коридоре послышался шум, шевеление, дверь, отодвигая кровать, накоторой мы сидели, открылась под напором санитаров, и в палату ворвались Ксения со шприцем наизготовку, медицинская сестраи двое дюжих парней, -- Дашеньку скрутили, уложили, укололи раз, еще раз, и она, наконец, затихла, успокоилась, уснулаю

Никак не отреагировавшая наизвестие о смерти реального отца, Дашапредугадала, предсказаласмерть отцавоображаемого с точностью до дня. 7 Мыссь уссьсаноить в собьссьсьвеньном сорьтире т-з-з-зионьную камеру Перьвой Пьрогьрамьмы пьришьлав голоу под утьро. Часьто Ему сьлучалось вот тк вот, озабоченьному очередьной государьссьсьвеньной или межьдународьной проньблемою, сисьсемасиссьськи ворочассьсапо ночам, и с кажьдым годом, с кажьдым месясем все Мудьрее возьникали Решения, и Он даже сьтал поражассьсапоссьсьленее вьремя, отькудатакое берессьсав Его туговатой пьрежьде голоэ. Давот фьзять хотя бы етою ну, как еею Фьганиссьсаню Фьсего ночь и думал, асейчас попьробуй-выкури отьтудаДобьлессьсьную Нашу Арьмию-Оссьсьвободисельнису! И есьли б не соратьничьки-помощьничьки, мать их заногу, несьпособьные пьрозьревать сьмерьтьными суоими умишьками Глубины Вьремени, ПьроссьсьраньссьсваИ Судеб Чылоэссьсьва, есьли б не их трусоссь и перессьсьраховька, -- еще до Нового Годавышьли б Солдаты Мираи Соссьсьялизьманарубежи Перьсиссьського залива, и Самый Сьправедьливый НаСьвете Сьтрой вьлассьсьвовал бы уже еще над неськокими мильёнами кьвадратьных километьров, над неськокими десятьками мильёнов людей. ЫМэрыканьци!.. Мэрыканьци!..ы Дачьто б ети мэрыканьци нам сьделали, демократы засьратые! Покабы со суоих рожьжессьських каникулов сьехались дапокабы насуоих говеньных коньгьрессьсах пьроголосовать собьралисью Вон даже Лимьпияду -- и ту как сьледовает сорвать не сумели! ЫМэрыканьци!..ы Учение Марькьсаверьно, потому чьто фьсесильно! И по сьпраэдьливоссьси пьринимаэт Он парады и деномьсьрасии, сьтоя над Зачинателем, потому чьто, как ни хорошабылаидея того о Победе Мировой Революсьи И Торьжессьсьве СоссьсьялизьмаВ Косьмиссьськом Маштабе, апровесьти ее в жиссь назьначено фьсе же Ему, Никодиму Лукичу Личьно, -затем-то, собьссьсьвеньно, и дадено Ему Бессьсьмерьтие. А тому, гьниющему под Ним, дадено не было.

Бессмертие, прежде лишь предугадываемое, лишь со слов академиков принимаемое, лишь понимаемое головою, последние месяцы стало воплощаться в самую Его суть, в Его природу: тело холодело и одновременно приобретало все большую инертность, тяжесть, неподвижность, все большею как бы это сказатью каменело, что ли? и то, что Он прежде принимал занедомогания или болезни, становилось теперь явственными признаками переходав новое, вечное, состояние, и скоро, скоро, совсем, наверное, скоро сможет Он вовсе перестать опасаться даже и прямых покушений наСебя Лично, потому что камень -- не плоть, и пуля отскочит! Он ведь зачем отьдал наотькуп соратьничькам-помощьничькам, мать их заногу, Вальку и ейных дружьков-пьриятелей? -- думаете, силы у Него не было посьлать фьсех в жопу с их папочьками, хвотограхвиями и доказассьсьссвами?! -пьроссьсо сьледовало, наконес, не только вьнутреньне, но и в посьтупьках начинать жиссь чылоэкабессьсьмерьтьного, то ессь отьрясать помаленьку от ног Суоих прах пьреходящих пьривязаньноссьсей. Одьну пьривязаньноссь имел Он пьраво, даи обязан был сохьранить: пьривязаньноссь к Глубоко Уажающему Его Совейссьському Народу, Бессьсьмерьтьному Как И Он Сам, -- Суою пьривязаньноссь к Народу и, гьлавьное, пьривязаньноссь Народак Себе Личьно.

