Илья Стальнов

Удар иглы

Часть первая

НАСЛЕДНИКИ ИГЛИНОВ

Я Фриц Эрлих. Хороший лекарь и прирожденный бродяга, который побывал во многих самых отдаленных концах земного шара. И который к сорока годам своей жизни понял, что у него есть ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ.

Предназначение есть у всех людей. Просто не все готовы встретить его мужественно, лицом к лицу, как врага, или протянуть ему дружески руку. Ведь предназначенное нам – это долг, который все равно настигнет нас – в этой или другой жизни.

Не буду подробно описывать события, которые произошли со мной в последние годы. Скажу только, что сегодня я не просто странствующий лекарь, а верный подданный Светлого Ордена, ведущего уже не одну тысячу лет непримиримую войну с Темным Орденом, который стремится выпустить в наш мир Тьму.

Тьма – свет. Добро – зло. Кажется, все просто. Все действительно настолько просто, что является истинной правдой. Вся история человечества – борьба этих двух сил – хаос и созидание, свет и сумерки. Каждый выбирает по душе. И однажды я выбрал.

Судьба свела меня в Москве, куда я прибыл по просьбе моего друга герра Кундората, сначала со скрывающимся от своих бывших товарищей Магистром Саункасом, отродьем Черного Ордена, а потом и с Лагистром Белого Ордена Винером.

Не буду утомлять лишними деталями, но так или иначе мне удалось близко познакомиться с Хаункасом, и потом, после его гибели, под его личиной проникнуть в святая святых Темного Ордена – монастырь, а потом уничтожить главную святыню, через которую приводит в мир зло – камень и Цинкург.

Теперь по нашим следам идет таинственное существо, то ли демон, то ли колдун Робгур из племени Хранителей. А еще – его окаянные слуги, среди которых главный испанец капитан Бернандес. А еще следом за нами идет послушный Робгуру рок. Странная сила, которая уничтожает людей, с которыми мы встречаемся.

А наша дорога лежит в единственное место, где мы можем скрыться от Хранителя, – город городов Абраккар, в незапамятные времена выпавший из нашего времени и пространства. Дорога в него открывается нечасто. Но, кажется, мой друг Винер чутьем, данным нам в награду Адептами Ордена Ахрона, знает, где откроются врата.

* * *

Когда Адепт говорил, что нам еще предстоит встретиться с Бернандесом, ни он, ни я и представить себе не могли, что щупальца этого мерзкого существа протянулись так далеко, что он настигнет нас и на корабле. Но об этом позже. А пока рассказ о нашем океанском путешествии.

Кто плавал на кораблях на дальние расстояния, тот знает, что это занятие вряд ли можно отнести к разряду приятных. Скученность и теснота, смрад и скудный паек воды, сухарей и солонины, причем даже большие деньги не способны намного улучшить положение, поскольку на жаре продукты долго не хранятся – вот что такое дальнее морское путешествие.

Испанский атлантический королевский флот, который замыкал «Санта-Крус», неторопливо полз вперед, вспарывая бескрайнюю океанскую гладь. Я завороженно всматривался в пучину и думал о том, какие тайны кроются в ней. Где-то под толщей вод спрятались, занесенные илом и песком, облепленные ракушками, некогда грандиозные здания городов Атлантиды. Думаю, даже если человек и сможет когда-нибудь проникнуть в глубины, он вряд ли сумеет различить в бесформенных зеленых глыбах некогда прекрасные храмы, виллы, гигантские ремесленные мастерские, обители ученых мужей, отголоски знаний которых до сих пор будоражат умы черных и белых магов, а дела – до сих пор во многом определяют все, что творится на земле. Почти одиннадцать тысяч лет прошло с того времени, как волны захлестнули континент.

Над водной гладью кружились альбатросы, катились белые барашки волн, поскрипывали снасти, матросы ползали по вантам, слышались команды на малопонятном морском языке типа «На грот брасы!», впереди белели паруса других галионов.

– Человек умудряется все свои дела покрывать пылью обыденности, – задумчиво произнес Адепт. – Вспомни поход великого Колумба. Люди уходили в неизвестность, в черноту. Они были не только первыми. Они были единственными. Или взять первых конквистадоров – их жег дьявольский огонь алчности, они вершили преступления, которым не может быть прощения. Это тоже был великий порыв, но только порыв человеческого порока. И вот сегодняшний день: ползут пузатые галионы, точно в срок приходящие по назначению, везут почту, ружья, порох, сельскохозяйственные инструменты и почтенных колонистов с явями. А там, куда они направляются, такие же убогие городишки, как в Европе, только чуть поменьше, беднее. Те же ничтожные страсти, векселя, залоги, купчие и дарственные, Былые патологические зверства испанцев стали уже чем-то привычным и обыденным – ни взлетов, ни падений духа, только размереный, изо дня в день свист хлыста надсмотрщиков, заудные казни и подсчеты барышей. Люди умудряют все покрыть паутиной скуки.

– Скука, ха! Если бы скука сопровождала нас все путешествия, нам бы крупно повезло. По-настоящему весело будет, когда наш перегруженный галион при первом серьезном шторме пойдет на дно, – ответил я.

– На других галионах положение вряд ли иное.

– Говоришь – скука. Совсем весело будет, когда англичане вздумают посмотреть, что есть хорошего в трюмах испанского флота. Вспомни, три года назад испанцы сами затопили свой флот, следовавший из Индий в Севилью, когда на рейде бухты Вито появились превосходящие силы англичан. Эти корабли уютно покоятся на дне, груженные золотом, которое так "не досталось ни испанской, ни английской короне.

– Дружище, ты обладаешь способностью опускать разговоры о высоких, тонких материях на грубую земную твердь, – заметил Винер.

На корабле было множество пассажиров: отряд солдат, переселенцы, королевские чиновники. Уже после трех дней плавания я начал узнавать многих в лицо. Все, кто мог, высыпали на палубу, когда корабельный священник читал утреннюю мессу, присутствие на которой считалось обязательным. Посещали ее все с энтузиазмом, которого не встретишь на тверди. Дело даже не только в том, что галион принадлежал Испании и уклонение от исполнения религиозных обрядов считалось просто немыслимым, но и в том, что в океанском путешествии люди становились особо набожными и суеверными. Вид бескрайних водных просторов, замкнутость в деревянной лоханке, нешуточные опасности похода – все это порождало страх, готовый при удобном случае перерасти в панический ужас. Взаимоотношения человека и моря насчитывают тысячелетия, и никогда они не были особенно теплыми. Дно океанов усеяно человеческими костями и обломками кораблей, с каждым годом их становится все больше, и никто не может поручиться, что очередной жертвой Нептуна во время путешествия не станет он сам. Так что все надежды на счастье и везение, а потому нельзя выходить в море тринадцатого числа, необходимо соблюдать множество ритуальных предосторожностей, да еще горячо и долго молиться покровителям моряков Николе Чудотворцу и Святому Эльму.

Было довольно жарко, но мало кто на палубе думал одеваться сообразно погоде. Мужчины и женщины были одеты так, как полагалось по их общественному положению: богатые или победнее платья, шляпы с плюмажем, камзолы. Жизнь шла своим чередом. Кто-то делал комплименты дамам, кто-то страдальчески кривился, измученный морской болезнью, кто-то беседовал на отвлеченные темы или обсуждал с новыми знакомыми политические новости и дворцовые сплетни. Высокий идальго шарил по горизонту длинной подзорной трубой. Пассажиры мешали матросам, занятым своими делами, в основном обслуживанием парусов.

– Стой! – воскликнул я.

– Что случилось? – насторожился Адепт.

– Там… Нет, показалось.

Мне почудилось, что на баке проскользнула и исчезла в люке знакомая фигура. Хорошо, если только почудилось.

Когда у тебя много денег, то жадность окружающих людей может послужить тебе на пользу. В нашем случае деньги сотворили истинное чудо. Несколько золотых монет очистили для нас каюту в кормовой части переполненного людьми галиона. Пусть тесную, со спертым воздухом, но отдельную, что дозволялось только офицерам да очень знатным особам. В каюте было меньше возможностей подхватить какую-нибудь болезнь, чем в трюмах и палубах для простых пассажиров – в результате антисанитарии и скученности на кораблях нередко возникали эпидемии. Кроме того, здесь мы были ближе к капитану, а значит, и к его повару и винному погребку, доступ к которому опять же открывали деньги. Кошельки наши пустели, но не настолько быстро, чтобы это серьезно отражалось на их весе. У нас были все основания считать, что в Новом Свете мы без труда наполним их снова.

Насчет скуки Адепт был прав. Стоило представить, сколько предстоит еще провести времени на этой посудине, как все существо охватывала глухая тоска. Хорошо укрепленные и вооруженные, вместительные, галионы были все же довольно медленными, неповоротливыми судами. В скорости они сильно уступали каравеллам. Колумбовская «Санта-Мария» пересекла Атлантику за тридцать шесть дней. Испанскому атлантическому флоту на это требовалось два с половиной месяца.

Последующие несколько дней не были богаты какими-либо важными событиями, кроме того, что провинившегося матроса выпороли плеткой-девятихвосткой – жестоким орудием, необходимым для поддержания на корабле нужной дисциплины. Обычных двадцати пяти ударов хватает, чтобы человек с час пролежал без сознания, а затем недели две не мог лежать на спине. И еще меня как врача вызывали к корабельному плотнику, который вывихнул себе руку. На таких кораблях роль врача чаще исполнял цирюльник, справлявшийся со своими лекарскими обязанностями сообразно образованию, так что мое присутствие было очень кстати.

Книг на кораблях почти не держали, смотреть было совершенно не на что, кроме как на капитанский секстант и глобус. Самым образованным и действительно неглупым человеком, которого мы нашли здесь, был монах-бенедектинец, несший в Новый Свет Божье слово. Несколько раз мы приглашали его в нашу каюту, и он был бы прекрасным собеседником, если бы не его религиозный фанатизм. Большой сторонник решения всех проблем светлой христовой веры старыми испытанными методами, он истово восхвалял костры, конфискации, пытки во имя того, чтобы образумить неверных и заставить их покаяться в заблуждениях и хотя бы перед лицом близкой смерти прийти в лоно самой доброй и человеколюбивой церкви.

Однажды я не выдержал и, потянуло же за язык, воскликнул:

– А как же пытки и огонь сообразуются с учением Христа? Известны же слова о том, что, когда тебя ударят по левой щеке, подставь правую.

– Воистину так. Из любви к Господу слуги его берут на себя тяжкий грех. Мы жертвуем собой и знаем, что на том свете с нас за это спросится. И не от ненависти, а из любви к людям, к тем, кто попал под наше жестокое сострадание, идем мы на это. Берем на себя грех, лишь бы обратить неверного в истинную Христову веру. И тем самым, погубив его тело, спасти бессмертную душу.

– Истины, вбитые силой, не становятся истинами для тех, в кого их вбили.

– Истина и есть истина, и главное, чтобы она была клятвенно принята.

– Но жестокость рождает ответные действия.

– Мы служим Богу, и не пристало нам бояться судьи, нити которой в руках Его.

В остальное время мы предавались тягучему безделью. Адепт переносил его гораздо легче. Он вполне от отрешиться от внешней пустоты окружающего мира, зная, что внутри него существует огромный и неисчерпаемый мир. Вот он снова занялся привычным занятием – начал вычерчивать какие-то формулы, астрологические знаки.

Закончив очередной этап этой работы, Винер невесело заключил:

– Похоже, мой дорогой Эрлих, в скором времени нас опять ждут серьезные испытания.

– После того как нас свели обстоятельства, вся моя жизнь – сплошная неприятность.

– В связи с ростом влияния Марса нас ждет новый тик, А влияния одиннадцатой планеты и кометы Гор вызовут сильные астральные возмущения. Мы входим в полосу, когда неприятности посыпятся одна за другой. Точнее, в эту полосу мы вошли, когда встречались с Бернандесом, но сейчас дела обстоят все хуже и хуже.

– Значит, надо опять держать наготове пистолеты?!

– Да. И не выбираться без особой надобности из этого шкафа, именуемого почему-то каютой. Будем ждать.

Ждать долго не пришлось. Этим же вечером нам был преподнесен сюрприз. Мы уже не были расслаблены скукой, как недавно. На место расслабленности пришло ожидание, способное вытянуть все силы.

– Кто-то ждет нас за дверью, – прошептала, почуяв недоброе.

Адепт приложил палец к губам, потом, кивнув, тихо произнес:

– Точно. Что будем делать?

– Может, попытаемся скрутить его? Иначе мы так и будем жить в ожидании удара неизвестно с какой стороны.

– Попробуем.

Адепт зажег фонарь. В закутке, куда выходила дверь нашей каюты, была темень, драться же в темноте, как мне не раз удавалось убеждаться, дело нелегкое и очень опасное – все зависит от глупой случайности.

Сжимая мой любимый кинжал – в тесноте это оружие гораздо лучше шпаги, – я на цыпочках подошел к двери и потянулся к защелке, но нас опередили.

Послышался крик, короткое ругательство, звуки ударов и грохот падающего тела. Затем в дверь кто-то неназойливо постучал. Адепт поднял пистолет.

– Эрлих, я чувствую, вы хотите всадить в меня пулю, – донесся из-за двери голос. – Не стоит. Лучше откройте дверь.

– Вот черт! – выругался я.

– Я изнываю от жажды и мечтаю о глотке вина.

– Придется налить ему вина, – вдохнул я и отворил дверь.

Ну конечно. Опять он, Генри Джордан!

– Опять ты! – так и сказал я.

– Я могу сказать то же самое. Это зависит от того, с какой стороны посмотреть.

– Невыносимо!

– Я не один, а с приятелем. Он немного притомился, и его не держат ноги.

Генри нырнул в коридор и затащил в каюту безжизненное тело, судя по одежде, принадлежащее матросу.

– Бедняга сильно устал, поджидая вас у дверей каюты. Тяжелее всего ему было держать нож, с помощью которого он хотел ознакомиться с вашими внутренностями.

– Кто это такой?

– Джованни Пизано из Венеции. Бывают, конечно, мерзавцы и похуже него, но только встречаются чрезвычайно редко. Последнее время он ходил в подручных у Бернандеса.

– Но как Аррано Бернандес узнал, на каком судне поплывем? – Мы оба были ошарашены.

– По-моему, он ничего не узнал. Просто Джованни решил расстаться со своим капитаном. Ему надоела погоня за вами и обещание мифических богатств, которые можно вытряхнуть из ваших сумок или получить за вас качестве выкупа. Он оставил шайку и нанялся на «Санта-Kpyc», решив поискать счастья в Новом Свете. Не думаю, что возжаждал посвятить свою жизнь морскому делу. Скорее всего по прибытии на Кубу он намеревалcя исчезнуть с корабля и заняться поиском собратьев, чтобы вернуться к тому, к чему он привык с нежных, детских лет – милым его сердцу грабежом и разбоем на суше или на море. Среди воров и грабителей ходят легенды о том, как сказочно можно обогатиться в Индиях и какая веселая гульба идет там, среди берегового братства. И вот на «Санта-Крусе» он встречает вас.

Джованни застонал – он начинал приходить в себя. Бандит был широкоплечим, крупным мужчиной с ладонями-лопатами. Те, кто не знал Генри, ни за что бы не поверили, что он одолел такого здоровяка. Я нагнулся над Джованни и плеснул ему водой в лицо. Потом подтащил его к стене и усадил. Он приоткрыл глаза, встряхнул головой и застонав схватился за затылок.

– Что, больно? – участливо осведомился я.

– Какой медведь на меня навалился? Такое чувство, будто меня придавило сорвавшимся со стапелей фрегатом.

Лицо этого человека с маленькими глазками, дергающимся веком и носом пуговкой, кривые желтые зубы, тонкогубый рот – все говорило о его глубокой порочности. Я бы никогда не нанял на работу типа с такой физиономией, но у других матросов лица были ненамного лучше. И внешность их вполне соответствовала содержанию. А кто еще согласится на такую адскую жизнь, если над ним не висит угроза жестокого голода или каторги? Служба матроса – это карабкаться с риском для жизни по веревочным лестницам, питаться отвратительной пищей, запивая ее тухлой водой, и все за нищенскую плату, которая будет моментально спущена в портовой таверне в окружении жриц любви.

– Расскажи, зачем ты подкарауливал нас? Почему хотел убить? – задал вопрос Винер.

– Ложь! – очень убедительно возмутился подручный главаря банды.

– Действительно?

– Никого я не хотел убивать! Я говорю правду! Просто я перепутал каюты. Мне был нужен корабельный священник… Ну правда же, я искал святого отца.

– И не нашел? – ухмыльнулся Винер,

– И не нашел, – сокрушенно покачал головой бандит.

– Ничего, – успокоил его я. – Вскоре ты встретишься с настоящим отцом. С Отцом небесным. Мы просто выбросим тебя за борт.

Джованни встрепенулся, но я схватил его за шею и прижал к стене.

– А лучше я расскажу все капитану. Результат будет тот же самый. Ты знаешь, что делают на борту корабля с убийцами. Их связывают вместе с жертвой одной веревкой и выбрасывают за борт. Но так как дело до жертв не дошло, идти на корм рыбам тебе придется в гордом одиночестве.

– Я же никого не убил… – невинно потупил глаза Джованни.

– Ты намеревался убить, а это одно и то же… Уверяю, что капитан и корабельный суд послушают не тебя, жалкого оборванца, непонятно как до сих пор избежавшего виселицы, а нас, уважаемых и состоятельных людей, – назидательно произнес Винер.

– Что вы от меня хотите, сеньоры?

– Зачем ты хотел нас убить? Ты же ушел от Аррано Бернандеса. Не думаю, что ты настолько его любишь, что даже вдали от него стремишься исполнить его волю, – продолжал Адепт.

– Мне чихать на этого недоноска Аррано! Меня интересовали только ваши кошельки, – признался Джованни.

– Как ты разошелся с капитаном Бернандесом? не отставал от него Винер.

– Он сумасшедший. Я понял, что его интересует вовсе не золото – за то время, которое мы гонялись завами, другими способами в такой компании можно было бы заработать гораздо больше. Он просто одержим мыслью разделаться с вами. Не знаю, чем вы ему так насолили, но жажда вашей смерти заслонила от него все. И, что самое удивительное, он смог увлечь своей безумной одержимостью людей, которых невозможно завлечь ничем, кроме звона полновесных монет. Шайка прониклась этим сумасшедшим вожделением, теперь их сердца бьются в такт с его сердцем, и наполнены они коричневой ядовитой кровью. Едва я только заикнулся, что мы заняты не делом, а погоней за какой-то химерой, он впал в дикую ярость и попытался разделаться со мной. У него был нож, у меня – шпага, и я не собирался послушно идти на заклание. А со шпагой я обращаться умею. Но то, что вытворял этот Аррано, переходило все мыслимые пределы. В него вселилось тысячу бесов! Несчастным ножиком он отражал все мои выпады и приближался ко мне все ближе. Исход боя был ясен, и я не разговаривал бы сейчас с вами, если бы не подоспела городская стража. Перед тем как разбежаться, я рассмотрел в свете луны его искаженные черты. Святая Мария, в нем не было ничего человеческого! И в этом лице я прочел приговор себе. И понял, что на одном континенте мне с ним делать нечего. Поэтому я нанялся в матросы на это грязное суденышко…

– И что с тобой прикажешь делать? – спросил Адепт, присаживаясь на корточки рядом с Джованни.

– Отпустите меня, сеньоры. Я клянусь, что больше не приближусь к вам и ничем не побеспокою.

– Верить честному слову человека, чей разум зиждется на трех китах – измене, подлости и алчности. Как можно? – удивился Винер.

Да и я был уверен, что этот тип при первой возможности с удовольствием вгонит нож в наши спины, какую бы признательность ни испытывал он к нам за то, что остался в живых.

– Клянусь, я никогда…

– Не клянись. – Адепт взял его за волосы. Теперь они смотрели друг другу в глаза. – Я знаю, что ты больше не возникнешь на нашем пути. Ты, подлый кровопийца и воришка, слабый духом, погруженный в пороки, ты, ничтожество, попытался встать на пути камнепада, который размозжит не только твое тело, но и ввергнет в вечный мрак твою душу! Ты видел лишь малую часть, которую тебе не нужно было видеть, и не дай Бог тебе увидеть больше. Топор палача и виселица покажутся тебе благом, а костер инквизиции – ласковым домашним очагом, ты будешь о них только мечтать. Исчезни с моих глаз и не попадайся на них больше.

Адепт отпустил волосы Джованни, и голова бандита глухо ударилась о стену. В его глазах метался ужас, близкий к панике. Я видел, что каждое слово Адепта иглами вонзалось в его сознание. То, что он не смог понять в словах Адепта, он прочел на его лице.

– А теперь уходи. И забудь о нас.

– Разве это забудешь, – прошептал Джованни. – Но вы меня больше никогда не увидите.

После того как Джованни, качаясь как пьяный, покинул каюту, Генри осведомился:

– А вы уверены, что он не преподнесет нам никакой подлости?

– Уверен. А ты не уверен, Генри? – усмехнулся Адепт.

– Пожалуй, я тоже уверен, – негромко отозвался Генри; я увидел, что он бледен как смерть. – Эх, и угораздило же меня, честного вора, связаться с вами…

* * *

Дон Орландо любил тихие севильские вечера, когда спадает дневной зной, ветер несет с собой прохладу и ароматы плодовых деревьев, а также умиротворение и спокойствие. Сознание будто проясняется и хочется размышлять о возвышенных материях. Душа в вечерние часы ближе к Богу, Особенно нравилось Орландо Вилласу проводить эти вечера со своим старым приятелем доном Алонсо Диасом, одной из самых светлых голов в университете. Алонсо был человеком угрюмым и серьезным, но почему-то ему никогда не удавалось внушить к себе соответствующее отношение. Окружающие скорее находили его забавным и смешным чудаком. Он обладал безупречной логикой, способен был на полет фантазии, но вместе с тем его сверх меры сковывали религиозные догмы. Он мечтал соединить католическую идею и учения великих античных мудрецов, доказать, что речь и тут, и там шла в принципе об одном и том же. Получалось у него это неважно, хотя он и сделал несколько любопытных выводов и наблюдений, чем снискал зависть своих коллег, погрязших в лености ума, пустых спорах и больше озабоченных приобретением благ телесных, чем духовных.

Как обычно по средам, дон Алонсо появился в доме у Вилласа. Он был, как всегда, строг, подтянут, одет в черное. Его седые волосы рассыпались по плечам, длинное привлекательное умное лицо было чуть бледнее, чем обычно. Время от времени он нервно косился куда-то в сторону, будто ждал, что там кто-нибудь появится.

– Вы чем-то встревожены, дон Алонсо? – спросил Виллас.

– Нет, я ничем не встревожен.

– Мне показалось, ваше самочувствие оставляет желать лучшего.

– Я чувствую себя хорошо, как никогда, – резко, почти грубо, отрезал Алонсо, чего за ним обычно не водилось.

Виллас не привык приставать к людям с расспросами, а зря. В тот день назойливость и любопытство могли бы оказать ему неоценимую помощь.

– Думаю, мы сперва поужинаем, а затем я покажу вам книги, которые вчера мне посчастливилось приобрести.

– Буду рад, – буркнул Алонсо.

Слуги принесли еду. Дон Орландо обычно очень мало ел на завтрак и обед, но зато отводил душу за ужином. Он сознавал, что подобный образ жизни не самый здоровый, но поделать с собой ничего не мог. Алонсо обычно не предавался чревоугодию, но рад был отведать редких деликатесов из числа тех, которые всегда водились в этом доме. Правда, сегодня его не радовали ни дичь, приправленная индийскими пряностями, ни паштеты, ни редкие заморские фрукты. Он будто бы задался целью испортить весь вечер, и вежливый, выдержанный дон Орландо решил, что гостю эту задачу удалось решить. Алонсо сидел, нахохлившись, как монастырский голубь, и неодобрительно глядел на заставленный яствами стол.

– Вы все же больны, мой дорогой Алонсо. У вас пропал аппетит.

– Нет. Просто я не хочу предаваться излишествам.

– Это не излишества, – устало произнес Орландо. – Это только хороший стол.

– Я долго думал в последнее время и пришел к выводу, что наступила пора взглянуть на свою жизнь с точки зрения вечных законов, данных нам Господом. Нельзя идти по пути ублажения плоти и надеяться на спасение.

– Вы говорите это серьезно? – наигранно удивился дон Орландо. – Уж не думаете ли вы устремить свои стопы по тернистому пути аскезы?

– Вы слишком легко относитесь к этому. Тертуллиан учил: «Изнуряя плоть, ты обогатишь дух свой».

– Бросьте, мне вовсе не улыбается повторять благочестивые подвиги святого Доминика.

– Достойный объект для подражания! – запальчиво воскликнул Алонсо.

– А вам не кажется, что деяния, прославившие его, излишне суровы. Я не могу, подобно ему, носить железную кольчугу вместо рубашки. При мысли о рационе, которым довольствовались он и его соратники, мне становится плохо. Глоток воды и кусочек хлеба в день. По воскресеньям – вареные овощи. Лучше смерть! Вспомните, как святой Доминик бросился к аббату с признанием в тяжком грехе – вместе с черствым хлебом он съел несколько листьев. Я люблю за стаканом вина вести добрую беседу. Святой же Доминик, и его соратники дали обет полнейшего молчания, лишь в воскресенье между вечерней и всенощной они могли перекинуться парой слов. Я склонен к простудам, а потому не способен, как святой Доминик, спать зимой у двери кельи в одной рубахе, связанной из железных проволок и укрываться металлическим панцирем. У меня нежная кожа, поэтому я не смогу, подобно ему, терзать свое лицо и тело колючими шипами, хлестать себя ремнями из кожи и носить под кольчугой восемь впивающихся в тело обручей. Смерть бы приняла меня в свои объятия через неделю такой жизни. Не призывайте меня к этому, мой друг.

– Святой Доминик прожил около ста лет! Не отрицаете же вы, что этим Господь показал свое расположение к нему.

– Наоборот. Лишний год такой жизни – уже тяжкое наказание. На небесах ему было бы гораздо лучше.

– Не богохульствуйте, – раздраженно воскликнул Алонсо. – Поверьте, это не самое достойное занятие.

– Хорошо, не буду.

– Неужели вы не понимаете всю благостность отречения во имя Господа от земных благ. – В голосе Алонсо звучали нотки отчаяния, и Виллас подумал, что его товарищ перетрудился в последнее время и это сказалось на его разуме. – Вспомните слова святого преподобного Макария Египетского: «Идеал жизни в духе. Идеал спасения – путь к нему лежит через духовный подвиг». Отречься от тела, от цепей, привязывающих нас к порочной и греховной земле, значит воспарить в небесные выси, где души сливаются с Богом.

Если бы земная жизнь была только цепями, почему же Господь просто не сотворил чистые души, не связанные с грубыми телами?

– Чтобы душа познала бренность материи, освободилась от ненужных чувств и привязанностей. Земная жизнь – тюрьма, которая должна заставить любить небесную свободу.

– А может, не тюрьма, а школа, где нужно научиться чувствовать, где ты должен пройти предназначенный тебе путь и выйти обновленным, возвысившимся. – Дон Орландо улыбнулся. – Плоть – материя, но из нее произрастают такие прекрасные чувства, как любовь, наслаждение, радость. Я думаю, чувства эти угодны Богу, ибо все прекрасное, что сотворено людьми, создано благодаря, а не вопреки этим чувствам.

– Пастыри, принося Богу жертвы, приближаются к нему!

– Наш Господь не языческий божок. Он всемогущ и милосерден. Нужны ли ему жертвы?

– Авраам принес в жертву по велению Господа сына своего, – Алонсо раздражался все сильнее, его глаза пылали гневом.

– Правильно. Но Господь остановил его руку, тем самым показав, что не нуждается в жертвах. Кроме того, приносит ли аскет что-либо в жертву, если он наслаждается своим поступком?

– Не Господу нужна жертва. Она нужна человеку, который отнимает от себя что-то во славу Его. Душа человека возвышается, когда вместо праздности и разврата он ежедневно и еженощно славит имя Его.

– Неужели ты думаешь, что Господу угодны славословия, имеющие цель выторговать себе сносные условия в будущей жизни, а не ежедневная работа души по совершенствованию себя и окружающего мира, по созданию произведений искусства и возвышению наук, по совершению дел, которые сами по себе славят имя Его?

– Это богохульство!

– Не больше, чем соединять Аполлона и Христа, Аристотеля и Блаженного Августина.

– Я признаю, что много лет занимался глупостями,

– Ох-хо-хо, вы шутите.

– Почему? Просто я в который раз убедился в том, что нет ничего выше святой католической церкви и кристального учения Христова. Кто не внемлет ее слову, тот находится в когтях дьявола.

«Католическая церковь сама наполовину в когтях дьявола, – подумал Орландо Виллас. – Идеи, доведенные до непререкаемости, догмы, извращенные алчными устремлениями или гордыней, неспособность принять чужое мнение и дать право человеку на собственные мысли – все это привело к бесчисленным жертвам и рекам крови. Если бы не святое подвижничество, не вершины духа, не монастыри, где в самые тяжелые времена тлел огонь знания и сохранились библиотеки, можно было бы сказать, что католическая церковь служит сатане».

– Вряд ли это наиболее подходящая тема для вечерней беседы, – махнул рукой дон Орландо. – Давайте я все-таки покажу вам мои новые книги. Думаю, они развеют ваши дурные мысли.

Виллас удалился, оставив Алонсо одного у столика с блюдами и напитками. Алонсо застыл на стуле как изваяние, положив ладони на колени и выпрямив спину. Если бы кто-то посмотрел сейчас в его глаза, то с удивлением увидел бы, как расширились его зрачки, а потом заметались в какой-то жуткой пляске. Но еще больше поразило бы то, что творилось в его душе. Сознание Алонсо будто погружалось в мутную зловонную жижу, в которой копошились отвратительные и бессвязные мысли.

Алонсо вдруг окончательно понял, что Виллас никогда не был его другом, мало того, этот притворщик сосредоточил в себе самые мерзкие душевные качества. Как легкомысленно смотрел он на жизнь и на вещи святые, заслуживающие самого почтительного отношения. Виллас наверняка смеялся над ним, как над забавной обезьянкой. Как можно было не замечать этого раньше? А эти вечные подначки, пустые споры, в которых Орландо проявлял чудеса изворотливости и болтливости, лишь бы разозлить собеседника, поиздеваться над ним. Это ли не низость? Кроме того, Виллас всегда ненавидел его. Да, да, именно ненавидел! И презирал! И только его, Алонсо, доверчивость и наивность мешали ему увидеть это. Но теперь Господь открыл его взор, теперь видно то, что было сокрыто еще недавно. Кроме того, черная душа Орландо несомненно посвящена злу, он запутался в путах дьявола. Он еретик. Еретик! Он вежлив, обходителен, умен, изворотлив, но ему не провести Алонсо Диаса! Не провести! Дон Орландо Виллас – это змея, у которой длинные зубы, полные яда… Яда?..

Алонсо сжал зубы так, что они скрипнули, и рывком распахнул ворот. Душно. Тяжело. Он закусил губу и не почувствовал боли, хотя на ней выступила кровь. Он никак не мог решиться. Но шаг за шагом двигался к обрыву.

Все! Чему быть, того не миновать!…

Когда дон Орландо Виллас вернулся со стопкой книг, к удовлетворению своему, он отметил, что гость за время одиночества немного пришел в себя.

– Посмотрите, Алонсо, среди моих приобретений есть весьма любопытные тома. Вот арабская «Астрономия» тринадцатого века, которая…

– Давайте, Орландо, для начала выпьем по кубку вина.

На столе уже стояли наполненные кубки.

– С удовольствием.

Они осушили кубки. После этого Алонсо быстро просмотрел книги, выразив свое одобрение. «Астрономию» он попросил дать ему на несколько дней.

– Пожалуйста, – с готовностью согласился Орландо – Надеюсь, что вы оставите мысли о тщетности земной юдоли и будете заниматься тем, для чего созданы – преумножать знания и постигать истины, скрытые от взоров обычных смертных.

– Благодарю. Действительно, я наговорил сегодня много лишнего, – засмеялся Алонсо, но смех его был какой-то странный, и дон Орландо с подозрением взглянул на приятеля.

– Пожалуй, мне пора оставить вас, – с притворной горечью вздохнул Алонсо. – Я сегодня устал и хочу пораньше лечь спать.

– Это все ваша работа по ночам. Вы подтачиваете свои силы. Впрочем, я тоже что-то неважно себя чувствую.

Дон Орландо вдруг на самом деле почувствовал, что ему становится тяжело дышать. Он устал. Нужно хорошенько выспаться. Завтра важная встреча с гонцом от Верхних Адептов…

Алонсо спал как убитый. Проснулся он в полдень и чувствовал себя, как после сильного похмелья. Он никак не мог вспомнить, что же вчера произошло. В голове была какая-то каша. А потом, когда в спальню вошел слуга с печальным известием, он разом припомнил, что сегодня ночью скончался Орландо Виллас. Скорее всего подвело сердце.

Дон Алонсо обхватил голову руками. С его глаз будто сорвали пелену, и он ясно увидел все, что происходило в последние дни: он жил, словно во сне; в какой-то богопротивной, будто специально попавшейся под руку книге нашел рецепт яда; метался по городу, стараясь найти все необходимое для его приготовления, затем неожиданно понял, для чего ему нужен этот яд.

Дон Орландо был одним из немногих людей, которых любил Алонсо, и кому, надо признаться, он завидовал. И зависть эта, дурные бесовские мыслишки, которые посещают каждого, вдруг превратились в монстров, сожравших разум Алонсо, подчинив его волю. И вот результат – дон Орландо мертв. Он пал от руки своего друга. От его, Алонсо, руки.

Боже, что же делать? Осталось еще немного яду. Должно хватить… Он нашарил кожаный мешочек, развязал его, налил вина в кубок, насыпал туда черный, на миг вскипевший порошок.

Все кончено. Его душа обесчещена и заслуживает только адских мук. Он оказался слаб, не смог противостоять злу, которое то ли поднялось из глубин его души, то ли пришло откуда-то извне.

Алонсо поднес кубок к губам. И…

– Не надо. Ты не так виноват. Ты должен искупить… – послышался откуда-то издалека едва слышный, но не ушами, а как бы передаваемый вибрацией, отдающийся легкой ласковой дрожью в каждой частичке существа, голос.

Алонсо мог поклясться, что голос этот принадлежит Орландо. Ученый с размаху выплеснул содержимое кубка на ковер. Да, смерть была бы слишком маленькой платой за все, что он сделал!

В тот же день Алонсо изъявил желание удалиться в монастырь, где твердо собрался провести всю оставшуюся жизнь…

Адепт поднес руку к горящей на узком корабельном столике свече и медленно вдавил ее в крышку стола. После этого он открыл глаза. Никакого следа ожога на его руке не было.

Я был поражен тем, что услышал. Дон Орландо мертв. Впав в транс, Адепт способен читать отдаленные события как в книге, от его взора не скроется ничто. Да, дон Орландо мертв.

– Смерть забирает одного за другим вместо нас, – горько вздохнул я. – Наш жребий обрушивается на всех, с кем мы сталкиваемся.

– Да, это так. Но мы ничего не можем изменить. И вряд ли смогли бы чем-то помочь Орландо. Он отдал свою жизнь взамен наших. Я уверен, что верни мы все назад и спроси его, согласен ли он на это, он бы согласился. Он был все-таки посвященным и понимал, что наши жизни сейчас важнее жизней тысяч других людей…

* * *

Атлантический королевский флот продолжал неторопливо продвигаться вперед. Погода выдалась отменная. За два месяца не было ни одного серьезного шторма. На наше счастье, ибо этой перегруженной лоханке нелегко было бы бороться со штормовыми волнами.

Хотя путешествие и смертельно надоело, но со временем я начал привыкать к размеренной корабельной жизни, плеску вскипающих волн за кормой, скрипу снастей, рыку громогласного боцмана и даже к сухарям и кислому вину. Мне нравилось слушать старые матросские песни, которые звучали в кубриках вечерами.

"У нас нет ни имен, ни званий,

Мы быдло, палубный скот,

Только тот, кто моряк по призванью,

Не бросает испанский флот.

Смерть морским молитвам не внемлет,

Рвется жизнь, как манильский трос,

Но всегда неизвестную землю

Первым видит с мачты матрос.

Об этих дальних островах

Не знал Христос, не знал Аллах,

Там Будды нет, там черта нет,

На этих дальних островах".

– Интересно, настанет такой момент, когда я куплю дом с виноградником, у меня будут добрые соседи и хорошая жена, а по воскресеньям ко мне станут приходить гости? – усмехнувшись, спросил я Адепта.

– Если ты действительно хочешь знать мое мнение, то спокойствия нам не видать никогда. Даже на том свете. Мы привязаны к веслам галеры, и свободой для нас может быть одно: пойти на дно вместе с кораблем. Только нужна ли нам такая свобода?

Кроме страшного известия о судьбе дона Орландо, ничто не омрачило наш путь. Негодяй Джованни старался не показываться нам на глаза. Думаю, он окончательно оставил мысль разбогатеть за наш счет и в порту не натравит на нас очередную шайку головорезов. Будем на это надеяться.

Наш путь был слишком легок. Мы получили чрезмерно длинную передышку. Долго так продолжаться не могло. И однажды небесный свод закачался над нашими головами.

С самого утра, очнувшись от тяжелого сна, в котором меня мучили кошмары, я чувствовал себя не в своей тарелке. Мне даже показалось, что я заболеваю, но телесное недомогание оказалось ни при чем. Просто меня томило ожидание, – ожидание смерти, которая вновь занесла над нами свою косу.

– Что это вы, господа, загрустили? – осведомился Генри, которого мы после той истории переселили в нашу каюту. – У вас такой унылый вид, словно вам разонравились изумительные хрустящие сухари и прекрасная солонина вместе с приятно протухшей водой, которыми нас здесь потчуют.

– Разонравились, – буркнул я.

– О, неужели вам хочется какого-нибудь жирного паштета из гусиной печенки с презренным свежим крестьянским хлебом, отвратительных жареных фазанов или неудобоваримой кровяной колбасы?

– Ты просто чревоугодник, что, впрочем, никак не отразилось на твоей тощей фигуре, – сказал я. – Тебе все хочется свести к колбасе и жаркому.

– Нет, что вы, я денно и нощно молюсь о спасении своей души и готов отдать католической церкви последний реал.

– Который ты стащил перед этим из церковной казны? – криво улыбнулся Адепт. – Пошли, Эрлих, на палубу, проветримся. Думаю, нам будет на что посмотреть.

Мы вышли на палубу, и Адепт, устремив взор в голубые небеса, еще больше помрачнел. И произнес:

– Мы все-таки угодили в медвежий капкан. Этого дня нам не пережить.

– Все настолько плохо?

– Настолько. И еще хуже. Боюсь, на этот раз он покончит с нами.

– Когда он ударит?

Адепт не ответил. Он вцепился в поручни, глядя теперь куда-то за горизонт,

Сегодня стоял полнейший штиль, за прошлый вечер и за ночь флот не продвинулся к своей цели, которая была уже близка. Солнце только что поднялось за горизонтом. На небе не было ни единого облачка. Вдруг вдали возникла и начала двигаться на нас белая полоса. Это шла огромная волна, вся в барашках пены, устрашающе и потусторонне смотревшаяся при абсолютном безветрии. Она налетела на наш галион и приподняла его, так что я едва устоял на ногах. Ноги оторвались от палубы, когда с каким-то хрустом судно ухнуло вниз и закачалось на опять ровной и безмятежной глади.

– Мертвая зыбь, – прошептал я.

Морякам знакомо это редкое природное явление, когда при полном штиле от горизонта приходит большая волна. Где она рождается, отголоском каких штормов и землетрясений является – известно одному Богу. Мертвая зыбь бывает довольно опасной. Сколько кораблей она унесла, кости скольких людей из-за нее обрастают илом на дне океане?

– Ты спрашиваешь, когда Он ударит? – обернувшись ко мне, процедил Адепт. – Он уже ударил, Эрлих. Смотри!

Налетел резкий порыв ветра, потом ненадолго опять все затихло. И тут же на небо стали наползать черные грозовые тучи. Самое жуткое, что они не появлялись откуда-то издалека, постепенно сгущаясь и наливаясь чернотой. Они просто возникали из небесной синевы, из солнечного света. Грязными пятнами они уродовали небосвод, захватывая все большие пространства. И откуда-то из самого их центра материализовывалась серая тьма. На миг она сгустилась и приняла форму раскинувшей крылья птицы. Ее глаз пристально взирал на нас.

Капитан рядом с нами стоял как вкопанный и смотрел на небо.

– В жизни ничего подобного не видел, – покачал он головой. – Забери морской дьявол мою душу, такого просто не может быть!

– Готовьтесь, капитан, – произнес Адепт. – Грянет такая буря, что самый страшный шторм покажется вам рябью в тарелке супа.

– Пожалуй, что так, сеньоры!

– Надо избавляться от лишнего груза, – сказал я, ощущая, как на меня накатывает тошнота.

– Да вы что, сеньоры!

– Это уже не поможет… – безнадежно махнул рукой Адепт.

Капитан начал отдавать приказы, и команда засуетилась, матросы повисли на вантах, убирая одни паруса и распуская другие.

Тучи все сгущались, закрыв солнце. Опускалась полутьма. И тут на мачте заплясали бледные огни.

– Огни Святого Эльма! – воскликнул остановившийся рядом с нами матрос. – Святой Эльм защитит нас от напасти!

По матросским поверьям, Святой Эльм, являющийся покровителем мореплавателей, извещает о своем присутствии такими огнями. Это означает, что он берет корабль под свою защиту. Насколько я мог понять, копаясь в библиотеках Черного Ордена, суть таких явлений вовсе не в мистических силах, а вполне материальная, дело тут в определенной энергии, которой владели в глубокой древности и использовали очень широко. Атланты при ее помощи приводили в движение огромные механизмы и заставляли бегать самодвижущиеся повозки. Сегодня эти секреты утеряны, но человечество вскоре вновь должно овладеть ими, и, возможно, они изменят лик Земли.

Обрушился второй удар ветра, гораздо более сокрушительный, чем первый. Потом хлестнул косой дождь, небо прорезали сразу три молнии.

Начался разгром атлантического испанского флота, вся вина которого была в том, что на одном из его кораблей плыли мы!

На палубе осталась команда, Адепт и я. Нам куда приятнее было бы прятаться в каюте, но я чувствовал: единственная возможность что-то изменить – если мы до конца будем здесь, на палубе гибнущего галиона.

Потом зазвучал негромко, но нарастая с каждой секундой, отдаленный шум, переходящий в хищный рев. Казалось, само море обернулось необузданным зверем и раскрыло пасть, стараясь проглотить игрушечные корабли. Ужас вышел из пучин. Мы попали в ад, который взбешенный Нептун приготовил для мореходов.

Гигантские валы воды, свист ветра, словно пули мушкетов, бьющие в лицо брызги. Волны норовили опрокинуть галион и перекатывались через палубу, пытаясь смести оттуда все: деревянные надстройки, снасти, команду. Судно зачерпывало бортами воду и зарывалось в нее носом. Верхушки мачт раскачивались с такой амплитудой, что непонятно было, как они еще не треснули и не упали, ломая все вокруг Грохот и треск, пробиваясь сквозь шум волн, чередовались с богохульной руганью отчаявшихся матросов и командами боцмана, который едва не сорвал свой громовой голос.

Судно дало резкий крен, и команды посыпались еще быстрее. Момент был критический. По всем законам морского дела сейчас галион должен был пойти на дно.

Матросы ползали в хлещущей, как плеть палача, паутине такелажа, карабкались по вантам, окровавленными, онемевшими, слабеющими руками дергали фалы. Кто-то из бедняг не выдержал, разжал руки и рухнул в воду, и тут же еще одного несчастного смыла крутая волна. Корабль кренился все сильнее.

«Конец», – мелькнуло у меня в голове.

Титаническими усилиями команды галион удалось выровнять. Лишь для того, чтобы отдать его во власть новой волны.

Матросы и офицеры боролись за жизнь корабля. Спаянные единым порывом, сейчас они не думали о своих различиях, о глухой неприязни между «кормовыми гостями» (так называли матросы капитана и его помощников за комфортабельные условия в кормовых каютах) и мачтовым людом. Чтобы быстро разобраться в ста тридцати тросах оснастки галиона, нужны молниеносная реакция, знания и опыт, а чтобы в бурю взять рифы на гроте требуется еще и недюжинная физическая сила. Борьба с морем не на жизнь, а на смерть невозможна без стойкости и упрямства, но эти люди не привыкли отступать. За трусость во время шторма по морским законам полагалась смерть.

Дон Родриго был опытным капитаном, и пока ему удавалось держать корабль на плаву после стольких следующих один за другим ударов стихии. Но это не могло продолжаться долго. А шторму не было видно конца.

Я намертво вцепился руками в поручни. В голове шумело от ударов воды, я еле держался, и пальцы мои несколько раз чуть не соскользнули. Но я должен был стоять здесь. Хотя еще не знал почему.

Глаза стоящего рядом со мной Адепта были закрыты, скулы четко очерчены, в каждой его черточке отражалось нечеловеческое напряжение. Он боролся! Собирая все силы духа, он вел невидимую и непонятную обычным смертным войну. Только благодаря ему разбушевавшаяся стихия еще не переломила легко, как соломинку, «Санта-Крус». Адепт знал, что происходит. Еще важнее, он знал, что делать. Но и он не мог сдержать такой напор. И лучше, чем кто бы то ни было, он понимал: мы проиграли этот бой.

С треском обломилась бизань-мачта, придавив матроса и выбросив за борт еще двоих. Она едва не задела нас. Скоро и остальные мачты разлетятся на мелкие куски! Отчаяние охватило меня. Но к нему примешивалось и облегчение. Наш путь хотя и бесславно, но закончен. Я устал, и смерть явится для меня освобождением.

– Я знаю, что нам нужно, – неожиданно выдавил из себя Адепт. – Давай…

– Что?!