И вот как раз третьего дня, стоя над трупом Зачинателя и глядя, как внизу, наплощади, проплывают слеванаправо ракетоносцы, танки, гектары солдат, готовых по перьвому Его сьловую как шествуют трудящие столицы, украшенные знаменами, лозунгами, портретами Его и осьновоположьников, воздушными шарами, поролоновыми гвоздиками гиганьссьських размеров и прочими проявлениями, почуйссьсьвовал Он, что волнам Глубокого Уажения, идущим снизу, волнам, которыми Он, словно робот, присосавшийся к электросети, заряжался обычно наполгодавперед, до следующих парадаи деномьсьрасии, чего-то существенного, необходимого, не хватает. Он прислушался и к волнам, и к Себе Лично, и Мудрым Своим Разумом понял: не хватает Любви.

Нет, у Него, конечно, и тени сомнения не возникло относительно Пьреданьноссьси Делу МираИ СоссьсьялизьмаИ Ему, Никодиму Лукичу Личьно личьно, проходящих мимо людей: кто сумел бы насильно пригонять сюдаиз годав год эти толпы, насильно растягивать в улыбки их рты, насильно зажигать глаза, насильно заставлять молодые, распираемые иссизиазьмом глотки кричать во всю мочь ура, дадаже есьли фьзять и солдат, фигур наперьвый взьгьляд подьневольных, -- у них же оружие в руках (напараде, конечьно, разьряженьное, чьтобы кьто, примером Его же акьцыи собьлазьнясь, не пальнул сьдуру по тьрибуне; Ему даже донессьсьли, что и сьтишок уже диськодетами пущен: где б найти того солдата= чьтобы Нолю -- как Садата, -- но ничего, ничего, ськоро Он окаменеет оконьчательно, и тогьдапуссь хоть бы и с заряженьным, соратьничьков, мать их заногу, Ему не жалко!) -- так вот, фьзять военьных: у них же оружие в руках, техьника, и есьли б неиссьськреньни были, недовольны -- давьно нашьли б сьпособ вьзьбуньтовассьса(Он помьнит, как пьридурка-Никиту ськидывали!), -- и тени сомьнения не возьникьло в Пьреданьноссьси И Глубоком Уажении, одьнако, сейчас Он соверьшеньно отьчетьливо понял, чьто етого мало, чьто назьрелаоссьсьрейшая необьходимоссь добавить к Глубокому Уажению добьрую дозу Иссьськьреньной И Неподьдельной Любьви.

Как добавить? -- задачанепьроссьсая, но нет таких кьрепоссьсей, которые быю -- и под тьретье утро пьришьло Ему в голоу Гениальное Решение: надо дать команьду, чьтобы в собьссьсьвенной Его кьварьтире, асо вьременем и надаче, и надьругой даче, и натьретьей даче, и накьрымьськой даче, и наСьтарой пьлошшади, и в Кьремьле, и, может, даже в кажьдой Его машине, -- чьтобы во фьсех етих месьсах уссьсаноили т-з-з-зионьные камеры, и пуссь они, посьтояньно вьключеньные, следя заЕго перемещениями, передают по Перьвой Пьрогьрамьме Фьсему Совейссьському Народу фьсю Его, НикодимаЛукичаЛичьно, жиссь. Нет, конечно, иногьда, в воссьсьпитательных сэлх, камеры нужьно и отьключать, -когьда, ськажем, написсапотянет или чего-нибудь ещею сисьсемасиссьськию чьто от собьссьсьвенной жены ськрываютю -- тогьдаможьно давать в ефир Его кьниги в исьполнении народьного арьсиссьсаШширьлисаили крутить докуменьтальную карьтину ЫПовессь о Кымыниссьсеы -- но ето только в отьдельных нетипичьных сьлучях, -атак: пуссь видит Народ жиссь Суоего Руководителя, -- не только работу: работаи так почьти фься наНародных Гьлазах: и заседания разьные торьжессьсьные, и выссьсьтупьления, и вьручения наград, и фьсьтьречи-проводы с поселуями в аеропорьту, и визиты в сосьялиссьсиссьськи и капиталиссьсиссьськи сраны, авсю жиссь, как онаессь, вьключая сон, еду и отьправьление етою как егою ессьсессьсьвеньных надобьноссьсей, чьто непьременьно раськоряку сьледует уссьсаноить и в сорьтире, -- етачасть Мысси наиболее Гениальной Ему и показалась: Любовь -- не Глубокое Уажение, Любовь -- чуйссьсьво кудаболее иньтимьное, и, чьтобы Ее по-настоящему питать, нужьно макьсимально прибьлизиссьсак тем, кьто должон Тебя Полюбить, нужьно дать им возьможьноссь посьтояньно, сисьсемасиссьськи, видеть Тебя, чьто называесся, самым кьрупьным пьланомю -- Он смутно припомнил, как когда-то, давным-давно, в смертной еще, днепропетровской, жизни, когдатолько родилась маленькая Валечкаи чем-то серьезным, не дожив до второго года, заболела, Он не спал ночей, дежурил возле, качал-успокаивал, и, когдаминовал кризис, и Валечкавпервые покакалахорошо: без крови, не зеленой лужицею, пахнущей аммиаком, анормальной, крутой, коричневой какашкою, -- сколько радости тогдаЕму это доставило, вот именно какашкадоставила, и именно в ней сфокусировалась в тот момент вся Его к дочери горячая, неподдельная любовь -- отнюдь не глубокое уажение.