– Ты… – каждое слово давалось Адепту с трудом, – возьми у Генри… призрак.

Адепт говорил о плоской коробочке, которая создавала иллюзии.

Я не знал, зачем эта штуковина понадобилась Адепту, но сейчас было не до споров. Нужно делать, что говорят, да пошевеливаться побыстрее.

По скользкой палубе, уходящей из-под ног, я бросился к люку. Мне повезло, и я смог преодолеть метры, отделяющие меня от черного зева. Вскоре я уже был в нашей каюте, где в углу съежился Генри, шепчущий под нос молитвы.

– Генри, нужна твоя помощь!

– Если хотите взаймы денег, пожалуйста. Они вам пригодятся на морском дне.

Он был неисправим. Даже на пороге погибели он чесал языком.

– Дай гризрак.

– Вы очень любезны. Мой папаша так любил эту вещь, и, как я понял, вы решили лично вручить ее ему…, На том свете.

– Если ты не перестанешь болтать и не дашь мне коробку, мы все вскоре будем обедать с твоими предками. Давай скорее!

Генри выбрался из угла, на его щеке запеклась кровь – наверное, наткнулся на что-то во время качки. Он протянул мне гризрак со словами:

– Эрлих, вы просто спятили.

По палубам я пробирался к цели, слыша плач, женские крики, стоны. Люди понимали, что доживают последние минуты.

– Куда вас несет, сеньор? – крикнул мне помощник капитана. – Умереть вы сегодня еще успеете!

Я оттолкнул его и выбрался на верхнюю палубу. Меня встретил мощный удар воды. Но я удержался, а потом кинулся вперед по скользким доскам. Деревянные части надстройки были искорежены, а многие просто разнесены в щепки. Непонятно, как еще держались люди. Когда ударила следующая волна, я был уже около Адепта, впившегося руками в тросы.

– Возьми!

Адепт схватил гризрак, отпустил трос и распрямился во весь рост. Он пробежал пальцами по бусинкам, и гризрак в его руках на миг вспыхнул молнией и погас, а потом засветился тусклым малиновым светом.

Еще одна разрушительная волна накренила корабль, вновь полетели щепки, и я едва удержался за поручни фальшборта. А Адепт не держался ни за что. Его непременно должно было смыть. Неужели он погиб?!

Я оглянулся в полной уверенности, что Адепта уже нет. Но он застыл метрах в трех от меня на досках ходящей ходуном палубы. Он был словно приклеен к своему месту, и ничто не смогло его сдвинуть. Очередная перекатившаяся через палубу волна просто разошлась перед ним. Теперь малиновый свет перекинулся на Адепта, сияли его руки и лицо.

Напор бури вдруг ослаб. Буря будто отодвинулась в удивлении, но сейчас же набросилась на нас с новой силой. Еще более ожесточенная. Похоже, отчаянное усилие Винера и помощь загадочного предмета не помогали.

Хрясь! Обломился верх фок-мачты. Следующего такого удара нам не пережить…

Я зажмурился, ожидая этого завершающего удара…

Но его не последовало. Шторм неожиданно присмирел. Через несколько минут он уже не был таким сильным.

Адепт спрятал гризрак в карман. Бой был выигран!..

– Мы нуждаемся в отдыхе, – прошептал Адепт. Как всегда, он говорил истину.

Качка продолжалась еще часа три, но она уже не была так опасна. Даже наш поврежденный корабль вполне мог противостоять ей. Это время мы провели в своей каюте. Винер, потерявший все силы, приходил в себя, не выпуская из рук гризрак. Неожиданно небо просветлело так же быстро, как потемнело недавно. Вскоре от былого кошмара не осталось и следа.

– Возьми. Эта вещь спасла нас, – сказал Адепт, протягивая гризрак Генри.

Англичанин с недоверием пожал плечами:

– С таким же успехом я могу сказать, что нас спасли мои молитвы в адрес Святой Марии. Молитвы мои она слышит настолько редко, что сегодня сочла за счастье пойти мне навстречу.

– Думай как хочешь.

– Я вообще не хочу думать. Пока что я вижу вокруг себя обычное колдовство, за которое сожгли массу народу – притом за вещи гораздо более безобидные. Надеюсь, когда-нибудь вы объясните мне, что все это значит.

Мы выбрались на палубу, где столпилось немало пассажиров и матросов, приходящих в себя. Люди понимали, что они вырвались из лап смерти, и поэтому наслаждались солнечным светом, способностью дышать, ощущать окружающий мир. Так наслаждаться простыми вещами может лишь тот, кто только что вернулся с того света, и это благостное состояние, увы, длится недолго. Уже начиналась обычная суета: капитан пытался оценить ущерб, причиненный судну, пассажиры прикидывали свои убытки и считали синяки и ссадины.

Во время шторма весь флот расшвыряло, и где теперь остальные корабли, не мог сказать никто. Я вдохнул полной грудью послегрозовой воздух. Былой ужас и напряжение уходили. После такого поражения и стольких растраченных сил Хранитель вряд ли предпримет в скором времени новую атаку. Думаю, до Кубы наш путь будет гладок.

Мне понадобилось немного времени, чтобы понять, как горько я ошибался в тот миг…

– Сатана! – послышался истошный крик. – Вяжите их! Враг рода человеческого пришел к нам в их облике!

Я обернулся, не понимая, что происходит, и увидел, что наш приятель монах-бенедиктинец Игнасио тычет пальцем… В кого бы вы думали? В нас.

– Я видел его! Люциферово племя! В шторм он светился, как свечка, сатанинским светом! Их нужно убить, пока не поздно!

И потянуло Генри за язык разглагольствовать о колдовстве и суровой каре за него. Накликал. Вот только этого нам и не хватало.

* * *

Грешно обижаться на монаха. Его порыв был искренним. Ему действительно хотелось, чтобы нас поскорее изничтожили. И он на самом деле считал, что мы слуги врага рода человеческого. И, что хуже всего, он действительно видел Адепта, окруженного неземным светом.

– О чем вы говорите, брат во Христе? – удивленно поднял брови Адепт. – Я вас не понимаю.

– Ты все понимаешь. Бес твое имя! Вокруг нас стала собираться толпа, раздались удивленные возгласы.

– Я вас очень уважаю, брат Игнасио, но вам просто привиделось.

– Ложь извергают твои змеиные уста! Я видел дьявольский ореол, окутавший тебя! И готов в этом поклясться на Библии.

– Тогда Бог просто отнял ваш разум, – развел руками Адепт. – Испытания, посланные нам свыше, оказались слишком тяжелы для вашего разума.

Игнасио схватил в руки крест и начал неистово осенять нас крестными знамениями. По толпе прокатился смешок. Для народа это был подарок – после тяжелого испытания несколько минут веселого представления.

– Я вижу в них адских посланников! Они принесут нам несчастья. Их нужно сжечь!

На этот раз смех был уверенней и громче.

– Монах увидел чертей, – слышалось из толпы.

– Окропите их святой водой, они исчезнут в дыму и сере!

– Или просто провалятся сквозь палубу, не сказав «до свиданья».

– А где же их рога, брат?

Тем бы все и закончилось, если бы один матрос вдруг не крикнул:

– Тише! Брат во Христе прав. Я тоже видел, как этот уродливый человек светился и держал в руках какую-то сияющую штуковину!

– Это была пустая бутылка из-под рома, которую он вырвал из твоих рук! – захохотал другой матрос.

– Нет, Педро прав. Я тоже это видел, – выкрикнул еще один матрос.

Над толпой повисла тишина. Потом снова прошел ропот, но уже зловещий, Дело приобретало нешуточный оборот.

– Ничего более глупого я в своей жизни не слышал, – пожал плечами Адепт. – Оставьте нас в покое.

– Если он и не бес, то бесовская сила в нем есть точно, – не унимался Педро.

– Братцы, так это же они и накликали шторм! – заорал какой-то умник.

– Колдун! – вторил ему другой.

– Точно, колдун! Мы с ним никогда не дойдем до порта! – продолжал орать так, как будто его резали, первый умник.

– Из-за них отправимся на ужин к рыбам! – вторил ему кто-то из толпы пассажиров.

– За борт! За борт их! – одновременно выдохнула толпа.

Несколько матросов тут же двинулись в нашем направлении. Нет людей суевернее матросов, их можно легко убедить в чем угодно, в любой потусторонней чепухе. Особенно когда для этого есть хоть малейшие основания.

– Стоять! – Я выхватил кинжал из ножен. – Первому, кто приблизится, я перережу глотку, чтобы из нее больше не вырвался ни один грязный богохульный вопль,

– Твой друг говорит о богохульстве, дитя Вельзевула! – взревел раненым ослом Игнасио, подскакивая к Адепту и размахивая перед его носом кулаками.

– Вам все почудилось, святой отец, – ухмыльнулся Адепт, качая головой. – Кстати, почему порождение Тьмы должно светиться? Обычно подобное случается только со Святыми.

– Да отсохнет твой поганый язык!

– Почему же, брат? Если я демон – Господи, какую ерунду приходится говорить! – то должен бояться святого креста. Не так ли? – Адепт сделал шаг к священнику и коснулся ладонью его креста. – Ну что, не провалился я на дно морское? Может, вы действительно окропите меня святой водой? Я смогу выпить ее хоть бочку, что при наших скудных запасах было бы непозволительной роскошью.

Снова послышались насмешки. Адепт вновь овладел толпой.

– Бесы лживые! Наглые и бесстыдные чернокнижники! Они могут заговорить кого угодно! Не верьте им. Вышвырните их за борт!

На Игнасио начали снова смотреть как на сумасшедшего.

– Но, братцы, я правда видел, как он светился! не успокаивался Педро.

– Да? А я этого не заметил, – усмехнулся Адепт. – Хотя чего не бывает. Может, это были огни Святого Эльма? Благодать Святого? Кто сказал, что эти огни могут появляться только на мачтах, но не на полях шляп?

Довод был не слишком убедительный, но на присутствующих подействовал неотразимо.

– Может, и так, братва, – не унимался только Педро. – А может, и нет. Лучше бы на всякий случай выбросить их за борт.

– Это кого ты собираешься выбросить за борт? – неожиданно на месте действия появился капитан. Он быстро понял, о чем идет речь. – Я очень уважаю вас, отец Игнасио, но скорее всего вам на самом деле что-то привиделось в суматохе.

– Мне не привиделось. Я чувствую дьявола!

– Ваши чувства не доказательство. И уж конечно, мы не сможем вершить суд сами. По прибытии в порт вы вправе доложить обо всем светским и церковным властям, после чего будет назначено соответствующее расследование. Устраивать же судилище на своем корабле я не позволю, как и ограничивать хоть в чем-то свободу этих сеньоров.

– Может быть поздно, – как-то устало произнес Игнасио. Я понял, он сломался, не найдя поддержки у капитана. – Я буду молиться за вас всех, ибо вы слепы и не ведаете, что творите.

– Парус! – вдруг донесся крик впередсмотрящего Действительно, впереди и чуть справа по курсу белели паруса какого-то судна. На палубе поднялся шум. Хорошо, если это один из галионов разметанного штормом испанского флота. А если это английский фрегат или голландская каракка?

Капитан поднялся на мостик и вытянул длинную подзорную трубу. Не знаю, что ему удалось рассмотреть, но он принял, по-моему, вполне здравое решение:

– Меняем курс! Не назначенные встречи нам ни к чему…

Под команды капитана и боцмана, скрипя уцелевшими снастями, галион изменил курс. Через некоторое время стало понятно, что неизвестный корабль преследует нас. И что с такой нагрузкой и обломанной мачтой нам не удастся от него уйти.

Корабль довольно быстро увеличивался в размерах. Уже можно было различить, что это фрегат водоизмещением не меньше шестисот тонн, с вооружением не менее сорока пушек. На его мачте развевался черный флаг. В подзорную трубу можно было различить скалящийся на нем белый череп и перекрещенные кости. «Веселый Роджер»! Нас преследовал пиратский корабль.

– Напасти не отстают от нас, – сказал я. – Принес же сюда его случай!

– Вряд ли это случай, – возразил Адепт. – Мне кажется, шторм не случайно свел два корабля. Пощады мы не дождемся.

Пиратский корабль вскоре должен был достигнуть дистанции ружейного выстрела. Капитан корабля и командир отряда испанской пехоты, размещавшейся на галионе, горячо спорили.

– Мы не можем принять бой! – кричал капитан. – Наш маневр затруднен. У него выше скорость. У него в два раза больше пушек.

– Мы должны драться. Какому-то поганому англичанину не одолеть нас. Мы будем драться как львы!

– Как львы, ха-ха! Хоть как боевые слоны. Они распотрошат нас своими пушками. Вы знаете, что такое, когда в борт впивается тяжеленное чугунное ядро? Натешившись вдоволь орудийными залпами, они возьмут нас на абордаж, изнасилуют и превратят в наложниц женщин, а мужчин выбросят за борт. Из вас лично они набьют чучело и прибьют его к форштевню своего корабля в назидание другим. Они не раз проделывали подобное!

– Оборванцам и подонкам не одолеть в открытом бою воинов его величества, грозная слава о которых сотрясает весь мир! – напыщенно изрек командир пехоты, погладив острую бородку. Он был совершенно спокоен, и не было заметно, что этого бывалого вояку пугает предстоящий бой.

– Да? Оборванцы? Это злобные звери в человеческом обличье! Они не знают ни страха, ни боли – ничего, кроме жажды наживы. Недаром местное простонародье верит, что у них на человеческих телах песьи и обезьяньи головы. Им нет равных в рукопашном бою…

– Мы будем драться. И если ты сделаешь что-то не так, я засуну твой лживый язык в твое распоротое брюхо.

– Вы сделаете огромную глупость.

– Пусть так. Даже если я умру, то с честью, а не как жалкий слизняк, слезно молящий о пощаде или дожидающийся, когда за него пришлют выкуп.

В недавнем прошлом корсары ходили под флагами своих стран или, на крайний случай, вообще без флагов. «Веселый Роджер» появился недавно, под ним плавали одиночки, презревшие все и вся, позабывшие о традициях берегового братства. Они отличались особой жестокостью, многие предпочитали иметь дело только с товарами и ценностями и не связываться с гипотетическими выкупами за пленников. Прославились они зверствами, которым позавидовали бы Монбар Губитель или Олоне. Свидетелей своих злодеяний они обычно выбрасывали в море. Убежищами им служат затерянные бухты, где они создают свои поселения, ибо ни один порт не согласится принять подонков, не уважающих никакие, даже пиратские, законы. Попасть в их руки – участь не лучшая, чем попасть в лапы голодных львов-людоедов.

Блеснула молния, расцвел и тут же расплылся над волнами белый цветок залпа, перед носом нашего галиона плюхнулось в воду ядро. Началась артиллерийская дуэль. Мы ответили пирату, так же безрезультатно. Пират умелым маневром зашел с левого борта. Это было быстроходное военное судно, и оно, как и утверждал капитан, имело все преимущества перед нашим потрепанным кораблем.

Борт красного фрегата покрылся дымами, большинство ядер канули в воду, оставив на воде круги, но одно из них угодило в палубу, проломив перила и отправив к праотцам двух матросов. Второе впилось в борт. Наши ядра снесли часть снастей фрегата и тоже учинили на его палубе разгром. Сейчас наш капитан, наверное, проклинал себя последними словами и вздыхал о тех пушках, которые оставил в Севилье взамен тюков с товарами.

Из всех видов сражений морские битвы, пожалуй, самые страшные и кровопролитные. Здесь против тебя не только вооруженный, сыплющий ядрами из десятков орудий враг, но и само море, готовое поглотить слабого, побежденного. Это жестокая, отчаянная драка, в которой победителя ждет богатая добыча, а его жертву, как правило, смерть. Здесь нет путей отступления. За спиной моряка – только ад.

Фрегат продолжал умело маневрировать, осыпая нас ядрами. Некоторые из них достигли цели. Стоны, крики, проклятия, кровь. Очередным ядром оторвало руку матросу, и он теперь катался по палубе и кричал так, что голос его разносился далеко над волнами. Сайта-Мария!

Я и Адепт не сходили с палубы, хотя это место и не относилось к числу безопасных. Грохот стоял такой, что едва не разрывало барабанные перепонки. Мы держали в руках оружие и понимали: то, что недоделал шторм, довершит этот красный фрегат. Единственное, что мы можем, – подороже продать свою жизнь.

Фрегат пошел на абордаж. Его капитан знал, что наши пушки с левого борта почти все сказали свое слово и, чтобы перезарядить их, понадобится не менее четверти часа.

Затрещали мушкетные выстрелы. Рядом со мной, держась за пробитую пулей грудь, рухнул пехотинец. Еще одна пуля черканула по моей собственной шляпе. Но этабыла всего лишь прелюдия. Настоящий кошмар начался после того, как в борта нашего галиона впились абордажные крючья и на палубу хлынули потоки существ, пришедших из самых мрачных снов. Это были не люди, а морская нечисть, сущие бесы, вырвавшиеся на волю из черных глубин морского ада. С леденящими кровь воплями они сыпались на нашу палубу, у одних в обеих руках было по шпаге, у других – сабля и кривой ятаган, у третьих – дымящийся пистолет и кинжал. Сведенные судорогой лица, глаза, горящие азартом и жаждой разрушения, зажатые в зубах концы красных косынок, повязывающих голову. Большинство одеты в короткие штаны и рубахи без рукавов.

Вмиг смешались два потока: команда галиона, владеющие оружием пассажиры и пехота схлестнулись с неудержимыми, несущимися, как лавина, исчадиями ада. Потом эти потоки разбились на отдельные группы отчаянно бьющихся, изрыгающих ругательства, предсмертно хрипящих, стонущих людей. Я старался не упускать из виду Адепта, зная, что он владеет оружием не настолько хорошо, чтобы выбраться из этой каши или хотя бы продержаться достаточно долго.

Это был жестокий беспощадный бой. Помню его урывками. Вот я пронзаю одного из трех головорезов, прижавших меня к стене… Вот второй из них падает, сраженный пулей… Вот нас захлестывает человеческая волна, и я уже не знаю, кто где, чьи удары я отражаю – своих или чужих.

Потом я сошелся с огромным верзилой, ловко управлявшимся кистенем и шпагой одновременно. Он был чертовски опытен. Но все равно умер, когда мой клинок вонзился точнехонько ему в глотку.

Испанцы превосходили пиратов численностью, однако пиратам было не впервой драться с теми, кого в два, в три, или даже в четыре раза больше, чем их самих. Невероятная свирепость, презрение к опасности, панибратство со смертью и воинское искусство делали их страшными противниками. Но и испанцы держались неплохо. Особенно отличался командир отряда пехотинцев, рубивший направо и налево своей тяжелой шпагой. Так что в целом силы были равны. Нам удалось сгруппироваться и занять оборону.

Палуба стала скользкой от крови, повсюду валялись трупы, раненые взывали к Богу о милосердии или проклинали небеса. Это был кровавый пир, когда все божеские и человеческие законы летят к чертям и вселенское зло показывает свой оскал. И каждый из нас становится его частью, попадает под его власть, если только хочет остаться в живых.

Предательство – ты многолико. Ты появляешься в самые ответственные минуты и сметаешь все, что стоит на твоем пути: доблесть, силу, героизм. В самый напряженный момент, когда решалось, кто кого, прозвучал пистолетный выстрел. Командир пехотинцев закачался и упал, царапая пальцами красный от крови палубный настил. Я увидел, как проклятый Джованни, улыбаясь, отбрасывает пистолет и скрывается с глаз долой. Мерзавец, надо было тогда его отправить на тот свет! Жалость и сострадание – вы сыграли со мной злую шутку! Какой же я был дурак! Вместе с тем я знал, что повторись все снова – и я опять бы отпустил негодяя. Не могу совершить хладнокровного убийства.

После гибели командира пехотинцев, дела наши пошли хуже некуда. Командир будто воплощал в себе дух всего отряда, стойкость и смелость, волю к победе. С его смертью боевой порыв угасал. Солдаты гибли один за другим. Иные, поддавшись малодушию, пытались сдаться и получали от пиратов награду в виде пули или клинка в сердце.

Кто мне нанес удар – я не видел. Я провалился во тьму. Очнулся связанный по рукам и ногам. Кроме меня на палубе валялось еще с десяток раненых солдат и матросов. Трупы уже выбросили за борт. Низкое солнце озаряло красными лучами и без того алую палубу. На ней толпилась пиратская братва, возбужденная мыслью о предстоящем грабеже. На специально принесенном стуле сидел худой однорукий мужчина, его щеку и губы пересекал шрам, навсегда придавший ему гримасу зловещей усмешки. Длинные каштановые волосы спускались на плечи и лоб. Когда он встряхнул головой, я увидел, что они прикрывают клеймо на лбу. Он мог заработать это клеймо где угодно – в английском или испанском суде, на французских или арабских галерах, на рабовладельческих плантациях.

Застонав от боли в голове, я попытался повернуться и тут же получил чувствительный удар босой ногой по ребрам.

– Лежи спокойно, испанец, или я отрежу твой длинный нос, которым ты вертишь без надобности!

Я больше не собирался напрашиваться на удары. Я увидел то, что хотел. Сзади меня на палубе лежал Адепт. Связанный. Живой.

Начался скорый и не праведный суд. Однорукий капитан пиратов, развалившись на стуле, поглаживал длинными пальцами лежащий на коленях пистолет. Двое головорезов привели едва держащегося на ногах капитана Родриго Маркеса.

– Почему ты не сдался на милость победителя, когда увидел наш флаг? – небрежно осведомился однорукий.

– Потому что не слишком надеялся на эту милость. О твоих милостях, Клейменый Джек, ходят легенды.

– Эти легенды не лгут, ты прав. Но тогда, у вас была бы надежда. Теперь же ее нет.

– Я богатый человек, – без всякого воодушевления и заискиваний, спокойно произнес капитан. – Мои родственники могли бы дать богатый выкуп.

– А разве легенды не говорят о том, что Клейменый Джек не берет выкупов? Тебе не повезло.

Капитан Родриго гордо выпрямился и насмешливо произнес:

– Говорить, что тебе придется несладко на том свете, вряд ли стоит, ты и сам знаешь, что твоя душа безвозвратно погублена. Но еще на этом свете ты до дна изопьешь самую горькую чашу. Будь ты проклят!

– Может, и буду, только не твоими мольбами, – ухмыльнулся Клейменый Джек и разрядил в Родриго пистолет. Тело тут же выбросили за борт. Капитана мне было жалко. Конечно, он отличался жадностью, но все-таки помог нам. Если бы он знал, что, приняв нас на «Санта-Крус», подводит черту под собственной жизнью…

– Тащите следующего. Надеюсь, он доставит нам больше удовольствий, – крикнул Джек, поднимая новый заряженный пистолет.

Следующим притащили Генри. Толстый лысый пират, державший веревку, которой был связан наш друг, сказал по-английски:

– Этот жалкий стручок силен как бык. Он сломал ногу Мартину и свернул челюсть Томазо Людоеду!

– Да, чтобы свернуть такую челюсть, надо немало потрудиться, – хмыкнул Клейменый Джек.

– А еще он визжал диким голосом, что он твой личный друг и что, если с его головы упадет хоть один волосок, ты вздернешь нас на рее.

– Что же, тут он был полностью прав. Здравствуй, Генри.

– Здравствуй, Клейменый Джек.

– Развяжите его, – махнул рукой атаман пиратской шайки.

И путы тут же спали с него.

– Почему ты избил моих людей, Генри? И вообще какого черта ты забыл на этой испанской лоханке?

– У меня здесь немало дел. Одно из них повидать тебя. И ты знаешь зачем.

– Знаю. И сделаю все, что велит наш обычай.

– У меня просьба к тебе.

– Если она не слишком обременительна…"

– Не слишком. Не убивай пленных. Ты завладел их имуществом. Зачем тебе брать еще и их жизни?

– Не выйдет! – резко отрезал пират.

– Тогда сохрани хотя бы жизни вот этих людей. – Он указал пальцем на меня и Адепта. – Это мои друзья.

– Твои друзья еще не мои друзья. Нет!

– Тогда… Тогда я покупаю их. По сто пятьдесят реалов.

Интересно, откуда у Генри взялись такие деньги?

– Не меньше трехсот за каждого!

– Двести – и по рукам!

– Хорошо, двести пятьдесят.

– Договорились.

Торг закончился в нашу пользу. Похоже, наши жизни были спасены. Но вдруг лысый толстяк заорал, тыча в меня пальцем:

– Он же убил Большого Дика! Дика любили все, а ты милуешь его убийцу!

– Большой Дик уже в аду, – резонно заметил пиратский капитан. – Ему все равно.

– Нет. Убийцу Большого Дика надо разрезать на куски, – проговорил второй пират, низенький, кривоногий, в красной повязке на голове.

– Это тебя надо разрезать на кусочки! – вдруг сорвался я. Просто не выдержал последних переживаний. – Как, наверное, разрезали на кусочки твою мать, которая была грязной сукой, почти такой же, как и твой отец!

– Ну-у… – Кривоногий бросился вперед и взмахнул над моей головой ятаганом…

Прогремел выстрел. Пуля из пистолета капитана пробила кривоногому спину, но смертоносная сталь все же обрушилась на мою голову. И я опять погрузился во тьму.

* * *

Голова раскалывалась. В ней гудело так, словно внутри работала кузнечная мастерская. Меня сильно тошнило, но главное – я был жив. Я с трудом поднял Руку и ощупал место, куда пришелся удар. Голова была забинтована. Главное, что я цел. Видимо, когда кривоногого настигла пуля, ятаган в его руке повернулся и мне достался удар плашмя.

Я лежал на чем-то мягком. Надо мной раскачивался фонарь. Похоже, немного штормило. Я застонал и попытался приподняться. Чьи-то руки помогли мне усесться. Я находился в тесной каюте, заваленной тюками…

Надо мной склонился Генри:

– Как вы себя чувствуете?

– Получше, чем покойник, но похуже, чем живой человек. Где я?

– На «Альбатросе», фрегате Клейменого Джека. Я выкупил вас и Винера, и теперь вы – моя собственность.

– Это очень приятно. Надеюсь, у тебя нет железных рудников. Где остальные?

– Где им и положено быть. Разграбив галион, Клейменый Джек пустил его ко дну вместе со всеми людьми. Такого не позволял себе даже Морган.

– Ох! – Я снова застонал. Несколько сот человек погибли по воле этого клейменого чудовища! Меня будто еще раз ударили ятаганом по голове.

– А что вы хотели? Клейменый Джек – самый отпетый и кровожадный супостат в этих морях. Рассказывают, он взял один из испанских прибрежных городов и, как принято, приступил к пыткам жителей, требуя золото. Когда ему заявили, что золота нет, он рассек грудь одного из горожан, вырвал сердце и надкусил его. И добился своего… Кстати, в те времена он еще так не озверел.

– Что он сделает с нами?

– Думаю, ничего. Несмотря на дурной и чересчур суровый характер, он человек слова. Он высадит нас в каком-нибудь удобном месте, Отдыхайте, вам надо быстрее выздоравливать. – Генри дал мне попить и ушел, а я провалился в сон.

День был или ночь – не знаю. Я проснулся от того, что Генри тормошил меня за плечо.

– Вставайте, Эрлих. Нас всех хочет видеть капитан.

– Что ему надо?

– Похоже, мы здорово влипли.

В сопровождении нескольких вооруженных матросов, поглядывающих на меня, как мне показалось, с некоторой опаской, я проследовал в капитанскую каюту. Там нас уже ждал Адепт.

Клейменый Джек катал ладонью по столу три огромных жемчужины. Он посмотрел мне в глаза, в его лице читалось любопытство.

– Где ты подобрал этих людей, Генри?

– Они спасли мне жизнь. Я их должник. Они мои друзья.

– Друзья! – Капитан ударил по столу с такой силой, что жемчужины подпрыгнули и упали на пол. – Джованни!

В каюту, почтительно согнувшись, проскользнул Джованни.

– Ты-то вряд ли считаешь их своими друзьями.

– Нет, капитан, это не мои друзья.

– Да? И почему же?

– Они адовы отродья.

– Неужели? Рассказывай.

Джованни кратко изложил историю погони за нами по всей Испании, а заодно и стычку с Аррано Бернандесом.

– Капитан, они продали душу дьяволу. Они приносят несчастья всем, кого коснутся. Шторм. Вы видели когда-нибудь такой шторм, как вчера?

– Никогда.

– Это все он! – Джованни указал пальцем на Адепта. – Он стоял на палубе и весь горел, как свеча, сатанинским пламенем, выкрикивал богохульные слова и призывал все силы ада на наши головы. После шторма обоих едва не выкинули за борт галиона, но их языки Длиннее даже их шпаг.

– И он о тех же глупостях, – произнес, улыбнувшись, Адепт. – Неужели вы верите этому иуде?

– Никогда бы не поверил. Но у меня есть еще один свидетель. Приведите!

В каюту влетел монах-бенедектинец Игнасио, которому придали скорость хорошим пинком. Он был в ножных кандалах и сильно избит. Вольная братва, ненавидящая и боящаяся испанских священнослужителей, прихватила его для жестоких развлечений, чтобы отыграться на нем за все обиды, нанесенные инквизиторами. Хотя наверняка в команде было много католиков, но при воспоминании о своих товарищах, замученных по приговору инквизиции, вся набожность куда-то исчезала и на ее место приходило ожесточение.

Игнасио за последнее время не придумал ничего нового. По привычке он призывал убить нас, выкинуть в море, а лучше всего, сжечь.

– Это полная бессмыслица, – сказал Адепт. – Вы допускаете, что этот сумасшедший говорит правду?

– Не знаю. Может быть.

– О, безумие!

– В вас есть что-то такое, чему я не могу подобрать слов. Возможно, вы действительно как-то связаны с дьяволом.

– Вам ли, Клейменый Джек, бояться дьявола?

– Не мне. Я давно сроднился с ним. Но я не люблю конкуренции на моем судне.

– Это навет. Они обычные люди, я их знаю давно, – выступил вперед и прижал руку к груди Генри.

– Конечно, они не бесы, как уверяет эта длиннорясая скотина, – сказал Клейменый Джек. – Скорее всего они какие-нибудь чернокнижники. А может, и нет – не знаю. Но все равно – если есть сомнения, их надо разрешать. Балласт за борт! Дело решенное!

– Но это же моя собственность, Джек!

– Я возвращу тебе деньги за них.

– Так нельзя!

– Ты хочешь последовать за ними? Не испытывай мое знаменитое долготерпение. В море! – Он взмахнул кулаком, и на его скулах заиграли желваки.

Да, нам ненадолго удалось пережить «Санта-Крус».

– Подожди, Джек! – крикнул Генри. – Мы подошли к Антильским островам. Измени немного курс. Высади их на необитаемом острове. Это же нетрудно.

– Я устал от тебя… Такой крюк недешево стоит.

– Я заплачу. Возьми весь долг себе.

– Как хочешь. Ты сам решил. И ты останешься на острове вместе с ними.

– Но на эту сумму будет справедливо подбросить нам порох, ружья и съестные припасы…

– О снисходительности Клейменого Джека ходит много рассказов. Пускай они пополнятся еще одним.

Ждать долго нам не пришлось. Ранним утром шлюпка высадила нас на поросшем буйной растительностью, едва выступающем из воды плоском, вытянутом на несколько миль острове. Как и было обещано, нам оставили немного припасов, три топора, два ружья, бочонок пороха, пару сотен пуль и еще кое-какие необходимые вещи.

– Судьба еще милостиво обошлась с нами, – произнес Генри, усаживаясь на песок и глядя на удаляющуюся шлюпку.

– Со мной и Эрлихом – да. Но ты ради нас пожертвовал слишком многим.

– Мы столько раз спасали друг другу жизни, что грех было бы позабыть об этой привычке.

– Нас связывает вместе общее предначертание. Я все больше убеждаюсь в этом… Кстати, – сменил тему Адепт, – откуда ты знаешь Клейменого Джека?

– Мой бедный отец, о горе мне, умер два года тому назад. На Тортуге, в почете и уважении. Перед смертью он отправил мне письмо. У него за душой осталось не так уж много денег, но он сообщил мне о некоторых старых долгах, которых так и не стребовал. В числе его должников был и Клейменый Джек. Сумму он задолжал значительную. Мне бы хватило на всю жизнь, чтобы иметь хороший дом, выезд, да еще давать деньги в рост и гулять во всех притонах и тавернах.

– Такой зверь, как Клейменый Джек, платит долги? – удивился я.

– О да, и очень пунктуально. У него бездна воистину ужасающих черт, но при всем этом он честен со своими, и ни один из членов команды не может сказать, что капитан когда-нибудь обсчитал, надул его. Отныне долг погашен.

– И ты опять без су за душой, да еще сидишь на необитаемом острове, – заметил я.

– Тут ничего не попишешь. Вы сами говорили – нельзя избежать того, что суждено. Все мы – игрушки в руках высших сил. Кстати, не хотите просветить меня насчет них? Мне же интересно, кто там, на небесах, решил загнать меня в эту морскую пустыню.

– Да, пожалуй, пришло время кое-что рассказать, – согласился Адепт. – Итак, слушай…

Выслушав рассказ Адепта, который решил поведать хоть и не обо всех, но о многих вещах, Генри недоверчиво спросил:

– Я должен поверить во все это?

– Должен.

– Хорошо. Я поверю. Хотя в моей голове это не укладывается.

– Ты слышал не простые слова. Вместе с ними на тебя легла большая ответственность. Ты попал в водоворот таких сил, которые влекут вперед и нас. Теперь у тебя нет обратного пути.

– Я и так уже по уши во всем этом. Теперь я хотя бы знаю, что творится вокруг меня.

– Да, ты знаешь теперь столько, сколько знают немногие посвященные…

– Я польщен, – усмехнулся безрадостно Генри…

Мы попали не в самое плохое место. Сезон дождей еще не пришел, так что не было проблем с крышей над головой/однако Адепт и Генри все-таки построили хижину. Я участия в работе не принимал, потому что никак не мог оправиться после потасовки на борту «Санта-Крус» и нуждался в отдыхе и покое. А уж их-то на острове было хоть отбавляй.

Я постепенно выздоравливал, головокружения и мигрени донимали меня все меньше. Адепт приготовил из трав, которые он умудрился как-то сохранить и даже вынести с пиратского фрегата, настой, и тот прилично помог мне.

В первый же день удалось найти источник пресной воды. В пище недостатка не было. Мы подстрелили дикую свинью и несколько птиц, а также ловили крабов и прочую морскую живность. Не было недостатка и во фруктах.

– Мы неплохо здесь устроились, – сказал я однажды. – Интересно, но я почти перестал ощущать нить, связывающую нас с Робгуром. Может быть, он оставил нас в покое?

– Он никогда не оставит нас в покое. Просто он сейчас ослаб. Он хотел покончить с нами разом, и это отняло у него много сил. Кроме того, здесь, на безлюдном острове, он обладает гораздо меньшими возможностями. Он питается энергиями страстей и зла, которых больше всего в больших, многонаселенных городах.

– Но рано или поздно он накопит силы, – сказал я. – И однажды придет сюда. Кроме того, если мы просидим здесь еще некоторое время, то просто пропустим те три дня, которые Абраккар появится в пустыне и будет открыт вход в него. Если только нам не повезет и сюда не зайдет какой-нибудь корабль.

– Зайдет, как же! – воскликнул Генри. – Кому нужен этот дикий Эдем? Только пиратам.

– Да, обстоятельства складываются против нас, – произнес Адепт. – Но вы забыли, что мы не просто жалкие рабы слепого случая. Мы можем подчинять себе события, их смену и течение. Случай всего лишь непознанная и строго определенная цепь ситуаций. Кто обладает умением и знанием, может сдвигать звенья этой цепи. На этом основано все противостояние Орденов.

– Но как это поможет нам? У нас нет сейчас никаких возможностей для того, чтобы хоть немного поколебать великую цепь. Нет никаких орудий.

– Ошибаешься, такое орудие есть Гризрак. Я не знаю, что это такое, но в нем собрана невиданная мощь, которой мы вряд ли когда-нибудь до конца овладеем, но часть которой использовать все же попытаемся.

– Как может гризрак помочь нам?

– Так же как во время шторма. Я чувствую его, я вливаюсь в него, мое существо становится его частью, и я ощущаю внутри него нечто мягкое, теплое, почти что живое, податливое, как глина, и вместе с тем упругое, ускользающее из рук.

– Так почему мы до сих пор здесь? Пусть волшебная палочка из сокровищницы великого джинна перенесет нас к нужному месту, – усмехнулся я.

– Странно, но в шторм, при величайшем противоборстве и напряжении всех сил, мне было легче «договориться» с гризраком. Сейчас мне дается это гораздо труднее. И я до конца не уверен, что у меня это получится.

Адепт провозился с гризраком три недели. Он часами просиживал, поглаживая его пальцами. Он произносил слова давно вымерших языков. Пытался учесть влияние звезд и тонких смещений эфира. Он всеми способами концентрировал волю. И все равно порой казалось, что Винер взялся за совершенно невыполнимую задачу

Но ровно через месяц Адепт вырвал у судьбы милостивую улыбку. В бухту зашла израненная в тяжелом бою испанская галера.

* * *

Два королевских английских военных судна, заполненных жаждущей добычи солдатней, высадили десант близ города Санта-Анна, гарнизон которого решил биться до последнего. Испанцы оказали отчаянное сопротивление и в результате англичане были отброшены огнем мушкетов и орудий, понеся значительные потери Им пришлось отступить. Но их беды только начинались. Им не повезло – на горизонте появились четыре испанские галеры. Командир англичан капитан Джексон решил, что не стоит ввязываться в морское сражение. Все равно добычи и воинских почестей в этом походе не видать. Поэтому, не принимая боя, англичане устремились прочь.

Испанцы, ободренные бегством ненавистного врага, решили преподать ему хороший урок и устремились в погоню. Англичане уходили в открытое море, пытаясь скрыться от преследователей. Но надежды на то, что их оставят в покое, не оправдались. Из-за низкой, всего лишь двухметровой, осадки галеры неважные океанские ходоки, и обычно они не удаляются на значительное расстояние от берега. Но упрямство и злость гнали испанцев вперед, и они не собирались упускать добычу.

При добром ветре у фрегата имеются все преимущества в ходе перед галерой, ведь треугольный латинский парус не может составить конкуренцию их богатой парусной оснастке. Но ветер был слаб, и преимущество перешло к галерам. Двадцать пар весел, к каждому из которых приковано по семь негров, индейцев или преступников, неумолимо влекли галеры вперед

Преследование длилось довольно долго Гребцы падали в изнеможении на весла, но снова оживали под градом сыплющихся на них ударов плетей. И вот настал миг, когда англичане и испанцы схлестнулись в кровавой схватке.

Одна из галер затонула сразу – в нее очень удачно угодил бортовой залп фрегата. Солдаты и матросы барахтались в воде, сбрасывая с себя одежду, тяжелые панцири, стараясь отплыть подальше от тонущего корабля, чтобы не быть затянутыми в воронку. Они надеялись, что их кто-нибудь подберет. Ну а несчастные гребцы шли на дно, скованные со своим кораблем одной цепью.

Фрегат тут же был взят на абордаж с другой стороны, и закипел жаркий рукопашный бой. И испанцы, и англичане бились с отчаяньем обреченных, никто не ждал пощады. Вопли сотен глоток, грохот орудий, стоны раненых далеко разносились по водной глади. Молчали только галерные рабы, которым во время сражений деревянными затычками затыкали рты, чтобы в случае ранения или с перепугу они не сеяли панику

Вот раздался оглушительный грохот, казалось, сам небесный свод затрещал и сейчас обрушится в океан Но это всего лишь взорвался пороховой магазин взятого на абордаж фрегата, и корабль запылал, а затем отправился на дно. Пламя от него перекинулось на галеру – Испанцы прыгали в воду, понимая, что сейчас взорвется боезапас и на галере. Так оно и произошло. Снова оглушительный грохот, летящие во все стороны деревянные обломки и изувеченные тела.

Это было одно из тех сражений, где не выигрывает никто. Победа была достигнута слишком большой ценой. Печальный результат – оба английских фрегата пошли на дно, компанию им составили три испанские галеры. Четвертая, перегруженная спасенными моряками, тоже была сильно повреждена, что вынудило ее встать на ремонт в бухте ближайшего острова. Безлюдного, если не считать трех оставленных пиратами человек. То есть нас.

Капитан галеры любезно согласился принять нас на борт. Нам сильно повезло, ибо галера держала курс на Картахену, которая и являлась целью нашего путешествия. На ремонт ушло всего два дня, и после месячного пребывания на острове мы опять бороздили океанские воды. Вскоре мы уже сходили по деревянному трапу на портовый пирс.

Перво-наперво нас отвели на прием к губернатору, который с интересом выслушал рассказ о наших приключениях, разумеется, несколько сокращенный и сильно измененный. Оказалось, наш флот потерял в шторм три галиона. Но никому и в голову не пришло, что «Санта-Крус» стал жертвой Клейменого Джека, который уже года полтора не заплывал в эти края, довольствуясь разбоями у берегов Северной Америки.

– Нужна ли вам какая-нибудь помощь, сеньоры? – вежливо осведомился губернатор, хотя по его лицу можно было понять, что на серьезную материальную поддержку нам рассчитывать нечего.

– Не стоит беспокоиться. Хоть все наше имущество и Досталось этим бешеным псам, но у нас в Картахене есть друзья, способные протянуть руку помощи в трудную минуту, – произнес Адепт.

– Прекрасно, когда в жизни есть на кого положиться в час испытаний. – Губернатор повеселел, поняв, что его ни о чем не будут просить.

Мы расстались с ним, как лучшие друзья, и он заверил, что и дальше готов оказывать нам посильное содействие. Выйдя из богатой губернаторской резиденции, мы отправились искать дона Марио Донайрэ.

Город расположен на узком перешейке, выходящем одновременно на море и на широкую полузакрытую бухту, глубоко врезавшуюся в берег. Состоит Картахена из двух частей – верхнего и нижнего города, каждый из которых обнесен крепостной стеной. Климат здесь очень жаркий и влажный С наступлением периода дождей, который длится полгода, здесь вообще невозможно дышать, все покрывается плесенью, и даже ночь и ветер с моря не спасают от духоты. Картахена – последний пункт, где собираются атлантические флоты, которым предстоит путешествие через океан. Торговля здесь в связи с этим шла очень бойко, город процветал много лет и мог похвастаться роскошными каменными зданиями, неприступными стенами и, конечно же, величественными церквями и монастырями. Из Испании в Новые Индии устремилось немало желающих нести Слово Божье погрязшим во грехе индейцам, которые до прихода европейцев поклонялись кровавым и ложным божкам. Немало индейцев сгорело на кострах инквизиции, но еще больше было просто уничтожено, погибло от завезенных благодетелями болезней, сгинуло на плантациях.

Картахена всегда влекла к себе орды грабителей, но мало кому удавалось одолеть мощные форты, окружавшие город, и проникнуть за крепостные стены.

Но все-таки иногда удавалось. В 1543 году экспедиционный отряд из трехсот французов захватил город. Делались и другие попытки. Всего лишь десять лет назад капитан первого ранга французского военно-морского флота барон де Пуэнти заключил договор с флибустьерами и повел три тысячи матросов и почти две тысячи солдат на штурм города. И взял его с боем! И до сих пор бывалые пираты сопровождают рассказы об этой экспедиции грязной руганью. После взятия Картахены добыча выражалась в восьми миллионах ливров, но Пуэнти при дележе надул флибустьеров так, как не умудрился бы надуть ни один самый наглый ростовщик. Представитель корсаров даже добился приема у Людовика Четырнадцатого, и следствием этого явился высочайший рескрипт о том, чтобы выплатить все присвоенное бароном, но решение это так и не было выполнено до конца.

Дон Марио проживал в роскошном каменном доме. Это был маленький невзрачный человечек, очень уважаемый в местном обществе. Обычно слуги Ордена занимают достаточно высокое положение в обществе, которое необходимо для выполнения некоторых задач, требующих определенных усилий, в том числе финансовых. Многие из слуг обязаны этим положением Ордену, его могучей, проявляющейся исподволь, тайной поддержке. Марио Донайрэ не входил в число посвященных и имел весьма смутное представление о силе, с которой связан, но вместе с тем прекрасно понимал, что за его спиной кроется нечто мощное и значительное.

Дон Марио принял нас несколько сухо, но вполне Доброжелательно. Он уже получил сообщение и знал, что обязан выполнять все, что мы прикажем, чего бы это ни стоило. Но требовали мы не так уж много: организовать экспедицию, нанять небольшое, с низкой осадкой судно и команду.

– Как быстро это нужно? – спросил дон Марио.

– Послезавтра. Не дольше, – сказал Адепт.

– Но это невозможно! Найти судно, подобрать достойную команду, заключить договор.

– Это вопрос не времени, а денег.

– Можно попытаться, но это обойдется очень дорого.

– Промедление обойдется гораздо дороже. И для нас, и для вас. Вы просто не представляете, по какому тонкому канату мы идем. А теперь и вы вместе с нами.

Дон Марио помрачнел. Он понял, что действительно для него будет лучше, если мы быстрее отправимся восвояси.

И все-таки обстоятельства снова складывались против нас. Команду, соблазнившуюся хорошими деньгами, удалось собрать быстро. Но единственное подходящее судно, которое сумели отыскать, нуждалось в ремонте. Так что нам пришлось задержаться еще на несколько дней.

– Нам просто повезло, – сетовал дон Марио. – Могло статься, что под рукой вообще не оказалось бы подходящей посудины.

– Мы и так сильно задержались, – обернулся ко мне Адепт. Мы сидели втроем за столом во дворике дома Марио Донайрэ. – Здесь много людей. Здесь блеск золота и кипение самых низменных страстей, Здесь он сильнее.

– Кто? – удивился Марио.

– Лучше бы вам никогда не узнать этого. Только бы не стало слишком поздно.

Но было уже слишком поздно. Со шпиля колокольни, которая выглядывала из-за пальмовых листьев, сорвалась черная точка и устремилась к нам. С ужасом я увидел нашего давнего преследователя – черную птицу. Она пронеслась, срезав крылом пальмовый лист над нашими головами.