Он пьредьугадывал, чьто соратьничьки-помощьничьки, мать их заногу, сьтанут отьговаривать Его от посьвящения Широких Масс в Его Чассьсьную Жиссь, чьто уссьсьмотьрят в етом повод есьли не дьля возьмущения -- во фьсяком сьлучае дьля нехорошего бьрожения умов в Народе: глядите, мол, какими Он деликатесами питается, когдамы должны жрать вонючую колбасу зарупь семьдесят и еще почитать завеликое счастье, что удалось достать; глядите, мол, в какие Он хоромы забрался, когдамы с женой, тещею, золовкой племянникаи четырьмя малолетними младенцами не первый, да, кажется, и не последний десяток лет ютимся в барачной каморке, при том что теща -- научете в психдиспансере; глядите, мол, в каких Он автомобилях шастает, когдамы в час пик с тремя пересадкамию -- и так далее. Немудьрые, огьраниченьные они -- соратьничьки-помощьничьки, мать их заногу, не уажают Народа! Данеужьто ж Народ такой дурак, что несьпособен оценить всю несоизьмеримую мизерность суоего вькладас Вькладом Его Личьно, неужьто ж понять не сьпособен, чьто у нас, при Соссьсьялизьме, опьлатапо тьруду, и такой Тьруженик, как Он, и должон лучьше жить и лучьше питасса: пьроссьсо вот должон дьля торьжессьсьвасьпраэдьливоссьси, закоторую все мы боролись в незабьвеньном семьнасьсатом, должон! неужто ж не сообразит, чьто Комьмунизьм, к которому Семимильными Шагами прибьлижаессаНаше Самое Сьвободьное, Самое Демокрасиссьськое В Мире Государьссьсьво, не может быть вьведен сьразу и, тассьсьзать, повьсемессьсьно, -- чьто надо с кого-то начинать?! Пуссь, глядя наЕго Личьно жиссь, радуессаНарод, чьто сьбываюсса, сьбываюссауже помаленьку заветьные надежды и чаяния, пьронесеньные ськвозь мьноговековое рабьссьсьво татаро-моньгольского игаи царизьма, чьто пройдет каких-нибудь сто -- сто пяэсят лет, мы поконьчим с имперьялизьмом в мировом маштабе, и тогьдафьсе сьтанут жить почьти так же, как сегодьня -- Он. Он еще сьпесьяльно золотой сьральник в сорьтире у Себя Личьно завьтрапосьтавить велит, чьтобы точно все было, как в сочинениях Зачинателя.

И фьсё-таки, чьтоб не пошло лишьней вони, не сьтанет совесовассьсаОн с соратьничьками, мать их заногу, -- сьлавабогу, не войну покамэрыканьцам объявляем! -- не сьтанет выносить вопьрос наПолитьбюро, апопроссу, по-домашьнему, пьригьласит к Себе Личьно Личьного Суоего ДьругаТоварышшаЛяпина, и они вьдвоем сьпокойненько все обьсудят, обьмозьгуют: и точьки усьтановьки каракатиц-раськоряк, и по какой пьрогьрамьме пуссьсить: по Перьвой ли или отькрыть особую, Личьную. Лучьше, конечьно, по Перьвой: и Народ к ней попьривык, и можьно будет сокьратить асьсигьнования нахвильмы разьные и сьпекьтакьли, аденьги пуссьсить наДело МираИ СоссьсьялизьмаИ Его Победу Во Фьсем Мире. Даже и ПьрогьрамьмаЫВьремяы ни к чему: есьли Народ будет в курьсе жизьни Его Личьно, -- сьтало быть, само собою, будет в курьсе жизьни и Фьсей Сраны, и Фьсего Пьрогьрессьсивьного Чылоэссьсьва. Или, может, только в сорьтир раськоряку и поссьсавить, ав другие месьса -- не надо? Сорьтир-то, -Мы уже ето выяссьсьнили, -- в сьмыссьсе Любьви месьсо самое осьновополагающеею