– Никогда раньше не видел подобных тварей! – воскликнул Марио.

– И славу Богу, – сказал Адепт.

– Мне показалось, я видел ее взор, обращенный на меня. Он продрал меня до печенки, как ветер в северных морях. Что это было?

– Это была смерть.

– Какая ерунда. Что за смерть?

– Ваша смерть. Она может поджидать где угодно – вечером за углом, в лице старого врага или лучшего друга. Сегодня или через месяц. Но она придет…

– За кем?

– Может быть, за вами. Потому что она не может достать нас.

– По-моему, вы шутите, – с напускным равнодушием произнес Марио, но я видел, что слова Адепта пробрали его.

– Не шучу. Вы должны быть очень осторожны. С та-, кой опасностью вы не сталкивались никогда в жизни.

– Не знаю, как вам и верить.

– А разве те, кто приходил к вам со знаком Ордена, хоть раз солгали?.. Может, вам повезет больше других. Я буду молиться за вас. Горячо молиться…

* * *

За кормой нашего корабля осталась Картахена, бухта с высокими белыми стенами фортов Санта-Крус и Сан-Ласар, которые казались непреодолимыми, но которые удальцы барона де Пуэнти взяли без особого труда, поскольку мало кто из солдат-испанцев готов был до смерти биться за этот опостылевший, влажный кусок земли и за золото, пролетавшее мимо их карманов, чтобы осесть в сокровищницах важных сеньоров.

Наш путь сейчас лежал не через океан, а вдоль побережья. Вскоре судно достигло необъятного, изрезанного островами устья великой реки Амазонки, проходящей через весь континент и берущей начало где-то в Кордильерах, в тех местах, где не был никто из белых людей и не будет еще много лет.

Команда из обычной портовой братвы, одинаково хорошо управляющейся и с ножом, и с фалом, считала, что мы идем за золотом. Время от времени я ловил на собственной персоне косые взгляды, и тогда мне становилось не по себе, С этими добрыми молодцами надо держать ухо востро.

– Куда же мы все-таки держим путь? Интересно, в каких краях мне предстоит навеки успокоиться, – не выдержав неизвестности, в лоб спросил меня Генри, теребя ворот новой рубахи.

– Это ведомо только Винеру, – ответил я.

– Почему бы ему не поделиться с нами своими планами?

– Потому что и он точно не знает, куда нас ведет

– Как это?

Я объяснил ему все, что знал насчет бабочки, компаса и внутреннего чувства направления.

– За время общения со мной вы напустили туману во сто крат больше, чем я видел за два года из окна лондонской тюрьмы.

Амазонка была грандиозна. В некоторых местах вообще не было видно берегов, иногда же река сужалась. В ее мутных водах водились такие твари, которых просто невозможно себе вообразить: крошечные рыбы пираньи за две минуты способны обглодать дикую свинью или человека до скелета; кайманы, лежащие часами в полной неподвижности, словно коряги, но, когда необходимо, способные двигаться стремительно и резво, как арабские скакуны; плоские рыбы, прикосновение к которым создает ощущение, будто тебя ударили кувалдой по голове, и способные вызвать потерю сознания. Несколько раз мы встречали гигантских змей, причем над водой возвышалась только их треугольная голова. В сплошной зеленой массе берегов, казалось, не может быть места людям, там могут жить лишь монстры и чудовища из свиты самого Вельзевула, но это далеко не так. В сельве живут примитивные племена, большинство из которых не знает железа и письменности, а некоторые питаются людьми. Раза два мы видели длинные каноэ, а однажды, когда подошли поближе к берегу, в борт воткнулось несколько стрел с костяными наконечниками.

– Это отравленные наконечники из кости обезьяны, – сказал Мако – сухощавый, невысокий, лет тридцати раб-индеец, которого мы взяли с собой в качестве проводника. Он отлично знал сельву, провел в ней долгие годы, пока не попался в лапы испанцев. Он пойдет с нами до конца.

Мне становилось жутко, когда я думал о том, что все же настанет миг и Адепт скажет: «Мы пришли на место, надо сходить на берег». Я просто не представлял, как можно выжить в этом мире. Нет такой силы, которая сумеет хоть когда-нибудь покорить эти края, привнести в них упорядоченность и цивилизацию. Это гиблые места.

Только один раз мы увидели двухмачтовый шлюп и Дважды нам попались на глаза жалкие европейские поселения, жавшиеся к воде. Мне было искренне жаль тех, кто живет в них.

Наше путешествие было странным. День мы шли под парусом, потом ложились в дрейф, потом опять поднимали все паруса и неслись куда-то вперед. Иногда Адепт приказывал возвратиться назад. Отдав необходимые распоряжения, он закрывался в каюте, где лежал на койке или сидел неподвижно, словно пытаясь не упустить невидимую нить.

Когда мы, наконец, поднялись довольно высоко по реке, Адепт приказал ложиться на обратный курс, Снова дрейф. И снова паруса ловят ветер. Так продолжалось уже три недели. Провизии у нас было более чем достаточно, и мы могли еще долго слоняться подобным образом. Но на судне с каждым днем все больше проявлялась какая-то нервозность.

Адепт стоял на палубе, выпрямившись, и вглядывался куда-то в зеленую чащу по правому борту. От него исходила энергия, которую почувствовали и матросы. Он негромко произнес три фразы на языке атлантов, и это тоже не укрылось от ушей матросов. Они завороженно взирали на него.

– Опять вверх по реке. И быстрее! – резко крикнул Адепт перед тем, как удалиться с палубы.

На следующий день ко мне подошел капитан Леон-сио, худой как щепка, бородатый валлиец со злыми глазами.

– Команда волнуется, сеньор.

– Почему?

– Они не понимают, что происходит.

– Им платят не за понимание, а за службу.

– Они считают, что сеньор Винер немного не в себе… И даже хуже.

– Что это значит – хуже?

– Они не верят, что он порядочный католик. Никто не слышал, чтобы он, да и вы тоже когда-нибудь молились. Наоборот, из уст сеньора Винера вырывались

Такие слова, которые приличествуют лишь людям, одержимым бесовскими чарами. Матросы считают, что вы принесете беду, что вами владеет какое-то зло. Но не это главное.

– Что еще? – спросил я, думая про себя о том, что дело плохо, люди все четче начинают ощущать потусторонние флюиды, порождаемые нашим присутствием.

– В Картахене ходили слухи о пропавшем «Санта-Крусе». Будто там был черный колдун, наславший на флот шторм.

– Ну и что?

– Команда полагает, что этим колдуном мог быть сеньор Винер.

– Напрасно вы повторяете эту чушь!

– Возможно, но команда думает иначе. И с каждым днем она укрепляется в худших своих опасениях. Матросы на грани бунта.

– Я сам выброшу за борт первого же бунтовщика, который разинет свой гнусный рот!

– Вы не знаете, что такое бунт на корабле…

– Я знаю и не такое. И вы будете делать то, что скажет Винер. Нам плевать на то, что думает это отребье, и на то, что оно собирается бунтовать. Это у них не пройдет!

Капитан бросил на меня быстрый взгляд, пронзивший меня подобно кинжалу. Затем он поклонился и вышел из каюты. Я разбирался в людях и знал, что этот просоленный морской волк в любом случае будет на нашей стороне.

Интересно, откуда дошли слухи о том, что произошло на «Санта-Крусе»? Наверное, кто-нибудь из мерзавцев Клейменого Джека попал в Картахену, решив попытать счастья на берегу, и теперь потешает таверны рассказами о каком-то черте, пустившем на дно сразу три корабля атлантического флота своими чарами.

Следующие дни подтвердили правдивость слов капитана. Команда медленно закипала. Они действительно были способны поднять бучу, и тогда, который раз за последнее время, нас попытаются выкинуть за борт. Но теперь уже в кишащие гадами и не менее страшные, чем океанские пучины, воды Амазонки. Ох, этот чертов святоша Игнасио, с его нелегкой руки неприятности преследуют нас!

В тот день корабль в очередной раз лег в дрейф, Я спустился в матросский кубрик. Опасности лучше идти навстречу, а не ожидать ее с трясущимися поджилками.

– Наше путешествие затягивается, – объявил я, – поэтому мы повышаем плату в полтора раза. Часть денег вы получите сейчас, другую часть – по расписке у дона Марио.

Послышался одобрительный ропот.

– Он заговаривает нам зубы! – крикнул из угла одноухий, долговязый, с обожженной половиной лица матрос. – Пусть скажет, какую рыбу мы ловим в этом жалком ручье!

– Это вам знать не обязательно.

– Ну, я же говорю! Выпустить им кишки! Точно, один из них, этот страшилище Винер, молится сатане, а не Господу нашему Иисусу Христу! Он пустит нас на дно, как пустил целый флот!

Я вытащил из-за пояса пистолет. Выстрел оглушительно прогремел в небольшом помещении. Пуля впилась в доску над головой одноухого.

– Боюсь, твоя доля достанется кому-то другому. Мертвецам не нужны деньги, – усмехнулся я и обратился к матросам:

– Что вам милее – звон монет или! пустопорожние причитания этого болтуна?

На несколько дней огонь был притушен. Через двое суток Адепт указал рукой на правый приток Амазонки, достаточно широкий для нашего судна и немногим уступающий самой реке.

– Нам нужно туда.

Еще через три дня, когда приток сузился настолько, что мы стали опасаться, как бы не посадить корабль на мель, Адепт неожиданно заявил:

– Все! Здесь! – Он обернулся к капитану:

– Спускайте шлюпку на воду. Мы высаживаемся. Капитан удивленно посмотрел на нас:

– Вы убеждены, что что-то забыли в здешних местах?

– Это уже наше дело. Вы высаживаете нас и возвращаетесь домой немедленно.

– Как?! – воскликнул капитан.

– Почему?! – одновременно воскликнул и я.

– Нам больше не понадобится корабль.

У меня закралась шальная мысль: а может быть, Адепт действительно сошел с ума? Остаться здесь без судна означало остаться здесь навеки.

– Ты в этом уверен?

– Наверняка.

– Хорошо, – кивнул я.

– Даже мой приятель Билли Кувалда, которому чудилось, будто он является церковной чашей для причастия, решил бы, что я сошел с ума, – произнес Генри, – но я все равно иду с вами, черт бы меня побрал!

Когда моя нога ступила на усыпанный камнями берег, я вдруг почувствовал, что, как бы все не повернулось, я теперь окончательно отрезан от своей прошлой жизни, от мира, в котором прожил больше сорока лет. Возврата в него мне не будет.

Матросы, счастливые, что отделались от нас так легко, старательно гребли к кораблю. Они, похоже, боялись, что мы передумаем и вернемся назад. Адепт махнул им рукой, и один из них в ответ только перекрестился.

* * *

Провести ночь в сельве – испытание не для слабых духом. Равно как и изо дня в день идти по этой проклятой Богом земле. Но постепенно человек привыкает ко всему. К оглушительной ночной какофонии; скрипам, треску, продирающим до костей крикам загадочных животных, и стрекотанию насекомых, раз в десять более громкому, чем стрекотание наших милых сердцу кузнечиков где-нибудь в Англии, карканью, шелесту, свисту и многому другому, чему и названия нет.

Затрещали ветки – это пробирается в зарослях хищный зверь. Он бы показал, кто истинный хозяин в сельве – уж конечно, не эти пришельцы, жалкие и неуклюжие. Но у них есть пламя, они владеют огнем, а что может быть страшнее огня, впивающегося в нос, пожирающего шерсть? Никакая сила, никакие самые острые клыки и когти не могут противостоять ему. Поэтому лучше поискать другую добычу. Ее не так трудно найти в кишащей жизнью ночной сельве, особенно когда твоя поступь мягка и еле слышна, а движения быстры как ветер…

Я подбрасывал в огонь всякий древесный мусор, который загорался с явной неохотой, что при такой сырости неудивительно. Хотелось спать даже при сильном шуме, но нельзя, погаснет костер – и мы останемся один на один с сельвой.

На свет слетались тучи насекомых: мелкие мушки, чьи укусы очень болезненны, но еще хуже было то, что они забивались в одежду, уши, нос. Немного отгоняло их вонючее масло, которым мы натерли кожу еще вечером, но все равно эти кровопийцы очень нас донимали.

На траве вокруг нашего небольшого лагеря была проложена веревка, пропитанная особым составом, чтобы через нее не могли проползти змеи, которых в этих местах водилось невероятное количество. Говорят, что такая защита помогает и против омерзительных пауков, иные из которых ядовиты, а другие достигают таких размеров, что питаются мелкими птицами. Разным премудростям, необходимыми тому, кто решил подольше остаться живым в сельве, нас обучал проводник индеец Мако. Он отлично прижился в этом зеленом котле, в котором кипела жизнь, в основном враждебная человеку. Мако чувствовал себя тут уютно и свободно, как ощущали бы себя мы, находясь на улицах Лондона или Парижа. Индеец был неразговорчив и, хотя в совершенстве владел испанским языком, большую часть времени предпочитал хранить молчание. Мы выкупили его из рабства, пообещали деньги и свободу. Обращались мы с ним как с равным, ничем не подчеркивая разницу в положении. Мако никак не выражал своей признательности, но я знал, что он благодарен нам за это и будет верен до конца.

Мы шли уже почти две недели, неся за плечами тяжелый груз провизии, боеприпасов и прочих, необходимых для выживания предметов. В руках мы сжимали мачете, которыми прорубали себе дорогу через переплетения лиан, побегов, корней.

Мы продвигались довольно медленно, однако быстрее чем я поначалу мог себе представить. Сколько миль отделяло нас от места, где мы покинули корабль? Не знаю. Да это и не так уж важно. Пути назад нам не будет.

Адепт так и не объяснил, зачем он отослал обратно корабль, даже не уговорившись о новой встрече. Он оставался совершенно спокойным, а мы с Генри нервничали. Сама мысль о том, что придется погибнуть в этом зеленом аду, нагоняла тоску. Иногда опора, на которой ты держался, чтобы не впасть в пучину отчаяния и безумия, раскачивалась и пыталась уйти из-под ног

Господи, думал я бессонными ночами, мы же никогда больше не увидим людей. Здесь их просто не может быть, а обратно мы не вернемся. Однако если мы и встретим здесь кого-то, то спаси нас Дева Мария. Лучше уж вообще всю оставшуюся жизнь не увидеть ни одного человеческого лица, кроме собственного отражения в зеркале…

Все изменилось. Чье-то присутствие мы почувствовали уже через пять дней пути. Что-то мелькнуло в лесу, какой-то шорох, движение – вроде бы ничего особенного, все привычно. Но это была не дикая кошка или свинья, и даже не обезьяна. Это были люди.

– Да, за нами идут, – подтвердил наши опасения Мако.

– Кто? – спросил я.

– Это земли племен вагайя.

– Они опасны?

– Все опасно в сельве для белого человека. И вагайи могут быть опасными.

– Опаснее, чем бунт на корабле? – усмехнулся Адепт.

– Не все ли равно белому человеку, как умереть? – пожал плечами Мако. – Пасть от выстрела или быть зажаренным и съеденным вагайя.

С этим трудно было согласиться. Результат, конечно, одинаков, но во втором случае процесс гораздо более мучительный.

– Они не всегда едят людей… – Мако помолчал, продолжая идти вперед, потом дополнил:

– Никто не может знать, что захотят вагайи. Может, съесть белого человека, может, взять его в племя как талисман или Просто пропустить и дать ему идти своей дорогой. Все в руках Бога.

– Ты же наверняка не веришь в нашего Бога, – сказал Генри.

– Зато вы верите…

С того момента прошло больше недели, но вагайи никак не проявляли себя.

Я держал на коленях заряженное ружье. Встряхнул головой, прогоняя сон, ударил себя с размаху ладонью по щеке, убив дюжину мушек. Немного помогло, но вскоре сон вновь попытался овладеть мной. Наконец мне удалось отогнать его и прийти в себя. Через час надо будить Генри, он должен сменить меня на посту.

По моей спине пробежал озноб. Я обернулся, и желудок подскочил, как мне показалось, к самому горлу, когда я увидел то, что скрывалось в чаще позади меня. Темень сельвы была усеяна, как небо звездами, блеклыми переливающимися огоньками. Они не казались красивыми и привлекательными. Такое лучше не видеть нигде. Мало что на земле могло бы показаться более отвратительным и чуждым человеку, чем энергия, исходящая от этих огоньков. Они завораживали и были способны высосать у слабого духом все силы. Конечно, они не могли причинить вред тому, кто выиграл поединок с черным богом Торком. Но все равно по моей спине будто поползли липкие, холодные и скользкие пальцы.

Огоньки эти были глазами гигантских змей – анаконд. Рядом с лагерем раскинулись душные, кишащие невиданными гадами болота. Их королевами и были анаконды. На этих громадных пресмыкающихся будто лежит печать иных реальностей, они случайные гости в нашем мире. Индейцы боятся их больше всего на свете и приписывают этим богопротивным созданиям магические свойства, для чего, возможно, имеют все основания.

Я стойко дотянул свою часть ночного караула и растолкал Генри. Тот жалобно простонал:

– Лучше сразу убей меня, жестокий инквизитор, чем предавать бесконечным пыткам.

– Потом отоспишься.

– В могиле? Ох, как тяжело! – Он присел к костру.

– Не засни.

– Никогда! – Генри так сладко зевнул, что меня одолели сомнения в его искренности, и я счел необходимым посидеть с ним несколько минут, пока он окончательно не очнется.

Поход по сельве, жуткий климат, нервное напряжение – все это порядком измотало нас. Если вагайи чувствуют себя здесь так же, как я сейчас, зачем им вообще приходить на этот свет? Впрочем, сельва – их дом, возможно, у них совсем иное мнение о прелестях местного климата? Лето в Париже показалось бы им лютым морозом, похлеще русской зимы.

С этой мыслью я и провалился в глубокий сон. Всю ночь меня мучили дурацкие сны, содержание которых я вряд ли вспомню. Помню лишь черное небо в крупных алмазных и рубиновых звездах под ногами и голубую чашу над головой. Я почему-то четко осознавал, что голубая чаша – это моя родная и вместе с тем какая-то иная планета. И я что-то должен решить. От этого решения зависит очень многое. Потом я лечу в самый центр расколовшегося на части и вращающегося мироздания в головокружительном калейдоскопе мироздания…

– Пора в дорогу, мой друг! – расталкивал меня Адепт.

– Все дороги ведут в Рим.

– Наша ведет в Абраккар. Я уверен в этом.

– А я – нет! – нахмурившись, произнес я. – Надоело!

– Останешься здесь?

– Хотелось бы. Устал… Хорошо, в дорогу.

Я перекрестил себя и наступил на горло своему раздражению. Сегодня я чувствовал себя гораздо хуже, чем вчера. Сколько еще мы сможем идти вперед? Сколько еще нас будут терпеть вагайя, ни на миг не выпускающие нас из поля зрения? Вот и сейчас они схоронились где-то за листьями и настороженно разглядывают нас. А мы даже не видим их. Один раз мне удалось проникнуть мыслью в убогое сознание одного из них, и я почувствовал страх, ожидание и любопытство. И еще побуждения охотника, который идет за дичью. Адепт тоже пытался разобраться своими способами в этой ситуации.

– Идет борьба, – заключил он. – Она вне нас. И даже вне сил Хранителя. Вокруг нас странные эфирные возмущения, готовые перерасти в бурю.

– Что это значит?

– Не знаю. Знаю лишь, что от этого зависит наша жизнь.

– Сколько нам осталось до цели?

– Пока есть силы – надо идти. Может, мы и дойдем.

Да, идти! Идти, пока не кончатся припасы, порох. Пока мы не свалимся замертво, и нас не проглотят эти вонючие болота, и наши тела не обовьют кольца анаконд. Идти, и все! Вперед! Под ногами хлюпает вода, рука устала рубить. Раз – вместе с веткой разрублено тело змеи, едва не ужалившей Адепта. Два – пополам развалилась огромная ядовитая лягушка… Я проделывал все это автоматически, не задумываясь. В сельве у человека нет времени на раздумья. Его спасает не изысканный ум, а быстрая реакция. Опять змея – не наступить бы. Хлюп – вода под ногами. Взмах руки – лиана перерублена. Вперед…

Сельва. Взметнувшиеся ввысь стволы деревьев с разветвленными корнями-подпорками, в которых живет всякая живность. Кора этих деревьев белая и гладкая на ощупь. Отяжелевшие ветви с зелеными бородами мхов и лиан, вьющихся побегов и самых разных растений образовывают свод, через который с трудом проникает свет, – жизнь на дне сельвы проходит в полутьме. Огнями вспыхивают орхидеи и огромные яркие цветы, которые не смог бы себе представить ни один цветовод-голландец.

Пальмы, кусты, бамбук, изредка попадались рухнувшие покрытые плесенью стволы деревьев. Иногда сельва расступалась, и глазу открывались обширные прогалины, залитые солнцем. Но там не было пути. Эти пространства, пожалуй, самое страшное из всего, что здесь есть, – болота с анакондами и лягушками, яд которых может убить человека моментально.

Сельва – многоэтажный дом: внизу живут причудливые крысы, дикие свиньи, выше – свирепые кошки, обезьяны. Птицы с ярким оперением, иные из них величиной всего с полпальца, у других же только клюв был длиной больше метра.

Мы шли и шли вперед. Монотонно. Привычно. Не думая ни о чем.

На эту мрачную проплешину мы вышли в конце дня. – Странноватое место – черная рыхлая земля, даже не влажная и жирная, а какая-то вязкая, и ни одного зеленого ростка, что совершенно невероятно в сельве. И еще – ощущение, будто стоишь на горячей плите. Хотя температура воздуха и поверхности земли здесь была такая же, как и в любом другом месте. Этот жар имел какую-то иную природу.

– Плохое место, – сказал Мако. – Надо быстрее уходить отсюда.

– Мако прав, – подхватил Генри, потирая шею. – Жар здесь поболее, чем в турецких банях.

– Стойте! – крикнул Адепт, застывая в неподвижности. Казалось, в этот миг он стал тяжелее и, подобно атланту, держащему небесный свод, врастает в землю.

– Камень брошен – жди лавины, – произнес он негромко.

В тот же миг из зарослей посыпались индейцы. Они были низкорослы, с наивными детскими лицами. Кроме набедренных повязок, на них не было никакой одежды. Их темные тела украшали разноцветные узоры, в основном сетчатые… В руках они держали натянутые луки, высотой больше их самих, с длинными стрелами и дротиками с костяными наконечниками, которые дикари обычно смазывают ядом.

– Не надо! – крикнул я, видя, что Генри потянулся к своему ружью. – Нам их все равно не одолеть.

– Может, испугаются выстрела? – спросил Генри.

– Не испугаются, – возразил Адепт. – Наверняка они уже видели ружья. Если ты выстрелишь, они просто убьют нас всех. Можно попытаться договориться с ними и купить их расположение.

Индейцы стояли молча. Мы вытащили из мешков несколько ножей, связки бус. Спасибо дону Марио, не новичку в этих местах. Он предвидел подобное развитие событий и посоветовал нам запастись всякой мелочью. Сейчас эти предметы могли спасти нам жизнь,

– Скажи им, Мако, что мы пришли с миром. В знак нашей дружбы мы дарим им эти вещи.

Я положил бусы и ножи на землю. Мако перевел мои слова. Вперед выступил индеец, ростом пониже, чем остальные, в его черных волосах мелькали седые нити, что свидетельствовало о более почтенном возрасте.

Он подобрал подарки, потом что-то затараторил на своем языке. Говорил он минут пять.

– Он сказал, – перевел Мако, – что белые демоны пойдут с ним. В поселке племени Большая Пальма будут решать их судьбу. Белым демонам нечего бояться. Их всего-навсего убьют, а может быть, оставят жить со всеми почестями в племени, поскольку белые демоны могут принести индейцам силу и счастье.

– С детства мечтал попасть на обед этим обезьянам! – воскликнул Генри и снова потянулся к ружью, но Адепт положил руку ему на плечо.

– Не надо. Мы идем с ними.

* * *

Хижины индейцев были похожи по форме на пчелиные ульи. У самой большой, которую отвели нам, круглосуточно стояла охрана, притом у одного охранника обязательно был подаренный нами нож, а у другого – моя шпага, которую я сдуру тащил через всю сельву. Дикари не знали права собственности, поэтому все наше оружие и снаряжение перекочевало к ним. Главный старейшина, тот самый седой индеец, теперь не снимал мою шляпу, у других старейшин на шеях висели отнятая у нас всякая мелочь. С мизинца Генри сорвали его любимое кольцо, от чего он едва не наделал глупостей. Когда пытались отнять гризрак, Мако, по просьбе Адепта, наплел, что эта вещь заключает в себе великое колдовство (так оно и было), убивающее непосвященных. После демонстрации фокуса с изображением, никто из индейцев на расстоянии двух метров не приближался к Генри. У меня даже создалось впечатление, что когда-то они видели нечто подобное. Правда, свободы у Генри после этого не прибавилось, но ему стали таскать всякие деликатесы, которыми не всегда баловали даже главу племени: копченых насекомых, жареное мясо, редкие фрукты, найденные где-то в глубинах сельвы.

Можно было попытаться бежать. Не думаю, что для нас было бы проблемой избавиться от охраны и под покровом ночи ускользнуть отсюда. Но без припасов и оружия смогли бы мы выжить в сельве? Да и погоня не заставила бы себя долго ждать. Пытаться здесь уйти от индейцев – сущее безумие. Нам оставалось лишь ждать решения своей судьбы.

Каждый день пребывания здесь можно было сравнить с ножом, который приставлен к горлу и постепенно все глубже вонзается в него.

– Дела наши осложняются, – сказал однажды вечером Адепт.

Мы сидели у хижины, наблюдая за тем, как индейцы пляшут вокруг грубо начерченного на земле изображения дикой свиньи и тычут в него копьями, тем самым призывая удачу в готовящейся охоте. Плясали они под барабан, по которому колотил низкорослый, толстый, с хитрыми и умными глазами человек неопределенного возраста, шаман духа Большой Пальмы, покровительствующей племени. На руке шамана красовался мой золотой браслет и отнятая у меня же пороховница.

– Почему дела осложняются? – осведомился я.

– Хранитель все крепче натягивает нить. Он уже почти здесь.

Меня будто что-то толкнуло в грудь. Я резко обернулся и увидел за деревьями силуэт черной птицы. Теперь пришла пора и мне во всей полноте почувствовать ее раскаленный и вместе с тем холодный взор. От него веяло пустотой и спокойствием, как от той пропасти, рядом с которой я очутился в ночь Черной Луны, когда стараниями Мудрых был вызван Торк. Тогда из объятий древнего бога мне удалось вырваться. Но сейчас дела обстояли куда хуже.

– Завтра испытание у дерева, – сдавленно произнес я.

– Думаю, Робгур как раз поспеет на него. И примет в нем самое деятельное участие, – заметил Адепт.

– И мы ничего не можем противопоставить ему?

– Я пытаюсь. Может быть, гризрак опять позволит нам оттянуть развязку…

Дикари ждали ночи половинной Луны, когда они общались с духом Большой Пальмы. И вот это время наступило. Приготовления начались с самого раннего утра. Нам принесли пищу, после чего индейцы тщательно закрыли вход в хижину. По их представлениям во время еды душа может вылететь у человека через рот, и, чтобы не дать ей улететь, нужно держать все выходы наглухо закрытыми. Если же приходится есть в походе, следует соблюдать множество ритуалов. Запрещено также смотреть на принимающего пищу человека, ибо, подсмотрев его душу, можно получить власть над ней. Я слышал, что в некоторых африканских племенах тот, кто видел, как ест король, предается жестокой казни.

Завтрак был чересчур обилен и разнообразен для этих краев.

– Похоже, они предпочитают есть белых людей, покрытых тонким слоем жира. Оно и понятно, я тоже люблю окорока, – не очень удачно сострил Генри.

– Ты слишком мрачен, – попенял ему я.

– Как пить дать – сожрут они нас. Ладно бы с голодухи, а то из-за каких-то своих глупых предрассудков. Меня как-то уже приговаривали к смерти в одном из милых уголков Азии. Однако это было простое четвертование. Но пойти кому-то на ужин – это уж чересчур! Нет, все-таки не верится, что человек может жрать человека. Для чего, им не хватает мяса обезьян?

– Дело не в пище, – произнес Мако.

– А в чем?

– Они считают поедание людей – вещью ужасающей.

– И чего?

– Они хотят устрашить духов своей жестокостью, чтобы заслужить их благосклонность.

– Мило.

– Не бойся, все будет нормально, – попытался успокоить Генри Адепт. Он был бледен, под глазами его залегли синие круги. Винер не спал всю ночь, ведя невидимую борьбу. И, по-моему, он проигрывал ее.

Я не ощущал страха. В одном человеке просто не может быть таких больших запасов его, чтобы обеспечить все ситуации, в которых мы оказывались за последнее время. Меня сковало оцепенение, равнодушие ко всему. Наконец-то мы встретимся со смертью. Нельзя столько времени играть с ней в прятки. От этой долгой игры жизнь становится бесцветной и пресной, все чувства перегорают.

Близился вечер, темнело.

Нас вывели из хижины, связали прочными веревками, изготовленными из лиан. Женщины, кроме старухи, несшей чашу с бело-зеленой жидкостью, остались в деревне, а мужчины с гиканьем тащили нас к месту суда. Часть индейцев была разукрашена в честь праздника затейливыми узорами. Нас покалывали в спину остриями копий, надо надеяться, не отравленными. Все это сопровождалось немелодичным, безобразным пением.

Вскоре мы очутились на небольшой поляне, очищенной от всякой растительности. В центре ее росла огромная пальма со стволом в несколько обхватов. Это было древнее могучее древо. Оно вобрало в себя силу веры и поклонения многих поколений индейцев этого племени. Нас усадили на краю поляны, сами дикари встали в круг. Песня, которую они завели, была еще менее благозвучной, чем предыдущая.

– По сравнению с воплями этих уродов то, что вытворял после бочонка рома боцман Люк на папашином корабле, звучало просто как пение ангельского хора, хотя его не раз обещали за подобное исполнение выбросить на корм рыбам, – скривился Генри.

– Ничего, – вздохнул я. – Скоро ты услышишь настоящий ангельский хор.

Адепт продолжал свою борьбу, сжав пальцы в кулак, прикрыв гризрак. Он еще на что-то надеялся. Между тем представление продолжалось.

Шаман приблизился к пальме и пал пред ней ниц, бормоча какие-то каркающие слова. Он был уверен, что в ней жил не только покровительствующий племени дух, но и души шаманов, его предшественников, Он знал, что когда он умрет, его дух тоже будет жить здесь, чтобы помогать людям племени, ограждать их от болезней, посылать им добычу, охранять от врагов и белых демонов.

И вот шаман поднялся, схватил копье и дротик, что-то прокричал диким голосом и начал изо всех сил колоть своим оружием воздух. Остальные индейцы последовали его примеру и яростно заработали дротиками. Они выглядели как толпа выпущенных на свободу буйных умалишенных, которым не нашлось место во французском приюте барона де Клербо – известного человеколюбца.

– Что они делают, черт возьми?! – не выдержал я.

– Они отгоняют злых духов, которые собрались здесь, чтобы помешать празднику, – пояснил Мако, тоже связанный и готовящийся разделить нашу участь, какой бы суровой она ни была.

После окончания сражения со злыми духами индейцы расселись в круг, и во всю силу загрохотали три барабана. Их монотонный стук отдавался по всему телу, взывая к дремлющим в нас первобытным силам.

Черная и шершавая, как обугленная ветка, старуха подошла к шаману и поднесла ему чашу. При этом она опустила глаза, чтобы ненароком взор ее не упал на Большую Пальму – женщинам воспрещалось смотреть на тотем племени.

Шаман принял чашу из ее рук. Нечто подобное я видел при вызове Торка. Многие ритуалы Орденов берут свое начало еще в первобытных временах, естественно, усовершенствовавшись за тысячелетия, отточившись, превратившись в острое и эффективное оружие. С Торком все обстояло намного хуже. Тогда передо мной предстало явное, концентрированное зло. В духе же Большой Пальмы, в самом ритуале индейцев не было четкой границы между добром и злом, Светом и Тьмой – они еще не разделялись в первобытном сознании этих людей, в их жизни, в силах, которые они призывали на свою голову.

Шаман сделал глоток из чаши, зажмурился. Потом опорожнил всю чашу, постоял мгновение, раскачиваясь из стороны в сторону, как дерево на ветру, после чего рухнул как подкошенный.

Прошло несколько минут. Барабаны не стихали. Я уже подумал, что шаман умер, но он конвульсивно дернулся и, изгибаясь, стал приподниматься с земли. Сейчас он был похож на больного, подверженного припадкам эпилепсии, – священники считают, что эти люди одержимы бесами. Он бился на земле и извивался так, что непонятно было, как выдерживают его кости, как не хрустнул позвоночник. И все это в такт барабанам.

– Сейчас дух дерева скажет ему, что делать, – пояснил нам Мако, бесстрастно ожидающий решения своей судьбы.

Но минута шла за минутой, а шаман все продолжал свой безмолвный танец,

– Очень долго, – сказал Мако. – Он давно должен был сообщить всем волю духа. Наверное, дух гневается.

Нет, дело было не в том, что гневается какой-то лесной дух. Вокруг шамана схлестнулись в поединке силы Света и Тьмы. Они бились с такой яростью, что я мог видеть это. Клубы едва различимого дыма вились вокруг Большой Пальмы. Дикари тоже разглядели их, и я понял, что индейцы не на шутку перепугались.

Прошло, наверное, около часа. Почти стемнело. Шаман продолжал судорожно извиваться. Человек не в силах выдержать такого напряжения. И наконец, шаман еще раз с трудом приподнялся, потом снова упал на землю, дернулся и замер. Вместе с ним замерли барабаны. Все! Поединок закончен.

Шаман, покачиваясь, встал, но ноги не держали его, и он снова упал. Никто даже не пошевелился, чтобы помочь ему. И вот шаман опять поднялся. Теперь было видно, до какой степени он измотан. Подняв руку, он забормотал что-то на своем языке. Когда он закончил, окрестности огласились громкими воплями индейцев, которые могли означать что угодно – ярость, радость, испуг, отчаяние.

– Что он сказал? – спросил я.

– Он сказал – Дух Большой Пальмы решил.

– И каково это решение?

– Белые демоны и индеец должны умереть. На огне

– Ну вот… Приехали! И когда же нас казнят?

– Прямо сейчас.

* * *

– Надо было все-таки в самом начале задать им хорошую взбучку, – проворчал Генри, исподлобья разглядывая темнеющую в полутьме груду хвороста – на нем предстоит обратиться в прах нашим телам, делам и надеждам.

Нас снова перенесли в деревню. Костер взметнется в самом ее центре,

– Это было бы бесполезно, – сказал я.

– Черта с два! Это все вы с вашими потусторонними соображениями. Когда дела обстоят так, что не остается никаких шансов на спасение, нет ничего разумнее безумного порыва.

– Вряд ли это нам подходило.

– У меня ничего не получается, – сказал Адепт. – Я все время пытаюсь ухватиться за цепь событий и хоть немного сдвинуть ее. Никакого результата. Хранитель надежно опутал нас,

– К чему суета перед лицом смерти? – замогильным голосом произнес Мако.

– Уж лучше бы помогли мне. – Генри крякнул и высвободил одну руку из пут.

Он снова задергался, пытаясь освободиться. Индейцы не обращали на нас никакого внимания. Наши охранники наблюдали за тем, как растет гора хвороста для костра. Горючее подготавливалось заранее, поскольку при такой влажности найти подходящее топливо для костра нелегко.

– Сейчас я освобожу вторую руку, – сказал Генри. – А потом шарахну по голове того, со шпагой, помогу освободиться вам, и мы устроим им тут такое…

Он уже почти осуществил свое намерение.

– Нхаба каба ма! – заорал ближайший к нам дикарь и стал жестикулировать.

Тут же на Генри навалилась целая толпа индейцев. Свободной рукой он сшиб с ног двоих, но больше ничего сделать не успел. Его снова спеленали да так, что он и пальцем пошевелить не мог. Была потеряна приятная возможность затеять перед смертью приличную драку.

– Интересно, нас поджарят поодиночке или всех скопом? – поинтересовался Генри.

– А как предпочел бы ты?

– Лучше поодиночке. Мне хотелось бы по-братски оплакать вас. Пусть даже эта скорбная обязанность затянется лет на пятьдесят. Я буду каждый День ставить вам по свечке.

– Не будешь. Даже перед тем, как предстать пред лицом Господа, ты продолжаешь без устали молотить своим длинным, как пастуший хлыст, языком, – вздохнул я.

– По-моему, с нами все-таки разделаются поодиночке.

Действительно, нас собирались жечь поодиночке. И начать они решили с… меня! Когда меня потащили к месту казни, я не выдержал. Не думаю, что этого стоит стесняться – большинство цивилизованных людей на моем месте повели бы себя еще менее пристойно.

– Отпустите! Отпустите, дьяволовы дети! Обезьяны! Я не хочу!

Почувствовав на лице дыхание огня, я тут же замолчал, закрыл глаза и стал ждать, когда придет адская боль. Она будет длиться недолго. Это, в конце концов, не так страшно, как объятия Торка или прохождение через вторые врата…

Прошла минута. Вторая. Боль не приходила. Потом я почувствовал, что меня снимают с шеста и несут к остальным пленникам.

Голова была пуста, в ней не оставалось ни одной мысли. Я только понимал, что смерть почему-то замешкалась. Надолго ли?

А потом я огляделся и в свете взметнувшегося костра увидел его. Он стоял перед шаманом и что-то говорил, а тот смиренно слушал его. Это было невероятно! Откуда здесь мог взяться высокий бледнолицый рыжеволосый человек в черной тоге?

Застывшая толпа дикарей пришла в движение. Индейцы подскочили к нам. Откуда-то в их руках появились чаши с прозрачной жидкостью. Я отказывался пить, но мне запрокинули голову и насильно влили в глотку обжигающее содержимое чаши. Голова пошла кругом. Последнее, что я услышал, были слова Генри:

– Эти животные отравили нас…

* * *

Первое, на что я обратил внимание, когда очнулся, это на давно позабытую прохладу. Было даже зябко. Я никак не мог разлепить веки. Когда мне это, наконец, все же удалось, я увидел перед собой слабо светящееся изображение бабочки с удлиненным человеческим лицом. Я попытался повернуть голову, виски пронзила острая боль. Потом я вспомнил все.

Страшно хотелось пить. Кто-то угадал мои мысли, и я увидел перед собой кубок с прозрачной жидкостью. Услышал слова, произнесенные женским голосом. В них было что-то знакомое. Где-то я слышал этот язык, правда, немного измененный. Додумать эту мысль я не успел. Сделав два глотка, снова провалился в небытие…

Проснулся я с ясной головой, без труда приподнялся на ложе, огляделся. Я лежал на каменном возвышении в большой комнате с низким сводчатым потолком, на котором была выложена мозаика, изображающая различные трансформации бабочек. Стены были расписаны яркими картинками, нарисованными будто вчера. На них – загадочные животные, странные предметы, пирамиды, похожие на те, что я видел в Египте восемнадцать лет назад. Комната освещалась не пламенем факелов или свечей. В центре ее пылал розовый шар ровным, немерцающим светом. Нечто подобное мне доводилось видеть в хранилищах Орденов.

Мебели в помещении не было. Царила прохлада, удивительно, что она возможна в самом центре сельвы. Хотя, вероятно, я уже на том свете? Может быть, так и должен выглядеть духовный мир, в который мы приходим, перешагнув порог земной жизни? Стоп! Не надо забивать голову глупостями. Конечно, мы на этом свете. Просто, нас в бессознательном состоянии принесли сюда. Куда сюда? Я надеялся вскоре найти ответ на этот вопрос.

Я не заметил в комнате ни окон, ни дверей – сплошные расписанные фресками и выложенные мозаикой стены. Чем-то все это напоминало мне древний храм. На полу стоял поднос (Боже мой, золотой!) с едой – мясом, фруктами, какими-то напитками. Я был изрядно голоден и набросился на угощение. Закончив с трапезой, исследовал комнату, каждый ее угол, и не нашел никакого намека на дверь.

Делать было нечего, и я стал ждать. При этом, как учил Адепт, пытался прислушаться к своим чувствам и ощущениям. Но это ничего не дало. Я ощущал лишь облегчение при мысли, что не сгорел на костре, и еще – страх перед неизвестностью. Кто бы мог подумать, что все так обернется. Я вспомнил появление рыжего в черной тоге. Он что-то приказал шаману, и тот послушался его. Что же должен был представлять из себя этот человек, если его слово было весомее воли духа Большой Пальмы, приговорившего нас к сожжению?

Интересно, день сейчас или ночь? Сколько времени прошло с момента нашей не свершившейся казни? Где сейчас мои друзья? Что с нами будет?

С легким шелестом часть стены с изображением змея, опутывающего серебристый стреловидный корабль без парусов, начал отъезжать в сторону. В комнату вошли трое. Рыжие волосы мягко струились по их плечам, бороды были коротко острижены, на их могучих фигурах красовались стальные, тускло поблескивающие панцири. Длинные синие рубахи, красные штаны и низкие синие сапожки придавали вошедшим театральный вид. На поясах висели короткие мечи. Один из бородачей жестом приказал мне следовать за ними.

Длинный коридор с вырезанными на камне письменами тоже был освещен вставленными в ниши розовыми шарами. Вскоре мы оказались в большом круглом зале с вырастающим из пола гранитным столом в центре. В зале было двенадцать двустворчатых золотых дверей, украшенных изображениями все тех же бабочек в разных стадиях развития.

На неудобных стульях со спинками в форме драконьих голов и ножками, напоминающими когти птиц, сидели мои друзья. Меня подвели к свободному стулу и бесцеремонно толкнули на него.

– Где мы и что здесь творится? – осведомился я.

– В настоящее время мы сидим здесь. Что творится? Мы сидим и выясняем именно это, – в обычной Для него манере разъяснил Генри.

Я еще больше убедился в том, что поток его красноречия не способно перекрыть ничто.

– Кто эти рыжие?

– Не имею никакого понятия, – пожал плечами Генри. – Знаю лишь, что лопочат они на языке, которому в детстве обучала меня мать.

– Что они сказали тебе на этом языке?

– Чтобы мы сидели тихо и ждали. И еще – они отобрали у меня гризрак.

Послышалось нежное пение незнакомого мне музыкального инструмента, то ли трубы, то ли рожка, звучал он издалека. Музыка была необычная, какая-то потусторонняя, нечеловеческая – такую музыку мог сочинить лишь тот, кто смотрит на человека с его радостями и горестями, с его любовью, ненавистью и страстями с заоблачных высот и холодно высчитывает его эмоции и порывы. В ней была притягательность и вместе с тем она отталкивала. Она вполне могла ввести в транс.

Музыка приближалась. Три двери медленно отворились. Из центральной вышла Королева.

Не знаю, кем она была на самом деле, какой ее титул, но она была одета, как королева, выглядела, как королева, держалась, как королева. Уверен, что ни один властитель в мире не сгодился бы ей и в подметки. Свет переливался и отражался от ее прозрачного, как стекло, красного плаща, который так соответствовал огню ее пышных, прекрасных волос. Ее белое платье украшал сложный серебряный узор из пересекающихся линий, на шее сияла бриллиантовая брошь с ладонь величиной. Но главное – не одежда и не стройная фигура. Главное – лицо. В нем не было надменности, презрения, высокомерия. В нем была власть. Она не была слишком молода или ослепительно красива. Но было в ней что-то, от чего невозможно оторвать глаз.

Из двух других дверей вышли рыжеволосая, молодая, довольно привлекательная женщина и седовласый старик, сгорбленный, но все еще крепкий. Оба они были одеты в синие плащи с белым подбоем и черные хитоны, на их шеях светились украшенные драгоценными камнями золотые повязки. Трубы выдали забористую трель и заглохли. Распахнулись остальные двери, и из них вышли вооруженные воины, похожие на тех, которые привели меня сюда. В их руках были арбалеты.

Мы невольно встали, когда трое приблизились к столу. Мы поклонились, они ответили небрежными взмахами рук. Королева что-то сказала, и Генри перевел:

– Она приглашает нас присесть. Мы снова уселись в кресла.

– Кто вы такие? – спросила Королева, голос у нее был низкий и певучий, казалось, можно провести по нему рукой и ощутить мягкость бархата. По-испански она говорила без малейшего акцента.

Мы представились. Вряд ли наши имена ей что-то сказали.

– Что вы делаете здесь?

– Мы бы тоже хотели это знать, – ответил я.

– Что вам нужно в сельве?

– Как и все путешественники, мы ищем новые земли, новые знания.

– Обычно за вами, путешественниками, ищущими новые знания, приходят конквистадоры с мечами и кострами.

– Только не за нами, – возразил Адепт.

– Мы этого не знаем. Есть нечто, позволяющее усомниться в ваших словах. Откуда у вас это?

Королева сделала знак, и один из воинов принес гризрак и положил его на стол.

– Это гризрак. Он достался мне от матери и отца, – отозвался Генри. – Рассказывай.

Генри выложил все без утайки.

– Понятно. Ты сын Лерни, дочери Гарбо – верховного жреца, вождя тасманов.

Генри подался вперед и взволнованно произнес:

– Что вы знаете о моей матери? О тасманах?

– Много веков тасманы были нашими помощниками и слугами. Когда-то их могущественное племя занимало большие пространства. Но ненасытные завоеватели все дальше и дальше вытесняют их. И мы не можем их защитить. Века уходят, и наше влияние на внешний мир все слабее.

– Она жива?

– Верховная жрица Лерни ушла в следующее воплощение.

– Ох, – Генри вздохнул и понурился. – Не успел.

– Вряд ли это зависело от вас, – сказала Королева. – Но что было, то ушло навсегда, и нет ему возврата. Нас волнует вопрос: что делать с вами?

– Не думаю, что они нам нужны. Они должны погибнуть, – произнесла рыжеволосая девушка.

– Ты не права, – возразила Королева. – Мы любили Лерни, и она могла рассчитывать на то, что мы в трудный момент окажем помощь ее сыну. Кроме того, гризрак не мог появиться здесь просто так. Он никогда и нигде не появляется просто так,

– Это правильно, – согласился старик.

– Они опасны. Притом очень опасны! – продолжала настаивать девушка. – Вы не согласны с этим?

– С этим трудно не согласиться, – кивнула Королева.

– Да, это так, – кивнул старик.

– Почему это так? – возмутился Генри. – Да безопаснее нас нет ни одной твари в этой зеленой преисподней, именуемой сельвой!

– За вами тянется черный след, – сказала Королева. – Вы связаны со злом. Вы опасны.

– Но мы не есть зло, – произнес Адепт.

– Вы не зло. Но вы несете угрозу, и связанное с вами зло может прийти за вами.

Она все чувствовала. Все знала. Она была колдуньей, и в ней билась живая вселенская сила.

– Они должны погибнуть, – еще раз повторила девушка.

– Несомненно, – сказала Королева.

– Никто не должен знать об этой обители, поэтому они должны умереть, – заключил старик.

– О Дева Мария! – воскликнул, обернувшись ко мне, Генри. – В который раз после того, как я связался с вами, мне выносят смертный приговор.

– Такова жизнь того, кто ступает по слабо натянутому дрожащему канату. Его мотает из стороны в сторону. Каждый шаг – это шаг навстречу предначертанию. Если ты избран, то за тебя ведут бой Свет и Мрак. И как легко под их порывами рухнуть вниз, – сказал Адепт.

– В этот раз смерть настигла вас, – вмешалась девушка.

– Может, и так. Но не все так просто, Аденла, – осалила ее Королева.

– Кто вы такие, что хотите лишить нас жизни, даже не пытаясь выяснить, есть за нами вина или нет? – воскликнул я.

– Мы те, кто хранит… те, кто наблюдает… те, кто ждет, – сказала Королева. – Мы были здесь еще до расцвета государства атлантов. Мы видели гибель их материка. Мы храним такие знания и такие предметы, которые, возможно, способны обрушить Землю на Солнце.

– И все же вы не можете защитить своих слуг от белых завоевателей, – заметил Генри.

– Не можем. Мы – Хранители, а не воины.

При слове «хранители» меня продрал мороз по коже.

– Мы почти не умеем пользоваться сокровищами, которые охраняем. Они созданы не нами. И не для нас. Некогда мы были сильны и наша власть простиралась далеко. Великие правители Атлантиды слали нам богатые дары. Потом мы царствовали над этими краями. Но в суете и власти нет смысла. Нам хорошо и здесь. Нам не приходится думать о хлебе насущном. Мы можем спокойно наблюдать за тем, что происходит на Земле: как сталкиваются в кровавых побоищах армии, как воюют народы, деля неизвестно что, как умножается количество зла и тяжким грузом ложится на планету. Как умирают люди от чумы, как сотрясают твердь землетрясения и погребают города под лавой вулканы. И… и как сражаются уже не одну тысячу лет великие Ордена, использующие опасные, могучие силы.

Дыхание мое перехватило.

– Да, Аденла, эти двое – великие посвященные Ордена Ахрона. Поэтому бесполезно убивать их ради обеспечения тайны – в их библиотеках скрываются знания и о нас. К тому же им известно, что путь сюда закрыт и никакой демон не сможет распахнуть двери наших убежищ.

Аденла удивленно посмотрела на нас, будто увидела впервые, старик озадаченно погладил свои седые усы.

– Как ты узнала все это? – спросил Адепт.

– Разве это трудно? – вопросом на вопрос ответила Королева.

– Трудно.

– Хранители сокровищниц появились на Земле еще тогда, когда Орденов не было и в помине. Нам ли не видеть за одеждами суть?

– Все-таки, я думаю, они должны умереть, – с завидной твердостью настаивала девушка.

– Их можно отдать на попечение тасманов, – предложил старик. – Индейцы выведут их из сельвы.

– Мы нарушаем закон, Улла, – напомнила Аденла Королеве. – Но последнее слово за тобой.

– Мне надо подумать.

– Вы – Хранители сокровищниц. Ты ждешь тех, кто должен прийти за ними, не так ли? – спросил Адепт.

– Ты прав, посвященный.

– Вы ждете иглинов. И вряд ли дождетесь их. Они мертвы. Их потомки забыли о былом величии. А если кто и помнит – разве захочет он идти сюда?

– Наверное, в этом ты не прав. Но даже если и прав, это ничего не меняет.

– Я пришел за ключом в Абраккар. Королева вздрогнула. Старик провел трясущейся рукой по лицу. Аденла сжала кулаки.

– Мне не нужны остальные сокровища. Я пришел за ключом. И я получу его.

– Ты имеешь право?

– Имею.

Повисло напряженное молчание.

– Хорошо, увидим! – Королева положила гризрак на стол и хлопнула по нему ладонью.

И тут же из ее ладони хлынул желтый свет, озаривший все вокруг, добравшийся до самых отдаленных уголков зала. Этот свет резал глаза. Адепт вытянул руку, и свет начал стягиваться к ней, а потом раскололся, как раскалывается витраж, с грохотом обрушился на камни, брызнул разноцветным стеклом. Аденла, с ужасом смотрела на это; старик, закрыв глаза, откинулся на спину, и пальцы его сжали до белизны повязку на шее. Королева сидела выпрямившись, и свет лишь выгодно подчеркивал ее величественную красоту. В глазах королевы светилась радость. Такая радость бывает в глазах людей, идущих навстречу буре…

* * *

Три дня пироги шли по петляющей реке, в мутной воде которой таились тысячи кайманов. После прохлады подземелья Хранителей сокровищниц мы снова окунулись во влажную жару. Путешествовать по реке было намного приятней, чем рубить мачете лианы и цепкие побеги и ждать, когда на тебя сверху свалится ядовитая змея. Нас сопровождали бородатые рыжие воины, вооруженные мечами и арбалетами. Мы размещались на пироге, напоминающей небольшой корабль с кормовой надстройкой, где находились покои Королевы.

Мы часами беседовали с Уллой. Она была прекрасно осведомлена о делах внешнего мира. Иные страны, горы и леса, дворцы и лачуги – всюду могло проникнуть всевидящее око Хранителей сокровищниц. Магия здесь ни при чем. Все заключалось в хитроумном использовании законов материального мира, в достижениях науки ушедших цивилизаций.

– Вы находитесь на своем посту не один десяток тысячелетий, – говорил я, сидя в каюте Королевы вместе с ней, Адептом и Генри.

– Это правильно.

– Почему? Что дает вам силы нести такой крест? Зачем это вам нужно?

– Мы застыли, замерли. Вам кажется, что вы похожи на нас, что вы такие же, как и мы. Но вы незнакомы с нашим миром. У нас все по-иному. Люди стремятся к новым горизонтам, к новым знаниям. Увы, все, что они откроют и создадут, все, чего достигнет их гений, было уже когда-то достигнуто и наверняка скрыто в наших сокровищницах. Думаю, вряд ли бы вы поняли нас, если бы узнали получше. Вас влечет агрессия, жажда развития. Вы в плену бурной деятельности. Вы торопите время. Мы же равнодушно смотрим вслед уходящим годам. Нас поддерживает Спираль Этгорма – провал в ткани дней.

– Что такое Спираль Этгорма?

– Вам вряд ли нужно знать это – не всякое знание облегчает жизнь. Мы почти не меняемся. Поколение уходит за поколением. Однако то, что было тысячу лет назад, для нас все еще рядом, как будто прошел всего лишь день. Мы за высокой неприступной стеной, внутри которой теми, кто сделал нас Хранителями, установлен особый порядок. Для них время не было проблемой. Это были дети иглинов.

– Но в этом нет смысла. Можно прождать еще десятки тысяч лет. И еще. Вы не выдержите бесконечного ожидания. Земля меняется. Кто знает, может, когда-нибудь и эти места перестанут быть надежным убежищем.

– Тогда мы уйдем в глубь земли и укроем все входы. Пока мы в Спирали Этгортма, нам ничего не угрожает.

– А скука, бессмысленность?..

– Их нет. Я же говорю: вы не сумеете понять нас, – улыбнулась Улла.

– Вам никогда не хотелось презреть долг и оставить ваш мир?

– И что дальше? Мы не можем просто раствориться в человеческом океане, подобно ручью, впадающему в Атлантику. Для этого мы слишком мудры. Мы не можем принять сторону Света в борьбе со злом – мы не любим борьбу. К тому же свет это не только добро. Мы не можем принять и сторону Зла, мы не любим зло, хотя и там не только мрак. Мы не можем снять печать с хранилищ – в грубых руках это наверняка привело бы к хаосу и разрушению, невиданным доселе.

– Сколько это будет продолжаться?

– Не знаю. Возможно, мы переживем многое. Увидим, как возникают и рушатся несокрушимые державы, как человечество поднимется в небо и опустится в глубины океанов, откроет дверь в тысячи миров. Может быть, мы увидим миг, когда перестанут существовать великие Ордена. Мы будем смотреть на все это, пока не придут потомки иглинов. И тогда мы распахнем сокровищницы перед ними. А может быть, придут потомки курусманутов, и тогда нам придется эти сокровищницы уничтожить.

– Иглины мертвы.

– Не все. Кто-то наверняка перешагнул через Пропасть времен. Они придут… Но пока мы в Спирали Этгортма. И никто не может помешать нам выполнять свой долг.

… На пятый день мы сошли на берег. Идти в сопровождении большой группы людей, прекрасно знающих дорогу и умеющих ладить с сельвой, было, конечно, гораздо приятнее, чем тащиться неведомо куда, без всякой надежды достигнуть цели.

После однодневного перехода и ночи в сельве мы вышли к назначенному нам судьбой месту. Зеленую ткань сельвы прорвал резко уходящий вниз огромный разлом. Наш отряд стоял на его краю, внизу, на километровой глубине, виднелись нагромождения серых скал, к которым не пристала растительность. Дальше темнела гладь озера. После кишащей жизнью сельвы это место казалось пустым и зловещим.

Королева завороженно смотрела вниз, на ее губах блуждала улыбка, ветер играл ее рыжими волосами. Она протянула руки вперед и шагнула к краю пропасти. Испугавшись, что Улла сорвется, я невольно двинулся к ней, но она застыла, вытянув руки и ощупывая ладонями тонкие, струящиеся снизу потоки.

– Мы пришли, – произнесла Королева, улыбка не сходила с ее лица.

– Что дальше? – спросил я.

– Дальше вам идти одним. Если этот путь предначертан вам, вы без труда найдете его.

– Найдем, – кивнул Адепт.

– Мы будем ждать вас. Если вы не сможете добыть ключ, вы умрете. Таков закон.

– Мы добудем его, – сказал Адепт.

– Возьми это. – Королева протянула Адепту гризрак.

Он опустил его в карман, потом обернулся к Генри:

– Мы идем в такое пекло, что все происшедшее с нами раньше, боюсь, покажется лишь легким моционом. Ты можешь остаться со своим народом. Или вернуться в большой мир с золотом – уж его-то здесь предостаточно.

– К сожалению, в результате долгого общения ваше сумасшествие заразило и меня. Я тоже иду.

– А ты, Мако? Тебе-то уж вряд ли захочется бросить вызов целой орде демонов.

– Я готов бросить им вызов. Но, боюсь, что буду только мешать вам. Я остаюсь с тасманами.

Снова мешки на плечи – ив дорогу, с ношей на плечах. Нам вернули почти все наши вещи, кроме моей шляпы и пороховницы. Адепт двигался вперед уверенно. Ноги скользили по влажным камням скал, из-под каблуков вырывались булыжники и летели вниз, вызывая порой камнепады. Эту дорогу нельзя было назвать безопасной, но мы упорно штурмовали ее, зная, что обратного пути для нас нет. Во что бы то ни было мы должны раздобыть ключ.

Стоящий на краю обрыва отряд вскоре скрылся из нашего поля зрения. Мы пробивались сквозь такую мешанину камней и обломков скал, что казалось, будто по этим местам лет сто ежедневно били из крупнокалиберных орудий. Постепенно спуск становился более пологим. Из растений здесь были в основном цепкие колючие кустарники и маленькие, на высоких стеблях, желтые цветы. Несколько раз я видел, как за камнями скользили какие-то животные. Однажды из норы выглянула голова крупной, метра два длиной, ящерицы. В провале все-таки была жизнь, но совершенно иная, чем в сельве, по сравнению с той – слишком жалкая и хилая. Виной всему это место. Бывают такие места, которые не любят животные, где плохо растут злаки и деревья, где у человека спирает дыхание и начинает раскалываться голова от боли.

Когда-то здесь все-таки жили люди. Что-то притягивало их сюда. Глаза из черного полированного гранита на лишенном носа лице серой пятиметровой, вросшей в землю головы смотрели куда-то вверх, в небо. За этой странной вехой начиналась дорога. По сторонам ее время от времени попадались фигурки древних божков, похожих на тех, которым поклонялись инки до прихода белого человека. Местами дорога была завалена глыбами и каменным крошевом, но идти по ней было гораздо веселее и легче, чем пробираться по скалам и откосам.

Мы шли молча. Состояние у всех было какое-то подавленное. До цели оставалось не так далеко, столько уже пройдено, столько пережито, но мне вдруг захотелось повернуть обратно. Мне показалось совершенно нелепым, что я иду за каким-то мифическим ключом, чтобы проникнуть в какой-то Абраккар, в который десятки тысячелетий никто не мог попасть. На душе вдруг стало жутко и тоскливо.

– Смотрите! – воскликнул Генри. – Какое же это старье!

Слева от нас среди скал вырастал мрачный уступчатый храм с толстыми, в несколько обхватов, колоннами, на которых были вырезаны изображения сумрачных, с искаженными лицами идолов. К нему вели гранитные ступени.

– Давайте посмотрим, – предложил я.

– Зачем?

– Интересно же, что это такое?

Мы поднялись по ступеням и остановились перед широким проходом. За ним на гранитном полу лежал человеческий череп.

Мы вошли в храм. Откуда-то сверху били острые клинки солнечного света, сходившиеся на алтаре, на котором высилась статуя безобразной птицы, сцепившейся в поединке с кайманом. Скульптура была исполнена с потрясающей экспрессией и выразительностью!

– Ничего подобного не видел, – сказал я.

– Наверное, это один из древнеиндейских культов, – предположил Адепт.

– А может, еще древнее.

– Э-э-эй! – крикнул Генри, и звуки его голоса прокатились, отражаясь от стен. Я хотел остановить его, предчувствуя недоброе, но не успел. На нас навалилась тьма.

Я лишь успел заслонить лицо рукой и выругаться, не понимая, что происходит вокруг. Будто легионы Вельзевула ринулись на нас.

– Бежим! – крикнул Адепт.

Закрывая лицо руками, я бросился вон из храма. Несколько летучих мышей последовали было за нами, но дневной свет отпугнул их. Я отряхнулся, извлек из складок одежды пищащий комок и с отвращением отшвырнул его прочь. Руки и шея были искусаны.

– Эти твари питаются кровью, – как ни в чем не бывало заметил Генри.

Наконец мы добрались до места, где дорога обрывалась. Снова пришлось карабкаться по камням и скалам. Это было достаточно утомительное занятие, и мы несколько раз останавливались на привал. Солнце уже садилось, когда мы преодолели последний отрезок пути. Отсюда все было видно как на ладони.

Я застыл в изумлении. В последнее время меня мало что могло удивить. Но то, что открылось взору, способно было удивить и тех, кто отвык удивляться.

Метрах в пятистах от нас, на ровной круглой черной площадке, возвышалась металлическая пирамида идеальной формы. Лучи солнца играли на ее полированной белой поверхности.

– Это то, что мы искали, – сказал Адепт. Мы стояли, не в силах отвести взгляд от совершенного творения.

* * *

Я видел великие египетские пирамиды. Время запечатлелось в их обветренных камнях, в стершихся письменах, в изъеденном ветрами пустыни задумчивом лице Большого Сфинкса. Наша пирамида была раза в три ниже пирамиды Хеопса, и на ней не видна была печать времени. Можно представить, как из скалы вырубили Сфинкса, как десятилетиями возводилась большая пирамида. Но как появился на свет этот огромный кусок металла, совершенно гладкий на ощупь, на котором за десятки тысяч лет не возникло ни одной царапины? Это превосходило все, что было создано и, может быть, даже то, что будет создано человеком в будущем.

Я гладил пальцами металл, и меня захлестывала волна восхищения.

– Кто бы мог подумать, – небрежно проронил Генри, – что в этой захудалой каменоломне приютилась такая уютная хижина.

Над пирамидой нависали скалы, земля вокруг была усеяна громадными обломками, но ни один камешек не лежал на черной площадке. На ней не было даже пыли. Это поражало не меньше, чем сама пирамида.

На совершенно ровной поверхности пирамиды не было ничего, что говорило бы о наличии дверей.

– Как мы в нее попадем? – спросил Генри.

– Думаю, у нас это получится, – ответил Адепт. – Дай сообразить.

– Хорошо, если бы это получилось, – вздохнул Генри. – Иначе наши друзья выполнят обещание и снесут нам головы.

Адепт обошел вокруг пирамиды, молча постоял, положив руку на металл.

– Может, постучаться, – сострил Генри.

– Не думаю, что нам откроют, – в тон ему произнес я.

– Идите сюда, – кликнул Винер.

На черной площадке с трудом можно было различить чуть более светлый круг двух метров в диаметре. Адепт встал внутрь него и потребовал, чтобы мы последовали его примеру.

– Положите руки мне на плечи. Без моей команды не делайте ни единого движения и молчите.

Мы выполнили это требование. Адепт взмахнул рукой, с его ладони вспорхнула бабочка. Она быстро увеличивалась, и через минуту взмах ее сияющих крыльев накрыл нас. Мороз охватил меня, жуткий и неестественный в этой тропической жаре. А потом наступила тьма.

Мы стояли, положив руки на плечи Адепта. Ничего не было видно, однако вскоре глаза стали привыкать к темноте. Кажется, мы оказались на маленькой плоской площадке внутри большого шара. Воздух был свеж и чист. Было довольно прохладно.

Что нам тут делать? Куда идти? У меня появилось ощущение, что мы угодили в мышеловку. Хотелось сказать об этом вслух, но я помнил приказ Адепта держать рот на замке.

– Сверка проведена. Доступ установлен. Три объекта с единым вероятностным и информационно-энергетическим алгоритмом.

Скрежещущий металлический голос звучал, казалось, внутри меня. Задумавшись, я не успел сообразить, на каком языке произнесены эти слова. Скорее всего на моем родном, немецком. Я был уверен, что слова эти не исходят от человека или какой-либо тонкой сущности. С нами говорила машина – страж пирамиды. Смысл этих слов ускользал. Я понятия не имел, о чем именно здесь говорилось, и вместе с тем слова эти, являвшиеся полной абракадаброй, вызывали во мне какие-то забытые ощущения и воспоминания. Мне казалось, что когда-то я владел этими загадочными понятиями. Когда и где это было? Или только еще будет?

– Доступ объектам открыт. Вероятностная линия равна единице.

Тьфу на тебя, сатана!

Внезапно на нас обрушился поток света. Я прикрыл глаза. Открыв их, снова зажмурился. И сердце мое екнуло. Мы стояли на синей ленте, уходящей серпантином вверх. Внизу чернела только что оставленная нами площадка. Лента висела в воздухе без единой опоры.

– Святые угодники, я был не прав, когда пренебрегал молитвами, – вздохнул Генри.

– Нам наверх, – произнес Адепт.

Первые шаги я делал с величайшей осторожностью. Мне казалось, что лента не выдержит нашего веса и рухнет вниз. Я понимал, что пустота под ногами всего лишь иллюзия, но все мое существо восставало против этого.

Мы прошли до конца ленты и остановились.

– Что теперь? – спросил Генри. – Ух ты…

У меня тоже упало сердце, когда Адепт сделал шаг в пустоту. Потом еще один. Святые ходили по воде. Винер спокойно шел по воздуху.

– Идите за мной.

– Не хотелось бы, чтобы мне сейчас понадобились крылья, которых у меня, к сожалению, нет, – сказал Генри и сделал шаг вперед. – Прекрасно. Моим старым костям не понравится, если хозяин сбросит их с такой высоты.

Я тоже двинулся вперед и очутился на твердом полу. Послышался режущий уши вой. Я в испуге отступил обратно на казавшуюся теперь твердой, надежной, устойчивой дорожку, однако наткнулся спиной на невидимую стену. Дорожка исчезла.

Голос в моем сознании снова заскрежетал, произнося какие-то малопонятные слова:

– Объекты в пространственной ловушке. Повторная идентификация.

Я дернулся от боли, пронзившей все мое тело. Невидимый доселе пол под нашими ногами начал проявляться сеткой пересекающихся желтых и красных полупрозрачных струй. Боль со всего тела сошлась в висках и стала совершенно невыносимой. А потом вдруг она исчезла. Голова была ясная, мысли четкие. Окружающее воспринималось обостренно, казалось, я мог ощутить взмах крыльев мухи в трех метрах от себя.

– Идентификация произведена. Доступ открыт… Доступ открыт… Доступ открыт…

Голос замолк. В нескольких метрах от нас возник дымчатый столб, внутри которого пылал небольшой, размером с ладонь, предмет.

Адепт шагнул вперед и протянул руку. Предмет этот мягко опустился ему на ладонь Дымчатый столб исчез.

– Это ключ к Абраккару!

Это был… Нет, трудно найти слова для описания этого предмета. Если в целом очертить его форму, то она была бы близка к разрезанному наискосок кубу. На самом деле это было невероятным переплетением углов, вписанных друг в друга геометрических форм, светящихся узоров, просвечивающих через полупрозрачный материал. Глаз терялся в этих линиях, они завораживали. Казалось, если разгадать эти узоры, постигнешь нечто важное, необходимое человеку, и сознание твое проникнет в непостижимые и недоступные глубины бытия. Но разобраться в этих узорах человеческому разуму не под силу… Эта вещь поражала воображение гораздо больше, чем пирамида и все чудеса, которые мне довелось повидать. Это был не только ключ к Абраккару. Это был ключ от других миров.

– Здесь только половина ключа? – спросил я.

– По-моему, да, – ответил Адепт.

– Где же вторая половина? Здесь?

– Нет… Я не знаю, где она. Но узнаю. Главное, одна его часть в наших руках.

Опять послышался скрежещущий голос. Он сотрясал меня:

– Внимание! Вероятностные линии трех однородных объектов и ключа совмещены. Хранилище переводится на длительную консервацию… Внимание, подготовка к консервации начата. До начала консервации остается три минуты.

– Что сие означает, друзья мои? – спросил Генри. – У пропитого палача, который с топором в руке пришел пожелать тебе вечного покоя, голос милее и приятнее.

– Это значит, что нам надо убираться отсюда и побыстрей, – произнес Адепт, опуская ключ в карман.

– Убираться? Куда?

– До начала консервации… – не успокаивался голос.

Что это за слово такое, какое оно имеет к нам отношение? Опять какой-то оттенок воспоминания коснулся меня.

Сеть из огненных струй под ногами исчезла. Но не было и синей ленты. По скалам вокруг пирамиды прокатилась волна. Трещина прошла по большой глыбе, и она рухнула с высоты на черную площадку. Вслед за ней посыпались и другие. Кусок скалы летел прямо на нас, но в нескольких метрах раскололся и заскользил по невидимому склону пирамиды.

– Они погребут нас! – воскликнул Генри. – Наши родственники сэкономят на рытье могил. Эти скалы будут нам памятником. Ух!

Еще один кусок обрушился в нашем направлении и заскользил вниз.

Мы заметались, пытаясь найти выход, но везде натыкались на невидимые стены.

– Пирамида проваливается в ад! – закричал Генри.

Действительно, пирамида проваливалась под землю. Ее основание – черная площадка – на глазах вдавливалась в грунт.

– Нам не выбраться! – воскликнул я с отчаянием, которое может быть у человека, одолевшего длинный путь и погибающего на последнем метре.

– Будь ты проклята, чертова махина! – крикнул Генри.

Перед нами взметнулся столб огня, такой яркий, что пришлось сощуриться и заслонить ладонью глаза. В таком пламени самый стойкий металл должен потечь, как весенний ручеек.

– А вот и геенна огненная, – усмехнулся Генри.

– Дайте мне руки! – крикнул Адепт. – Делайте то, что я говорю!

Мы послушно протянули ему руки. Адепт изо всей силы сжал их, вздохнул поглубже и произнес:

– Вперед!

Он шагнул в огонь, увлекая нас за собой. Последнее, что я услышал, был леденящий душу вой. Это выл Робгур, упускающий свою добычу…

* * *

На землю, кружась, опадали бронзовые листья. Осень надежно обосновалась здесь. Дул прохладный ветер. Вскоре ветки деревьев оголятся, придет время снега, холодов, скуки. Настанет зима.

Желтый осенний лист – откуда ему быть в сельве? Неоткуда. Мы больше не в Америке. Мы стояли на поляне, которая, судя по всему, находилась в Европе или Азии.

– Где мы? – осведомился я.

– Не знаю, – ответил Адепт.

– Что за дьявольская рука забросила нас сюда? – воскликнул Генри.

– Понятия не имею.

– Как нам отсюда выбираться?

– Мне известно столько же, сколько и вам, – отрезал Адепт.

– А все-таки где мы? – упорствовал я.

– Есть несколько предположений, но они нуждаются в проверке. Пока ясно одно: нас зашвырнул сюда таинственный механизм иглинов. Если бы сейчас мы не были здесь, то отдыхали бы в пирамиде, покоящейся неизвестно на какой глубине под землей. Вряд ли мы смогли бы выбраться оттуда.

Нет, к чудесам невозможно полностью привыкнуть! Только миг назад мы были в одном месте и вдруг сразу очутились за тысячи миль от него. Одно дело знать, что такие вещи возможны, и совсем другое – испытать это на себе. Генри же вообще не имел представления о подобных вещах – тут вполне можно лишиться рассудка. Но он держался прекрасно, только в глазах его горел какой-то бешеный огонек.

– Думаю, нам не стоит здесь задерживаться, – произнес Адепт. – Необходимо найти людей и разузнать, куда нас забросило.

– Люди сами найдут нас! – произнес Генри, прислушиваясь к отдаленным звукам – топоту копыт и лаю собак. Вот тонко пропел рожок. Звуки быстро приближались…

И тут появились они. Зрелище это завораживало. Их было человек тридцать. Слуги в кожаных одеяниях, господа в дорогих камзолах, явно не приспособленных для дальних путешествий, солдаты в шлемах, панцирях, с мечами на перевязи. Звенело оружие, фыркали лошади, рвались с цепей охотничьи поджарые псы. Пропела, выведя длинную трель, труба.

– Неважные наши дела, – прошептал Генри.

– Почему? – спросил я.

– Не нравится мне этот петух. У таких птичек железные клювы и острые шпоры. – Генри глазами указал на главного в отряде.

То, что это именно его отряд, было видно сразу. И не только потому, что он был одет в роскошный камзол и закутан в плащ, отделанный мехом горностая, а пальцы его унизаны перстнями. И не только из-за того, что его черный, с белой гривой конь выделялся среди других статностью и породой. И не только потому, что вокруг него вились льстецы с угодливыми лицами, что-то нашептывающие ему на ухо. От него исходил запах власти. Не величественной и справедливой, как от Королевы Уллы, с которой мы расстались всего лишь несколько часов назад. Это был запах жестокой, отвратительной власти над телами и душами подданных.

– Опять браконьеры в моем лесу? – крикнул он. – Ну наконец-то, друзья мои, у нас будет развлечение.

Говорил он по-французски, но у него был немного странный выговор, не совсем обычное построение фраз – что-то знакомое, но я не мог понять, что именно.

– Вы ошибаетесь, – возразил я. – Мы случайные путники.

– Ха, путники! – Он махнул рукой, и один из слуг спустил собаку.

Теперь я мог рассмотреть, что это были не просто охотничьи псы. Это были злобные твари, по-моему, голодные. Ярости их могли бы позавидовать волки, у которых две недели не было ничего в желудке.

Мерзкая зверюга мчалась на меня огромными прыжками. Я выхватил шпагу, готовый пронзить ее насквозь или погибнуть, когда ее клыки сомкнутся на моей шее. Вот нас разделяет уже три шага. Два… Теперь не зевай, Эрлих, коли и руби наверняка!

Собака упала на землю. Это слуга натянул поводок, а потом с криком оттащил ее от меня.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся господин; в его глазах плескалось чем-то знакомое мне злобное безумие, а от его улыбки веяло могилой. – Испытанная шутка…Это большая удача, что вы здесь. Обычно мы охотимся на оленей. Иногда на крестьян, которые по скудоумию своему решаются забрести на мои земли… Пошла! – Он махнул рукой, и следующая собака сорвалась с места.

Я отступил на шаг, сжимая эфес шпаги. И опять, не добежав до меня нескольких метров, свирепый пес растянулся на земле.

– Вся занимательность сего занятия в том, что жертва не знает, когда поводок, наконец, будет отпущен.

– Мы – мирные путешественники. Мы идем своей дорогой! крикнул Адепт. – Отпустите нас, господин.

– Вы зашли в мой лес.

– Но есть же какой-то закон! – возмутился Генри.

– Здесь мой закон. И я решаю, кому жить, а кому умереть. Взять их!

Всадники устремились к нам. Я поднял шпагу, готовый унести с собой в могилу пару негодяев. Но они не спешили биться с нами в рукопашной. Они окружили нас, и я увидел, что на нас нацелены стрелы луков и арбалетов.

– Бросьте оружие! – приказал белобрысый франт на гнедой лошади.

Нам ничего не оставалось, как подчиниться.

Нас связали веревками и потащили за лошадьми, как пленных сарацинов, при этом награждая чувствительными тычками. Один раз я упал, и меня несколько метров протащило по земле. Изогнувшись, я сумел вскочить на ноги, мне, повезло, поскольку всадник не имел никакого желания останавливаться и ждать, пока я поднимусь. Похоже, ему было все равно, довезет ли он до места меня живым или всего лишь мое безжизненное тело.

Лес расступился. Перед нами на холмах приютились жалкие крестьянские лачуги – обитель нищеты и голода. Желтели обширные поля. На пастбищах паслись тощие коровы. Меж лесов и полей струилась извилистая река. И над всем этим пейзажем царил замок.

Это было мощное сооружение с толстыми стенами, высокими башнями, выдержавшими, наверное, не один натиск завоевателей. Как и его хозяин. (а пленивший нас господин, похоже, был здесь хозяином), замок производил зловещее впечатление. Но в нем была дикая, как у обветренного безжизненного утеса, нависшего над волнами, первозданная красота.

Мост был опущен, и отряд въехал в высокие ворота. Мы очутились на тесном дворике, зажатом между сложенных из грубых каменных глыб строений. Двор тут же заполнился челядью, которая помогала господам спешиваться, уводила лошадей и создавала суету.

Из распахнутых тяжелых дверей вышел полноватый, рыхлый человек, одетый в черный с белыми блестками и алым подбоем плащ. Внешне он являлся противоположностью высокого, поджарого, стремительного в движениях и словах хозяина замка. Но было между ними и что-то общее. Безумие в глубине глаз. Не раз виденное мной раньше. От этого мне стало совсем худо.

– Кого вы привели, граф? – спросил с ленцой полноватый мужчина.

– Сегодня плохой улов, Джакометти. Всего лишь трое бродяг, одетых как приличные в прошлом люди. Судя по выговору, это проклятые годоны.

– Виселица? Колесование?

– Пока не решил.

– Значит, жертвы?

Граф пожал плечами и небрежно махнул рукой. Охрана потащила нас по затхлым коридорам замка.

Нас провели по ступенькам вниз.

Темницы везде одинаковы, мне пришлось насмотреться на них в разных концах земли. В тесном сыром помещении нас обыскали. У меня невольно вырвался стон, когда ключ в Абраккар скрылся в бездонном кармане одного из стражников. Напоследок меня ударили с размаху кулаком в лицо так, что я едва удержался на ногах. Досталось и моим друзьям. Откуда-то сверху слабо сочился свет. Несколько охапок почти сгнившего сена, крысиный писк, влажные стены – все было так, как обычно бывает в темницах. Судя по всему, бежать отсюда невозможно. Если граф решил забыть о нас, отдыхать нам тут до тех пор, пока кто-нибудь через тысячу лет не отыщет наши белые косточки.

– Мне не нравится эти люди, – сказал я. – В них есть что-то такое, отличающее их от обычных французов.

– Возможно, я знаю ответ на этот вопрос, – отозвался Адепт.

– Так в чем же дело? – воскликнул Генри. – Даже для французов эти мерзавцы слишком чокнутые. И одеты, как артисты в бродячем балагане.

– Мои предположения по этому поводу вряд ли успокоят вас.

– Ив чем же они заключаются? – спросил я. Мне не понравился тон Адепта, хотя, казалось, мы и так в ужасном положении, но, возможно, Винер знал что-то такое, в связи с чем наше положение окажется еще менее привлекательным.

– Пока я вам ничего не скажу, поскольку сам ничего не знаю наверняка. Если все так, это верная погибель… Или спасение…

Через час за нами пришли.

– Вставайте, крысиные выродки, вас ждет граф де Брисак.

Около массивных дубовых дверей стояли солдаты с алебардами. Они распахнули двери, и я получил такой толчок в спину, что не удержался на ногах и полетел на каменный пол.

Стены сводчатого мрачного зала были обшиты деревом, на них висели щиты со змеей и цветком, насколько можно было понять, родовым гербом де Брисаков. Вдоль стен стояли доспехи. Большой гобелен, метров пять в длину, изображал соколиную охоту.

Де Брисак сидел в кресле с низкой спинкой, рядом с ним восседал его пухленький и вялый приятель Джакометти. Перед ним стояло блюдо с фруктами. Граф хрустел яблоком, а семечки шумно сплевывал на пол.

– Вот и годоны! – обрадованно возопил граф, хлопая увесистой ладонью по мягкой спине Джакометти.

– Вы ошиблись, – сказал я. – Мы не подданные английского короля. Годонами некогда французы презрительно именовали англичан.

– Но я подданный французского короля и вашу волчью кровь чую издалека!

– Я из Германии.

– Тоже дикая страна.

– Один мой друг из Норвегии.

– Еще более дикая страна.

– А третий – из Португалии.

– Ну, это совсем дикарь.

– Мы давно не живем в своих странах. Мы бродим по свету.

– Бродягам место на виселицах. Их любимое занятие – воровство и попрошайничество.

– Мы не ищем чужого добра. Мы ищем знания.

– И где же вы были в поисках знаний?

– В Европе. В Африке. В Новом Свете.

– Ха-ха-ха, вы развеселили меня.

– Почему?

– Новый Свет… Тот свет, что ли? Такты, приятель, мертвец?

– Новый Свет – это Америка или Вест-Индия, как вам больше понравится…

– Индия одна-единственная. Об Америке я ничего не слышал, хотя и хорошо осведомлен в географической науке. Как, говоришь, называют эту страну у вас?

– Так и называют.

– Если я не знаю этой страны, то никто из подданных нашего милостивейшего короля Карла Седьмого не знает этого.

– Какого Карла? – удивленно переспросил я. – Какой сейчас год?

– Ты что, олух, издеваешься надо мной? – Граф стукнул кулаком по столу. – Сейчас одна тысяча четыреста сорок четвертый год от Рождества Христова!

* * *

То, что мы заброшены в прошлое, я принял сразу как факт, который бессмысленно отрицать. О том, что подобное возможно, я слышал от мудрецов обоих Орденов, но, конечно же, не очень верил в это. Адепт тоже знал это не хуже меня. А Генри решил безропотно принимать все, что ни преподнесет ему судьба, и лишь горячо молился о том, чтобы это безумие быстрее кончилось.

Дни текли за днями, и об их смене можно было судить лишь по тому, что возникал и угасал падающий сверху свет, да еще по порциям воды и похлебки, которую нам приносили два раза в сутки.

Однажды графу что-то взбрело в голову, и нас притащили на господский пир, усадив за стол вместе с толпой обедневших дворян, которых обычно тянет к таким роскошным дворам.

Во главе стола на возвышении восседал сам граф, рядом – его ближайшие соратники. По правую руку от него сидел унылый Джакометти. Барон был зол и весел.

Гуляли с размахом. На буфетных столах стояли тазы с ирговой и розовой водой, предназначенной для омовения рук. На огромных блюдах возвышались искусно приготовленные жареные аисты и журавли, производившие впечатления живых. Скалилась клыками голова кабана. На сладкое шли печенья и торты с начинкой из бузины. Рекой лились настойки, пиво, ликеры, старые вина.

Дымились и трещали факелы. Звенели кубки. Музыканты играли длинную, заунывную, казалось, бесконечную мелодию, но иногда, напуганные ревом де Брисака, начинали наяривать жизнерадостную музыку, при этом часто немилосердно фальшивя. И все пили, ели. Потом опять пили. И опять ели.

– Арбалет мне! – неожиданно заорал граф де Брисак.

Тут в его руку сунули арбалет. Бледный как смерть слуга пристроил блюдо с фазаном себе на голову и встал к стене, придерживая его руками. Барон прицелился. Слуга зажмурился и вздрогнул. Пропела стрела и воткнулась прямо в фазана.

– Подойди! – крикнул де Брисак. Слуга приблизился к столу и склонился в глубоком поклоне.

Граф бросил на пол несколько монет.

– Это тебе за службу!

Слуга упал на колени и, бормоча слова благодарности, кинулся собирать деньги.

– А это за то, что испугался. – Граф ударом ноги повалил несчастного и приказал:

– Двадцать плетей!

Чем больше лилось вина, тем безудержнее разгуливались гости. Кто-то пытался залезть головой под юбку служанке, кто-то ругался с соседом, пока не послышался звук пощечины и не звякнули ножи. Брызнула кровь, но до смертоубийства не дошло. Какого-то гостя граф заставил осушить такой кубок вина, что бедняга замертво упал на пол и слуги унесли его. Покончив с этим занятием, де Брисак обратил внимание на нас, сидевших поодаль.

– О, мои гости-путешественники! – заорал он. – Как вам мой пир? Наслаждайтесь. И думайте, не последняя ли это милость для приговоренных к смерти. Ха-ха-ха…

Чем закончился пир – не знаю. Нас отвели обратно в темницу, где мы могли спокойно предаться тягостным мыслям, в том числе и обдумыванию слов графа.

– Неужели ты никак не можешь повлиять на цепь? Сколько раз тебе это удавалось, может быть, удастся и сейчас? – спросил я Адепта.

– Я пытаюсь… Они отобрали гризрак. С ним было бы легче. Пока же ничего не выходит.

– Я же знаю, как много ты можешь. В этом времени мы чужие. Мы вне битвы Орденов. Сейчас нам не противостоит Хранитель – он затерялся в зыби грядущего.

– Ты уверен? Мне кажется, это не так. Я ощущаю его присутствие.

– Робгур?! Ты шутишь^

– Почему же? – пожал плечами Винер. – Правда, здесь он слабее. Тут присутствует лишь частичка его мощи. Но в такой ситуации ее вполне достаточно, чтобы попытаться покончить с нами.

– Как он попал сюда? Это немыслимо. Даже ему такое не по плечу.

– По плечу. Он почти что сцепил пальцы у нас на горле, когда мы были внутри пирамиды.

– Я ничего не чувствовал.

– Пирамида приглушила твои ощущения.

– Мне почудилось, что я слышал его крик, когда мы шагнули в пламень.

– И что еще?

– Мне показалось, что он совершил невозможное и устремился за нами.

– Так оно и было.

– Надо что-то делать. Ты же можешь. Ты столько раз спасал нас.

– Я делаю, что могу. Поэтому мы все еще живы… Используя свои не слишком развитые магические способности, я пытался помочь Винеру. Я мысленно слился с его разумом – это мне удалось. На меня обрушился хаос звуков, света, лавина ощущений, большинство из которых были неприятными. Я был рад, когда мне удалось невредимым вырваться из этого светопреставления. На своей шкуре я убедился в том, как тяжело приходится Адепту.

– Все, – сказал он однажды. – Камень сдвинулся и катится под откос.

– Он погребет нас или разобьет двери нашей темницы?

– Не знаю… Эх, если бы мне только удалось переиграть Робгура!

В тот же день граф Брисак позвал нас к себе. Он нас принял в том же зале, что и в первый раз. Он был мрачен, но улыбка, по-моему, никогда не сходила с его уст. На сей раз она напоминала оскал оборотня. Он молча рассматривал нас. Джакометти сидел рядом с ним, лениво прикрыв глаза и посасывая что-то из кубка.

– Вы ничего не хотите сказать нам? – спросил граф.

– Хотим, – кивнул Адепт. – Рискну показаться невежливым и умалить ваше гостеприимство, но все неплохо бы узнать, за что вы держите нас в темнице, словно преступников?

– Потому что я так хочу. Мои планы относительно вас, плохи они были или хороши, изменились. Я нашел вот что.

Он вытащил из мешочка, лежащего перед ним, ключ… Раздался стук упавшего на пол кубка, который выскользнул из пальцев Джакометти. Толстяк ошарашено смотрел на ключ.

– Откуда? – произнес он, с трудом овладев голосом.

– Один из солдат утаил его от меня. И проиграл в «кости», поставив против медной монеты. Теперь веревка виселицы ласкает его шею, и в аду он еще не раз подумает, стоило ли совершать такую ошибку. Но интересно не то, откуда эта вещь у меня. Откуда она у вас, несчастных оборванцев?

– Это принадлежит мне, – произнес, выступив вперед, Адепт. – И передается по наследству из поколения в поколение.

– Возможно, ты лжешь. Но мне лень уличать тебя во лжи. Поэтому я поверю.

– Они не так просты, – прошипел Джакометти, пожирая глазами ключ. – Возможно, они хотят овладеть даром. Убей их.

– Ты слишком нетерпелив. Да и хозяин здесь я. – Граф ударил рукой в перчатке, отороченной кружевами, по подлокотнику кресла. – Конечно, они умрут. Но в свое время.

– Хотелось бы, чтобы это время соответствовало моей глубокой старости, – проворчал Генри.

– Нет, это слишком долго. Пока мы живы, я готов побеседовать с вами. Кроме Джакометти, здесь не с кем перекинуться словом Крестьянские коровы умнее тех, с кем мне приходится жить в этих стенах. Я могу начать со своего рассказа. Он занимателен, ха-ха-ха.

– Хотя бы потому, что из него они смогут домыслить свою будущую участь, – зло добавил Джакометти.

– Мой друг Жиль де Рэ был глупец.

– Маршал Жиль де Рэ!… – только и выдохнул я.

– Вы слышали о нем?

– Как же! Это же Синяя Борода…

Жиль де Рэ – один из тех людей, слава о мерзостных деяниях которых переживет века. Отважный воин из богатейшего, знатного рода, он отлично проявил себя в битвах с англичанами, воевал бок о бок с Жанной д'Арк и был удостоен звания маршала. Но его распутство и приверженность к роскоши вызывали много пересудов. Он прогуливал земли и замки, познал все пороки, отчаянно нуждался в деньгах и в один прекрасный день увлекся алхимией. Он жаждал золота и много лет безуспешно искал философский камень, который позволил бы превращать свинец в этот драгоценный металл. Бог не мог помочь ему в этом. Ну что же, тогда поможет сатана! А сатана нуждается в крови, предпочтительнее – детской… Когда по настоянию церковных властей маршал Жиль де Рэ был наконец предан суду, выяснилось, что он убил около восьмисот детей, притом многих не только приносил в жертву дьяволу, а и использовал для удовлетворения своих противоестественных страстей. Вскоре топор палача разлучил маршала с головой и отправил прямиком в ад, к его покровителю.

– Для меня нет имени Господа. Для меня нет и дьявола, – продолжал граф. – Мне нужны сила и знание. Неважно, какой ценой. Мне нужен философский камень!

– Философский камень, – усмехнулся Адепт. – Или иначе Меркурий. Тысяча ученых мужей и легионы неучей, нищие и богатые, умные и дураки проводят долгие годы жизни за ретортами и горелками, чертят кабалистические знаки, смешивают желчь жаб с толчеными сердцами повешенных преступников, льют кровь животных и людей, пытаясь найти способ превращения свинца в золото. Превращать металлы можно, и древние умели это. Но для этого надо знать сокровенные свойства материи и важнейшие законы материального мира. Магия же – наука тонкого мира. – В голосе Адепта прозвучала насмешка. Я опасался, что граф придет от этого в ярость и тут же предаст нас смерти. Но Адепт знал, что делал.

– Философский камень недостижим? Ха-ха-ха, – скрипуче рассмеялся де Брисак, – я же говорил, что они не так просты. В них есть тайна. Правда, Джакометти?

– Правда то, что их надо повесить, пока они не навлекли на нас сонм бедствий.

– Брось, Джакометти… Значит, бедняга Жиль понапрасну лил кровь и совершал неслыханные злодеяния. Но у меня есть мой друг Джакометти. Его не знает никто, он не пользуется славой, и все-таки он может то, что не удавалось еще никому.

– Зачем вы мечете бисер перед этими свиньями? – возмутился итальянец.

– Хочу и мечу! Мы сумели вызвать демона Кардахта! Нам удалось, пронзив сердце хлебной кукле, послать стрелу в грудь барона Ливальера, и вот он лежит в постели без всякой надежды на выздоровление. Мы убиваем врагов и добываем клады. Мы насылаем порчу и можем вызвать ливень. А теперь, когда у меня есть вот это, – де Брисак показал на ключ, – мы получим остальное.

– Вряд ли он вам чем-то поможет. Это просто игрушка.

– Поможет. Меркурий будет мой! И мне не нужно золото. Мне нужна власть над людьми и вещами.

– Асгор, – пробормотал Джакометти. – Ему не понравится это.

– Асгор, – недовольно поморщился граф. – Каким образом он узнает?

– Ты лишен запредельных чувств. Он – нет. Ты не ощущаешь, как с этим предметом меняется ход жизни. Он же чувствует это. Потому что он – Асгор.