Он собрал все силы, чтобы вынудить Свое почти уже до кондиции бессмертия окаменевшее тело сесть накровати, и нажал кнопочку. Сегодня, оказалось, дежурил помощник, почему-то представлявшийся Ему наиболее надежным, наиболее преданным, -- вот только фамилию Он никак не мог припомнить: Вискряк не Вискряк, Мотузочкане Мотузочка, Голопуцек не Голопуцек, -- знал только, что как-то смешно начинается10. Покатот обтирал Его Лично влажной теплой губкою, покаупаковывал в рубаху, кальсоны, носки, Никодим Лукич все припоминал чудную эту фамилию, аспросить не мог, потому что не пришлаеще очередь обретения дараречи, -- когдаже пришла: Вискряк не Вискряк, натянув наогромные, волосатые свои лапищи (синий татуированный якорек между большим и указательным правой руки) стерильные перчатки, слазил в шкафчик и достал герметичную, с потайным замочком, фээргэшную баночку для вставных челюстей; выудил их; почистил специальной щеточкою, но так, словно не челюсти, асапоги сорок пятого размерадраит до блеска, и, наконец, ловко, профессионально, одним мгновенным, незаметным движением вставил кудаположено, -- когдаочередь обретения дараречи пришла, Никодим Лукич Лично забыл уже, о чем собирался спросить помощника, апромямлил только: ськажи секьретарю, что я сегодьня к мудаку Арафату не поедую Буду работать зессь, надаче. Подожжёт Арафат, никуданаю не денессаю А ты возьми машину и сьгоняй в Моськву: привези Мне Личьно ТоварышшаЛяпинаю т-з-з-зионьногою Понл? Вискряк не Вискряк кивнул и заметил: Никодим Лукич Лично, Вас там врачи дожидают, академики, Чазов-Мазов и прочие, посмотреть Вас хочут. Чьто Я им, зоопарьк, чьто ли? пошутил Никодим Лукич Лично и добавил: пущай едуть в жопу! Он почувствовал, что врачи Ему никогдауже больше не понадобятся, что пришлапораЕму, бессмертному, выходить уже из ихю как етою коньсиссьсеньсыию Понятно, приспустил веки Вискряк не Вискряк, в жопу, и направился к выходу, и тут по странной какой-то ассоциации с бессмертием, с врачами, с телевидением возниклав голове НикодимаЛукичаЛично новая, дополняющая прежнюю, Мыссь. Столь быстро собраться с силами, чтобы и сформулировать Ее, и, главное, произнести, задержав таким образом Вискрякане Вискряка, дошедшего уже почти до дверей спальни, Он не надеялся, -- потому заранее прижал пальцем звонковую кнопку, и Вискряк не Вискряк, Мотузочкане Мотузочкадействительно, не успев выйти, появился снова, склонил набок внимательную голову. Ц-ц-цю не надою Ляпина -- не надою Пьривези Мьне лучьше с телевиденияю ц-ц-цю етогою Мырьтьвыцоваю Николай Нилычаю

Вискряк не Вискряк, изобразив понимание, исчез, -- только промелькнули заокном его дубленкаи пыжиковая шапка, аНикодим Лукич Лично, вставая; сидя в сортире, едвавойдя в который, сразу увидел подходящую точку для раскоряки, даже для двух раскоряк; завтракая; двигаясь в Малый Свой Кабинет, где ждалаЕго выросшая запоследнее время кипанепрочитанных поздравлений и пожеланий, -- все обсасывал, из углав угол головы перекатывал, словно леденцом лакомился, это неожиданное Свое дополнение к Главной Идее: дополнение про Мертвецова. Ну, оно, во-перьвых, логичьною сисьсемасиссьськию потому чьто Мырьтьвыцов заэдуэт как раз идеологиссьським секьтором. А во-вьторыхю во-вьторыхю Во-вьторых так в голоу и не пьришьло, однако, чувствовал Никодим Лукич Лично, что пора, пора, пора, наконец, встретиться Ему со старым товарищем, что не страшнауже Ему зловещая фамилия Николая Нилыча, потому что, коль уж окаменел, чего ж бояться? А получается, что боится: иначе разве позволил бы ускользать от Него Мертвецову целые полгода: то, понимаешь, наПицунду он поехал, то в Болгарию, а, когдапопросил Никодим Лукич Лично дочку Свою Вальку-какашку пригласить наужин дочку мертвецовскую, та, как в насмешку, с ума, говорят, стронуласью Нет, непорядок ето, чьтоб кто-нибудь мог от Него, от НикодимаЛукичаЛичьно уськользьнуть, -- хоть бы и в сумашедьший дом, хоть бы и с тьрижьды симьволиссьсиссьськой хвамилией!