– Мне плевать на него. А эти!… Они станут свидетелями моей победы. Через три дня…

* * *

Три великие науки средневековья – мистика, астрология и алхимия – в моем просвещенном семнадцатом веке утратили свои былые позиции. С каждым веком на древних изначальных знаниях оседает все больше пыли, наносного песка заблуждений, умствований и шарлатанства. Великая астрология превратилась в забавы придворной публики. Мистика выродилась в легковесные теории и фокусы, ее дух нещадно выжжен жестокими кострами инквизиции. Алхимия же во многом исполнила свое назначение, дав толчок для развития знаний о строении веществ, их сути и превращениях. Однако запретные плоды тайных учений продолжают манить желающих возвыситься и поймать удачу.

В те времена, в которые нас занесло, приверженцев этих наук было великое множество.

Большинство неудачников были готовы на все – на продажу совей души дьяволу, на то, чтобы записать себе в приятели самых отвратных низких астральных демонов, договоры с ними заключались в торжественной обстановке, скреплялись кровью и ровным счетом ничего не стоили. Граф де Брисак прав – тут необходимо нечто большее, чем просто желание творить зло. Здесь нужно умение и ощущение Силы. И, как мне показалось, граф и его приятель Джакометти в какой-то мере овладели ими.

– Неужели они смогут что-то сделать с помощью ключа? – спросил Адепт, когда нас отвели обратно в темницу.

– Не знаю. Иглины делали потрясающие вещи, ключ сосредоточил в себе огромную мощь. Меркурий они, естественно, не создадут. Но вызвать эфирные возмущения, установить связь с сущностями тонкого мира, потребовать от них содействия в своих мерзких делах – это у них может получиться. Заручиться более серьезной помощью им вряд ли удастся, для этого половины ключа недостаточно.

– Мне кажется, граф подготовил нам какой-то сюрприз. Да и вообще, он что-то знает о ключе. Может быть, даже такое, чего не знаем мы.

Как и было обещано, на третью ночь нас побеспокоили. Нам принесли чистую одежду. Слуги помогли нам вымыться и одеться. Дело, конечно, заключалось не в заботе графа о нас. По правилам, магические ритуалы должны происходить при полнейшей чистоте.

Затем нас втолкнули в большую комнату, предварительно накрепко связав руки. Она располагалась в башне, и в ней имелось четыре окна, образующих крест, что считается весьма выигрышным для совершения таинства. Нас усадили на стулья. Все уже было подготовлено. В окно светила луна – властительница ночи, хозяйка ночных духов. Ее свет не от мира сего. На полу был начерчен круг с вписанным многогранником и каббалистическими знаками. Джакометти и де Брисак сидели около круга на неудобных стульях, одетые в черные одеяния с вышитыми золотом языческими символами.

На полу лежали два длинных предмета, завернутых в шелковую материю. И два накрытых тонкой белой тканью подноса. Дымилась жаровня. Горели свечи, которых, по правилам, должно быть семьдесят три.

– Вы уверены, граф, что эти людишки так уж нужны нам? – спросил Джакометти.

– Уверен. Тот, кто придет на зов, набросится на них, как голодный волк… Он выпьет их силы и разум. И станет послушен нам.

– В прошлый раз мы использовали кровь трех младенцев.

– Ты же видишь, эти люди причастны к какому-то знанию и силе. Они будут лакомым куском. В лесу их отдало в наши руки само провидение. Судьба.

– Возможно, их судьба, а не твоя, граф.

– Брось. Вспомни, мы раскидывали карты таро, и они указали нам удачу. Все, кончено, я решил. Начинаем?

– Луна в двенадцатом доме.

Они встали и вошли в центр круга… Джакометти мелом дорисовал недостающую его часть.

– По-моему, они полные болваны и у них ничего не выйдет, – прошептал Генри.

– Что-нибудь да выйдет, – не согласился с ним Адепт. – Но использовать эти силы так, как они хотят, не смог еще никто на земле.

Де Брисак сорвал материю с длинных предметов. Как и следовало ожидать, это были меч и посох – необходимые атрибуты магических ритуалов. Джакометти развязал мешочек у себя на поясе и начал бросать в жаровню щепотки какого-то вещества. Если они сегодня используют силы луны, то это была смесь частичек жасмина, мандрагоры, сушеных голов лягушек и бычьих глаз.

Послышался негромкий голос Джакометти:

– Вызываю тебя, о, дух Аргонлекс, властью всесильного Бога и всемогущего дьявола. Призываю именами Барламенса, Балдачиенса, Паумаха, Аполороседа, могущественных князей Гешо и Лиахида, владык престола Тартара и главных князей престола Аппологии девятой власти. Яви себя и покажись мне здесь, за пределами этого круга.

Заплясали огоньки свечей, дым жаровни заклубился у границ круга.

Адепт прав – этими заклинаниями они вызовут лишь низшие сущности, которые рады кого-нибудь поморочить и не способны на большее.

– Ватханг абгух дина тари, – продолжал Джакометти. Это были заклинания атлантов. Значит, граф и его прислужник имели доступ к наиболее закрытым знаниям Орденов. Возможно, они входили в число слуг Черного Ордена.

С помощью заклинаний атлантов можно призвать более серьезные силы, хоть и не такие жуткие, как побежденный мной Торк.

Меня начали колоть ледяные иглы. Запахло смертью. К нам придвигался мрак.

– Я справлюсь с ним, не бойся, – прошептал Адепт, и в тот же миг тьма отступила. – Половина ключа им поможет, но не настолько, чтобы вызвать демона, способного уничтожить нас. Я справлюсь и с этим. Мы победим.

Граф сдернул покрывало с подноса. На нем лежали половина ключа и гризрак. Джакометти взмахнул рукой, дым жаровни окутал эти предметы, и мрак начал сгущаться, приобретая все более определенные очертания.

– Еще немного, и они прорубят тоннель, – сквозь зубы прошептал Адепт. – Я недооценил их. Тогда и они, и мы погибнем. Попытайся соединить свои силы с моими.

Я расслабился и теперь смотрел на все как бы со стороны. Моим телом управлял кто-то другой. Раньше у меня это не получалось. Но сегодня получилось.

– Если у них в запасе еще что-то, мы можем не выдержать, – выдавил Адепт.

Де Брисак сдернул покрывало со второго подноса.

– Ох, – простонал Адепт, увидев, что там лежит.

Этого не ожидал никто из нас. В подобной ситуации это было самым страшным из всего, что можно придумать…

Тут произошло неслыханное. Ход магического ритуала был нарушен бесцеремонным вторжением. Дверь распахнулась, и на пороге появился чернобородый гигант в пропыленном походном платье, его рука лежала на эфесе длинного меча.

– Асгор! – воскликнул пораженный граф.

Одного взгляда на гостя было достаточно, чтобы понять: в его образе Хранитель настиг нас. В глазах пришельца горело неистовство, которое может дать лишь черная воля Робгура. А потом я вспомнил, что означает имя Асгор. Прославленный магистр Черного Ордена, немало потрудившийся во славу его.

– Не смей! Мы вызвали Силу! – крикнул граф.

– Мне плевать! Оставь в покое Куб Балмута! Это вещь, которой ты владеешь лишь случайно.

– Он мой! – крикнул де Брисак, вставший на колени и пытающийся собрать в ладони просачивающуюся сквозь пальцы силу.

– Брисак, ты глупец, ты попал в ловушку! Они обманули тебя! И они должны умереть!

Асгор выхватил меч и кинулся к нам. И замер, остановленный пронзительным, стальным взором Адепта Меч Асгора вдруг стал невероятно тяжелым, начал клониться к полу, но Магистр снова с трудом поднял его и сделал еще один шаг к нам. Шла нешуточная борьба. Адепт снова черпал у меня силы, и я снова смотрел на все будто со стороны. Асгора словно ударили кулаком в грудь, он отлетел на два шага, но быстро оправился и сумел вновь отвоевать это расстояние. Адепт боролся сейчас не столько с Магистром, сколько с перекинувшейся через века волей Хранителя.

Джакометти, не поднимаясь с колен, твердил заклинания, понимая, что выпущенный ими джинн может не возвратиться назад в бутылку. Граф де Брисак упрямо пытался овладеть вожделенной Силой. Они как могли отчаянно отстаивали нерушимость круга, на который ополчился мрак.

Асгор снова покачнулся. Еще раз. И рухнул на пол.

– Оставь ключ! – крикнул Адепт. – Он не для такой жалкой твари, как ты, де Брисак! Для этого нужно иметь волю и силу. Тебе даже не соединить части!

– Ах ты червяк! – Граф все-таки решился и, схватив со второго подноса то, что лежало на нем, зажал в пальцах обе половины ключа. Руки его стали вдруг настолько прозрачными, что в них проглядывали кости.

– Не смей! – Асгор поднялся на ноги и округлившимися глазами смотрел, как сближаются две половинки ключа, который они назвали Кубом Балмуга.

– Я смогу! Наконец я достиг…

– Глупец! – заорал Асгор так, что, казалось, завибрировали стены башни.

– Я смог! – Граф соединил две части ключа, и молния пронзила мое тело нечеловеческой болью. Смерть обняла меня своими жесткими крыльями…

* * *

Смерть схватила меня и снова отпустила. Я, Адепт и Генри сидели, все еще привязанные к стульям. Исчез и круг, и свечи. Через пробитую крышу и окна падал яркий солнечный свет. Плющ вился по стенам, соседствуя с рыжим мхом. В этом замке не жили уже несколько десятков, если не сотен, лет.

– Что это значит, тысяча чертей?! – крикнул Генри.

– По-моему, мы ушли из того времени, – ответил Адепт.

– И куда пришли?

– Может быть, вернулись домой.

– Каким образом?

– Ключ.

Ключ лежал на полу там же, где и столетия назад. Целый. Две соединенные половины.

– Когда в пирамиде мы взяли половину ключа, – продолжал Адепт, – сработала задумка тех, кто его создал и положил туда, и нас перенесло в то место, где находилась вторая половина. Когда граф де Бри-сак соединил половинки, ключом овладел не он, а я. И ключ перебросил нас туда, откуда мы пришли, – в наше время.

– Теперь понятно, – кивнул Генри. – Очень поучительная история. Особенно когда слушаешь ее связанный по рукам и ногам.

Связали нас со знанием дела, так что освободиться нам удалось не так скоро, как хотелось бы. Но все-таки мы освободились.

Замок действительно был давно заброшен. Часть стен обвалилась. Ворота были расколоты, мост разрушен, пришлось перелезать через поросший травой и кустарником ров. Если могучий замок хоть как-нибудь устоял перед временем, то от деревни не осталось и воспоминаний. Лес подступал к самому рву.

Двести сорок лет. Те, кого мы видели несколько часов назад, давным-давно мертвы. Страсти, бушевавшие тогда, давно перегорели, хотя отголоски иных из них докатились до наших времен. Умер и ужас, который внушал всем граф де Брисак. Умерли его честолюбие и алчность. Все мы ничто перед движением гигантского колеса времени. А может, не колеса, а глыбы, в которую вмурованы все прошедшие и будущие события.

К вечеру нам удалось добраться до глухой деревни. Положение у нас было неважное. Трое странников без оружия, без денег, правда, в чистой одежде, не приспособленной для путешествий, а больше годящейся для карнавала.

Нельзя сказать, что крестьяне сильно обрадовались нам, но все же у них нашлось немного еды и место для ночлега. Хозяева дома несколько подобрели, когда мне удалось дать им дельные советы, касающиеся здоровья их дочери и даже оказать ей помощь.

Путем осторожных расспросов нам удалось выяснить год и число. Похоже, мы действительно вернулись в тот день, из которого ушли. Значит, у нас есть впереди некоторое время до появления в пустыне Абраккара. Но мы не могли позволить себе расслабиться. Хранитель безусловно истратил немало сил. Его присутствие сейчас не ощущалось так явно, как раньше. Но он, конечно, не оставит нас в покое, а бороться с ним мы пока что могли лишь одним испытанным способом – бегством.

На следующий день мы отправились в путь. Нам везло – то ли судьба решила смилостивиться над нами, то ли Адепт сумел ее уговорить. На дороге мы встретили кортеж вдовствующей баронессы Анриетты д'Эрбле. Мы отрекомендовались ей бродячими учеными и лекарями. В который раз мое ремесло выручало нас. Баронесса страдала жестокими головными болями, мы с Адептом сумели наложением рук и снадобьями значительно их ослабить, чем вызвали косые, полные ненависти взоры ее личного врача. Но как бы то ни было, это дало нам возможность добраться до людных мест в большой компании и не заботиться о ночлеге и пропитании. Кроме того, мы получили в качестве вознаграждения некоторую сумму.

Удача улыбалась нам и дальше. Мы достигли города Дижон, славившегося производством бургундских вин. Правда, нас не столько интересовали вина и красивые виды на монастырь Шанмоль, сколько видный землевладелец из знатного рода барон де Валетт. Из окон его замка открывался вид на бескрайние виноградники, приносившие немалые доходы. Мы отдохнули два дня, восстановили свои силы и пополнили кошелек, взяв у барона сумму, достаточную для выполнения всех наших планов. Барон проводил нас с облегчением. Он всегда беспрекословно выполнял все, что требовал от него Орден Ахрона, это не только вводило его в расходы и создавало множество проблем, но и помогало, приносило блага и даже несколько раз спасало ему жизнь, но он терпеть не мог всю эту суету и рад был держаться от нее подальше.

Перед нами вновь лежала дорога. Мы оставили позади французские провинции и шли теперь через германские княжества, управляемые тщеславными правителями, которые изнуряли народ податями, пылая несбыточным желанием хоть немного размахом и роскошью походить на Людовика Четырнадцатого.

Но вот Германия осталась за нашей спиной. А затем и кантоны Швец, Ури, Унтервальден, город Женева, прозванный протестантским Римом, – оплот великого реформатора Жана Кальвина. Постоялые дворы, ночевки под открытым небом, увы, не такие приятные, как несколько месяцев назад в Испании, ведь на дворе уже была осень и заметно холодало. Неделя проходила за неделей, время неумолимо ползло вперед, приближая нас к развязке.

Однажды вечером Адепт хлопнул ладонью по столу:

– Все, время близится. Наш путь лежит прямиком в город дожей, в Венецию.

– Наконец-то, – прошептал я.

– Нельзя забывать о том, что Хранитель копит силы. Я чувствую, он снова натягивает нить.

Я тоже это чувствовал. Но Робгур за два года ничего не добился, хотя и сильно приблизился к нам. Почему у него должно это получиться сейчас? Ведь теперь у нас появились вещи, способные облегчить борьбу с ним, – гризрак и ключ.

– А вас не обманывают ваши чувства? – спросил Генри. – Сколько говорено об этом таинственном враге, но ни разу не удалось увидеть хотя бы его спину. Так, ураганы, бури, странные типы на нашем пути – и все! А может, он не имеет к ним никакого отношения и это все фантазии?

– Что я слышу, Генри? – усмехнулся я. – После всего, что нам пришлось пережить, ты впадаешь в бесплодный и смешной скепсис?

– В том-то и дело, что на нашу долю выпало слишком много чудес. Хочется хоть ненадолго спуститься на твердую землю. И хоть немного побыть на ней, уцепившись хотя бы за скептицизм.

– Подобные сомнения полезны, но не сейчас, – усмехнулся Адепт. – Хранитель Робгур придет. И помни, что для него ты такой же враг, как и мы.

– Вы умеете заговаривать зубы. А мне хочется снова стать простым и наивным вором и не знать ничего обо всем этом.

– Незнание делает человека бессильным.

– Но зато ни к чему не обязывает. Где он, ваш Робгур, чтоб его черти разодрали? Пускай покажется, и мы посмотрим, чьи руки сильнее и чей клинок острее?

– Ему не нужны руки и клинок. И если бы он мог предстать перед нами, он бы давно предстал. И тогда нам не позавидовал бы любой преступник, приговоренный к пыткам и мучительной казни…

Стекло разлетелось, и в комнату ворвался сгусток тьмы. Свеча дрогнула, но не погасла. Тьма оказалась черной птицей – то ли вороном, то ли еще кем-то. Она уселась на стол, ее глаза сверкнули, и лучи невидимого (да, могу поклясться, что так оно и есть!) света пронзили нас насквозь, превращая все, что внутри нас, в безжизненные глыбы.

– О, Санта-Мария!

Генри схватил лежавшую на столе шпагу и изо всей силы рубанул по птице. Клинок звякнул и сломался, А птица стала раскалываться, как хрупкий камень. Куски его осыпались на стол. Потом они превратились в лужицы ртути и исчезли вовсе. О гостье напоминало лишь разбитое окно.

– Уф-ф-ф! – Генри провел рукавом по вспотевшему лбу. – Вроде бы эта тварь издохла.

– Да? – приподнял бровь Адепт. – Это Хранитель пришел на твой зов.

– Чтоб ему подавиться сушеной лягушкой!

– Теперь недолго осталось ждать решающего испытания.

* * *

Рано утром, когда землю пухом укрывает холодный туман, мы были в седлах.

Постепенно туман рассеялся. День выдался солнечный и приятный, он не настраивал на мысли о плохом. Разумеется, мы могли думать о грядущем событии или отгонять эти мысли от себя, однако это ровным счетом ничего не меняло. Мы знали, что вскоре нас ждут серьезные дела.

Узкая дорога петляла меж скал и гор, на склонах паслись маленькие, хорошо приспособившиеся для такой жизни коровы, их охраняли пастухи с огромными псами, способными задавить любого волка. На Вселенной вокруг нас лежал отпечаток вечного спокойствия и незыблемости, на нас же – печать вечной борьбы. И она тараном проломила безмятежность этого солнечного дня, разбила их цокотом копыт, отчаянными воплями и щелканьем ружейных выстрелов…

Они выскочили из приткнувшегося у подножия холмов леса – группа из восьми всадников – и с гиканьем бросились за нами. В их серьезных намерениях вряд ли стоило сомневаться.

– Вперед! – крикнул я.

У нас были отличные лошади, приобретенные за хорошие деньги. Они не раз уносили нас от опасности. Вот и сейчас разрыв между нами и нападавшими стал увеличиваться. Засвистели пули, но рассчитывать попасть на скаку из ружья или пистолета, да еще со значительного расстояния, – это значит надеяться не на свою меткость, а на редчайший случай, который обычно имеет обыкновение подводить.

– Засада! – крикнул я в отчаянии. Впереди дорогу преградили еще несколько всадников.

– Попались, – сказал Адепт, осаживая лошадь.

Пятнадцать человек против трех – дела наши были совсем плохи. Сдаться на милость победителей? По физиономиям головорезов не было заметно, что они способны хоть на какую-нибудь милость.

– Сдаемся? – все-таки спросил я.

– Нет! Ни в коем случае! – крикнул Адепт, выхватывая пистолет и выстрелом сбивая с лошади одного из нападавших.

Все! Теперь надеяться на снисхождение нам не приходилось. Теперь драка до смерти. И на каждого из нас – до пяти противников.

Затрещали выстрелы. Глупее разбойники ничего не могли придумать. Они мчались друг на друга, в середине стояли мы. В нас они не попали, зато убили одного из своих. Я удачным выстрелом сшиб еще одного.

Нам пока везло. Теперь против нас оставалось всего двенадцать человек…

Закипела рукопашная схватка. Скрестились шпаги. Заржали лошади. Послышались ругань и стоны. Все закружилось в адской карусели…

Если бы они действовали согласованно, то быстро бы разделались с нами. Но у них это не получалось. Дорога была узкая, с одной стороны – скалы, с другой – обрыв, не разгуляешься. Я видел морду гнедой кобылы перед собой, потом оскаленный, окровавленный рот человека, ощутил привычную упругость тела, в которое входит лезвие моей шпаги.

Лошадь с разбойником сорвалась в пропасть. Мой конь в испуге шарахнулся в сторону и сшиб еще одного коня вместе с всадником. В это время я пропустил удар плашмя по плечу и с трудом удержался в седле. Моя лошадь отпрянула в сторону, и там, где я только что был, воздух прорезала пуля. Тут мне чуть не пришел конец, поскольку я на миг остолбенел и едва не пропустил смертельный выпад. Я понял, почему Адепт был против сдачи в плен. Размахивая шпагой, ко мне мчался высокий всадник в роскошной шляпе и синем плаще.

Все! Судьба настигла нас. Мы встретились с капитаном Аррано Бернандесом!

Из его рта шла пена. Он рвался ко мне, сбив на землю своего же сообщника, не вовремя преградившего ему путь.

И вот наши клинки скрестились. От чудовищного удара я едва не выронил шпагу. Моя лошадь рванулась вперед, и я потерял дона Аррано из виду. На некоторое время мне стало не до него. Я видел, что Адепт стоит на земле, видно, вышибленный из седла, над ним навис детина с палицей устрашающего вида, а еще один разбойник спешит к нему верхом. Я рванулся вперед, сумел оттеснить всадника и рубанул второго бандита по руке, поднявшей палицу.

– Держись! – крикнул я Адепту. – Ты видел, здесь Бернандес?

– Это Робгур настиг нас!

Нападавшие наконец додумались перегруппироваться. Они решили окончательно раздавить нас. И тут Адепт отбросил шпагу:

– Убей Аррано! От этого зависит все!

Он выкинул вперед руки, в которых засиял ключ. Взбрыкнули лошади и шарахнулись в стороны, сбрасывая седоков. Кто-то закричал, кто-то завыл, как волк. Непереносимо яркий свет лился на тела наших противников, терзая их. Они валились на землю, катались и корчились от нестерпимой боли. Адепт вызвал силу ключа. Кто знает, удастся ли загнать ее обратно?

Свет не коснулся лишь Аррано Бернандеса. Я с криком бросился навстречу ему. И столб света обрушился напас…

Все исчезло. Я видел лишь огромный, озаренный светом луны зал…

– Счастливая минута! Я увижу твою освежеванную шкуру, и очень скоро! – крикнул Бернандес.

– Подумай лучше о своей!

Мы сошлись. И я понял, что никакое умение, никакая ловкость не помогут мне. Самый лучший на свете боец ничего не смог бы тут сделать. Я бился не с доном Аррано. Я бился с демоном, приводимым в движение сумрачной волей Хранителя Робгура.

Чудом мне удалось отбить первую атаку. Я не ожидал от себя такой прыти. Я сумел отделаться лишь царапиной на плече.

– Умри, Эрлих!

Сверкнула шпага. Я почти не видел ее и только успел подумать – все! Отразить этот выпад было невозможно… Звон – и моя рука сама с быстротой молнии рванулась и отразила выпад. Отразил я и следующий удар. Потом со свистом замелькало железо, почти растворившись в воздухе. В меня тоже вошла какая-то сила, пришедшая извне. И обязан этим я был скорее всего ключу. Ключ уравнял нас с Хранителем. Пусть на время, но уравнял.

Сначала я проигрывал, потом начал брать верх. Потом снова сдавал позиции. Я дрался ожесточенно и легко, зная, что не столько здесь, сколько в неизвестном убежище, где у огня съежился горбатый Робгур, и на скалистой дороге, где стоит, зажимая ключ и собрав воедино свою железную волю, Адепт, решается наша судьба.

Удар. Отбить клинок. Еще удар. Звон стали. Грохот. Тишина.

Все! Кончено! Сталь нашла плоть!

Я стоял, а Аррано лежал у моих ног. На его губах выступила кровавая пена.

– Мне больно, – прошептал он.

Я нагнулся над ним. На груди, над самым сердцем моего противника, виднелось красное пятно. Жизнь уходила из него. Ему осталось недолго.

Пелена спала с его глаз. Взор прояснился и наполнился болью и страданием.

– Я не хотел, – прошептал он.

– Я знаю.

– Прости. Я не хочу больше жить. Хочу лишь, чтобы вы простили меня.

– Я прощаю.

– На моей душе черное пятно. Я… Я ненавижу его!

Бернандес всхлипнул и испустил дух…

А я снова очутился на дороге. Наши враги, те, кто был жив, лежали без сознания. Лошади разбежались, Оглушенный Адепт сидел на земле, из его пальцев, намертво вцепившихся в ключ, капала кровь.

– Вставай. – Я похлопал его по плечу.

Он посмотрел на меня и с трудом поднялся.

Мы нашли Генри. Он был жив, но тоже без сознания. Адепт поводил над его лицом руками, и Генри очнулся.

– Что стало с этими мерзавцами? – спросил он первым делом.

– Не беспокойся о них. Теперь они нам не угрожают. И проклятый Бернандес больше не будет нас донимать, – сказал Адепт.

На подкашивающихся ногах мы двинулись вперед по дороге. Нам нужно было залечить раны и достать лошадей. Это не так трудно. Главное, путь в Абраккар открыт…

* * *

Пустыня. Мерная поступь верблюдов. Обжигающая жара утром и холод по ночам, когда от него не спасают даже толстые одеяла. Вот прошуршала змея. Стрелой сиганул из норы по каким-то своим неотложным делам тушканчик. Караван неторопливо движется вперед – размеренно, не спеша, преодолевая милю за милей. Здесь никто не спешит. Здесь нет места суете. В пустыне два цвета – голубой и желтый. За исключением зелени оазисов, где природа берет реванш за бесплодие окружающего мира и взрывается невидимым обилием растительности.

Мерно плывут по безбрежному морю пустыни верблюды, тянут бесконечные унылые песни наши проводники. С каждым переходом мы приближаемся к цели…

Как и предполагал Адепт, дальнейшее наше путешествие прошло довольно гладко. Потерпев поражение, потеряв своего главного слугу, в которого он вложил столько сил, Хранитель теперь приходил в себя и не решался пока на новую атаку, понимая ее бесперспективность. Впервые перевес был на нашей стороне. Возникает вопрос: зачем же тогда нам стремиться в Абраккар и искать убежище в мертвом городе городов? Да потому, что, несмотря на временное затишье, однажды снова обрушится небо, и из тьмы появится Робгур, чтобы окончательно расправиться с нами. И тогда нам не поможет ни ключ, ни гризрак – ничего.

Преодолев после победы над доном Бернандесом горы и равнины, мы довольно быстро достигли Венеции – города, не знающего себе равных по красоте. Отсюда тянулись линии морских путей во все концы света и постоянно уходили в плавание груженные товарами купеческие корабли. На одном из них мы отбыли в Алжир – жемчужину Османской империи.

Алжир – это настоящий Вавилон. На улицах слышится арабская, турецкая, еврейская, французская речь. Славится город удивительными архитектурными памятниками. Чего стоят только мечеть с минаретом, поражающая совершенством пропорций, или древние стены крепости Касба! В бьющем в глаза бесцеремонной роскошью квартале Фахс, где для местных богачей возведены восточные дома с прелестными внутренними двориками, жил Анвар Хусейн, которому предстояло нам помочь в организации дальнейшего путешествия.

Это был невысокий сильный человек со смуглым лицом, обветренным горячими ветрами пустыни, просоленном брызгами многих морей. С большими черными добрыми глазами. У него перехватило дыхание, когда он увидел высших представителей Ордена Ахрона, которому он так давно служил верой и правдой.

– Я ждал много лет. Я сделаю все, что можно. И даже то, что невозможно. С величайшей радостью исполню свой долг. Скажите, куда лежит ваш путь?

– В Абраккар. Город городов. Город миража.

– Но ведь это легенда.

– Это не легенда. Скоро мы ступим на его мостовые.

– Я бы отдал все, чтобы быть с вами.

– Это только наш путь. И, уверяю тебя, он тернист и отнюдь не усыпан розами.

– И все равно жаль.

Анвар без труда организовал караван, который охраняли несколько десятков устрашающего вида воинов-туарегов, диких, немногословных и преданных ему, как верные псы.

В одно прекрасное утро мы отбыли из Алжира и начали наш путь по пустыне.

Дни текли за днями. Мы несколько раз меняли направление, повинуясь Адепту, который единственный знал, куда нужно идти и какой извилистый путь короче.

С каждым днем мы приближались к тому месту, с которого можно будет увидеть на горизонте возникающий из пустоты город миража, проклятый и священный, возведенный так давно, что никто уже не помнит когда, город, которому предстоит стать убежищем и защитой для нас. А может, и чем-то гораздо большим.

– Мы успеваем? – спросил я.

– Конечно, – произнес Адепт улыбнувшись. – Ни Абраккар неуйдет от нас, ни мы от него. Теперь этой встрече суждено произойти, и ничто не сможет помешать нам.

Скрип песка, вой ветра, бесконечные песни туарегов. Говорят, когда-то здесь был цветущий край. Не верилось. Казалось, здесь всегда простирались владения желтой песчаной смерти.

– Мало кто проникал так далеко в пустыню, – сказал Хусейн. – И никому не нужно было сюда забираться. Здесь даже нет оазисов. Здесь нет ничего, кроме песка, жары и жажды.

– Так ли? – спросил я, указывая на далекие развалины, полуприкрытые песком.

Это было как сон – город с разрушенными зданиями, обломанными колоннами, давно опустевшими сводчатыми храмами. Мы подъехали к развалинам, я спешился и неторопливо прошелся по древней площади, поглаживая пальцами стершиеся от времени и песка письмена на камнях. Я ощущал тысячелетия, которые разделяют нас и обитателей этого города. Зашуршала ящерица, зарываясь в землю. Прошелестела змея. Живность пустыни давным-давно обжила эти развалины.

– Вскоре песок опять занесет этот город, – сказал Адепт. – И неизвестно, когда он вновь откроется перед людскими взорами.

– Какие тайны скрывает этот город? – задумчиво произнес я. – Кто здесь жил? Каким богам поклонялся?

Я провел пальцем по плите, смахивая песок, и воскликнул:

– Вот она! Мы у цели!

На камне была изображена бабочка.

– В сокровищнице иглинов, куда мы попали в сельве, – кивнул Адепт, – тоже были подобные изображения, выполненные в таком же стиле. Да, мы у цели.

– Как же все-таки тесна Земля! Особенно для тех, кто посвящен в знания о закрытых тайнах.

– Нет, Эрлих. Земля огромна. Просто тесны наши пути, – не согласился Генри.

– Ты становишься философом.

– Я всегда им был. Тюрьма и голод настраивают на размышления о вечном и оттачивают ум.

– Ну да, охотно верится…

Через день на привале Адепт заявил:

– Завтра мы увидим Абраккар.

Ночь я почти не спал, прислушиваясь к оглушающей тишине пустыни. Точнее, тишина в пустыне не внешняя – здесь как раз можно услышать шорох змеи, шелест сухих травинок, свист ветра в причудливых скалах вдали. Это была какая-то внутренняя тишина. Тишина и спокойствие. Здесь легко стать созерцателем и философом.

В голову лезли разные глупые мысли и фантазии насчет завтрашнего дня. Когда я все же уснул, мне приснилось, будто меня сдавливают гигантские щупальца, а перед глазами раскинулась бездонная пустота, подобная той, которую я видел в логове Торка.

Утром – снова путь. Осталось совсем немного. Я чувствовал приближение к пределу. И не только я. Наши спутники начали взволнованно переговариваться на своем языке. Хусейн в чем-то долго их убеждал, и отряд успокоился, ропот затих. Воины были снова молчаливы и невозмутимы, готовы продолжать путь.

– Что они говорят? – поинтересовался Адепт.

– Они чувствуют дыхание шайтана.

– Они не взбунтуются?

– Нет, эти люди не боятся ничего и никого, в том числе и самого шайтана. Но это не значит, что им нравится подобное. Но бунта не будет. Они мне верят.

– А что произойдет, когда они увидят город миража?

– Они только обрадуются. По легенде, те, кто увидел город миража, будут отмечены милостью всемогущего Аллаха.

– Значит, им посчастливится. Мы на месте, – торжественно произнес Адепт. – Привал.

– Что делать дальше? – спросил я.

– Дальше? Ждать.

Прошло несколько часов. Ни Хусейн, ни его слуги не испытывали скуки. Они не привыкли рваться вперед, стремясь к достижению какой-то цели. Они привыкли вливаться в неторопливое течение времени, их эмоции и чувства были так же мягки и округлы, как барханы. Они могли часами ничего не делать, напевая песни или разглядывая пейзаж, и находили в этом удовольствие и отдохновение. Но нервозность и напряжение, которое овладели ими сегодня, не спешили рассеяться. Наоборот, они нарастали, и мне все меньше верилось в слова Хусейна о невозможности бунта его людей. Я и Адепт обладали потрясающей способностью подталкивать окружающих на бунты и самосуды.

Приближался вечер. Было еще жарко, но меня уже прохватывал внутренний озноб. Я перестал ощущать жару и превратился в хладнокровное существо.

Один из туарегов загалдел, несколько других поддержали его, и Хусейн опять принялся объяснять что-то. За сегодняшний день это была уже четвертая вспышка недовольства.

– Они опять говорят, что мы сможем достаться шайтану на ужин, – сказал Хусейн, успокоив свое воинство.

– Хорошо. Уводи их. Мы на месте. Вы сделали все, что от вас требовалось. Аллах да пребудет с вами.

– Я не могу оставить вас.

– Нельзя доводить их до крайности. Они еле стоят на ногах от страха. У них трясутся поджилки, и я не могу винить их за это, – устало произнес Адепт.

– Они верны мне.

– Если бы они не были верны тебе, наши головы уже лежали бы в их сумках.

– Хорошо, Я передам, что вы отпускаете нас. Он пошел к своим людям. Возник горячий спор. Хусейн вернулся после десятиминутных переговоров.

– Они сказали, что недостойно воина бояться шайтана. И совсем недостойно оставлять спутников, с которыми пройдено половину пустыни, одних. Они готовы сразиться с легионом шайтанов и умереть с именем Аллаха на устах.

– Скажи, что им не придется умирать. Они будут вознаграждены за свою стойкость. Они увидят город миража.

– Я скажу им это.

В пустыне темень сгущается быстро. Сумерки, красоты заката занимают немного времени. Только солнце спряталось за горизонтом, тут же на небе высыпают мириады звезд – такую россыпь можно увидеть еще разве только в горах.

– Когда же? – наконец не выдержал я.

– Умение терпеливо ждать – весьма редкое и ценное достоинство, – улыбнулся Адепт.

И тут ночь кончилась. Будто чья-то рука толкнула планету вспять, и на небосклоне вновь засияло солнце. Когда глаза привыкли к свету, я увидел, что это вовсе не солнце. На горизонте вспыхнуло гигантское ожерелье, переливающееся гранями тысяч и тысяч драгоценных камней-алмазов, изумрудов, рубинов. Из тьмы ночи в глубине пустыни восстал град Света, открылся человеческому взору город городов – Абраккар.

На что он был похож? Любой язык слишком беден и сух, чтобы передать это. Он был, наверное, огромен, и мы могли видеть лишь его небольшую часть. Ажурные строения, легкие башни, какие-то невероятные, противоречащие всем физическим и архитектурным законам сооружения – все это было прекрасно, гармонично, великолепно. Но поражало не это. Самое удивительное заключалось в какой-то потусторонности, неуловимости очертаний, их усложненности. Разум терялся, не в состоянии осмыслить и охватить их, он блуждал, как в непроходимом лабиринте, в фантастических хитросплетениях, из которых можно было охватить лишь частность – отдельные сооружения, строения, памятники, но смешно было даже пытаться охватить все, понять соотношение этих элементов. Эти головоломные, не дающиеся в руки, не укладывающиеся в голове, противоречивые и вместе с тем прекрасные линии города чем-то напоминали очертания ключа, так поразившего меня в свое время, но только были неизмеримо сложнее.

Воины попадали на колени, вознося молитвы Аллаху и при этом не отрывая глаз от сказочного видения. Может быть, это был самый счастливый момент их жизни. Они наяву увидели благодать Всемогущего и Всемилостивейшего Аллаха. Возможно, это были мой счастливый момент. Мгновение, когда душу пронизывает очарование. Мгновение, которое хотелось бы остановить и наслаждаться им вечно.

– Пошли, – сказал Адепт и вынул ключ из сумки.

Тут же тонкий луч потянулся от ключа к городу. Они соединились струной синего света, который скрепил их сильнее стали.

– Генри, идешь с нами?

– Иду.

– Я провожу вас, – сказал Хусейн, – хотя бы немного. Пожалуйста.

– Как хочешь, – ответил Адепт. – Но это опасно,

– Я не боюсь.

Мы пошли вперед. Песок мягко поскрипывал под подошвами сапог. Мы шли плечом к плечу, не отводя глаз от Абраккара.

– Я не думал, что еще на земле увижу рай, – восхищенно произнес Генри.

– Вряд ли это на нашей Земле, – возразил с проявившейся вдруг горечью Адепт. – И это не рай. Ты в этом убедишься.

– Эй! – окликнул нас Хусейн.

Я посмотрел в его сторону и с удивлением увидел, что с каждым шагом дороги наши расходятся. Он забирал куда-то вправо. Он пытался приблизиться, сделал шаг к нам, но почему-то еще больше отдалился. Наши дороги теперь никогда не сойдутся. По этому пути могли пройти только мы трое.

Абраккар еще был на горизонте, но с каждым шагом мы все больше приближались к нему, будто на нас были надеты семимильные сапоги из русских сказок. Удивительно, пустыня выравнивалась, барханы сглаживались, наконец мы очутились на ровной поверхности.

– Смотрите! – крикнул Генри, тыча пальцем куда-то в сторону.

Вдалеке от нас к городу шел еще кто-то. И он не отдалялся с каждым шагом, как Хусейн, а приближался.

– Робгур! – воскликнул Адепт. – Он пришел, Я знал, что так и будет. Мы сразимся с ним здесь.

– Да, но как он надеется попасть в город? – осведомился Генри. – Ключ-то у нас!

– Он цепляется за нас. И мы на своем горбу тащим его в Абраккар.

– Чертов паразит! – не удержался от восклицания Генри.

Еще немного – и мы очутились на зеркальной поверхности, потянувшейся от горизонта до горизонта. Небо посветлело и стало зеленым. Я оглянулся и увидел сзади мираж: клочок подлоскутом звездного неба. Это где-то очень далеко. Там, куда нам теперь нет пути.

Абраккар раскинулся перед нами. Гигантский непонятный город, вблизи выглядевший еще более страшным и непостижимым, чем издалека.

Еще два шага – и мы очутились на его улицах. Если только их можно было назвать таковыми.

– Три биологически активных объекта, свобода действий – единица. – Тарабарская речь, как и в пирамиде, была мне чем-то знакома, но смысл сказанного по-прежнему ускользал. Откуда исходил этот голос?

Адепт вытащил гризрак и сжал его в руке. Голос шел оттуда и звучал в глубине моего существа. Винер и Генри тоже услышали его. Гризрак ожил.

* * *

Здесь не было ни луны, ни солнца, ни звезд. Зеленое небо светило равномерно – оно и было источником света. Этот мир не знал сумерек, ночи, смены погоды, зимы, осени, дождей. Тут все строилось по каким-то иным законам. Когда здесь жили иглины, возможно, все находилось в движении, изменении, здесь кипела жизнь. Сейчас Абраккар застыл… Однако это было только первым впечатлением. Мы ощущали, что город живет, и в нем есть нечто, составляющее его суть, если хотите – душу

Мы стояли на площади, покрытой тем же черным материалом, что и площадка вокруг металлической пирамиды в сельве. В центре возвышалась гигантская скульптура – дракон, обвивающий бабочку. Вокруг площади вздымался ввысь хрустальный амфитеатр, и опять взор терялся в линиях, не в силах уловить закономерности его кружев.

– Это символ Абраккара, – произнес Адепт, кивком указав на скульптуру. – Город – прекрасная бабочка, застывшая в объятиях дракона, – свернувшего пространство.

– Куда теперь? – спросил Генри

– Вперед. Рано или поздно нам предстоит встреча с Хранителем, и к этому времени я хочу узнать об Абраккаре побольше, проникнуть разумом в его душу, во всяком случае, попытаться хоть бы немного сделать это.

Черную площадь мы преодолели без труда, если не считать то, что амфитеатр на наших глазах менял форму, возвышаясь до небес и ниспадая до земли. Когда мы взошли на первую его ступень, тут-то все и началось.

Это не было каким-то колдовством или техническим фокусом вроде мгновенного перемещения. Дело тут было в иной геометрии, в неспособности нашего разума взглянуть на мир по-иному. Где-то внутри меня жили смутные ощущения, позабытые знания, но по каким-то причинам я не мог достучаться до них, вновь открыть их и воспользоваться ими.

С новой силой в моем мозгу зажглись вопросы: КТО Я? ОТКУДА? Я знал об этом городе что-то большее, чем Адепт. Откуда эти знания? Из какой жизни? И какими они были – мои предыдущие жизни?

– Держитесь за руки! – закричал я, понимая, что если мы потеряемся в Абраккаре, то можем не повстречаться больше никогда.

– Мы здесь сойдем с ума и будем ловить за хвосты синих чертей! – воскликнул Генри. – Тут нет ни одной нормальной дороги, по которой можно пройти хотя бы десять метров.

– Ты прав, – согласился я. – До синих чертей здесь недалеко.

– Ага, и ваш Робгур один из них.

Часа через полтора мы наткнулись на Хранителя. Мы столкнулись с ним на балконе голубого дворца, украшенного тонкими колоннами, высокими арками и скульптурными группами, похожими на лучшие творения мастеров Эллады.

Робгур был в потрепанном коричневом хитоне, с капюшоном на голове. Его скрюченные пальцы сжимали суковатый посох. Виду него был довольно жалкий – как у просящего подаяния бродяги. Но воздух моментально стал гуще, казалось, сейчас соберутся тучи, сверкнет молния и грянет буря, как тогда, в океане, когда мы стояли на палубе терпящего бедствие «Санта-Круса».

Он поднял руку, будто хотел указать на что-то, но мы уже встали на две ступеньки и не могли видеть дальнейшего. Очутились на краю висячих садов, уходящих ступенями вниз и теряющихся где-то в белесом тумане. Деревья тут были похожи на пальмы, только листья росли по всему мохнатому стволу. Цветы переливались всеми оттенками радуги и поражали глаз самыми невероятными формами. Колючие кусты и оплетающие их розовые побеги, похожие на лианы, росли правильными геометрическими фигурами.

Нигде не было и следа насекомых, животных и птиц. И конечно, людей. Город предстал перед нами драгоценным кладом, не один век ждущим человека, чтобы воссиять пред ним своими самоцветами, поразить неслыханными богатствами. А мы были вроде кладоискателей, отыскавших в пустыне клад, но зато оставшихся без глотка воды. Мы не понимали, что нам делать в этом городе. Как пользоваться им? И как победить Хранителя Робгура?

Второй раз мы увидели Хранителя стоящим на балконе металлической башни. И опять мы разминулись с ним. В другой ситуации, на земле, завидев нас, он вцепился бы невидимыми клещами и не отпустил наши глотки, пока мы не захрипели бы в предсмертной агонии. Но здесь его разрушительные способности не давали ему никаких преимуществ. Он тоже запутался в колдовских извивах города городов. Мы с ним почти сравнялись.

На улицах города сталкивались и гибли такие силы, которые мы даже не можем себе представить, мы напоминали муравьев, забравшихся в Парфенон и занятых сведением каких-то своих муравьиных счетов. Хотя, стоп! Мы не муравьи, а люди, притом судьба поставила нас на Острие Иглы, и еще неизвестно, какие силы делают на нас ставку. Может, мы песчинки, способные вызвать песчанную бурю? Может, и нет.

В этот день мы встречались с Робгуром еще пять раз. Мы ходили кругами вокруг друг друга, иногда на расстоянии вытянутой руки, и никак не могли сойтись, не могли преодолеть разделяющее нас пространство.

Мы сидели на мягкой скамейке, глядя на оправленное в серебро голубое озеро.

– Я ничего не понимаю, – признался я. – Как будем бороться с Хранителем, если мы даже не можем приблизиться к нему? Можно, конечно, было бы попытаться подстрелить его из пистолета, но я не уверен, что даже с малой дистанции пуля достигнет цели, а не вернется обратно.

– Эх, если бы его можно было ухватить за ухо и пощекотать ему горло кинжалом… – добавил Генри.

– Дай твой пистолет, – попросил Адепт. Я послушно отдал ему оружие. Пистолет булькнул и исчез в озере. Туда же последовала и шпага Адепта.

– Теперь дай твою шпагу. И кинжал.

– Мы же останемся совсем безоружными!

– Это не оружие. Если тебе охота таскать с собой ненужное железо, я не могу тебе запретить.

Он взял пороховницу, и она устроилась на дне озера рядом с пистолетом и шпагой.

– Эта надежная штука, – я погладил рукой эфес шпаги, – может проколоть в Робгуре немало дырок. Посмотрим, как он будет делать нам пакости, когда из него выйдет полведра крови.

– Ты можешь изрезать его на кусочки, испепелить, развеять его прах по ветру, но это ничего не изменит. Споры здесь решаются другим путем. Поверь.

Я поверил. И мое оружие тоже отправилось в озеро.

– Хорошо, но как нам одолеть его?

– Думаю, ключ к этому в башне Тирантоса. И Робгур, наверное, будет в ней раньше нас.

– Надо опередить его.

– Возможно. Но сначала нам нужно найти, чем подкрепиться и где выспаться. Боюсь, что это будет нелегко.

Но Адепт ошибся. Ничего трудного в этом не оказалось. Через некоторое время нам удалось проникнуть внутрь черного приземистого здания.

Просторное помещение было увито карабкающимися вверх побегами винограда. Около низкого стола стояли три широких и очень удобных кресла, мне таких не приходилось видеть. Едва мы расселись вокруг стола, по его поверхности пробежала дрожь, и из синего марева возникли подносы, тарелки, кувшины. К своему удивлению, я ощутил запах моего любимого блюда – жареного в вине фазана. И вино тоже было то, которое я мог бы пожелать. И фрукты. Будто я сам заказывал себе ужин.

– О, мой гусиный паштет – это то, о чем я мечтал все последнее время! – облизнулся Генри.

– Я тоже не прочь отведать этой жареной стерляди.

Всем нашлось блюдо по вкусу.

Наш ужин удался на славу. Особенно после долгого перехода в пустыне, когда воду отмеривают глотками, а самой изысканной пищей является сушеное мясо.

– Сказка из «Тысяча и одной ночи»! Путешествие Синдбада-морехода, – удовлетворенно прокомментировал Генри,

– Нам предстоит здесь увидеть и такое, чего нет ни в одной сказке, – произнес Адепт.

Покончив с ужином, мы заметили, что кровати для нас уже готовы. Вдоль стен стояли три больших ложа, которых не было, когда мы сюда заходили. Я уснул моментально.

Проснулся отдохнувшим, посвежевшим. Так хорошо я не чувствовал себя уже давно. Это место благотворно подействовало на мои скрипучие суставы (ну может не очень скрипучие). Завтрак был тоже хорош. Возможно, и не плохо было бы провести здесь, в полном покое и тишине, несколько лет, если не всю оставшуюся жизнь. Думаю, в Абраккаре скучать бы не пришлось. Но вряд ли этот обетованный край сулит нам покой. Есть Хранитель, и неизвестно, насколько затянется наша борьба с ним. И что она будет из себя представлять, можно ли из нее выйти победителем? Ответов пока не было.

– Интересно, где сейчас Робгур? – зевнув, осведомился я.

– Скорее всего в башне Тирантоса, – проронил Адепт.

– Как? Ты думаешь, он все же опередил нас?

– По-моему, это возможно.

– Ты так спокойно говоришь это!

– Тебе тоже не стоит чрезмерно беспокоиться. Излишнее волнение с утра портит цвет лица и отрицательно сказывается на желудке.

– Если ключ к победе находится в башне Тирантоса и Робгур завладеет им, мы успеем лишь выразить восхищение его находчивостью…

– Он ждет нас там. Он понял, что ничего не сможет сделать без нас.

– Почему?

– Это только моя догадка. Чтобы привести в действие страшные механизмы, скрывающиеся в башне Тирантоса, необходима энергия нашей борьбы, уникального стечения астральных потоков, которые по мощи своей вышли за пределы Земли и воздействуют уже на иные миры. Когда мы встретимся в башне, энергия эта сойдется в одной точке. И потом, после окончания схватки, возможно, она не исчезнет, а обрушится на Землю, служа делу созидания или разрушения, в зависимости от того, кто победит.

– Ты начинаешь понимать город городов и суть происходящего.

– Да.

– Вы ведете очень занятную беседу, – прервал нас Генри. – Так бы и слушал вас, но боюсь, Робгур заждался. Может, несмотря на ваш оптимизм, пока вы чешете языками, он найдет способ отправить нас к праотцам. При всей моей любви к предкам я вовсе не хочу приблизить время нашего свидания.

– Генри прав. Надо искать башню Тирантоса, – сказал я. – Но как это сделать?

– Попробуем.

Адепт взял гризрак, вдавил бусинки и произнес:

– Порождение великого разума, пожалуйста, укажи нам путь в башню Тирантоса.

– По моему мнению, просить о чем-нибудь у этой железяки – значит уподобляться протестантам, которые в своих молитвах требуют у Бога немедленных успехов в делах и торговле в знак их делового сотрудничества, – усмехнулся Генри, но ирония его пропала (вместе с моим недоверием), когда вместо очередной картинки над гризраком вспыхнуло уменьшенное изображение помещения, в котором мы находились, включая даже человеческие фигурки – это мы!

Сперва мне показалось, что это нечто вроде зеркального отражения. Ничего подобного. Фигурки пришли в движение и направились в угол зала…

– Он показывает, куда нам идти, – произнес Генри.

Удивительно, гризрак откликнулся на нашу просьбу. Теперь у нас был проводник, и нам только оставалось точно следовать его указаниям. Снова менялись один за другим невероятные городские пейзажи, мы скользили в неизвестность по невероятной кривой, как и вчера, не в силах ничего понять, уловить хоть какую-то логику. Не прошло и получаса, и вот мы стоим перед уходящей высоко вверх и теряющейся в зеленом небе огромной колонной.

Нам надо попасть внутрь, – сказал я.

Еще шаг, и мы очутились внутри башни. Мы стояли в помещении, размеры которого было трудно угадать. Стен не было видно, их заменяла серая дымка. Пол был из уходящих вдаль чередующихся золотых и серебряных полос.

– Я же говорил, – удовлетворенно произнес Адепт. – Он уже здесь.

Действительно, Хранитель ждал нас.

– Добро пожаловать в геенну огненную, друзья мои! – прогремел его торжествующий голос.

* * *

Сжав кулаки, я шагнул навстречу Хранителю. В этот момент я проклинал себя, что поддался на речи Винера и избавился от оружия. Как пригодилась бы мне сейчас моя шпага. Но я готов был задушить Робгура голыми руками.

– Остынь немного, – захохотал Хранитель.

Я наткнулся на невидимую стену и вынужден был отступить. Да, это было бы слишком просто – подобно дикому зверю вцепиться в Робгура. Все-таки Адепт был прав.

Нас с Хранителем разделяла «шахматная доска» – участок пола метров двадцати, выложенный белыми и черными квадратами размером в полметра. В ЦЕНТРЕ ЭТОГО «ШАХМАТНОГО ПОЛЯ» СТОЯЛА ЗОЛОТАЯ ЧАША БЕЗ ВСЯКИХ ЗАТЕЙЛИВЫХ УЗОРОВ. На первый взгляд она не привлекала внимания, за исключением того, что была единственным предметом в помещении. Но по мере того как я смотрел на нее, она все больше приковывала взор. И я начинал понимать, что эта чаша, пожалуй, самый загадочный предмет в Абраккаре, сосредоточие невиданной мощи.

– Чаша Грааля, – прошептал я.

– Возможно, истоки этой легенды здесь, – согласился Адепт. – И может быть, именно ради этого таинственного сосуда рыцари отправлялись в походы и совершали великие подвиги.

– По легенде, чаша Грааля является тем самым сосудом, в который Иосиф Аримафейский, снявший с креста Иисуса Христа, собрал его кровь.

– Эта чаша была здесь задолго до Христа. И задолго до появления на земле человека.

– Святой Грааль, – покачал я головой.

Хранитель с усмешкой разглядывал нас, как разглядывают занятных насекомых. Мне хотелось броситься на него, но я знал, что невидимая преграда защищает его от нас и преодолеть разделявшее нас расстояние нелегко. Но и он тоже не доберется до нас просто так, ему не воспользоваться своими мистическими силами – они здесь не действуют. А если и действуют какие-то силы, то те, которыми не овладеть даже Робгуру.

– Что-то вы разговорились, – издевательским тоном произнес Хранитель. – А ведь вам самое время подумать о смерти. Подумать о ваших несчастных душах, которые вскоре обрушатся в огненную и холодную пропасть, и вам вряд ли удастся выбраться из нее.

– Ты еще не победил нас, Робгур. И тебе никогда нас не победить! – воскликнул Адепт.

– «Вас»? Кто говорит это? Неужели Адепт Ахрона? Ничтожество, славящееся только беспрецедентной наглостью и непроходимой глупостью, которые толкнули его на то, чтобы бросить вызов мне, Хранителю! Ха-ха-ха. Мне не одолеть его! А может, мне не одолеть этого мелкого воришку и мошенника, волею судьбы втянутого как щепка в селевой поток и ждущего теперь расплаты за то, что он занялся не своим делом? Расплата не заставит себя долго ждать. Она будет страшна.

– Тебе не победить меня! – вдруг воскликнул я. В моем мозгу в этот миг складывалась мозаика, раньше я мог видеть лишь отдельные ее фрагменты. Возникала картина, я начал понимать многое, прежде скрытое от меня.

– Ты? Убогий лекаришка, бродяга и глупец идеалист. – Улыбка сошла с губ Хранителя. – Да, с тобой будет труднее. Ты считаешь, что до сих пор жив благодаря дешевому деревенскому колдовству и жалким крохам знания, которыми обладает этот шут Винер. Оно и неудивительно Ты туп и невежествен, в тебе слишком мало достоинств, которые могли бы выделить тебя из серого болота, именуемого человечеством. И все же… И все же ты – тайна. Даже для меня.

Для себя я тоже был тайной.

– Ты владеешь чем-то, что превосходит мое понимание. Ты балансируешь между Светом и Тьмой, твой корабль может пристать к любому берегу. Эти две мокрицы – Винер и Генри Джордан живы благодаря тебе. Благодаря какому-то пламени, пылающему в твоей груди. Тебе суждено было стать Кармагором, что опять же не твоя заслуга, не свидетельство каких-то выдающихся качеств, которых в тебе никогда не было, – это лишь переплетение миллиардов струн судьбы. И ты… Ты, червь, сумел задержать и даже повернуть колесо судьбы.

– Сумею еще и не то.

– Посмотрим. А знаешь, какая мысль согревает меня?

– Какая-нибудь мерзость, с трудом укладывающаяся в человеческом понятии.

– Ты груб. Но я все равно скажу тебе это. Я надеюсь, что в тебе продолжает, да, продолжает жить дух Кармагора. Если не его дух, не его желания и не его стремления, то хотя бы линия его судьбы, которую даже тебе не по силам было окончательно отвернуть от себя.

– Что ты хочешь сказать этим?

– Судьба Кармагора, как орудия Тьмы, которому суждено подчинить Землю. Ты прервал инициацию. Но предназначение твое осталось. И оно осуществилось сейчас.

– Каким образом?

– Тем, что ты привел меня сюда, ха-ха! Неужели ты не представляешь, что будет после того, как я овладею Чашей Тирантоса.

– Представляю. – По моей спине побежали мурашки.

– Ты, Эрлих, открыл мне дорогу сюда. Ты шел, сам не желая этого, к исполнению своего предначертания.

– Но ведь это Верхние Адепты вложили в наши руки ключ. Они же знали, что делают! – возразил я, чувствуя, что холодный пот струится по моему лицу.

– Верхние Адепты, ха! Если бы в них был хоть гран мудрости. Но они просто подчинились исходящей от тебя силе. И даже не подозревали этого.

– Ты лжешь!

Он не лгал. Так оно все и было.

– Ты еще не проявленный, а может, уже начавший проявляться Кармагор. Ты им будешь. Оставь их – этих двух ничтожеств, этот Орден Ахрона, где собрались несчастные недоумки, не способные видеть то, что происходит перед их носом. Протяни мне руку. Мы вдвоем будем владеть Чашей Тирантоса. Вдвоем будем владеть Землей. Нет, не вдвоем. Я уйду, выполнив свое назначение, ибо Хранители рождаются только для выполнения великого долга. Ты слишком много сделал для нашего дела, чтобы остановиться сейчас, на самом пороге.

Во мне бушевала буря противоречивых чувств. Хуже всего, что я склонялся к мысли: Робгур прав.

– Ну что, ты согласен прийти ко мне, брат мой?

Удивительно, но глаза Робгура сейчас лучились добром. Он нравился мне. От него исходила аура доброжелательности и спокойствия. Меня тянуло к нему. Он действительно казался мне сейчас братом. Мне хотелось прижаться к его груди и покаяться в том, что я натворил, что доставил ему столько беспокойства. С каждой секундой это желание становилось все сильнее. Действительно, от предначертания не уйти. Я – Кармагор. Как можно было надеяться, разбив Цинкург, переломить свою судьбу? Это было лишь временное отступление. Да и отступление ли? Может, кто-то, чье могущество неизмеримо, и кто дергает за все ниточки в мире, так и задумал, и я временно отступил от своих братьев лишь ради того, чтобы потом заполучить Чашу Тирантоса. Что такое Цинкург перед чашей, созданной руками иглинов и уничтожившей легионы курусманутов!

– Мы одной крови, – сердечно улыбался Хранитель. – Наши споры и расхождения были следствием твоей неопытности и незнания. И моего непонимания. Подумать только, я хотел, чтобы ты погиб. Я тоже был безумен, прости меня за это, брат мой. Мы должны не бороться, а помогать друг другу, бок о бок заниматься великим делом созидания новой красоты, нового мира. Винер и его друзья считают, что мы несем миру гибель! Это чушь! Мы несем ему очищение. И новую радость. Это будет наш мир.

– Брат, – прошептал я, чувствуя, что слезы готовы брызнуть у меня из глаз. Со мной что-то происходило. Я поддался его очарованию. Я знал, что сейчас Хранитель не вел со мной игру, он был честен и искренен. Меня не столько убеждали его слова – что они, как не сотрясение воздуха. Между нами установилась внутренняя связь, наши души слились в едином порыве. Меня пронзило острое сострадание и жалость к нему, я ощутил лежащий на его плечах груз ответственности, который мне хотелось разделить с ним, меня переполняли радость и ликование перед грядущим великим созиданием. Я любил его, как брата. И готов был отдать ему все. Я знал, что он тоже готов поделиться со мной всем, что мы две половины. Он пришел из неведомой глубины в наш мир, чтобы возвести меня на трон этого мира.

– Я – Кармагор, – чуть громче выдавил я.

– Да. Несмотря ни на что, ты – Кармагор. И это одно из важнейших событий с тех пор, как существуют люди на Земле.

– Люди, – повторил я и медленно, растягивая слова, протянул:

– Я люблю тебя, брат.

– Так пусть руки наши встретятся в пожатии, которое навсегда скрепит наш союз.

– Пусть.

Он протянул руку. Теперь на моем пути не будет невидимой стены. Наши ладони сойдутся над золотой чашей, и мы сумеем вдвоем овладеть пламенем, которое заключено в ней. И отныне не будет нам преград.

Мы спустимся на землю огненным смерчем, сжигая и перестраивая все по своему разумению. Не пройдет и года, как народы падут перед нами ниц. Не злоба и ненависть будут владеть их сердцами, а любовь. С любовью будут они принимать мой огненный карающий меч и со словами благодарности идти на казнь. Люди станут воском в наших руках. Под нашим напором падут державы и не останется следа от Ордена Ахрона. Да и от Черного Ордена тоже – он выполнил свою задачу, вызвал Кармагора, вызвал меня!

– Мы будем драться с тобой, – выдохнул я. – Мне не хочется быть Кармагором.

– Ты разбил мое сердце, безумец.

– Мы будем биться насмерть.

– И не на одну смерть.

Он шагнул вперед, и какая-то сила толкнула меня. Я СТУПИЛ НА БЕЛУЮ КЛЕТКУ…

* * *

Это был третий поединок. Не припомню, чтобы такое случалось когда-либо. Мне вряд ли выдержать его.

«Соберись», – сказал я себе. Ты должен выдержать. С детства нас учат не бояться смерти, но ее невозможно не бояться. Особенно когда она близка. Но зато смерть можно презирать…

Сто одиннадцатый день Года Великой Лавины притягивал в горах Трех Рек десятки, если не сотни, тысяч людей: узколицых бесбаров в сопровождении их рабов, которым, по обычаю, обрезали уши; белобородых азадов в повозках с высокими балдахинами, украшенных деревянными черепами и запряженных громадными волами; равнинных азлакуров в носилках, которые тащили члены их семей. Здесь были купцы, хозяева земельных владений и ремесленных поселков, владетельные Холмы, отвечавшие за жизни и судьбы многих подданных, и бедные крестьяне, боровшиеся с судьбой за каждый колос. Утром, шипя паром, прибыл украшенный драконами поезд старшего сына владетеля великих равнин Бахбадин Дегхата Смари Ла.

Обычно размеренная, скучная жизнь города Трех Рек протекала по жестоким правилам, царившим здесь не одно столетие. Здесь не было красочных представлений, на которых звучала бы красивая музыка. Сюда не приходили печатные листки с новостями из других стран. Двери здесь закрывались перед заходом солнца, поскольку по устоявшейся традиции клан горных барсов имел право на ночи в этом городе. Лишь казни на колесе, смертельные бои рабов да общие пения в храмах Звезды Угара служили развлечением местным жителям.

В сто одиннадцатый день Года Великой Лавины город Трех Рек разительно менялся. Даже последний батрак имел право попасть на трибуну Каменной подковы. В этот день делались огромные ставки, сколачивались целые состояния, карманные воры и мошенники благословляли Белый Огонь и Богиню Луны, поскольку в такой толчее зеваке было легче расстаться с кошельком, чем лысому с последним волосом.

Двенадцать лет назад я сидел, утопая в шелковых подушках, на одной из лучших трибун и, раскрыв рот, глядел на происходящее. Сегодня я стоял на арене Каменной подковы, сжимал в пальцах скользкую от крови рукоятку меча, и сотня тысяч глаз смотрела на меня. Это был единственный день в двенадцать лет, когда любой из Холмов мог бросить вызов другому Холму. Многие ждали этот день, чтобы дать выплеснуться давно накопившейся ненависти, зависти, злобе или благородному негодованию. Другие – мстили.

Третьи – хотели убрать сильного соперника, мешающего в делах. Но почти не было случая, чтобы кто-нибудь из больших или мелких Холмов отказался прийти сюда, испугавшись смерти. Это считалось бесчестьем, все отвернулись бы от такого человека, и власти его пришел бы конец.

Я не боялся этого дня. Мой род был силен, мы жили мирно с соседями, ни на кого не держали зла. И вряд ли кто мог желать моей смерти,. Так думал я. Но я ошибался. И бился я сегодня уже в третий раз.

Впервые в истории города, аристократа в звании Великого Холма вызывали три раза. Причем двое из бросивших вызов – мелкие Холмы, которых я никогда в жизни не видел. Все знают, что для вызова должна быть серьезная причина, и мало кто осмелится пренебречь этим правилом. Мои противники были преисполнены ярости и жаждали одного – убить меня.

С первым я бился на кривых саблях. Я неплохо владел этим оружием, но и он был хорош. Он рассек мне щеку, я же ударил его с размаху саблей по голове. Но ударил плашмя – я ничего не имел против этого человека и не хотел его убивать. Слуги унесли его прочь.

Со вторым мы дрались на хлыстах со стальными наконечниками. Я не хотел убивать и этого, но у меня не было другого выхода – мой хлыст рассек ему горло. Дрожащими руками я потирал плечи, по которым пришлись удары хлыста. Я был уверен, что на этом мои испытания закончились. И тут грянул гром – последовал третий вызов.

Этого человека я знал хорошо. Это был один из средних Холмов, чьи владения раскинулись за большой грядой на севере.

– Почему, Гара Нат? Разве в чем-то я или мой род обидели тебя?

– Обидели! – крикнул он. – Ты порождение свиньи и горного шакала!

– Твоим языком руководит злоба, и мне непонятны ее причины.

– Причина в том, что я хочу драться с тобой! Я хочу убить тебя, Великий Холм Рякс Нат!

В руке я сжимал метровый меч. По правилам, мой противник должен был пользоваться цепью с ядром, усеянным острыми шипами.

В умелых руках ядро на цепи – смертоносное оружие, гораздо более опасное, чем меч.

Тара Нат сразу обрушился на меня. Цепь вращалась в его руках с огромной скоростью. Я едва успевал отскакивать, пригибаться, подпрыгивать, ощущая, как ядро пролетает в сантиметре от меня. Тара Нат сыпал богохульными ругательствами в мой адрес – в поединке это разрешалось, – кровь прилила к его лицу, и казалось, оно слилось по цвету с красной рубахой, на которой были закреплены стальные пластинки.

В юности меня учили не только разным наукам. У меня были и хорошие учителя, обучавшие владению оружием, тактике и стратегии войн. Великий Холм должен знать и уметь все. В том числе и владеть акробатическими трюками. Сейчас акробатика и быстрая реакция спасали мне жизнь. От ядра можно только уворачиваться, уходить и ждать нужного момента для решающего удара.

Когда шар со свистом пролетел над моей головой, задев волосы, я бросился Гара Нату под ноги, целя мечом ему в живот. Однако он успел среагировать и уклониться, в результате чего острие лишь царапнуло по металлическим пластинам. Я же получил удар сапогом в живот и покатился по земле. Потом я увидел летящий мне в лицо шар.

Бах! В голове у меня загудело. Но это не был удар шаром. Это вздрогнула земля, в которую влепился тяжеленный шар. Сантиметра ему не хватило. Я успел отклониться… А Гара Нат вновь взмахнул рукой…

Это был последний рывок. Я в отчаянии метнулся навстречу противнику, зная, что больше случая мне не представится. Мой меч вошел в его живот, пробив металлическую пластину. Это был клинок из хорошей стали, выкованный лучшими кузнецами бесбаров, закаленный в крови горного козла. Ему не смогла противостоять даже стальная защита Гара Ната. На излете шар еще задел мое плечо, после чего упал на землю вместе с цепью, выскользнувшей из разжавшихся рук. Гара Нат постоял, потом рухнул на колени.

– Добей его! – послышались крики с трибун. Сейчас это дозволялось.

Я склонился над Гаром Натом.

– Зачем ты сделал это?

– Я ненавижу тебя.

И он умер. А я остался жив.

Вокруг меня суетились слуги. Мой друг и лекарь Тара Дзан колдовал над моими ранами, смазывая их целебными мазями. Запал боя прошел, и теперь у меня тряслись руки и бил мелкий озноб. Пришел запоздалый страх – чувство, недостойное Великого Холма. Нельзя поддаваться ему. Дурные мысли надо гнать прочь. Да и кроме этого, у меня есть над чем поразмыслить. Кто жаждет моей смерти? Три вызова – это не могло быть случайностью. По-моему, я начинал догадываться, кому это надо. Хотя и не понимал зачем.

– Еще один Холм хочет вызвать на состязание чести другого Холма, чтобы в поединке найти правду! – крикнул в хитрую трубу, которая многократно усиливает голос, распорядитель Ангр Насват.

Все замерли. Еще один поединок…

– На поединок вызывается… Насват запнулся, потом с отчаянием крикнул:

– Великий Холм Рякс Нат!

Прокатился ропот. Это было что-то невиданное. Я закусил губу. Праздник состязаний кто-то пытался превратить в обычное убийство. Мне хотелось отказаться, но это немыслимо. Я просто не мог этого сделать. Я не мог вернуться трусом и покрыть позором весь мой род.

В четвертый раз за сегодня я, покачиваясь, вышел на арену.

– Спорить с Рякс Натом желает мелкий Холм…

– Стой! – Я поднял руку. – Я сам хочу назвать противника. Обычай дает мне такое право.

Один Холм может выстоять четыре боя. И в последнем из них он сам имеет право выбрать того, с кем будет сражаться.

– Ты имеешь на это право. Называй имя.

– Мой противник… – я запнулся, ибо мой язык не поворачивался произнести это имя. Я оглядел трибуны и встретился с ним глазами. И понял, что был прав в своих умозаключениях.

– Мой противник… Сияющий Утес Рахнут Ка Лик, владетель сотни долин и хребтов, тысячи лесов и озер!

Трибуны ахнули. Это было невозможно.

По закону один из восьми Великих Холмов может бросить вызов Сияющему Утесу. Но этот же закон оберегал жизнь верховного владетеля, чтобы никто не мог воспользоваться сто одиннадцатым днем Года Великой Лавины для своего воцарения на его престоле. Тот, кто вызвал Сияющего на поединок, в случае победы изгонялся из своего рода. Но я был готов и на это.

Сияющий Утес спустился с трибуны и встал передо мной. Прищурив правый глаз, он удивленно рассматривал меня.

– Ясен ли твой разум? – спросил он. – Не болен ли ты? Я готов простить тебя.

– Нет.

Рахнут Ка Лик мог отказаться. Но это означало навсегда уронить себя в глазах подданных.

– Понимаешь ли ты, на что покушаешься?

– Не кажется ли тебе, Сияющий Утес, что посылать ко мне убийц на арену – не самый лучший выход. Это наша борьба, и каждый должен вести ее сам.

– Что же, ты прав. Это наш бой. Не надо было вмешивать в него других. Рапиру мне!

Лязгнул металл. Мы сошлись…

Вскоре все было кончено. Моя рапира пронзила сердце Рахнута Ка Лика. Теперь меня ожидали скитания и нищета. Но не такое уж большое значение имело это сейчас для меня. Я ощущал, что сегодня совершил нечто главное в этой жизни, а все остальное – мелочи, не заслуживающие большого внимания…

… ЧЕРНАЯ КЛЕТКА. Я СДЕЛАЛ ШАГ ВПЕРЕД.

* * *

– Тебе звонил Шершень. С полчаса назад. – Голос в динамике рации был равнодушным и сонным. – Мы никак не могли связаться с тобой.

– Меня не было в машине. Что ему нужно?

– Сказал, что ждет тебя в «Сонном кроте»,

– Давно звонил?

– С полчаса назад. Говорит, информация по индексу единица.

– Единица! Ты должен был послать еще кого-нибудь, Ранк!

– Должен. – В динамике послышался какой-то звук, похожий на зевок. – Но он заявил, что будет говорить только с тобой.

– Приводи группу в готовность.

– У нас сейчас только три человека. Ты же знаешь, остальные на взрыве в зоне "С".

– Плохо. Я к Шершню.

Единица означала, что произошло что-то очень важное и предстоит серьезная работа.

«Сонный крот» – грязная забегаловка в окраинных жилых кварталах, неподалеку от красного забора, огораживающего зараженную зону. Здесь кучкуется всякий сброд, многим из завсегдатаев место в тюрьме или камере смертников. Впрочем, и Шершень, в миру Тонг Шухани, тоже не пример для подражания у подрастающего поколения. Его давно ждал кабинет ликвидации, если бы он не был моим лучшим агентом.

Дым, гам. Парень в форменной безрукавке с эмблемой бара затирал тряпкой кровь на полу. Наверное, опять был мордобой или ткнули кого-то ножом. А чего удивляться? Это тут случается через день.

Шершень прилично натрескался. Он держал в волосатой здоровенной лапе грязный стакан, по его щеке катилась слеза. Он задумчиво слушал песню, которую горланила полуголая певичка.

– Привет, инспектор, – пробурчал Шершень.

– Тише ты, идиот! – Я сжал пальцами его лапу так, что что-то хрустнуло. – Тебе жить надоело?

– Надоело. – Шершень тяжело вздохнул. Время от времени на Тонга Шухани накатывала зеленая, тягучая тоска, особенно после трех стаканов «железного огня» – отвратительного пойла, которым славился «Сонный крот».

– Зачем звонил? Говори!

– А стоит? К чему это? Мы все куда-то бежим, в кого-то стреляем, кому-то выпускаем кишки. Везде злоба и корысть. А еще предательство и скука. Да и что это все перед лицом смерти, перед ее величием?

– Я тебе сейчас врежу в ухо, Шершень. Ты меня знаешь.

– Знаю. По характеру ты бандит, а не инспектор. Я врезал ему под столом по голени, и он взвыл.

– Я тебя предупреждал, чтобы ты не трепал языком, кретин? Говори!

– А чего особенного? Ничего особенного и не случилось. Объявился Крысеныш – и больше ничего.

Ухты! Последний раз Лой Гароди появлялся здесь три года назад. Тогда он вместе со своими выродками захватил пассажирский пневмоавтобус на линии Лотток – Мальзия-2, застрелил семнадцать человек, из них двух полицейских, и скрылся с семнадцатью миллионами сельвов, принадлежащих компании «Компьютер-продукт». У меня к нему был должок. Он убил трех моих ребят, притом так, что и вспоминать об этом не хочется. Несколько раз я чуть было не настиг его. Шрам от пули в плече – это привет от него. И моя взорванная квартира. И моя машина, изрешеченная пулями. Я тоже старался не оставаться в долгу. Долмена Практа – правую руку Крысеныша – я отправил на виселицу. Тупице Року и Пузану Шлагеру, лучшим его гориллам, без следствия и судебных задержек я выписал повестки на тот свет. Но это мелкие радости, бальзам на раны собственного самолюбия. Мне нужен был сам Крысеныш. Это превратилось для меня в навязчивую идею. Я просыпался по ночам с мыслями о нем. Мне причиняло боль, что эта мразь до сих пор ходит по земле, а мои ребята уже четыре года в могиле. Между нами была какая-то незримая связь, узел ненависти связал нас воедино. Я знал, что Крысеныш жив. И что он тоже думает обо мне.

– Где объявился Крысеныш?

– В Тормунте, где же еще?

– Адрес?

– А я почем знаю.

– А что ты вообще знаешь?

– Что он собирается в гости по адресу Северная улица, дом шестьсот восемьдесят семь, квартира девятнадцать. К Крабу Суитли.

– Откуда тебе это известно?

– Мне баба Суитли настучала. Она обычно тает при виде моей неотразимости.

– Ну и вкус у нее. Когда Крысеныш собирается к этому Крабу?

– Сколько сейчас времени?

– Без четверти восемь.

– Через двадцать пять минут.

– Что?! Он надолго к нему?

– Зайдет за какой-то штуковиной, которую Краб для него хранил, и сразу отвалит.

– Бесы тебя раздери, Шершень! Ты не мог сказать это моим ребятам?

– Не мог. Я с тобой на связи. Зачем мне твои ребя, та? Чтобы мне «коллеги» кишки выпустили?

Я вскочил с места.

– Он будет один?

– Нет. С двумя гориллами…

Я плюхнулся на сиденье машины. Рука потянулась к рации. Что делать? На Северную улицу мои ребята не успеют. А тем более, если вызвать спецподразделение, это именно их работа – брать таких, как Крысеныш. Вызвать патруль? Это значит сорвать операцию. Ближе всех к Северной улице находился я. Успею…

Крысеныш и два телохранителя. Если сработать неожиданно, может получиться.

Я выехал на шестьдесят восьмое шоссе, потом свернул на первую трассу. Через два километра – направо. В эти запутанные улочки мне и надо. На компьютере появилось изображение моего маршрута – карта и на ней движущаяся точка. Направо. Еще раз направо. Теперь пятьсот метров вдоль длиннющей заводской стены. Надо торопиться. Крысеныш пунктуален, и если обещал быть в десять минут девятого, значит, так и будет.

Высматривая, где бы выбрать лучшую позицию для наблюдения, я неторопливо ехал по улице. У меня в запасе оставалось еще семь минут.

Я уже хотел нажать на тормоз, но тут мое внимание привлек белый фургон, на котором была выведена надпись: «Братья Хармс – обслуживание лучших магазинов города». Этому фургону совершенно нечего было делать в таком захолустье. И еще кое-что мне не понравилось. Обычно в это время здесь веселилась ребятня, накачивались в углах наркотиками ребята постарше, бродяги варили в котлах свою похлебку. Но сейчас, кроме старухи и двух нищих, не было никого. Меня захлестнуло нехорошее предчувствие. У местных жителей нюх на опасность – при ее приближении они, как мыши, разбегаются по норам. Неужели?

Решено! Я вжал педаль, и мой «олень», взревев, резко начал набирать скорость.

Я оказался прав. В зеркале было видно, как из фургона выскакивали люди. По корпусу и стеклу градом забарабанили пули. Ну и пусть. Эти лопухи просчитались. Корпус и стекла машины – пуленепробиваемые, скаты из самовосстанавливающейся пластиковой резины. Теперь, до свидания! Ловушка не сработала. Не надо им было ставить этот фургон. Если бы он не насторожил меня, я вышел бы из машины, и сейчас во мне было бы больше свинца, чем живого веса. Уж тут молодцы Крысеныша постарались бы…

Грохот! Сильнейший удар. Машину развернуло. Я успел нажать на тормоз, и – багажник моего «оленя» проехался по мусорному баку, смяв его, как картонку. Я вроде цел. Почти цел. Но не время рассиживаться и считать поломанные ребра.

Я схватил автомат, который держал под сиденьем, распахнул дверь и выскочил из машины. Удар из бронебойного гранатомета пришелся в двигатель. Мне еще повезло, что я остался жив.

Их было много. Они высыпали не только из фургона, но и из подъездов и поливали меня огнем. На ходу я дал очередь из автомата и срезал одного из них. Потом второго. Мне сказочно везло – ни одна пуля не достала меня. И вот я скрылся от свинцового потока в проулке.

Я бежал что есть мочи вперед. Снова сзади застрекотал автомат, но я перемахнул через бетонный забор и очутился на свалке, затертой меж мрачных, без единого окна, зданий. Корпуса машин были сложены высоченными штабелями, несколько топливных самолетных баков, плиты, коробки с железными отходами, грязь, вонь. Я осмотрелся. Между домами был узенький проход, я бросился туда, но увидел, как перед ним остановилась, перекрывая, машина с боевиками.

Все, конец! Единственная возможность – затаиться здесь и ждать, что будет быстрее: они найдут меня или появится полиция? Но зачем полиции ехать сюда? Как она узнает о перестрелке? Позвонит кто-то из местных? Как бы не так, позвонят они!

Опять захлопали выстрелы, и я бросился к штабелям ржавых автомобильных останков. Наступали сумерки. Надо попытаться надежнее спрятаться.

– Вот он! – заорал один из нападавших и тут же получил за это награду – я прошил его очередью.

Только в тупоумных фильмах герои полчаса палят из автомата, не заботясь о смене магазина и одной пулей сражают человека по четыре. Магазин опустел, я отбросил бесполезный автомат и вынул из кобуры пистолет. Еще двенадцать патронов – не густо. Хотя нет, в кармане запасная обойма. Побьемся еще.

Они знали свое дело и умело зажимали меня в клещи. Я перепрыгнул через ржавый капот грузовика и навскидку выстрелил в силуэт на заборе. Не попал. Сзади послышался шорох, я выстрелил наугад. В ответ раздался вскрик. И тут пуля впилась мне в бедро, дробя кость. Я упал на землю, скрипя зубами от боли, и пополз за железки, сваленные метрах в двух от меня. Выстрелил еще два раза, еще один убийца рухнул на землю. И тут пуля пронзила мне грудь…

Чьи-то грубые пальцы взяли меня за подбородок.

– Вот мы и встретились. Так кто кому будет таскать на могилу скорбные записки?

– Наверное ты, Крысеныш.

– Правильно. Знаешь, дружище, в моей башке не солома. Я вычислил твоего «говоруна» и, вместо того, чтобы сразу прикончить, использовал. А ты попался, как муха в паутину.

– Молодец, – прошептал я. Голова кружилась, сознание покидало меня.

– Я сильнее тебя, инспектор. А ты… Ты уже мертвец.

– Сейчас ты победил. Но мы еще встретимся с тобой, Крысеныш. И тогда посмотрим, чья возьмет.

Крысеныш удивленно взглянул на меня, лицо его омрачилось.

– Я не очень-то понимаю… Но мне кажется, что в твоих словах есть что-то такое… Впрочем, это неважно.

– Кончай его! – послышался хриплый голос. – Нет времени!

Крысеныш поднял пистолет и нажал на спусковой крючок.

… БЕЛАЯ КЛЕТКА. МЕДЛЕННО, ПРОТИВ ВОЛИ, Я ДЕЛАЮ ШАГ НАЗАД.

* * *

Мы настигли «Сокрушитель» в системе Синей Meдузы, где флагманский линкор противника зализывал, раны и чинил многочисленные повреждения. В сражении у Альфы Возчика «Сокрушителю» удалось в последний миг уйти от нас в гиперпространство. А нам удалось последовать за ним, чтобы навсегда покончить с адмиралом Андикасом Крусом.

Этого дня мы ждали много лет. Когда покидали один мир за другим, зная, что оставляем их на разор и поругание. И когда возвращались обратно, с горечью взирая на разрушения и запустения, на все, что было дорого каждому из нас и что было осквернено Сабханом Мороком и его сподвижниками. Мои соратники двенадцать лет гибли в пылающих кораблях, в разрушающихся под гравитационными ударами городах, попадали в плен, из которого не возвращался никто и которого боялись больше, чем смерти в бою. И все ради этого мига.

Во время сражения у Альфы Возчика нам удалось одержать долгожданную победу. Но если упустить адмирала – ближайшего помощника безумного Сабхана Морока, погибшего у Альфы от моей руки, пламя войны когда-нибудь вспыхнет вновь.

«Сокрушитель» находился на расстоянии четырех тысяч километров от нас и на главном экране смотрелся расплывчатым пятнышком.

Капитан Эйхан, командующий нашей эскадрой, отдавал приказания:

– Первая группа – старт!

– Первая ушла.

– Группа М – старт!

– Ушла.

– Группа Четыре – старт!

Гравилеты срывались с места и уходили в космос, превращаясь в бледные точки, а затем и вообще растворялись в звездном небе. Тридцать боевых машин – это все, что осталось от наших семидесяти гравилетов после прошлого сражения.

На экране замелькали вспышки.

– М-36 уничтожен, – послышался равнодушный голос компьютера.

– 1-78 поврежден, пилот погиб. Сектор 27/86/5. Погибнуть, когда победа так близка, – что может быть печальнее?

– Два истребителя противника уничтожены. Сектора 27/88/4 и 29/87/6.

Сражение кипело вовсю. Три крейсера – у нас был перевес в силах. Вместе с тем нам противостоял флагманский линкор – очень мощный, сильно вооруженный, с отборной командой. Так что чаша весов колебалась, и еще неизвестно, в чью сторону она склонится.

– М-41 уничтожен, сектор 22/41/2, – продолжал перечислять компьютер. Он не умел ошибаться, и я знал, что М-41 действительно уничтожен.

– С-29 уничтожен, сектор 21/88/1. О небо!

– Поврежден истребитель противника. Сектор 29/87/8.

– С-15 поврежден, повреждения шестьдесят пять процентов, аварийная посадка.

– Уничтожен истребитель противника. Сектор 22/44/1.

Бой длился уже довольно долго. И мы, и наш враг несли большие потери. Но достаточно всего восьми машин, чтобы образовать вокруг «Сокрушителя» губительную для него сферу Гаруса.

– Плохи наши дела, – проронил я.

– Да, конечно, – согласился Эйхан. – «Сокрушитель» может вновь ускользнуть в гиперпространство. И тогда нам снова гнаться за ним.

– Вопрос только в том, сможем ли мы еще раз проследить координаты точки перехода.

– Может, и не получится, мой капитан. Нам нужно добить его именно теперь. Дорога каждая машина, и…?

– Что ты предлагаешь?

– Я иду туда.

– Первый помощник капитана должен быть на мостике.

– Я один из лучших пилотов. И мое место там.

– Хорошо. – Эйхан хлопнул меня по плечу и вздохнул:

– И… ты поосторожнее, договорились? Я хочу выпить с тобой горяченького в баре «Морская звезда» на базе.

– Мы еще выпьем. И не один раз.

Скафандр, привычная кабина истребителя, привычная суета механиков перед стартом. Начинается отсчет… «Десять, девять, восемь…». Загораются новые; лампы на пульте. «Три, два, один».

– Т-1, старт!

Компьютер начал выводить картину боя из красных пунктиров выстрелов, синих точек наших крейсеров, зеленой точки флагманского линкора, оранжевых линий траекторий боевых глайдеров.

Я бросал машину из стороны в сторону. Гравилет, летящий по прямой траектории, через секунду будет сбит истребителями или орудиями вражеского линкора. Если плетешь кружева, то оттягиваешь момент, когда плазменный разряд разнесет твой истребитель на куски.

– Флагманский линкор уходит в гиперпространство, – послышался, как всегда, спокойный (чего ему это стоило) голос капитана Эйхана. – Надо быстрее дожимать их.

Я это понимал. И все это понимали.

«Сокрушитель» начал покрываться голубой дымкой. Флагман готовился к прыжку. Надо успеть! Перевес в силах позволил нам начать формирование сферы Гаруса…

– С-7, занять сектор 38/67/8.

– М-11, Занять сектор 20/15/5.

– Т-1, занять сектор 30/08/7. – Это для меня.

Я вышел в сектор. Дымка разрасталась.

Восемь наших кораблей формировали сферу. Остальные продолжали бой.

Вокруг флагмана противника возникла радужная оболочка – это разрушалось его защитное поле. Одновременно орудия наших крейсеров били по «Сокрушителю». Флагман погибал. Теперь все решали секунды. Успеет он уйти в гиперпространство или нет.

– Флагман покидают боевые машины и спасательные боты, – проинформировал компьютер.

Похоже, враги теряли всякую надежду сохранить «Сокрушитель».

Один за другим прозвучали упоительные сигналы, означавшие капитуляцию. Первыми сдались спасательные боты – им просто смешно ввязываться в драку с боевыми гравилетами. Потом пришла очередь истребителей. Один за другим они стали планировать в сети наших крейсеров и скрываться в их чреве.

– В нашем секторе гравилет противника, – произнес компьютер. – Сигнал о капитуляции. По правилам, мы обязаны пропустить его.

– Пропускаем.

– Гравилет противника – опасное сближение. Нападение.

В последний момент, будто предчувствуя беду, я заложил крутой вираж. Сделал это еще за миг до предупреждения компьютера и до того, как увидел атаку якобы сдавшегося неприятеля. И ушел от удара, который разнес бы меня в пыль.

Это был подлейший поступок. Сигнал капитуляции для пилота – это святое. Использовать его как военную хитрость – последнее дело. И все-таки пилот гравилета пошел на такое. Поступок не только подлый, но и отчаянный. Он обрекал себя на верную гибель.

– Гравилет идентифицирован. Это «Крылатый пес» – боевая машина адмирала Круса.

– Ясно.

Ну конечно же, это был Крус. Кому бы еще могло прийти в голову пойти на такое. Ему действительно нечего было терять. Все его труды, надежды, устремления черной души – все сейчас шло прахом. Это был день его крушения и позора. Адмирал не хотел пережить его.

Я бросил машину следом. Мы находились ближе всех к разваливающемуся, на глазах теряющему свою форму, сминающемуся флагману, который вот-вот, превратится в бесформенную безобразную глыбу металла. Я вцепился в «Крылатого пса», сел ему на хвост, и теперь нас разделяло каких-нибудь двести километров. Это – как вытянутая рука в наземном бою. Я врезал по нему из всех орудий. Крус был отличным пилотом, поразительно чутким, с предвидением опасности… Он успел увернуться в сторону.

Теперь он несся прямо на свой линкор. Похоже, он решил покончить счеты с жизнью, в последний миг соединившись в пламени со свей летающей цитаделью, которая долго служила ему верой и правдой. Он обезумел. Флагман рос на глазах. Я тоже обезумел. Я решил не отпускать Круса ни при каких обстоятельствах. Это было больше, чем жажда справедливого возмездия. Я знал, что самым главным в жизни для меня было уничтожить, раздавить адмирала Круса. И я сделаю это, пусть даже платой будет моя собственная жизнь.

Дистанция между нами сокращалась. Я уже почти настиг адмирала, но он ловко уходил от моих ударов. И тут я понял его замысел. Он хотел вместе с погибающим «Сокрушителем» проскочить в гиперпространство. Этот маневр требовал ювелирной точности, но Крус был пилотом-легендой. Расчет его оказался потрясающе точным. Синее пламя объяло флагман, а потом озарило все вокруг, и я на миг растворился в нем. Меня будто вывернуло наизнанку, разобрали на атомы, а потом снова собрали. Через секунду я пришел в себя.

– Произошел гиперпереход, – сообщил компьютер.

«Ох», – простонал я и в отчаянии ударил по подлокотнику кулаком.

Произошло то, на что надеялся Крус. В гибнущем флагмане гиперпространственный двигатель достиг рабочего режима и свел концы триллионов километров в одну точку. Я попал в зону его действия и сейчас нахожусь неизвестно где.

Я успел швырнуть машину в сторону, и залп прошел мимо. Я едва не позабыл, что нахожусь здесь не один. Бой для меня еще не кончился.

Мы разошлись на достаточное расстояние и дали Друг другу передышку.

– Расстояние сто пятнадцать тысяч километров от планеты типа 3-2, – заговорил компьютер. – Планета не идентифицирована

Планета, голубая, похожая на мою родную Землю, висела на черном небе. «Сокрушитель» тоже был здесь. Вернее, то, что от него осталось. Может быть, там и был кто-то жив, но это уже не имело значения. Линкор превратился в безжизненный металлический ком, вращающийся вокруг планеты, которую даже не найти в галактических справочниках.

– Опасное сближение с вражеским гравилетом. Мог бы и не говорить. Я сам видел, что белая траектория становится ярче. Вот она стала пунктирной – это означало, что мы в пределах досягаемости орудий.

То, что началось потом, трудно описать словами. Я полностью отключился от всего, кроме боя. Сколько он длился? Не знаю. Знаю только, что получил несколько ударов, которые, к счастью, не затронули жизненно важных систем глайдера.

Круксу тоже крепко досталось, но и он держался. Это было выше человеческих сил, но мы продолжали драться.

Я заложил дугу, которая чуть не превратила меня в лепешку, потом сбросил скорость и сумел синхронизироваться с «Крылатым псом». Он ушел в сторону, но я ожидал этого и нанес упреждающий удар. И увидел, как «Пес» начал разваливаться на части.

– Так тебе! – как сумасшедший заорал я, потом откинулся на ремнях и прошептал, поглаживая панель компьютера. – Спасибо, приятель!

– Разрушение восемьдесят пять процентов. Энергетические системы в режиме аварийного разогрева. Время жизни машины – шестнадцать секунд. Катапультирование!

– Катапультируемся!

Меня выбросило из кабины.

– Скорость девять километров в секунду, расстояние от поверхности планеты – семьдесят тысяч километров, мы на орбите, – заявил малый компьютер, управляющий скафандром. – Запас воздуха – десять часов. Энергетические запасы – полные.

– Все не так плохо, – через силу усмехнулся я запекшимися от крови губами. – Еще поживем. Десять часов.

Бездонное черное небо, голубая планета под ногами. Рукой подать. Точка на стекле шлема начала расти. Скафандр. Великий Ларг! Крус тоже катапультировался, и, судя по всему, намеревался завершить наш спор.

– Ты Гард Тилас, – заскрипел в рации ненавистный голос. – Я узнал тебя. Только ты из этих слизняков способен выдержать такой бой.

– Да, это я.

Он грязно выругался и бросился на меня. Мы закружились в смертельном танце. Он, как и я, хотел одного: во что бы то ни стало уничтожить меня. Он жил этим безумным порывом, наслаждался им. Он бился даже не за свою жизнь, а за мою. Точнее, за мою смерть.

Мы маневрировали, пытаясь занять более выгодную позицию. Исход мог зависеть от одного удачно броска.