Глубокоуважаемый Никодим Лукичю начал Он, вздев нанос очки, читать очередное поздравление, и Его аж передернуло, словно током ударило: опять Глубокоуажаэмый! Хозяинабы попьробовал кьто глубокоуажаэмым хотя бы в мыссьсях назьвать, Иосифабы Висьсарионовича! Дачьто Хозяина -- мудакаНикиту и то иначе как дорогим не величали. А тут н тебе: Гьлу-бо-ко-у-а-жа-э-мый! Никодим Лукич Лично взял из стаканамало что негнущимися -- дрожащими от гневапальцами красный мэрыканьський хвломасьтер и, натужно пыхтя, вычеркнул из приветствия неприятное слово, асверху нацарапал каракули, в которых криминалисты, поработав недельку, смогли бы, пожалуй, угадать слово ЫЛюбимыйы. Он не стал даже дочитывать это поздравление, аоткинул его и потянулся заследующим и над ним тоже проделал аналогичную операцию. Потом над следующимю

Любимый! Любимый! Любимый!

Глубокоуважаемыйю Глубокоуважаемыйю Глубокоуважаеыйю

Любимый! Любимый!! Любимый!!!

Устав, весь в поту, почувствовал Он вдруг, что дверь отворилась, причем именно вот почувствовал, потому что отворилась онанеслышно, без звука, без сквознячка, словно бы и не отворялась вовсе. Николай Нилович появился в Малом Кабинете: без доклада, один, без сопровождающего Вискрякане Вискрякаи как-то слишком уж быстро для двух сорокакилометровых концов -- хоть бы и наЕго, НикодимаЛукичаЛично, машине. Никодим Лукич Лично изумиться хотел, возмутиться, взбунтоваться, накнопочку нажать, но, покасобирался, почувствовал в облике старого товарища, самозвано занявшего кресло напротив, что-то домашнее, успокаивающее, располагающее, авместе -- и парализующее волю, так что и сил руке не хватило дотянуться до кнопочки, даи желание накнопочку нажимать исчезло само по себе. Никодим Лукич Лично не видел Мертвецовадвадцать лет с добрым гаком, однако, тех неожиданности и грусти медленного узнавания в сидящем перед тобою старике полузабытых черт ровесника, -- неожиданности и грусти, которые обычно сопутствуют подобным встречам, -- Он почему-то в себе не обнаружил: Мертвецов предстал именно таким, каким Он и ожидал Мертвецоваувидеть, акаким именно ожидал -- Он толком не мог Себе дать отчета. Во всяком случае расспрашивать сейчас Николая Ниловичапро жизнь, про годы, врозь проведенные, про общих знакомых показалось Ему нелепым: Он испытал некоторое смущение, растерянность даже -- чувствасовсем было Им позабытые зачетыре последние десятилетия, -- и, не зная с чего начать, не придумал ничего лучше, как начать прямо с дела, по которому Мертвецовавызвал: ызвини, чьто побесьпокоил, но ты зьнаышь, Николай Нилычю ц-ц-цю я тут подумалю и решилю раськоряки т-з-з-зионьные уссьсаноить в сорьтире у Себя Личьною потому чьто, когдачылоэк кого Любит, ане пьроссьсо Глубоко Уажаэтю но Мертвецов таким странным, таким спокойным, таким снисходительным взглядом смотрел наНего, что мысли Его, и так-то не Бог весть какие ясные, и вовсе стали путаться, и Он никак не умел высказать Идею во всей Полноте, во всем Великолепии, во всей ее Гениальности, больше того: вдруг и самаГениальность Идеи показалась Ему чуть ли не сомнительною, ав голову или, пожалуй, в душу непрошено полезли давным вроде бы давно похороненные воспоминания о молодости, о тридцатых годах, о Днепропетровске, о том, как ночами сидели с Мертвецовым то наодной кухне, то надругой, глушили по-черному водяру и мучительно молчали о том, от чего не могли заснуть, молчали, опасаясь не только друг друга, но и каждый, казалось, себя, молчали и прислушивались, не подкатилали еще энкавэдэшная ЫЭмкаы к подъезду, и кого из них заберет первого или обоих сразу, потому что должнаже в конце концов подкатить, должнаже забрать в конце концов: как он, молодые выскочки, пришли начужие места, едвате освободились (и не без их посильного содействия освободились), так и новые молодые не могут же не мечтать и не действовать в этом направлении. В обьщем, конечьно, не только в сорьтире, ты не думай, сорьтир -- етою Не произносились дальше слова. Мысль разорвалась вовсе, погиблапод грустным взглядом старого товарища. Николай Нилович покачал головою и сказал: ладно, Ноля, завязывай. Хватит глупости молоть. Собирайся! -- подъехала, подкатила-таки Энкавэдэшная ЫЭмкаы, в тот момент подкатила, когдауж и вовсе Ее не ждал, и кому, как не Ему, знать, что никудаот ЫЭмкиы этой не спрячешься и не отговоришься ничем! Страшно стало вдруг Никодиму Лукичу, страшно, и захотелось раскрыть рот и заорать по-звериному, позвать маму! -- но тут приоткрылась дверь, и в проеме почти мамаи показалась: Вискряк не Вискряк, Мотузочкане Мотузочка.