Никто из конструкторов скафандров не думал о том, чтобы приспособить их для драки в открытом космосе, тем более для рукопашного боя. Такое просто никому не могло прийти в голову. Поэтому никакого оружия для этого не было. В ранце за спиной имелся лучемет – он входит в аварийный запас вместе с пищевыми брикетами, радиостанцией, сигнальной системой и множеством других предметов. Но до него не дотянешься, кроме того, не в перчатке же с ним управляться.

Единственное оружие – стигмитовая механическая пилка, предназначенная для того, чтобы при случае пилот смог освободиться от металлических обломков и выбраться из разбитой машины. Она резала самые крепкие металлы, как нож масло, а материал скафандров для нее пропилить – раз плюнуть. Стоит только попасть под нее – все кончено.

Крус устремился на меня. Автономные гравидвигатели позволяли нам осуществлять активные маневры. Я уклонился и попытался зайти противнику в тыл. Он плавно ушел, и мы снова зависли в метрах тридцати друг от друга.

Следующим атаковал я. Крус без труда уклонился, и я с ужасом осознал, что ребро его перчатки прошлось мне по спине. Я устремился вперед, сбросив врага с себя. Сейчас раздастся хлопок, разгерметизация, и я превращусь в ледышку.

– Поврежден правый кислородный баллон. Запас кислорода – сорок восемь процентов от начального…

Уф, живой.

За моей спиной парили хлопья кислорода. Крус снова пытался зайти сзади. На этот раз его удар пришелся по аварийному ранцу. Ничего, это мы переживем. Вряд ли мне придется опуститься на эту планету, чтобы воспользоваться аварийным запасом.

Отчаянный рывок, и я ухватил Круса за руку, а другой рукой попытался прорезать его скафандр. Но он схватил меня свободной рукой за кисть. Мы вцепились друг в Друга мертвой хваткой. Но я оказался сильнее. Моя рука медленно двигалась к его забралу. Сантиметр за сантиметром.

Он сдался. Мышцы его ослабели, моя рука рванулась вперед, и пила проехалась по стеклу скафандра. В лицо мне ударило белое облако. Выходил кислород, тут же сгущаясь и леденея, меня откинуло назад, и я потерял сознание…

Очнувшись, я увидел над собой белый потолок. Скосив глаза, заметил рядом с собой похожую на краба комплексную медицинскую систему. Вскоре меня привели во вполне приличное состояние. Серьезных повреждений у меня не нашлось.

– Ты проспал двадцать часов, – сказал капитан Эйхан, зашедший в палату и устроившийся в кресле против моей кровати. Он улыбался, сбросив, как шелуху, свою привычную собранность и серьезность. Сегодня это был просто счастливый человек. Человек, победивший окончательно и бесповоротно в самой тяжелой войне, которую знало когда-либо человечество.

– Как я сюда попал?

– Нам опять удалось засечь точку перехода. И мы пришли туда.

– А тело Круса?

– Мы нашли его. Он был в расколотом скафандре.

– Это я его. Пилой.

– А мы думали, что он погиб, когда от перегрузок развалился его истребитель.

– Я должен был сбить его. И я сделал это!

– Ты будешь представлен к Ордену Высшей Доблести. Ты станешь пятым, кто его удостоен.

– Так ли это важно? – устало произнес я и увидел, что глаза Эйхана округлились, ибо Орден Высшей Доблести – предел мечтаний для каждого гражданина Галактического Союза, кем бы он ни был. – Главное, я прикончил его.

– Да, понимаю, – кивнул капитан.

Но что он понимал в этом. А что понимал в этом я?

… ЕЩЕ ОДИН ШАГ ВПЕРЕД НА БЕЛУЮ КЛЕТКУ…

* * *

Я прожил все эти жизни. И это не было наваждением. Я действительно был и Великим Холмом, и инспектором полиции, и пилотом космического флота.

А еще – командиром стражи Принца Изумрудного Аика, копьеносцем в стане Черной Акулы, начальником подводной базы Островного государства, астрологом при дворе Корнума Счастливого, лесным бароном, чистильщиком в зоне ядерного поражения. Да еще много кем. Я рождался, жил и умирал в десятках миров. Но помнил из этого лишь то, что имеет отношение к главному – к нашей борьбе с Робгуром. Если бы я вспомнил абсолютно все, то просто не выдержал бы тяжестей прожитых жизней. Мы боролись за обладание золотой чашей.

Я умирал на жертвенных кострах и в горящем танке, я убивал Хранителя из пистолета и бластера. Мы сходились в воздушных боях и бились на копьях. Самые разные из тысячи миров становились полем нашей битвы. Битвы за один из этих миров, может быть, и не самый значительный, но наш – за Землю.

После каждой жизни я вновь оказывался в башне Тирантоса. Если побеждал я, то продвигался на одну клетку ближе к чаше. Если побеждал Хранитель, то одну клетку преодолевал он. Это была жуткая игра, но вместе с тем она захватывала, пьянила, как хорошее вино.

Сперва обгонял он. Потом я. Клетка за клеткой, жизнь за жизнью – мы приближались к итогу. Вскоре все будет определено, жестоко, твердо, окончательно (хотя, есть ли в этом мире хоть что-нибудь окончательное?).

И вот остался решающий шаг. Последняя клетка. И у меня, и у Хранителя Робгура. Казалось, протяни руку и коснешься золотой чаши. Последняя жизнь на пути к ней. Всего одна жизнь, всего одна клетка. Всего одна схватка, такой огромный путь – и все решается. Куда забросит меня судьба?

Я вцепился ему в горло. Силы наши были равны. Он был огромен, черен, порос волосами, от его роскошной одежды остались одни лохмотья. Его борода царапала мою кожу, он рвал зубами мое плечо и пытался вытеснить меня с маленькой ровной площадки на вершине высокой скалы. На нас смотрели тысячи глаз. Последний раз Верховный Жрец Золотого Кольца и Великий Змей Красной пустыни бились сто двадцать лет назад. Кто победит? Будет ли, как раньше, литься кровь сотен людей на жертвоприношениях и царить безжалостный холодный порядок, будут ли на костях несчастных расти гигантские храмы? Издаст ли завтра Высочайший Ореховый Посох указ о казни трех тысяч паркунтинов, или в первый раз за долгие годы сначала тихо, а потом разрастаясь зазвучит в людских устах волшебное слово «милосердие». Сегодня я могу убить Великого Змея, дух его уйдет в сумрачные края смерти, и навеки спадут оковы, стискивающие стальными кольцами плоть и души тысяч подданных Высочайшего посоха.

Интриги, заговоры, разнаряженная знать, шпионы, наушники – ничего они не могли, не в силах были помешать мне. Я сумел переиграть их, перехитрить, пройти меж жерновами власти, денег и сокрушительных страстей. Сколько раз я был между молотом и наковальней коварства и предательства. Сколько отринуто мной чаш с ядом, сколько наемных убийц сброшено в кипящее море. Сколько понадобилось ума, хитрости, красноречия в бесчисленных спорах, сколько позади компромиссов, сколько благих и не слишком благих дел. И все ради того, чтобы сейчас очутиться на этой площадке в надежде остаться здесь и смотреть, как труп Великого Змея распластается на камнях, а потом его унесет море – хорошо бы если оно смыло и его черные деяния, а заодно и семена зла, посеянные им везде и всюду – в каждом городе, в каждой семье, в каждом человеке.

Он был умелый боец, и его переполняла не меньшая ярость. Из разорванного его зубами плеча хлестала кровь, я был весь в ссадинах, у меня были сломаны ребра и кругом шла голова. Дыхание сбивалось, воздуха не хватало. Руки слабели. Но все же я смог приподнять его огромное, с железными мышцами тело и швырнуть о камни. Он охнул, но тут же вскочил на ноги. Казалось, мой противник сам сделан из камня и ему ничем нельзя повредить. Я обрушил на его голову удар кулака, который вполне мог убить кого другого. Но Великий Змей лишь встряхнул волосами и, взревев, вновь бросился на меня.

Он опять вцепился в меня зубами, на этот раз в щеку. Я зашипел от адской боли. Если выживу, то немало шрамов останется на мне. А, все равно!

Мы балансировали на самом краю пропасти. Великий Змей был выносливее меня, настоящее животное. Еще немного – и я ослабею. Он чувствовал это. И все сильнее сжимал мою спину своими лапами.

Хрустнули кости, натянулись мышцы, спину пронзила резкая боль, но я порвал сжимающее меня кольцо. Когда Великий Змей снова попытался обхватить меня, я поднырнул ему под руку, резко крутанулся и он полетел в сторону – прямо к обрыву. Но он успел ухватиться за меня, и мы оба рухнули вниз с нашего каменного борцовского помоста, прямо на острые камни…

… ПОСЛЕДНЯЯ КЛЕТКА. ЭТОТ ШАГ Я И ХРАНИТЕЛЬ СДЕЛАЛИ ОДНОВРЕМЕННО. И ОДНОВРЕМЕННО КОСНУЛИСЬ ЗОЛОТОЙ ЧАШИ.

* * *

Она обожгла руки, по телу прошла судорога. Я сделал шаг назад. Меня охватила мысль: обман! Ни силы, ни власти не давала эта чаша. Только боль. И боль отчаянную, какой я не испытывал никогда в жизни. Боль прошла, но отчаяние осталось. Зачем я здесь? Здесь было все это?

Из чаши вверх забил свет. Он не напоминал ни один из привычных цветов или оттенков – это было что-то иное. Я ослаб и упал на колени. На черную клетку, на которой я стоял, закапала кровь. Она лилась из моего носа. Я провел ладонью по щеке. Невыносимый зуд. Ногти впились в кожу. И я с ужасом ощутил, что плоть моя расползается, а кровь хлещет из разорванного лица. Кожа на пальцах истончалась, сквозь нее просматривались кости. Я упал и растянулся на полу. Дыхания не было, легкие перестали существовать. Это и была моя награда за все – расползающееся тело и белые кости на шахматных клетках в башне Тирантоса.

Теперь я знал, что чувствовали курусмануты, когда смертельный вихрь вырвался оттуда и устремился по улицам, настигая всех и каждого. Я погибал…

А потом… Потом я встал. Мне было легко. Легко, как никогда. У моих ног что-то лежало. Разлагающаяся плоть. Та оболочка, в которой я пришел сюда. Мне было жаль ее, и вместе с тем я освободился от нее со всеми ее болями, шрамами, пережитыми болезнями, старостью.

Я огляделся. В помещении лежало еще три окровавленных тела. Генри, Адепт и Хранитель. Тела были мертвы. Здесь, в городе городов, мы перешагнули через смерть. Они стояли у своих тел – прозрачные силуэты, в которых угадывались лица и, главное, глаза.

Чаша снова вспыхнула. Никто меня не обманывал. Мы пришли сюда, чтобы выиграть заключительный этап битвы, получить силу и вернуться или не вернуться назад.

Почти все выполнено. Мы приобрели частичку великой Силы (всей не сможет овладеть никто – это не по плечу даже Тирантосу). Мы вернемся на Землю. Назад… Но в этой битве нет окончательной победы и победителей. Мы только перенесем ее на новые поля, в новые века. Мы теперь навсегда привязаны к этому месту. Нас всегда будет притягивать к себе Чаша Тирантоса. Мы еще не раз возвратимся сюда, чтобы с новой энергией уйти на следующую битву.

Когда и чем она завершится? Если бы знать.

Нас потянуло к чаше. И четыре силуэта одновременно коснулись ее.

И вихрь закружил нас.

Мы уходили, чтобы однажды вернуться.

Мы все встретимся вновь.

И ТАМ, И ЗДЕСЬ!

Часть вторая

КАПКАН ДЛЯ «ВАМПИРА»

Автобус несся вперед со скоростью восемьдесят километров в час. Приглушенно шелестел мощный двигатель, шины шуршали по мокрому после теплого летнего дождя асфальту Дорога была вполне приличная, вопреки расхожим представлениям о провинциальных русских ухабах и колдобинах. Я люблю смотреть на окружающее из окна фирменного автобуса, откинувшись в мягком уютном кресле. Ощущать себя отгороженным стеклом от всего внешнего мира, эдаким созерцателем, туристом, свысока взирающим на посторонние проблемы и суету. И пусть я ехал не на интуристовском «мерседесе», а всего лишь на междугородном «икарусе», ощущение приятной отстраненности все же присутствовало в полной мере. Приятно грели воспоминания о том, как всего лишь несколько часов назад я любовался на белоснежные горные пики и ажурные замки, составленные из невесомых облаков, как цедил минеральную воду, которую разносила стюардесса по салону «Ил-62»…

Через полчаса езды на автобусе, державшем курс на мой родной город, я разговорился с сидящей справа от меня соседкой, которая до этого сосредоточенно читала «Ритмы Евразии» Льва Гумилева. На ее симпатичном носике громоздились большие, в пол лица очки. Она терла щеку длинными пальцами с синим маникюром. На вид ей можно было дать лет двадцать – двадцать пять, лицо ее не отличалось правильными чертами или восковой киношной красотой, однако было довольно привлекательным. Облегающее ярко-желтое платье с глубоким вырезом подчеркивало совершенство ее фигуры. Утомившись от созерцания окрестностей и чтения глупого яркого журнала с пустыми статьями, я начал ненароком кидать взгляды на мою спутницу, мысленно дорисовывая ее скрытые одеждой прелести. Любой нормальный мужчина в расцвете сил при взгляде на симпатичную женщину просто обязан мысленно раздеть ее, иначе он и не мужчина вовсе, а нечто среднее, именуемое названием, которое в приличном обществе даже произносить неприлично. И уж тем более это касается мужчин, которые, как я, разведены всего полгода назад и возвращаются, опять-таки как и я, из дома отдыха, где имели легкую, не слишком удачную интрижку, после которой остался осадок недоговоренности, незавершенности. Хотя это мои вечные проблемы, всегда воспринимаю все чересчур серьезно…

Я никогда не относился к числу ловеласов и болтунов, способных походя заговорить любую женщину до потери воли, и даже более. Я начал выстраивать в уме комбинацию, как бы подкатить к соседке. В этот момент «икарус» налетел на долгожданный ухаб, притом так удачно, что у меня лязгнули зубы (нет, удача вовсе не в этом) и из сумочки, которую девушка держала на коленях, выскользнули маникюрные ножницы (искомый повод). Я, разумеется, эти ножницы поднял.

– Извините, это ваши?

Она посмотрела на меня зелеными, глубокими и наивными глазами. Причем наигранно-наивными – это, как видно, входило в ее имидж.

– Ох, спасибо, – произнесла она, улыбнувшись легкой, ни к чему не обязывающей улыбкой.

– Я вас где-то видел, – начал я, кляня себя, что не придумал ничего лучшего. Сто лет в обед такому заходу: «Мы с вами где-то встречались». Половина водевилей так начинается.

Она вновь внимательно посмотрела на меня, наморщив лобик и, судя по всему, всерьез обдумывая мои слова.

– Где-то видели?.. – протянула она. – Может быть. Кажется, я вас тоже где-то видела.

Я приободрился. Похоже, она решила поддержать мою игру.

– Случайно не в Лондоне? – продолжил я раскрутку темы.

– В Лондоне? Нет, что вы.

– Правильно, – кивнул я. – Мы не могли встречаться в Лондоне. Я вообще никогда не был в Лондоне. Тьфу, замшелая острота. Что я делаю?

– Я тоже дальше Санкт-Петербурга не была. Но все-таки мы где-то виделись. – Она опять сосредоточенно наморщилась.

Мы разговорились. Она была приятна в общении, имела привычку, когда к ней обращаются с вопросом, повторять этот вопрос и только после этого давать ответ, моргая при этом наивными глазами, что придавало ей вид существа, только появившегося на свет. Оказывается, она тоже прилетела из Москвы, где отдыхала у тетки. Мы летели в одном самолете, но я ее там не заметил.

Она, как бабочка, порхала с одной темы на другую, небрежно рассуждая о новой выставке модернистов на Крымском валу в Москве, о теории этногенеза, о кризисе концепции наследственности и преимуществах Альберта Камю над Марселем Прустом. Не знаю, как с глубиной знаний, но с их широтой у нее все было в порядке. Она нашла достойного собеседника, готового трепаться на любую тему, поглотившего за свою жизнь тонны газет и книг, отличавшегося предельным дилетантизмом во всем, кроме работы.

Аля, так звали мою спутницу, относилась к жизнерадостным девчонкам, экзальтированным, верящим во всякую чепуху, как то: призраки в английских замках, НЛО и путешествия во времени. Таких девчонок и мальчишек в пору моего двадцатилетия было неизмеримо больше, чем сейчас. Теперь они уступают место подозрительным, угрюмым, склонным к насилию субъектам, весь полет мысли которых направлен, подобно управляемому ракетному снаряду, на одну цель – где достать «зеленые» и «деревянные».

– Где-то я вас все-таки видела, – через полчаса нашей беседы вставила Аля.

– Не в Люксембурге?

– В Люксембурге? Нет.

– Правильно, я не был в Люксембурге.

– А я не была дальше Питера. – Она это уже говорила. – Виктор, а вы живете в нашем городе?

– Живу. Но недавно. Где-то с год.

– С год?.. Дыра жуткая, правда? Хоть и почти полмиллиона населения.

– Черная дыра.

– А где вы работаете, Виктор? Наверное, деньги делаете?

– Человек делает деньги, а деньги – человека.

– Ну, правда, скажите, вы, наверное, крутой бизнесмен? У вас солидный вид.

– Да не сказал бы… – Я замялся, мне не особенно хотелось распространяться на эту тему. – По образованию я юрист.

– Юрист? Адвокат, да? Ну скажите, адвокат?

– О нет, милое дитя. Хотя что-то похожее…

– Все, вспомнила… Где-то я вас видела…

– А я когда-то это уже слышал.

– Видела я вас два месяца назад по телевизору. Вы Виктор… Виктор Аргунов.

– Точно, – кисло улыбнувшись, согласился я, внутренне напрягаясь. Я не любил, когда меня узнают люди, которых я вижу в первый раз. От этого попахивает подвохом… Брось, успокоил я себя, не безумствуй. Это совершенно не тот случай.

– Как интересно, – хлопнула в ладоши Аля. – Мой сосед – сам Виктор Аргунов!

– Тише, Аля, умоляю вас. Кроме того, моя фамилия не из самых известных в России, и вряд ли есть причины особо гордиться подобным знакомством.

– А мне интересно. Не каждый день… Виктор, что с вами, на вас лица нет?

– Уф, подождите… – с трудом выдавил я, вжимаясь в спинку кресла.

На миг мне стало очень плохо, будто вся Вселенная схлопнулась вокруг меня и дала по ушам… Господи, этого уже не было восемь лет, я думал, что навсегда избавился от этих приступов. Уже забыл о них. Мне не хотелось снова испытывать подобные мучения. Особенно сильно мучили меня приступы в детстве, в возрасте от семи до десяти лет. Ощущение было такое, будто мою душу пропускали между шестернями гигантского механизма, стремящегося раздавить меня, стереть в порошок. В такие страшные мгновения на меня наваливалась тяжесть, какие-то смутные картины пытались пробиться сквозь барьер, и это меня пугало больше всего. Они означали возвращение куда-то, куда я давно забыл дорогу и где не было ничего, кроме ужаса и боли. Я не хотел туда вновь. В те времена родители несколько раз обращались к врачам, таскали меня к известным профессорам, на обследования. Заключение было одним и тем же – практически здоров. И физически, и психически… Черт, все возвращалось!

– Виктор, ну что с вами? – Аля озабоченно похлопала меня по плечу.

– Все в норме, – выдохнул я. – Со мной все отлично… Ух ты, посмотрите в окно!

Никогда я не видел ничего подобного. Покрасневшее солнце уже коснулось горизонта и готово было оставить землю, передав свои права ущербной серебряной луне. Лучи уже не резали глаза. Солнце кидало слабеющие блики на гладь озера и на синие полоски лесов, окаймляющих обширные поля. И все было бы ничего, все подходило для того, чтобы наслаждаться красотами закатного пейзажа и предаваться возвышенным мыслям и чувствам. Вот только солнечный диск подернулся темной каймой, будто какой-то эллинский титан пытался заковать его в железный обруч. А потом солнце пошло черными полосами, как экран барахлящего телевизора. Пассажиры удивленно загалдели.

– Отпад, – восторженно затараторила Аля, притиснувшись ко мне вплотную, чтобы быть поближе к окну. – Здорово! У меня друзья есть из городского уфологического клуба. Сережка Воинов и компания. Они говорят, у нас в окрестностях всегда много чего происходило. Вспомнить хотя бы Глуховский «колпак». Не слышали об этом, Виктор? Как так, все слышали, а вы не слышали? Даже центральные газеты писали. Над деревней Глухово, недалеко отсюда, три года назад на целый час будто колпак опустили. Среди бела дня. Ни солнца, ни неба не было видно.

– Бред, – с трудом произнес я, пытаясь восстановить сбившееся дыхание.

– Это тоже бред? – Она кивнула на окно. – А взять дорогу через «Зазеркалье». Муж и жена возвращались поздно вечером домой на машине и вдруг въехали в какой-то городок со странными, похожими на немецкие или итальянские, зданиями, с непонятными людьми, молчаливыми, – в темных одеждах. И все там было как-то не так. Фальшиво. Не говоря уж о том, что никакого города там вообще быть не должно. Супруги были рады унести оттуда ноги. Утром они поехали туда снова. Естественно, никакого города там и в помине не было. Мираж. Иллюзии. Не верите?

– Нет, – прошептал я.

Солнце на миг раскололось на несколько частей и вспыхнуло фиолетовым светом, что никак не отразилось на цветовой гамме пейзажа.

– Зря не верите. У нас тут аномальная зона. Чертовщина творится – это уже тыщу лет всем известно. Ученые из Москвы приезжали, их Сережка от своего клуба приглашал. Мерили что-то приборами, проводили биолокационные исследования.

Голос Али становился глуше и глуше, терялся где-то вдали, его будто уносило в иные миры. Точнее, уносило меня, я терял контакт с действительностью. Мне становилось совсем худо. Из последних сил я выдавил:

– Аля, осторожно!

– Что?

– Вожмись в кресло!

Она, удивленно расширив глаза, откинулась на спинке кресла и впилась пальцами в подлокотники. В этот миг и она поняла: сейчас что-то случится.

Время, будто увязнув в клейкой массе, замедлило свой ход. Я слышал, как шофер заорал: «Вот черт!»

Медленно-медленно автобус начал забирать вправо, будто у него лопнули шины. Шофер матерился на чем свет стоит, не в силах выровнять тяжелую машину с двадцатью пятью пассажирами. Еще медленнее «икарус» стал клониться в бок, его правые колеса оторвались от земли. Небо и земля неторопливо поплыли за окнами, меняясь местами. Вязкую материю, в которую превратился окружающий эфир, вспарывал резкий, пронзительный звук. Когда он оборвался, я понял, что это был женский крик…

Время не сразу опять вошло в свою колею. Не знаю, сколько я провалялся без движения в лежащем на боку «икарусе», ощущая боком какие-то углы. Как я потом понял: это были подлокотники и детали кресел. Видимо, прошли секунды. Или минуты… Нет, скорее, секунды.

Каким-то чудом я остался практически невредимым, если не считать ушибленного плеча да расцарапанной левой руки, из которой сочилась кровь. Потом я вытаскивал из автобуса людей, потерявших сознание, истерзанных стеклами с неестественно вывернутыми конечностями. Некоторые пострадали незначительно, но находились в состоянии шока, и пользы от них не было никакой. Другие мне помогали. Я накладывал жгуты, делал искусственное дыхание. При этом какая-то часть моего существа взирала на все со стороны, холодно фиксируя детали. Эмоции мои были приглушены, и это было к лучшему.

Моя спутница Аля пострадала не очень сильно. У нее было несколько глубоких порезов и обильное кровотечение, но мне удалось его остановить. Она держалась молодцом и даже попыталась помогать мне, но от ее услуг пришлось отказаться, поскольку все-таки состояние ее было далеко от идеального…

Стемнело. Суетились какие-то люди. Синий вечер озаряли мигалки «скорой» и автомобилей ГИБДД. Я окончательно пришел в себя после катастрофы. Снова в боевой форме, готов к труду и обороне.

– Слава те Господи, трупов нет. – Долговязый старший лейтенант снял фуражку и провел рукавом по вспотевшему лбу. – Повезло. Летели вы в канаву круто. Вон почти все стекла у «икаруса» повылетали и колесо отвалилось.

– Вы здорово помогли нам, – сказал подошедший врач в белом халате, протягивая мне руку. – Без вас два человека точно истекли бы кровью. Спасибо.

– Не за что.

– Я вас подброшу до города, – сказал старший лейтенант и вытащил блокнот. – Извините, можно вашу фамилию и адрес, вы понадобитесь в качестве свидетеля.

– Вы меня найдете без труда. – Я вытащил удостоверение.

– Начальник уголовного розыска майор Аргунов…

* * *

Владимир Пиль внешне весьма подходил для своей должности. Именно так в сознании людей и должен выглядеть начальник городского управления внутренних дел в звании полковника милиции. Он очень напоминал полицейского бульдога из мультфильма «Полицейская академия». Что, впрочем, не мешало ему быть достаточно интеллигентным, образованным человеком, болезненно любящим русскую историю, изучившим всего Костомарова, Ключевского. Пиль перекопал городские архивы и порой развлекался написанием исторических очерков, которые печатали не только местные, но и московские газеты. Он собирал старые книги, и это влечение у нас с ним было обоюдным. Правда, если надо, Пиль мог быть и тем, кем выглядел, – цепким полицейским бульдогом, который, несмотря на пинки, угрозы, телефонные звонки сверху, ни за что не выпустит добычу.

– Майор Аргунов из отпуска прибыл, – щелкнул я каблуками на пороге кабинета начальника УВД.

– Присаживайся. Рассказывай, как съездил, что видел…

– Съездил хорошо. Видел много чего.

– Сжато и по делу. Так и должен излагать мысли начальник розыска, – засмеялся Пиль. – Как там Москва? Не провалилась еще?

– Скоро провалится, если так дальше пойдет. Душа моя от такого зрелища страданиями уязвлена стала.

– Ну да?

– Везде грязь, всюду всяка мразь. Бомжи, «черные», цыгане, проститутки, пьянь болотная – и это буквально на каждом шагу, Рожи сытые на «мерсах», тринадцатилетние шлюхи. Содом и Гоморра.

– Ясно. Свежий, незамутненный взор провинциала сразу высветил язвы большого города. Как отдохнул?

– Ничего, – пожал я плечами. Отдыхал я в министерском санатории на озере Долгом под Москвой. – Сервис не особо назойлив, порой даже по-чекистски вообще незаметен. Но ребята свои в доску собрались. Вот только в отпуске оторваться все любят, попарить в пространстве. Особенно пожарники горазды за воротник залить.

– Знакомая картина. В люксе жил?

– Ага, как же!… В двухместном номере.

– Правильно. Люкс по чину не положен. Небось в номере деваха в соседках была знойная?

– К сожалению, слова ваши весьма далеки от истины.

– Да неужто?

– Что у нас здесь творится?

– Здесь, как всегда, творится кавардак. Помнишь, говаривал гордый римлянин Цицерон: «Нравами древними держится Рим и доблестью граждан». Нравы

Древние позабыты, вся доблесть уходит на рэкет, грабежи и пьяные потасовки… Как ты уехал, тут вообще черт-те что началось. Резкий рост тяжких, особенно насильственных. И все это как снежный ком растет. Солнечная активность, что ли, на бандюков влияет?

– Не знаю, Владимир Евгеньевич.

– И я не знаю. Знаю лишь, что у нас впереди, если так дальше пойдет, будут неприятности. Опять комиссию из МВД направляют, будут на орехи раздавать за рост преступности.

– Ничего, эта проверка не первая и не последняя.

– Я уже уставать начал. Сколько лет одно и то же – кража, убийство, выезд на место происшествия, засада. Из года в год.

– Ну, сейчас легче – кабинет, совещание, селектор, заседание в городской администрации.

– Ха, шутник… Ты-то как? Говорят, вчера в автобусе пришлось покувыркаться?

– Было дело.

– Не сильно зашибся?

– Да вроде нет. Пригоден к эксплуатации.

– Хорошо. – Пиль порылся в бумагах и протянул мне новый номер газеты «Щит и меч». – На десятой странице, посмотри, статья небезызвестного В. Пиля под названием «Городовые – это звучало гордо». Затронуты вопросы работы царской полиции в нашем городе.

Статья занимала целую полосу и была проиллюстрирована старинными фотографиями.

– Это пока негромкая слава, но уже известность, – улыбнулся я.

– Третья статья моя за полгода. Уважают, а?

– Уважают.

– Я тут в наших архивах копался. Интересную штуку нашел. – Пиль пододвинул ко мне красную папку с надписью: «Участнику областной партконференции». – Дневник восемнадцатого века. К сожалению, без конца, иначе цены бы ему не было.

– А как дневник оказался в архивах управления?

– Не знаю. Да мало ли что там можно откопать, там документы еще времен царской охранки остались.

– Дадите почитать?

– Бери…

Целый день я прилагал титанические усилия, чтобы войти в рабочий ритм, задвинуть подальше воспоминания об отпуске, походах за грибами, пустом времяпрепровождении, ну а также менее приятные воспоминания о кувыркающемся автобусе, раненых, потерявших сознание людях.

Посмотрев сводки происшествий, оперативные материалы, я убедился, что Пиль не преувеличивал, когда жаловался на рост преступности. Каждый день то убийство, то тяжкие телесные, повлекшие смерть, то изнасилование, то массовые драки. Все больше и больше. Этот чертов город никогда не отличался спокойствием, но сейчас начинало зашкаливать.

Я погрузился в привычную суету. Подписывал рапорты, заявки на проведение разведывательно-поисковых мероприятий, вызывал сотрудников с делами оперативного учета, распекал за недостаточное рвение, знакомился с тем, как идет работа по нераскрытым преступлениям. Ближе к вечеру до хрипоты полаялся с районным прокурором, решившим выпустить из-под стражи шайку квартирных воров, на которой, по оперативным данным, висят два трупа. К девятнадцати часам я выдохся и решил уйти с работы не как обычно, в девять, а на два часа раньше. На вечер у меня имелись кое-какие планы. Я хотел навестить в больнице мою спутницу по несчастному автобусу – Алю. Зачем? Ну, не то чтобы я хотел затеять интрижку и соблазнить невинное дитя. Просто мне захотелось еще раз ее увидеть. Почему? Видимо, потому, что мне пришелся по душе наивный взор ее лучистых глаз и то, как она хлопает ресницами при разговоре… Эх, Виктор, старый перечник, ты минимум на десять лет старше ее… Впрочем, о чем это я? Ведь речь идет всего лишь о том, чтобы навестить лежащего на больничной койке человека, принести связку бананов… Если утром меня еще мучили сомнения, то к вечеру я вполне созрел для такого поступка.

Аля лежала в городской больнице «Скорой помощи». Точнее не лежала, а вполне свободно передвигалась, несмотря на перебинтованную руку и пластырь на щеке. Моему появлению она не удивилась. Возможно, даже обрадовалась. Мне, во всяком случае, хотелось, чтобы она обрадовалась, это польстило бы моему мужскому самолюбию. Неуклюже пробормотав что-то насчет подарка из Африки, я протянул ей бананы. Неловкость вскоре прошла. Мы сидели в креслах в полутемном холле рядом с неработающим телевизором.

– Виктор, вы теперь за меня отвечаете. Вы мой должник, – неожиданно сказала она.

– Почему? – удивился я,

– Вы меня спасли. Несмотря на то что у меня не было серьезных повреждений и через денек-другой я выйду отсюда, тогда, на шоссе, я истекла бы кровью, если бы не ваша помощь. Врач так и сказал. Душа моя металась бы сейчас в астрале, ища пристанища. Интересно, правда? хмыкнула Аля.

– Не нахожу ничего интересного. Мне пришлось бы разоряться на цветы к похоронам.

– Вы теперь мой спаситель, и, по идее, должны нести всю полноту ответственности за спасенную. Так что вы мой должник.

– Да? – Я озадаченно посмотрел на нее. Ход ее рассуждений не показался мне убедительным.

– Вас это сильно тяготит?

– Да не сказал бы.

С Алей было легко – Обычно в разговоре то и дело возникают моменты, когда беседа выдыхается, чувствуется, что и ты, и собеседник зашли в тупик, становится скучно, повисает напряжение, и тогда приходится предпринимать усилия, толкать этот разговор вперед, разгонять его, будто заглохшую машину. С Алей таких моментов не было, равно как и я не замечал искусственности, не испытывал напряжения. Мы проговорили с полчаса. Я намеренно избегал тем, связанных с автокатастрофой, но Аля сама снова вспомнила о ней.

– Мне не дает покоя вопрос: что же с нами произошло на Северном шоссе?

– Я еще не видел заключения специалистов. Автотранспортные экспертизы не проводятся за день. Наверное, что-то случилось с системой управления. Я видел, как шофер пытался удержать «икарус» на дороге, но у него ничего не получалось.

– По-моему, это как-то связано с той ерундовиной, которая произошла с солнцем.

– Нет, вряд ли, – покачал я головой. – Совпадение. Это был обычный оптический эффект, как гало или ложные Солнца.

– Виктор, тут что-то другое. Я знаю, здесь нечто гораздо более серьезное.

– С чего вы взяли?

– Да есть кое-какие основания так думать… Виктор, хотите расскажу жуткую и интересную историю. Из моей жизни. Свидетельство очевидца – любая газета напечатала бы.

– С удовольствием послушаю жуткую историю.,

– Семейка у нас была еще та. Нет, папа и мама вполне приличные люди, я их люблю. Чего не скажешь о моей бабке. Она с самого начала была против брака моих родителей. Не знаю почему, но она с первого взгляда возненавидела маму. Потом ненависть перешла на меня. Впрочем, эта старая карга ненавидела весь свет. За что меня было ненавидеть? Я росла тихим, унылым, скучным ребенком. В семь лет на меня набросилась дикая хворь и начала методично поедать. Я слабела изо дня в день, чахла, таяла на глазах, как снегурочка под лучами солнца… Неплохое сравнение, да? Родители утомились водить меня по врачам, добывать направления к ведущим специалистам, кандидатам, докторам наук. Дошли до академика Мокрецкого. С таким же успехом можно было дойти до папы римского или председателя Всемирной лиги охраны насекомых. Никто не мог ничего мне сказать, ничем помочь. Это жутко утомительно и противно для шестилетнего ребенка – диагностические машины, провода, кровь из вены. Бр-р…

– Все знакомо. Был в таком же положении. И тоже никто ничего не мог поделать.

– Значит, мы с вами два сапога пара. Потом, после академика, настала очередь шарлатанов. О практикующих экстрасенсах тогда в газетах не писали, но кое-кто уже начинал зашибать деньги. Толку от них было как и от академика Мокрецкого. Но однажды добрались мы до северной глуши, где жила знахарка. Жила она не в избе, а во вполне приличном кирпичном доме, денег за лечение не брала, внешне ничем не напоминала колдунью. Высокая, белокурая, полная женщина лет пятидесяти. Ребенком я была спокойным, но когда меня тащили в этот дом, ревела как оглашенная – собаки окрестные даже подвывать стали. А потом как поглядела ей в глаза – сразу замолчала. Страха как не бывало. Поняла, что женщина эта хочет мне добра. Если бы академики с кандидатами слышали, что она наговорила, сразу бы от кондратия загнулись. А говорила она, что во всех бедах виновата моя бабка и что покоя ни мне, ни семье теперь не видать. Понадавала каких-то трав, оберегов, сказала, что будет молиться и бороться за меня. И я сразу поверила в нее. Она посоветовала тщательно обыскать дом и сжечь все не принадлежащие нам предметы, предварительно побрызгав их настоем (какая-то мутная жижа в бутылке). Под матрасом детской кроватки мама нашла маленькую тряпичную куклу, одетую в платьице, сшитое из лоскутков моей старой одежды. Тесемочками были перевязаны лоб и живот – как раз в тех местах у меня были самые сильные боли. Мама сделала все по инструкции. Я выздоровела… В общем, бабка моя колдуньей оказалась. Как куклу сожгли, через две недели ее ногами вперед из квартиры вынесли… Страшно она умирала. Не принимал Бог ее душу. Соседи ее по коммуналке рассказывали, что у них в квартире все лампочки полопались и по входной двери трещина прошла, будто кувалдой по ней жахнули.

– Колдуны не могут умереть, не передав дар. Знаем. Читали.

– Мне она, во всяком случае, ничего не передала. Ох, как вспомню, до сих пор дурно делается… Не верите? – воскликнула Аля, увидев, что мое лицо вовсе не выражает доверия к ее словам.

– Да как сказать, – протянул я.

– Было все это. Почти восемнадцать лет прошло, а для меня как один день. Переживания эти со мной. И главное, что осталось в памяти, – ощущение какой-то чуждой, злой мощи. Тебя окутывают кольца змеи, удава, с каждым днем они стягиваются все крепче…

– М-да, бывает…

– Никогда я больше не ощущала ничего подобного… Никогда до той минуты, когда началась та чертовщина в «икарусе».

– Вы слишком впечатлительны, Аля.

– Хуже всего, что после катастрофы кольца удава не отпустили меня. Они стягиваются все сильнее. Что-то случится. И ждать недолго…

– Поищите дома еще одну тряпичную куклу, – улыбнулся я.

– Ох, заморочила вам голову, Виктор. Вы подумаете, что у девчонки совсем чердак снесло.

– Не подумаю.

– Не подумаете? Тогда ладно… Кстати, водитель автобуса сегодня умер. Врачи думали, что выживет, но с утра ему стало хуже. Умер.

– Жаль.

Я не знал этого человека, но известие о смерти неприятно задело меня.

– Посещение давно закончено, – заворчала санитарка, появившаяся со шваброй в руке и начавшая с какой-то остервенелостью тереть полы. – И сидять, и сидять. И целуются. Ох, молодежь…

Мы засмеялись.

– Ладно, пойду, – сказал я, поднимаясь с кресла.

– Приятно было повидаться.

– Можно подумать, что вы не против увидеть меня еще раз.

– Можно подумать, вы не против прийти еще раз.

– Приду.

– Если вдруг меня выпишут, вот мой телефон…

Дома я просидел с полчаса в полной тьме, не включая света. Потом зажег лампу, представляющую собой наполненный глицерином стеклянный цилиндр, в нем плавали кусочки фольги, освещаемые разноцветными лампочками, казалось, что в банке пляшут синие, желтые, красные светлячки. Обожаю вот так сидеть перед этой лампой в разноцветной полутьме и предаваться «медитации», отдаваться во власть неторопливо текущих мыслей о том и о сем. Сейчас предметом моих размышлений была Аля. То, что она мне нравится и пробуждает во мне грешные мысли и чувства, я уже принял как должное. Теперь я обдумывал наш с ней разговор. Из него получалось, что она человек открытый и слегка чокнутый на всякой «потусторонщине».

Собственно, ничего плохого я в этом не видел. Насмотрелся на своем веку немало и на экзальтированных уфологов, рыскающих по городам и селам в поисках мест посадок НЛО, и на «контактеров», и на «рерихнутых» интеллигентов, занятых освоением трудов Рерихов, раскрытием тайн Шамбалы и Великих Учителей, и на экстрасенсов всех мастей, которые отираются у порога УВД и предлагают свои услуги при раскрытии громких преступлений. Несколько раз по требованию потерпевших я привлекал экстрасенсов к сотрудничеству и получал результаты с точностью до наоборот. «Вижу, исчезнувший находится где-то в Киргизии, он болен, его не отпускают какие-то злые люди». А человек тем временем лежит в заснеженном лесу с финкой в сердце, а когда теплеет и тают снега, мы находим этот «подснежник».

Вся эта «завернутая на астрале», как я ее называю, публика бескорыстна, безвредна, на девяносто процентов состоит из женщин, многим из которых просто нечем заняться. Встречаются среди них и ученые мужи, как мой сосед Димка Селезнев, который в своем НИИ занимается исследованиями разных феноменов. Он утверждает, что у него там что-то получается. Может, и получается, хотя мне верится в это с трудом… Как бы то ни было, общаться с этими людьми иногда интересно – все равно что слушать по радио фантастические рассказы. Аж кровь струится быстрее по жилам, когда услышишь байку вроде истории о тряпичной кукле. Наверное, Аля вполне искренна. Была и кукла. Была и болезнь. Была и бабка, ненавидевшая мать. Единственно, чего не было, – связи между этими фактами. Но у «завернутых на астрале» своя логика, они привыкли все усложнять и из двух возможных объяснений выбирать самое запутанное. А уж кольца змеи – это вовсе из области психоанализа… Впрочем, увлечение потусторонщиной делало Алю только приятнее, придавало ей этакую пикантность и вовсе не убавляло желания прижать ее к моему горячему сердцу…

Я поднялся, щелкнул выключателем. Свет ударил по глазам, разрушил очарование разноцветной полутьмы, резко очертил предметы. Я поставил чайник, разогрел в духовке купленную в магазине пиццу, открыл банку. Посмотрел задумчиво на несколько банок немецкого пива, ждущих своего часа в закутке холодильника, и пришел к выводу, что этот час еще не настал.

Поужинав, я почувствовал сытую сонливость и устроился на диване, как крокодил после обильной трапезы… Ну надо же так облениться за время отпуска! Как начальник уголовного розыска может быть такой сытой и ленивой животиной? А «если завтра война, если завтра в поход», как поется в старой доброй песне… Война не война, а в работу мне предстоит завтра окунуться с головой, а потому надо мобилизоваться, не размякать, вести активный образ жизни. В полдесятого заваливаться на боковую и дрыхнуть до восьми никуда не годится…

Я встал, умылся, заставил себя выползти на улицу и выгулять свое обленившееся тело до реки. Вернувшись, почувствовал себя бодрым и свежим. Вот теперь совсем другое дело. Остается только стакан чая с лимоном и хорошая книжка. Мне нравится коротать одинокие вечера за хорошей книгой. Это гораздо лучше, чем я проводил их с моей бывшей женой, в последние месяцы нашей жизни блестяще овладевшей навыками, которые именуются так: «пиление мужа, вытягивание ему нервов». Когда-то я любил книги меньше, чем Светку. Теперь я люблю их больше. Детективы, классика, фантастика, авангард – все, что угодно, лишь бы хорошо и увлекательно написано. На чем остановиться сегодня? «Тропик рака» Генри Миллера? «Парфюмер» Зюскинда? «Охота на полицейских» Эда Макбейна? Честно говоря, Макбейн мне нравится больше, хотя по богемному рейтингу стоит куда ниже предыдущих двух авторов… Подумав, остановился я на папке с рукописью, которую мне дал мой начальник Пиль.

Обожаю старые рукописи. В отличие от исторических романов и занудных монографий, в них чувствуется связь времен. Я раскрыл папку и взял пожелтевшую от старости ломкую страницу В этот момент что-то кольнуло меня внутри, я ощутил непонятное волнение. На миг мне показалось, что я не в первый раз держу в руках эти листы… О Боже, чушь какая-то в голову лезет. С кем поведешься… Я начал читать. «Если вам когда-нибудь доводилось в холодный осенний вечер…»

* * *

"Если вам когда-нибудь доводилось в холодный осенний вечер путешествовать на тройке по разбитым копытами лошадей и колесами телег проселочным дорогам Тульской губернии, вы поймете чувство неустроенности и тоски, которые обуревали меня в тот вечерний час. Еще будучи в деревне Пушкарево – родовой усадьбе нашей семьи, куда завернул я в надежде повидать отца с матерью и проведать об их стариковском житье-бытье, я понял, что крюк сделал напрасно, ибо родители мои неделю назад как снялись с места и отбыли в первопрестольную, дабы провести зиму в городе. Вот и выходило кругом тринадцать – полное и фатальное невезение.

Находиться в большом деревенском доме, где кроме управляющего глухого Матвея да его собаки, одноглазого кобеля Митрошки, больше никого не было, мне вовсе не приглянулось, и я, подхватив свои дорожные вещи, состоявшие из черного объемистого саквояжа да плетенной из ивовых прутьев корзины со съестными припасами, свистнул рябому здоровяку кучеру, уселся в экипаж и был таков.

Может, и есть в этом нечто запредельное или, на худой конец, таинственное, но так уж складывалось у меня всегда: если я, движимый холодным рассудком, просчитывал загодя, как и что надлежит мне сделать, то все выходило по задуманному. Но стоило лишь поддаться минутному душевному порыву, как получался результат прямо противоположный, подчас просто плачевный. Вот и теперь, когда служебные дела заставили меня покинуть привычную заводскую контору и пуститься в вояж по просторам губернии, я подумал заранее, что управлюсь с делами дня за три, вместо пяти отведенных, а остальные проведу в приятном обществе друзей детства, коих немало в нашем маленьком уездном городишке. И всенепременно ударюсь в загул с ними. Так бы оно и вышло, если бы вдруг не вспомнил о сыноввем долге и не решил, что не по-Божески будет проехать мимо родного гнезда. И вот пожалуйста – и дома вроде побывал, а толку никакого. Так что надлежит, друзья мои, жизнь свою строить расчетливо – так думал я тогда. Такова уж моя судьба…

Глупец, если бы только я знал, что за судьба у меня. И какой неожиданный поворот совершит она в тот ненастный и скучный день.

По молодости лет я, конечно, порой обольщался наивными мыслями о своей исключительности, о том, какие блестящие перспективы откроются предо мной. Но, будучи человеком не по годам рассудочным и здравомыслящим, в глубине души я осознавал, что являюсь личностью вполне заурядной и вряд ли меня ждет нечто исключительное. Печать будущего, оттенок этой самой исключительности предначертанной мне судьбы, сумел разглядеть только мой уважаемый товарищ Осиповский. С первой встречи он узрел во мне, по-моему, не совсем обоснованно, философский склад ума, в чем часто пытался убедить меня. Также неоднократно высказывал он мысль, что жизнь моя будет далеко не гладкой и совершит она не один лихой и опасный зигзаг. Я считал эти слова за очередное чудачество, но не мог не признать, что Осиповский обладает каким-то сверхъестественным чутьем и действительно порой способен угадать, что человеку предначертано и как у него все сложится.