Никодим Лукич Лично, докладываю: Мертвецов Николай Нилович скончался девятого сентября сего года, смерть наступилаот сердечной недостаточности, похоронён наНоводевичьем по второму разряду прим, ряд двадцать четвертый, могиласемнадцатая, -- ничуть не удивившись известию, атолько вне себя от радости, что появилась Мамочка, Любящая Мамочка, Заботливая Мамочка, что сейчас вот выгонит, изничтожит онанегодного этого бяку, посмевшего покуситься наБессьсьмерьтие Величайшего ЧылоэкаПланеты, Никодим Лукич Лично попытался подняться, указать, приказать Вискряку не Вискряку, но ни рукане сработала, ни губы, аМертвецов тем временем неотвратимо приближался, протягивал раскрытую ладонь: не суетись, Ноля! Давай руку, пошлию Не тьрогай! хрипло выкрикнул Никодим Лукич, или Ему только показалось, что выкрикнул. У меня рукакаменьная! -- но старый товарищ лишь головою качнул, словно отвечая: ничего, мол, выдержим и каменную.

Пыжиковый дашенькин приглашатель, Вискряк не Вискряк, невозмутимо стоял в дверях и смотрел, как натужно приподнялся с креслаНикодим Лукич Лично, как протянул руку куда-то в пространство и как, замерев намгновенье в неустойчивой, все законы физики опровергающей позе, пополз, потек вниз, к полу, к земле, и уже в последнее мгновенье перед окончательным падением схватился, попытался уцепиться, скользнул ладонью по высокой, под потолок, кипе поздравлений и пожеланий, и та, погребая под собою, обрушилась наНего снежной лавиною. Вискряк не Вискряк вытащил из внутреннего карманапузырек с красной жидкостью, налил из графинатреть стаканаводы, плеснул тудаиз пузырька, и водапозеленела, забурлила, словно кипя; левой свободной рукою с якорьком разворошил бумаги над лицом Глубокоуважаемого Лично и влил содержимое стаканав настежь распахнутый неживой рот. Заголив от дубленки запястье, приглашатель уперся взглядом в часы, выждал положенные инструкцией четыре минуты и только тогдауже, разведя руками неизвестно перед кем (а, может, стояли уже камеры? задолго до Гениальной Идеи стояли?!): будьте, дескать, свидетелями: сделал что мог, -- открыл потайной квадратный лючок в стене и там, в нише, нажал накрасную кнопку, размером и формою похожую нагрибок для штопки носков11.

И в то же мгновенье из репродукторов и телевизоров заиграли по всей стране траурные марши и прочая серьезная музыка, назавтраВеликому Совейссьському Народу, так и не успевшему Полюбить Суоего Лидера, объявили о кончине Глубокоуважаемого Лично, и тут же ЫГолос Америкиы, словно тоже давно уже был наготове, преподнес русским слушателям ехидно выкопанную из Гоголя цитату, что, дескать, напечатают в газетах, что скончался, к прискорбию подчиненных и всего человечества, почтенный гражданин, редкий отец, примерный супруг, и много напишут всякой всячины, прибавят, пожалуй, что был сопровождаем плачем вдов и сирот; аведь если разобрать хорошенько дело, так наповерку, у тебя только и было, что густые брови,12 -- тот самый ЫГолос Америкиы, который еще позавчератолковал навсе лады смысл Его речей, Его поцокиваний, Его молчания, Его появления или отсутствия натом или ином ме-ро-при-я-ти-ти-и! 8 Пять минут, пять минут, = бой часов раздастся вскоре, поет с экранателевизорамолодая до неузнаваемости Гурченко. Пять минут, пять минут, помиритесь те, кто в ссорею -- мы сновавстречаем Новый Год у Юны Модестовны. Я говорю мы, потому что и Дашенька, притулившаяся натом же угльном диванчике, что и год назад, и Мышкин, сидящий наковре, привалясь к батарее отопления и ощетинясь острыми углами застиранных, заплатанных джинсовых коленок, и даже драная кошкаЮна, -- все это как-то само собою подходит уже под понятие мы. Нам не хватает для комплектатолько Ксении с Герою, но они по необходимости пребывают наКаширке: Геравсе лечась, Ксения -- загремев нановогоднее ночное дежурство. Они, кстати сказать, сильно подружились, Гераи Ксения, и не первую долгую ночь проводят в задушевных бабьих беседах. Из посторонних находится сегодня у Юны только однадевицасредних лет, некая Лариска, крупная и длинная блондинка, напоминающая в зеленом своем гладком платье цветок каллу13. Мне почему-то приходит в голову, что они с Юною связаны служебными отношениями.

Казавшаяся тесною во временабылых сборищ, юнинашестикомнатная квартирас антресолями сегодня гулкаи неуютна, словно дом, хозяевакоторого уехали, забрав с собою и мебель, и прочие пожитки, крест-накрест заколотив двери и окна. Даже картины, висящие тут и там, напоминают прямоугольные пятнаневыцветших обоев, оставшиеся наместах снятых со стен семейных фотографий. Наогромном круглом столе, застланном белой скатертью, сиротливо стоят немногие бутылки и закуски, -- немногие, но для нас, конечно, все равно избыточные. Общего разговоране получается: многозначительный, с намеками, рассказ Юны о том, как накануне своего отъездапогиблав странной автомобильной катастрофе прошлогодняя поэтесса, та, с папье-машевым носом и усами, и через паузу после него следующий неуместно интимный монолог посторонней Лариски о подонке-муже, бросившем ее в двухкомнатной квартире наБелорусской и укатившем неведомо куда, так что и следов не отыскать, -- эти попытки повисают в пустом воздухе, оставляя по себе неловкое чувство. Поэтому все мы вынужденно утыкаемся в экран ящика, хотя, кажется, ни у кого, исключая, разве, брошенную Лариску, не хватает сил, чтобы осмысленно воспринять мелькание мутноокрашенных теней.

В половине двенадцатого садимся застол: прощаться со старым годом. Разливаем вино, водку, кладем натарелки еду. Юна, самауж, кажется, стесняясь, но просто вынужденная положением хозяйки, принимается задлинный, витиеватый, вымученный тост, летящий мимо ушей, а, когдатост кончается, я, прежде чем выпить, думаю про себя: спасибо Тебе, Господи, что мы еще живыю

Я, пожалуй, немного кривлю душою в своем благодарении: Дашеньку можно назвать живою разве наполовину: сгорбленная, измученная, заторможенная старуха, ото всего телакоторой буквально воняет смесью пота, алкоголя и мочи -- следствие неимоверных количеств лекарств: ими пичкает Дашеньку Ксения, -Дашаприсутствует набелом свете только формально: знаете, как ходят у нас наслужбу в многочисленные столичные конторы. ОдетаДашав chanel, где-то подштопанную, где-то подправленную, не совсем чистую, -- наэтом костюме тоже настоялаКсения, которой кажется, что такою насильственной мерою ей удастся вытравить из материной души остатки некоторых болезненных восприятий, -- хотя, что значит настояла? что значит насильственной? -- Дашеньке, по-моему, все совершенно все равно.

Со мною тоже случилось недавно не слишком-то располагающее к повышенной жизненной активности происшествие: возвратясь из очередной командировки, я не нашел в собственной квартире и следов идеологического брака: ни отпечатков, ни слайдов, ни негативов, -- все как короваязыком слизнула, -- впрочем, ничего больше тронуто не было: почерк Конторы. Я внутренне напружинился, ожидал вызовов, допросов, увольнения, чуть ли даже ни арестаили дурдома, -напружинился, поговорил по душам с Юною и собрался все-таки бороться, сопротивляться, -- сам не зная как, -- однако, из предполагаемых неприятностей не последовало почему-то ни одной! -- и все это вместе вдруг подломило меня. Не то что бы я особенно жалел о пропаже результатов многолетнего труда, я, может, даже скрытое, тайное облегчение почувствовал! -- они, результаты, чем дальше, тем более бессмысленными, никому не нужными представлялись в потаенном уголке сознания, и, надо думать, -- Герабылаправа! -- так до самой смерти не собрал бы я книгу окончательно и ни накакой Запад, конечно же, не отправил: не только из страхаперед Конторою, но и по ощущению тенденциозности и вечной неполноты, -- и все-таки подломилою

По две рюмки уже выпилось -- третья не лезет в глотку никому кроме Лариски; ящик бубнит поздравление Правительстваи Центрального Комитета; Мышкин хлопает шампанским; звенят куранты. С Новым Годом, дорогие товарищи! С Новым Счастьем! ОпасаЯсь быть раздавленными огромной, белоснежной, тундровой пустотою юниного стола, мы, когдаусаживались, подсознательно разобрались вдоль всей его бесконечной окружности и теперь не можем дотянуться друг до друга: чокнуться. Не можем -- ну и ладно!

В общем-то, порасобираться домой. Выждав для приличия еще минут пятнадцать, я киваю Мышкину: дескать, пойдем? (Дело в том, что Мышкин, согласившийся, наконец, проявить себя здоровым и вышедший из дурдома, все никак не может восстановиться в своем театральном: поначалу кумир Петровский вроде бы принимал в Мышкине самое горячее участие, и тот ходил с сияющими глазами и направо-налево восторгался учителем, но наповерку оказалось, что горячее участие является следствием гомосексуальных склонностей Петровского, анато, чтобы им соответствовать, морального релятивизмаМышкину покане хватает. Вот он и мыкается по приемным других театральных институтов и училищ, по коридорам и кабинетам министерств, апараллельно работает где-то дворником и живет у меня. Я однажды спросил его завечерним чаем: дело, мол, прошлое, авсе ж интересно: с теми буквами Ыоы как получилось? Кому выпал жребий умирать: тебе или мне? Мышкин покраснел, затрясся, и я почувствовал в воздухе запах Каширки, ладно, сказал и хлопнул женишкапо плечу, успокойся. Забудь.) Так вт, Мышкин живет у меня, и я киваю ему: поедем, дескать, но Юнаперехватывает кивок: езжайте один. Он обещал рассказать сказочку перед сном. Я вопросительно смотрю наМышкина, тот смущенно улыбается, подтверждая: ничего, мол, не поделаешь: действительно обещал. Не знает он, что ли, недавний этот девственник, что наюнином языке означает слово сказочка? -- скорее, просто моральный релятивизм прибывает в Мышкине не по дням, апо часам, так что можно надеяться, что в самом скором времени Петровский восстановит-таки горемыку. Мне тут даже такое в голову приходит, что Юна, болея заподругу-Дашеньку, заставит Мышкинапосреди ночи сходить и к той, -- круг замкнется тогдауже окончательною

Но если даже и так: мне-то что? второй раз повторяю: бабас воза -- кобыле легче, мне даже хорошо: с самого приходасюдатомит меня желание съездить наКаширку, повидать в эту ночь Ксению, поздравить с каким-никаким, авсе ж Новым Годом, заглянуть в черный провал щербиночки назеленом райке, в провал, по которому я, кажется, успел соскучиться затри дня, -- томит желание, но желание столь опасливое, что сам по себе, без постороннего подталкивания, я никак не решаюсь его удовлетворить, -- и вот как раз то, что Мышкин не идет со мною домой, и становится этим подталкиванием, рукою, так сказать, судьбы, агрязная моя догадкаоблегчает совесть и относительно Дашеньки. Итак, душасвободна: решение принято заменя, и я, многозначительно косясь наМышкина, прощаюсь с Дашенькою и Юной и направляюсь в прихожую. Ною

Но не тут-то было: крыска-Ларискацепляет меня под руку, как клещами берет: подождите-подождите, я с Вами! Путешествие наКаширку перемещается опять под знак вопроса, потому что избыток ненужной моей деликатности, пожалуй, не позволит попросту оттолкнуть привязчивую бабу, и я уже воображаю с глухой тоскою и нашу поездку по новогодней Москве, и чай-кофе, и гладкое это, большое, несытое и, кажется, не совсем чистое тело. И тут уж сам не знаю, откудаво мне что берется, словно бес вселяется, и я, наперекор судьбе, выдаю: одну минутку, Ларисанька. Чегой-то у меня живот, знаете, схватило: слышите как пучит? Дайте-касначалав сортир схожу, -- выдаю с обескураживающей наивностью идиота.

Гадая, отрезвил ли мой фортель каллообразную девицу, запираюсь в туалете. Видать, и юниного домакоснулась костлявая рукаобщего нашего временного кризисанатовары широкого потребления: со стены зияет пустотою кассетадля туалетной бумаги, анакрышке бачкав виде компенсации лежит стопкастарых, пожелтевших газет. Я беру верхнюю и вижу напервой полосе фотографию НикодимаЛукичаПрежнева. Лицо этого больного, усталого бровастого старика, закакие-то двамесяцанепоявления ни в журналах, ни наэкранах, ни науличных -девять надвенадцать -- щитах вдруг, по закону остраннения, видится мною как бы впервые и кажется милым, несчастным, очень, простите заневольный каламбур, человеческим.

Бедные мы бедные, сокрушаюсь я и спускаю воду.

Примечания 1 ЫВодовозовъ & сынъы

2 ЫДиссидент и чиновницаы

3 ЫВодовозовъ & сынъы

4 Роман ЫМы встретились в Раю...ы

[5 Н.Гумилев. ЫДон Жуан в Египтеы]

6 ЫК'гасная площадьы

[7 А.Блок. ЫНезнакомкаы]

8 Н.Гумилев. ЫЗаблудившийся трамвайы

9 ЫК'гасная площадьы

10 Позаимствовано у Гоголя, из ЫПропавшей грамотыы

11 ЫГолос Америкиы

12 Н.Гоголь. ЫМертвые душиы

13 ЫМаленький белый голубь мираы

Content

Козловский Евгений
Шанель