Немного о себе. Выходец из семьи военного, по идее, я должен был продолжить дело своего отца – отставного полковника. Однако сложилось все иначе, и я избрал стезю инженера-изобретателя в области пионерных (новых видов) вооружений. Но все равно можно сказать, что все члены нашей семьи, не исключая меня, родились под знаком бога войны Марса.

История знакомства моего отца и матери заслуживает отдельного повествования. Скажу только, что познакомились они на Кавказе, где отец служил в пехотном полку. Мама же была татарской княжной из довольно знатного рода. Их любовь оказалась сильнее сословных и религиозных предрассудков. Мама бежала из родного дома и приняла обряд крещения, навсегда связав свою жизнь с русским офицером. В наследство от нее мне досталась восточная внешность, от отца же я унаследовал бесстрашие и любвеобильность. А еще мама привила мне любовь к иноземным языкам, и благодаря ей я довольно свободно владею немецким, французским, турецким и могу даже немного изъясняться на хинди, вот только на нем не с кем у нас перемолвиться и словечком…

Вернемся, однако, к тому роковому дню. Более всего мне хотелось повидаться с другом моей буйной молодости корнетом Запашным. Он как раз находился на излечении после ранения в турецкой кампании. Его деревенька лежала на пути в Тулу, и я приказал кучеру править туда. Однако коль невезение привяжется, отвязаться от него не так легко. Не проехали мы и двадцати верст, как у моего экипажа отвалилось заднее колесо. Коляска накренилась, ось чиркнула по земле, и я едва не вылетел на землю. К счастью, я не пострадал. Больше пострадало мое настроение – и без того неважное в тот момент, оно было испорчено окончательно.

– Тьфу, нелегкая! – выругался я, сплюнув.

Мне было неведомо, что я приближаюсь к самому знаменательному рубежу в моей жизни, и судьба, о тайнах и сущности которой так любят спорить умные головы, уже повлекла меня в безумный водоворот, навстречу опасностям, невзгодам, победам и поражениям – в общем, всему тому, чего пока в моей жизни было чрезвычайно мало. Да что там – не было совсем.

Неисправность оказалась серьезной, а быстрое ее устранение на месте виделось делом безнадежным. Темнело, погода становилась все хуже, а я, злой, по Щиколотки в грязи, стоял посередине дороги, ведущей через обширный лес, зная, что вблизи нет ни усадеб, ни крестьянских дворов, и выслушивал причитания моего кучера, тщетно пытавшегося исправить повреждение. Поняв наконец, что дождаться здесь в это время можно, пожалуй, лишь волков да разбойников (правда, поговаривают, что лихой люд не шалил в этих местах уже полвека), я от души обругал кучера, велел распрягать пристяжную и отдать ее мне.

– Да как же можно, барин? – захныкал рябой детина. – Возьмите лучше Мурмуля али Черкаса, а Катюха-то еще никогда под седлом не хаживала…

– Какого дьявола? Сам же знаешь, с этими живоглотами мне не совладать. Чистые звери! А Катюха посмирней будет. Распрягай, тебе говорят! И не бойся – доскачу до ближайшего постоялого двора и пришлю подмогу.

Катюха, жеребая кобыла с раздутыми боками, седока приняла беспокойно, закрутилась на месте, норовя укусить меня за колено, но не на того напала. Дав шенкеля, я правой рукой хорошенько саданул ее по крупу, и пошла, родимая, только грязь из-под копыт…

Мерная рысь лошади, покачивание в седле навели меня на успокоительную мысль: все, что ни делается, – к лучшему. На самом деле, попади я теперь же к другу корнету, так не избежать грандиозной попойки, а там ветреный приятель потащит меня к соседям, у которых славные дочки на выданье. И уж конечно, не обойдется без того, что я опять влипну в какую-нибудь любовную историю – мне слишком везло на подобные дела. Только, к сожалению, не будет рядом лучшего советника и «лекаря души» профессора Осиповского. Только он, старый ворчун, властен надо мной, ибо еще со студенческой скамьи я уяснил для себя непреложную истину: мой учитель Тимофей Федорович – подлинный гений, и необходимо почаще прислушиваться к нему, делая все, что он скажет. Помог же он мне избавиться от любовного недуга к Флоре Коровьевой, а это дорогого стоит. Очарованный прелестями этой дамы, я совсем потерял голову и был уверен, что нашел свой идеал. Однако Осиповский холодно и бесстрастно разложил все по полочкам и неопровержимо доказал, что Флора не только мало подходит для идеала, но и вполне может называться дурной женщиной. Представьте, что это такое – доказать влюбленному молодому повесе несостоятельность предмета его восхищения!

– Редукция, – снисходительно пояснил Осиповский. – Сведение высших явлений к низшим, основополагающим. Проще говоря, приведение сложного к простому. Я взял ваше увлечение, разобрал его по косточкам и привел к общему знаменателю. В результате вы убедились, насколько мелок предмет вашей страсти.

Тогда я был даже зол на моего друга и учителя, но потом ясно понял, от какой глупости он меня уберег. Да, таков был мой добрый Осиповский. Профессором математики он стал позднее, да и все свои философские труды завершил уже после изгнания Наполеона из России. Потом он со смехом говорил, что вывел многие положения своих трактатов благодаря мне – мои житейские ошибки послужили толчком к их анализу и переосмыслению. А я тоже со смехом отвечал: что вы бы без нас делали, теоретики, затворники-мыслители…

Но, впрочем, речь не об этом, а о вещах более прозаических: о премерзкой окольной дороге, об осеннем вечере, неприятности которого только начинались для меня, и обо мне, молодом, несмышленом и полном сил. О Господи, когда это было!

Погода испортилась окончательно, злой ветер продирал насквозь, косой дождь хлестал в лицо и иголками впивался в кожу, я дрожал от холода, и казалось мне в тот час, что не будет той дороге конца, суждено мне веки вечные, как неприкаянной душе, скитаться здесь, голодному и холодному. Я понимал, что эти мысли неуместны, что дороги здесь, в центре России, далеко не бесконечны и вскоре я должен наткнуться на какое-нибудь жилье, так что никакой угрозы нет. Но разум и чувства порой живут вне зависимости друг от друга. Стыдно признаться, но я даже готов был в отчаянии потерять голову, настолько мне было тоскливо и неуютно, настолько далекими казались перспективы сытного ужина и пылающего очага.

Смешно, но я вполне мог проехать мимо долгожданного постоялого двора, полностью растворившегося в чернильной тьме. Огней я не видел, поскольку окна выходили на другую сторону дороги, а сам я настолько устал, что находился в состоянии некоторого оцепенения и не способен был внимательно следить за окружающей обстановкой. Вывел меня из прострации истошный лай дворняги, бросившейся прямо под копыта моей лошади. Катька испуганно шарахнулась в сторону, и я едва усидел в седле.

– Ктой-то там? – послышался грозный бас. Ориентируясь на огонь фонаря, зажегшегося в дверях дома, я подъехал ближе.

– Это, что ли, постоялый двор? – спросил я в свою очередь.

– Да, ваша милость, – сбавив тон, поклонился хозяин, одетый в цветную блеклую рубаху навыпуск.

– Ну так принимай лошадь и пошли кого-нибудь на дорогу, там моему человеку помочь надо. У экипажа колесо отвалилось. И не мешкай! Я хорошо заплачу.

– Не извольте беспокоиться, барин, – опять поклонился хозяин, – все будет сполнено. А покамест прошу в дом – отведайте, что Бог послал.

Убранство постоялого двора было бедно и убого. Скамьи, длинный стол, закопченные стены, крохотные, прикрытые ставнями окошки. Не было никаких украшений, которые обычно имеются в подобных местах, – ни резных деревянных безделушек, ни грубо намалеванных картинок. Похоже, хозяин был скуп и не слишком заботился о присутствии красоты в своем заведении. Может быть, он даже не ведал о подобном слове. Но какое это имело значение? Ведь здесь было главное – крепкие стены, укрывающие от непогоды, горячая печь, от которой шло так желанное мной тепло.

В помещении царила полутьма. Тусклый огонек масляной лампы не мог совладать с тьмой и лишь робко отвоевывал у нее небольшое пространство, но я вполне мог рассмотреть в слабом свете пляшущего огонька присутствующих.

За столом о чем-то спорили красавец офицер с грозно закрученными набриолиненными усами и высокий, длиннорукий священник с окладистой рыжей бородой. Позже, присмотревшись к этим людям, я отметил, что офицер как-то не в меру суетлив и вертляв, говорит немного картавя, но речь его плавна и убедительна, он умеет увлечь собеседника. Священник же, как и подобает по сану, спокоен, рассудителен, кажется, ничто не может вывести его из равновесия, а речь его так же гладка и убедительна. Природа наградила батюшку большим, горбатым носом, который в жизни светской навряд ли содействовал бы успеху его у дам. Но принято считать, что лицам духовного звания подобные утехи не к лицу, хотя, поговаривают, и среди них встречаются большие любители сладких запретных плодов.

– О, нашего полку прибыло, – осклабился офицер, увидев меня. – За это стоит выпить.

– Да, да, – встряхнул бородой батюшка. – Самое времечко причаститься…

– Позвольте представиться, господа. Инженер Курнаков Иван Алексеевич. Еду по служебным делам.

– Поручик гусарского полка Федор Васильевич Никитин. – Офицер встал из-за стола и учтиво поклонился.

– Ну а я отец Пафнутий. В миру Секретарев Василий Петрович.

– Очень, очень приятно.

Мне на самом деле было приятно застать в этом медвежьем углу образованных собеседников, с коими можно поболтать о том о сем и тем самым скрасить тоску ненастного вечера.

– Давайте-ка, Иван Алексеевич, к столу. Тут на удивление хорошо угощают, хотя в это и трудно поверить, глядя на угрюмое лицо здешнего хозяина.

Утолив голод сытной кулебякой, действительно приготовленной недурно, я расслабился и, намереваясь со временем присоединиться к возобновленному спору, пока что стал прислушиваться. Ну конечно же, мои сотрапезники были заняты такой привычной мне забавой – беседой о вещах возвышенных и к повседневным заботам отношения не имеющих. Безобидная болтовня – как раз то, что нужно, дабы приятно провести время и укрепиться в сознании собственных умственных достоинств.

– Мир безумно стар и дрябл, – разглагольствовал офицер, горячо размахивая руками, будто стремясь поймать назойливую муху. – Для высоких порывов истинной, всепоглощающей ненависти или любви в нем не остается места – просто не хватает сил и энергии. Его устои и заветы обветшали, его заповеди смешны, и лишь их отрицание способно привести к подлинному освобождению духа.

– Вы рискуете освободить не дух, но страсти, – улыбнулся, отхлебнув вина, священник.

– А разве высокая страсть не духовна?

– Какая же такая страсть? Ненависть, как вы только что изволили сказать? Ненависть… Та самая змея, которая способна погубить солнце жизни-После этих слов священника офицер хрипло рассмеялся и, как мне показалось (хотя я вполне мог и ошибиться в полутьме), на миг изменился в лице, по которому пробежала судорога.

– Почему же? Может, освободиться любовь… Бросил он эти слова невпопад, но в его голосе, который сейчас дрожал, теперь ощущалось нешуточное напряжение, будто разговор вовсе не был банально пуст, а шел о вещах важных и имеющих для него большое значение.

– А я иногда думаю: чем плоха ненависть? – ухмыльнулся батюшка в бороду. – Она тоже может быть прекрасна, если достигла таких же высот, как истинная любовь. Ведь не только Бог, но и дьявол может быть прекрасен и притягателен…

– Несколько странные рассуждения для слуги Господа, – прожевав кусок, вмешался я.

Офицер, поддерживая мои слова, развел руками и рассмеялся.

– Вот и я говорю, – сказал он, – напоминаете вы мне, батюшка, приснопамятного монаха-атеиста, не верившего в то, что так горячо проповедовал.

– Как такое возможно – скромно потупился священник, и выражение его лица при этом было столь кротко и благостно, что устыдиться бы должен тот, кто заподозрит его хоть в малейшей неискренности.

– Представьте себе, возможно, – махнул рукой офицер. – Того монаха-бенедиктинца звали Леже Мари Деган. В своем письменном труде он осмелился утверждать, что понятие Бог создано людьми, а гнусное неверие в Господа считал достоянием узкого круга людей, которых цинично именовал просветителями. По нему мир есть сверхчувственная сущность, и познание его доступно лишь разуму, но не чувствам. Разум…

– Разум – великая сила, – зевнув, прервал его священник. – Поручик, вы довольно неплохо образованы для офицера. Ваш ум занят вопросами, которые не часто посещают умы людей военных.

– Но ведь и ваш ум, батюшка, занят мыслями, особам духовного звания не совсем долженствующими, – с каким-то вызовом, по-моему, совсем неуместным, произнес гусар.

– Ох, сын мой, вы просто не представляете, чем только не бывает занята голова лица духовного, какие только вопросы не мучат нас. Иногда – на какие деньги отремонтировать купол храма или как устроить церковное хозяйство? А иногда, гораздо реже, это вопросы вселенские, важные. Например, что такое черное и белое? Свет и Тьма! Луна и солнце!

– Луна и солнце… – задумчиво протянул офицер. – Вы, святые отцы, горазды все усложнять, А ответ прост, он лежит на поверхности.

– Так дайте мне его.

– Дам. Не сейчас. Может, позднее. Я устал и должен оставить вас. Спокойной ночи.

Разговор, особенно его окончание, весьма озадачил меня. Он был полон намеков и недоговоренностей, в которых я ничего не понял. Насколько я уяснил, эти двое познакомились только здесь. Неужели какие-то сложные отношения, даже некоторая скрываемая неприязнь, возникла за один вечер? Как-то все это загадочно.

– Странный человек, – покачал я головой, пытаясь вызвать священника на разговор. Меня разбирало любопытство. – Он будто хотел сказать что-то… – Разве? По-моему, что хотел – он сказал. Эти люди вообще любят поговорить. Они опутывают словами как паутиной.

– Свет и Тьма. Луна и солнце. В этом есть что-то поэтическое. Кстати, на руке гусара я увидел необычный браслет. На нем изображены луна и змея.

Священник улыбнулся.

– Не луна, а солнце… Наверное, мой взгляд упал на его руку, и я невольно подобрал противопоставление в пылу спора. Вы правы, оно довольно поэтично и красиво. По-моему, подошло к теме.

– В этом видится нечто забавное, – сказал я, пытаясь продлить, разжечь затухающий разговор, но мне это не удалось.

– Даже чересчур забавное, – произнес батюшка, прикрывая зевок ладонью…

Ворочаясь в постели, я никак не мог заснуть. Справедливости ради надо отметить, что священник казался мне личностью не менее странной, чем гусар. Неожиданно меня осенило, я понял, что мне напоминает состоявшийся, безобидный на первый взгляд разговор. Он походил на сложную карточную партию, а повисшее напряжение говорило об одном: ставки высоки!

Ближе к полуночи, когда я уже стал подремывать, мне послышался шум в соседней комнате. Вскоре неясный силуэт промелькнул в проеме окна. Приподнявшись на локте, я стал пристально вглядываться в ночную темень. Тучи, несшиеся по небу, время от времени приоткрывали луну, так что можно было что-то увидеть. Постепенно, не сразу, я сумел рассмотреть еще один силуэт.

Глаза мои слипались, поэтому я не склонен был к каким-то размышлениям. Лишь подумал: может, моим соседям не спится, решили погулять по свежему воздуху. Ну что ж, вполне естественно после неумеренных возлияний, которым они с увлечением предавались весь вечер. Ну и Бог с ними, со всеми! Я повернулся на другой бок и закрыл глаза.

Утро выдалось таким же ненастным, как и вчера. Серое, дождливое небо, мерный перестук капель отнюдь не пробуждали стремления вскочить с постели и окунуться в заботы нового дня. Разлепив глаза, я провалялся еще с полчаса. Нежился бы в постели и дальше, не принуди меня подняться неучтивый стук кулаком в дверь.

– Какого черта? – недовольно буркнул я.

– Подымайтесь, барин! – прокричал хозяин постоялого двора. – Господина гусара зарезали…

Труп поручика Никитина лежал в конюшне на земляном полу. Вокруг тела растеклись и впитались в землю бурые пятна крови.

– А что это у него на груди, барин? – боязливо спросил хозяин, отворачивая ворот рубахи. – Здесь какой-то круг, полоса. Батюшки, да это ж ножом вырезано!

«Убили беднягу, – подумал я. – Кто же это сделал? Неужто… Вот так святой отец…»

Из-за всех этих скорбных дел я вовремя не прибыл на службу, так как оказался временно задействованным здешним полицмейстером в роли свидетеля. Убийцу найти не удалось, он как сквозь землю провалился. Ищи теперь ветра в поле. Зато я, по возращении на службу, получил строгий выговор от начальства – мол, платят мне деньги не за выведение на чистую воду окаянных лиходеев, а за изыскания в области пиротехники. На том вроде бы и кончилось…"

* * *

Он молчал. Из него ничего нельзя было выдавить. Наши слова и увещевания отскакивали от него, как комки жеваной бумаги от слоновьей шкуры. Мы не в силах были пробить броню отчуждения.

Тусклая лампочка в комнате для допросов изолятора временного содержания слабо светила на него, и он, будто спасаясь от луча мощного прожектора, щурил глаза с подрагивающими, в красных прожилках веками Казалось, на его плечи давит неподъемная тяжесть, которая сомнет-таки его, как сминает атмосферный столб тело глубоководной рыбы, выброшенной на берег. Он как будто вел неимоверно тяжелую борьбу с земным притяжением.

– Как тебя зовут?.. За что ты убил человека?.. Как тебя зовут?.. – вновь и вновь долдонил Володька Савельев, старший следователь по особо важным делам городской прокуратуры, барабаня холеными пальцами по белоснежному манжету своей рубашки. Сколько я его знал, даже в самое неподходящее время и в самом неподходящем месте, он появлялся в темном отутюженном костюме и в белоснежной рубашке, а ботинки всегда сверкали. На его худом красивом (а ля Ален Делон) лице трудно было что-то прочесть, но я видел, что он теряет терпение.

А убийца молчал…

Два часа назад, в ноль-тридцать, дежурный по городу получил сигнал от работяг, выехавших ночью на ремонт линии газопровода, что со стороны «бульни-ка» слышны крики. Машина АП-7 прибыла на место через восемь минут. Патрульные немного покрутились на «уазике», ничего подозрительного не увидели, выехали на пригорок, а когда уже собрались двинуть обратно, свет упал на «бульник» (так называли его горожане) – огромный древний валун с выбитыми в граните доисторическими символами. Убийца в синей робе лежал, уткнувшись лицом в траву. Одна его рука с обломанными ногтями, скребла сухую землю, в другой был зажат нож с острым длинным лезвием. На самом «бульнике» лежал истерзанный труп.

Его кромсали с какой-то запредельной яростью. На убиенном была монашеская ряса.

– Будешь ты говорить или нет? – взорвался-таки Володька, хлопнув ладонью по столу.

– По-моему, у него крыша поехала, – предположил я.

– Возможно, и так… Желтый дом по нему горькими слезами плачет – это уж точно. Такое устроить…

Неожиданно, будто преодолевая огромное сопротивление, убийца разогнулся и уставился на меня. Этот человек, по виду типичный бродяга с явно нарушенной психикой, имени которого мы не знали, сейчас смотрел на меня совершенно ясным взором. В глазах его не было и тени безумия, а были глубина, проницательность, да еще что-то такое, чему и слов нет. Сдавленно, едва шевеля губами, он произнес:

– Я узнал тебя, воин… Торопись, у тебя мало времени… Уже снята вторая печать… Через пять дней ты умрешь, Виктор… В моем жилище… Твоя надежда… Возьми гри…

Он поднял руку, то ли пытаясь указать на что-то, то ли намериваясь вцепиться в меня костлявыми пальцами, но силы оставили его, и он сполз на пол. Не упал, а именно сполз, будто из него вытащили скелет, и тело теперь расползалось бесформенной массой по кафельному полу.

– Отрубился, мать его! – Володька вскочил, нагнулся над убийцей, провел рукой над ртом, пощупал пульс на шее. – Живехонек… Во артист!

– Артист.

Мне доводилось видеть и не таких клоунов. Единственно, что озадачивало, – откуда он мог знать мое имя? Вроде при нем никто не называл меня по имени…

– Не знаю, что и сказать, – пожал плечами врач, когда бродягу на носилках затаскивали в «скорую»,

Приткнувшуюся во дворе УВД. – На припадок, каталепсию, реактивное состояние не похоже. Пульс, мышечные реакции в норме. Но мозг не работает. Будто от электросети отрубили… Кто он хоть?

– Неясно, – ответил Володька. – Но скоро он будет самым известным человеком в городе.

Он прав. Шум завтра поднимется на всю Россию. Только что мои оперативники установили личность погибшего. В монастыре, что в десяти километрах от города, пропал монах Иоанн. Можно представить, как вцепятся в такую новость стаи стервятников, именуемых газетчиками и телевизионщиками. Ох, беда.,

– Глаз чтоб не спускали, – проинструктировал я старшину и сержанта. – Вы бы видели, что он с монахом сделал. Ножом раздробил кости. Медик сказал, что для этого нужна чудовищная сила… если врачи его откачают – пристегнуть наручниками к кровати. Пусть потом что угодно кричат о нарушении прав человека. Мой приказ. Ясно?

– Так точно, – поморщился сержант, которого не вдохновляла перспектива провести ночь рядом с маньяком.

* * *

Вернулся я домой поздно. Наскоро перекусил и сразу взялся за старую рукопись – не терпелось опять перенестись на два века назад.

"Несмотря на то что еще в самом начале русско-турецкой кампании 1787 года я проявил настойчивое желание оказаться в действующей армии, меня, откровенно сказать, просто поставили на место, пояснив, что в армии и без меня обойдутся, а вот без пороха и прочих боевых припасов никакого врага не одолеть, А поскольку я инженер, да еще специалист по пионерным вооружениям, то и надлежит мне заниматься своими делами.

И вот один за другим минули годы летних кампаний, благоприятных для нашей армии. Гремела слава Суворова и Румянцева, взята была неприступная крепость Очаков и срыта до основания на веки вечные. А вместе с ней пал черноморский оплот Османской империи Гаджибейский замок, сданы были без боя Аккерман и Бендеры. Наши войска стояли уже около самой неприступной из турецких крепостей – Измаила.

Измаил… В ту пору это слово было на устах у всех. Именно там окончательно решалась судьба войны. Именно там России предстояло еще раз удивить мир мощью и отвагой и ратным искусством своих сынов. Именно там в те дни решалась и моя судьба. Под стенами крепости мне предстояло перешагнуть некий барьер и узреть новые, воистину невероятные пространства. Или погибнуть бесславно, не оставив после себя ни доброй памяти, ни достойных дел. Однако тогда подобные мысли на свой счет не могли прийти мне в голову, поскольку я еще не знал, в какие события вовлечен и игрушкой каких сил стал. Я был легкомыслен, как мотылек, и несказанно рад тому, что начальство, наконец, соизволило направить меня под стены турецкой цитадели. Целью поездки было испытание моего изобретения – адской машины, своеобразной контрмины, способной уничтожить любые заминированные подкопы противника методом детонации. Однако по всему выходило, что прибыл я поздновато и развернуться мне уже не будет времени.

Я был бы неискренен, если бы утверждал, что только радость владела мною тогда. Посещали меня и некоторые опасения, даже страх перед войной, опасностью, перед смертью, которая могла ожидать меня на поле брани. Немало неприятных картин подсовывало мне воображение, немало тревожных, а порой и жутких сновидений пришлось мне перевидать. Наконец, я настолько запутался в своих представлениях о войне, что мне стало казаться невероятным увидеть картины войны наяву. Но время неумолимо шло, и вот я, завершив приготовления и выслушав последние наставления родных, отправился в путь.

Не буду утомлять вас описаниями путешествия, всех трудностей и приключений, которые выпали на мою долю в дороге. Уместнее было бы начать с того момента в конце 1790 года, когда я прибыл в лагерь наших войск под Измаилом, доложился командованию и, решив обозреть окрестности, очутился на пригорке, откуда открывался обширный вид. Светило солнце, воздух был прохладен, однако не по-зимнему, как положено на севере. Тут все-таки юг, край благодатный, теплый, так что погода годилась бы для осени, но не для середины зимы. Взору моему открылись четкие прямоугольники палаточных городков. Отсюда они казались игрушечными, какими-то бутафорскими, словно их изобразил театральный художник на заднике сцены, чтобы подчеркнуть драматизм действия, которое вот-вот должно развернуться на подмостках. Интересно, какова будет моя роль в этом кровавом спектакле?

Вид на военный лагерь недолго занимал мое внимание, переключившееся вскоре на другую картину, куда более грозную и значительную, чем палатки-чайки, парящие в рваных клубах утреннего тумана. Величественное сооружение самонадеянно вознеслось в небесную высь, будто собираясь застить весь горизонт. Похоже, здесь фортификаторы вознамерились соревноваться в искусстве строительства с великими зодчими, воспевшими силу духа человеческого и славившими произведениями своими самого Творца. Их дворцы стоят долгие и долгие века. Но нет ничего более преходящего, подверженного разрушениям, чем военные цитадели, какими бы совершенными они ни казались. Возведенные лишь для одной цели – увековечить чье-то могущество и силу, чье-то имперское самомнение и самолюбие, они неотвратимо влекут к себе тех, кто хотел бы утвердиться в величии своем, сравняв некогда неприступные стены с землей и тем самым оставить еще один разрушительный след в великой исторической цепи событий.

Нет, мои размышления не казались мне бесспорными, и наверняка мой старший друг Осиповский поправил бы меня, наверное, он сказал бы: «Крепости разрушают справедливо хотя бы потому, что нередко за их стенами скрывается Тьма и Зло. Так, некогда в замках-монастырях укрывались тевтонские рыцари, которые, прикрываясь именем Господа, творили дела воистину черные. И мир становится лишь лучше, когда подобные цитадели зла оказываются поверженными. Но есть, к счастью, и иные бастионы, такие, как Сергиево-Печерская лавра, где православные защитники с Божьей помощью в трудные времена отстаивали нашу землю».

Вражья цитадель, вызвавшая у меня бурю чувств и мыслей, располагалась на склоне высот, полого спускавшихся к величавому Дунаю. Широкая лощина, разделявшая Измаил на две части, из которых большая, западная, называлась Старой, а восточная – Новой крепостью, особо подчеркивала высоту мощных стен. На глаз длина стен цитадели была никак не менее шести верст.

Как инженер, конечно, я вскоре увлекся подсчетами. Главный вал, прикидывал я, достигает не менее четырех сажен вышины. Он, в свою очередь, обнесен рвом глубиной не менее пяти и шириной до шести сажен. Местами ров заполнен водой. В ограде четыре воротных проема…

Я знал, что крепость Измаил превращена в грозную твердыню. Турки под руководством французского инженера де Лафит Клове и немца Рихтера постарались на совесть укрепить ее. Удастся ли нам разрушить фортификационные ухищрения, пробить в них брешь? Под силу ли будет нашим войскам взять крепость? Задача не из легких…

Мои размышления неожиданно были прерваны.

– Ба, никак сам господин Курнаков прибыл? Значит, туркам крышка, – прозвучал за моей спиной чей-то очень знакомый голос.

Я обернулся. Это был капитан Терехин, с которым я имел честь познакомиться еще на Тульском пороховом заводе. Мы радостно пожали друг другу руки.

– А я как раз вас высматриваю, – сказал он. – Мне приказано всячески содействовать вам и помогать в вашем обустройстве.

Капитан Терехин – среднего роста, голубоглазый блондин – был знатоком пионерного дела. Еще в 1787 году до меня дошел слух, что именно он, благодаря своей сноровке и знаниям, сумел обезвредить минные поля у Очакова, за что заслужил звание Георгиевского кавалера. Я рад был, что нас вновь свела судьба.

– Хорошо, что именно вам поручили меня опекать, – сказал я и, тут же переводя разговор в интересующее меня русло, спросил:

– Что ведомо вам о противнике?

– Разведка доносит, что основное вооружение крепости составляют двести шестьдесят орудий, из коих восемьдесят пять пушечек и пятнадцать мортирок смотрят дулами на реку. Сам гарнизон состоит из тридцати пяти тысяч человек, командует ими Айдос Мегмет, – по-военному четко разъяснил капитан.

– Что это за человек?

– О, это решительный и храбрый воин. С ним нелегко будет справиться.

– А что наши войска?

– Еще в ноябре армия Гудовича осадила крепость, однако на штурм так и не отважилась…

– Что так?

– Военный совет сначала принял решение отвести войска на зимние квартиры, но тут прибыл Суворов с приказом светлейшего князя Потемкина действовать на свое усмотрение. А Суворов есть Суворов. Его девиз: «Побеждать не числом, а умением». Так что войска были возвращены на исходные позиции, и сейчас вовсю идет подготовка к штурму. Вот, взгляните-ка.

Я посмотрел в сторону, указанную моим провожатым. Неподалеку от реки возвышалось странное сооружение, чем-то напоминавшее виденную только что мной крепость. Смерив сооружение взглядом, я пришел к выводу, что его стены по габаритам не особенно уступают настоящим крепостным. Мое удивление возросло, когда я приметил черные фигурки солдат, идущих на приступ этой самой лжекрепости.

– Что это? – спросил я.

– Это задумка его превосходительства графа Суворова, – улыбнулся Терехин. – Он следует правилу по елику возможно избегать напрасного кровопролития и поэтому обучает солдат тому, как надо брать крепости, на отстроенной нами фальшивой цитадели.

– Ну и ну, – только и оставалось мне покачать головой.

В отличие от моих глупых гражданских представлений, люди в палаточном лагере жили обычной, отнюдь не наполненной патетикой и героизмом, походной жизнью. Солдаты готовили пищу, ухаживали за лошадьми, чистили оружие, занимались хозяйственными работами и боевой подготовкой, а на их лицах совершенно не читалось решимости, не щадя живота, послужить Родине. Смех, шутки-прибаутки, обычные, чаще весьма далекие от войны разговоры. Единственно, что было необычным, – ощущение ожидания. Оно словно было разлито в воздухе, присутствовало в речах, жестах, взорах – во всем. Оно преследовало людей днем и ночью, и никто ни на миг не забывал, что все собрались здесь для того главного мига, когда затрубит призывно труба, и пойдет сила на силу, и все, что у человека есть за душой – хорошее или плохое, трусость или отвага, честь или низость, – проявится во всей полноте и ляжет на его имя славой или позором.

Терехин по натуре своей всегда считался любителем хорошего общества и веселого, в дружеском кругу, времяпрепровождения. Мне показалось, что он знает чуть ли не всех офицеров и считает своим долгом перезнакомить меня с каждым из них. Для меня же знакомство с новыми людьми – обязанность тягостная и непростая. Я имею столь же хорошую память на лица, сколь плохую на имена. Из-за этого постоянно попадаю в глупые ситуации, пытаясь вспомнить, как зовут моего собеседника, и заменяя его имя на беспомощное «уважаемый», «милейший», «любезнейший». Но, так или иначе, я получил право приветствовать многих офицеров и, можно сказать, начал вписываться в это боевое, сплоченное огнем и походами братство, что не могло не льстить моему самолюбию.

Когда мы с Терехиным передвигались по лагерю, то время от времени нас окликали часовые. Дежурные офицеры, из тех, кто не знал нас в лицо, проверяли наши полномочия.

– Уж очень много сюда шпионов к нам от турок заслано, – сказал Терехин – Вредят нам как только могут: взрывают пороховые погреба, поджигают фуры с продовольствием и фуражом, убивают офицеров…

Так что вы поосторожнее, Иван Алексевич. А то в случае чего мне за вас голову снимут.

– Ничего. Не такая уж я важная фигура, чтобы за мной охотиться…

– Все хочу вас спросить, – перевел на более приятную тему разговор мой проводник. – Как там поживает славная Тула? Все кует оружие для наших побед?..

– И кует, и развлекается, – улыбнулся я, вспомнив, что и Терехина не миновала участь многих молодых людей, познакомившихся с мадам Флорой. – Вы желаете, конечно, разузнать о здоровье некоторых красоток? – позволил я себе ехидный тон.

– И об этом тоже, – потупился капитан, и его щеки залил яркий румянец, характерный для неискушенных дамских угодников.

– Дамы процветают, шлют привет боевым офицерам, славным героям Отечества.

– Да, – вздохнул Терехин. – Нет женщин красивее, чем в Туле.

– С этим можно поспорить, – возразил я. – В Воронеже они куда прелестнее.

Терехин мне что-то ответил, но я не расслышал, поскольку остановился, будто наткнувшись на невидимую преграду. Мое внимание привлекла группа гусар. Я мог поклясться, что лицо одного из них было мне знакомо. Притом знакомство это состоялось при весьма необычных обстоятельствах.

– Что вы увидели там интересного, друг мой? – тронул меня за плечо Терехин.

– Я не вполне уверен, но мне показалось, что я встретил знакомого. Один из тех офицеров.

– Вполне возможно. Мы можем догнать их и проверить это.

– Нет, не надо. Этот не из тех людей, с которыми бы мне хотелось еще раз сидеть за одним столом…

Да, действительно, еще раз отужинать с этим человеком мне не хотелось бы. Хотя бы потому, что в этом случае меня мучили бы неприятные воспоминания о том, что произошло несколько месяцев назад после такого «дружеского» застолья. Ибо офицер этот был не кто иной, как отец Пафнутий, исчезнувший с постоялого двора после убийства поручика Никитина…"

* * *

Часы показывали полпятого утра, Володька сидел в кресле в моем кабинете, дымил трубкой. Тоже мне Шерлок Холмс.

Я стоял у окна. Внизу вихрь кружил над асфальтом мелкий мусор, обрывки газет. Маленький смерч, будто живой, полз по тротуару. Занималась заря. Здание УВД располагалось на возвышенности, с четвертого этажа открывался вид почти на весь город, на его неровный, изломанный заводскими трубами, телебашней, покосившимися колокольнями силуэт.

Я ненавидел этот город. Я ощущал в нем врага. Мне казалось, что он наполнен черной зловещей энергией, но никогда я еще не чувствовал ее с такой силой, как сейчас. Я ненавидел этот город всей душой, поскольку за его монотонными, зевотными буднями за тягучей провинциальной скукой можно было различить звериный оскал.

Город из года в год занимал первое место во всем регионе по насильственным преступлениям. Специалисты пытались изучать причины (а какие тут причины – город и город), власть предержащие снимали стружку с милиции, прокуратуры, и все без какого-либо видимого эффекта. Ничто не помогало. И преступления-то были не крутые, мафиозные, все больше «бытовуха» – обычная житейская гнусь… Муж отрезал жене голову и застрелил из зарегистрированного охотничьего ружья «ИЖ» двоих маленьких детей… Хронический алкаш полил сожительницу спиртом «Ройяль» и поджег… Двое двенадцатилетних мальчишек из анатомического интереса задушили одноклассницу. И так далее, все в том же духе. Без причины, по дури, по пьяни да от тоски творились воистину жуткие действа. С ностальгией вспоминался мне сельский райотдел, начальником которого я работал каких-то два года назад. Народ там дрался больше не по злобе, а для интересного времяпрепровождения, убивали друг друга редко, а крали в основном колхозных свиней да фермерский инвентарь. Здесь все по-иному.

Да я ненавидел этот город. Именно здесь от меня ушла Светка, с которой я прожил десять лет. Здесь в меня стреляли из обрезов, тыкали ножами. Здесь двое подонков, уложившие насмерть солдата из войсковой части и забравшие его автомат, убили моего заместителя, когда он пытался задержать их, а потом я расстрелял их как бешеных псов из автомата «Калашникова»… Да мало ли что было…

– Интересно, откуда он все-таки взялся? – прервал мои невеселые размышления Вололька.

– А кто его знает.

– Надо устанавливать его личность и связи. Представляешь, какой шум поднимется. Газетные заголовки: «Ритуальные убийства», «Прокуратура не хочет видеть истинных виновников трагедии».

– Я уже думал об этом… Личность мы установим без труда. Наверняка он судимый, так что или наш информцентр, или главный информцентр МВД по дактилокарте нам даст всю раскладку.

– Надо тогда послать в Москву кого-то в командировку. По почте бумаги будут неделями ходить.

– Найдем кого послать.

… В нашем информцентре никаких сведений на подозреваемого не содержалось. Ждать же ответа из ГИЦ, посылать туда сотрудника не пришлось. Утром в мой кабинет зашел старший оперуполномоченный из отделения по раскрытию особо тяжких преступлений и сообщил, что прекрасно знает бродягу.

– Я еще в райотделе работал, – сказал оперативник. – Где-то полгода назад его в дежурку привели. Бомж. Полаялся на улице, кажется, с доцентом нашего мединститута. Хотели дело по хулиганству возбуждать, но потом прикинули – на пятнадцать суток и то с трудом история тянет. Отправили мы его в приемник-распределитель. И нате – объявился, зараза.

– Бери машину и двигай в райотдел и в приемник-распределитель за документами, – велел я.

Вскоре передо мной лежала тонкая папка с материалами. Фотографии – в фас, в профиль, протоколы задержания, объяснения, справки о судимости. Я взял фото. Впалые щеки, гладкое, рыбье, какое-то обтекаемое лицо… И тот же цепкий взор человека, привыкшего замечать все и видеть людей насквозь. Ничего общего с обычными равнодушно-рас сеянными взорами бродяг, которых гонит злой ветер по просторам матушки-Руси.

«Ян Георгиевич Бунаков, 1954 года рождения, уроженец и житель города Твери, образование среднее, не судим, временно не работает».

«21 января с.г. в 19:40 гражданин, назвавшийся Бунаковым Я. Г., приставал на улице к гражданину Сотнику Г. И., доценту медицинского института. Бунаков был задержан подоспевшими гражданами и патрульным нарядом милиции в составе младшего сержанта А. С. Павлова и рядового милиции И. Н. Смольяненко».

«В возбуждении уголовного дела по ч. 1 ст. 206 УК РСФСР (хулиганство) отказать за отсутствием состава преступления».

«Я. Г. Бунаков направлен в приемник-распределитель для лиц без определенного места жительства. Освобожден 2 февраля с.г.».

Я набрал Володькин номер. Он поднял трубку.

– Слушаю.

– Давно не виделись.

– Уже полтора часа.

– Что делаешь?

– Сижу, настукиваю на машинке постановление о назначении судебно-медицинской экспертизы.

– Зайди ко мне. Мы кое-что узнали про бомжа. Если, конечно, тебе это интересует.

– Конечно, интересует. Страсть люблю подобные истории.

В ожидании Володьки я принялся за чтение рукописи. Она почему-то притягивала меня как магнит.

* * *

"Встреча с убийцей поручика Никитина сильно подействовала на меня, Я невпопад отвечал на вопросы Терехина, поскольку мысли мои были заняты воспоминаниями о памятной встрече на постоялом дворе. Так убийца это или нет? Очень уж невероятно, чтобы святой отец вдруг решил посвятить себя военному ремеслу, да еще сразу был произведен в офицеры.

О таком мне еще слышать не доводилось… С одной стороны, я вполне мог обознаться. Ведь отца Пафнутия видел лишь в полутьме, да и был он тогда с рыжей бородой. Сколько на свете похожих людей! Я сам знавал одного купца, вылитого Петра Третьего, но это отнюдь не значило, что он таковым и являлся. С другой стороны, лицо батюшки было очень выразительным, такое трудно спутать с кем-то, а уж тем более забыть.

Этот здоровенный горбатый нос – вот уж действительно такой встретишь нечасто!

Нет, все-таки не он, подумал я с раздражением. Не может такого случиться. Я вновь припомнил виденного мельком гусара. Гусар как гусар – ментик, доломан малинового цвета… Малинового? Я похолодел. Как же сразу не додумался? Гусарские полки носят форму какого-то определенного цвета. Малиновый – отличительный для Воронежского. И погибший на постоялом дворе поручик Никитин носил точно такую же форму. Отсюда следует… Ну да, батюшка убил поручика, чтобы занять его место!

В моей памяти всплыли рассказы Терехина о проникновении турецких шпионов в русский лагерь. Возможно, этот таинственный лжегусар здесь для того, чтобы помогать нашему противнику.

«Да брось ты. – Голос разума вновь заговорил во мне. – Это напоминает досужие рассказы, а то и мужицкие сказки. Ну, совпадают полк, звание. Все это может быть чистой случайностью, помноженной на мое необузданное воображение… Может, мое сознание играет со мной злую шутку и досужие домыслы кажутся истиной. Надо плюнуть на все это и заняться чем-нибудь дельным».

Но ни о чем другом я думать не мог. Успокоить себя не удавалось. Я все больше укреплялся в мысли, что мне надлежит незамедлительно проверить свои подозрения. Как – это мы посмотрим.

Перво-наперво я решил отыскать лже-Никитина и потихоньку проследить за ним. Мой проводник Терехин оказался человеком весьма наблюдательным. Его сразу заинтересовало то, что я проявляю слишком большой интерес к какому-то гусару. Пришлось покривить душой и наплести ему заведомую не правду.

– Все дело в том, уважаемый Петр Васильевич, что сей офицер напоминает мне одного родственника, с которым мы в давней ссоре. Обязан вас предупредить, что кузен ничего не должен знать обо мне, иначе дело кончится скандалом, а я предпочел бы отложить подобное занятие до мирных времен.

– Весьма разумно с вашей стороны, – понимающе кивнул доверчивый капитан.

Мы шли по лагерю, и в этот момент Господь, будто карая за вынужденную ложь, поднял прямо передо мной кучу земли и осколков камней, оглушил громом и ослепил яркой молнией. Тут же я понял, что силы небесные здесь совершенно ни при чем. Просто заговорили во весь свой могучий голос пушки янычар.

– Ложись! – крикнул капитан. Мы оба упали как подкошенные, а вокруг свистели ядра.

– И долго это продлится? – спросил я, приподнимая голову.

Мне вовсе не улыбалось ползать на брюхе под вражескими ядрами – этому противилась вся моя натура. Терехин не расслышал моего вопроса, так как в нескольких метрах от нас разорвалась артиллерийская граната.

Мне пришлось вторично обратиться к нему и прокричать во весь голос;

– Я спрашиваю, когда это кончится?

– Потерпите, Иван Алексеевич, потерпите. Даст Бог, скоро перестанут. Все обойдется… Все обойдется…

Я удивленно взглянул на Терехина, меня поразило, что «все обойдется» он повторил несколько раз, как заклинание или молитву. Тут я увидел то, чего никак не ожидал: зрачки у Терехина были расширены, в лице ни кровинки. И я понял, что капитан боится! Да еще как! Он судорожно крестился после каждого взрыва и при этом странно позевывал, будто в легких у него не хватало воздуха. Увидев этот плохо скрываемый страх, я вдруг и сам испугался. Даже не столько свиста ядер и взрывов. Я испугался своего страха. Того, что он мог сделать со мной, превратив мое крепко сбитое, здоровое тело в трусливо трепещущую плоть.

И тогда я, пересилив себя, встал в полный рост, отряхнул колени и, отвернувшись от Терехина, стал из-под руки смотреть на конно-артиллерийскую роту, прямо с марша разворачивающую все двенадцать орудий, среди которых мой взгляд сразу выделил шесть шестифунтовых пушек и столько же четвертьпудовых единорогов – гладкоствольных орудий с особой конической зарядной камерой, которые соединяли в себе качества и пушек, и гаубиц, стреляли и ядрами, и гранатами, и картечью.

Надо сказать, что в артиллерии я разбираюсь неплохо и мог бы без особого труда заменить любого из четырнадцати человек орудийной прислуги. Начинал я свою инженерную карьеру с литья пушечных стволов, а на полигоне даже лихо управлялся с банником и пробойником для единорога, будучи «номером первым» в расчете, и уж никогда не путал пальник с гандшпугом, на чем постоянно подлавливают новичков.

Конная рота, быстро развернувшись, ответила неприятелю огнем. Османы же сосредоточили свою пальбу на наших незащищенных естественными укрытиями орудиях. Им удалось повредить одну из пушек, но точный залп сразу одиннадцати орудий угодил в пороховой магазин по ту сторону крепостной стены, подняв на воздух и неприятельскую батарею, и всю орудийную, прислугу. Это был, клянусь головой, блестящий залп! Такой удачной стрельбы я еще не видывал.

Я искоса взглянул на своего провожатого, который стоял уже подле меня. Капитан смотрел куда-то вдаль, что-то бормоча себе под нос. Я прислушался к его словам и уловил следующее:

– …не могу после Очакова. Не могу! Когда гранатой сразу восемь человек положило… Я их всех знал, всех! Это были мои солдаты. А потом и меня шарахнуло, да так, что до сих пор не могу опомниться. Проклятый колотун… Это как припадок падучей. Ничего не могу с собой поделать…

Уже позже, вечером, когда я сидел в палатке и ел безвкусный солдатский ужин, мной овладел запоздалый страх. Мне представилось, что одно из ядер попадает в меня, рвет на клочки мое несчастное тело, меня захлестывают боль, темнота. И тогда… Тогда моя душа уже блуждала бы сейчас в потустороннем, неизведанном, пугающем мире, и неизвестно, что бы перевесило на весах Всевышнего – мои грехи и грешки, хоть и несерьезные, но многочисленные, или мои добродетели, в свою очередь тоже не особенно серьезные и далеко не столь многочисленные. Да, я мог до срока покинуть эту землю на горе себе и близким. А зачем? Чтобы показать всем свое мальчишество? Кому бы я что доказал? Тоже мне герой встал в полный рост, мол, ничего не боюсь, все нипочем. Дурак!

Аппетит пропал. Я отодвинул тарелку. Липкий, неприятный страх все более овладевал мной. Я понимал: чтобы стать настоящим воином, нужно преодолеть и Детскую браваду, и этот мерзкий, позорный, унизительный страх. Смогу ли? От мальчишества я, как мне представлялось, уже избавился…

Правда, дальнейшие события показали, что с этим все обстояло как раз наоборот.

– Ужинаете, мой друг? – спросил появившийся Терехин. Он внимательно посмотрел в мое лицо, и в его глазах, как мне показалось, было понимание и сочувствие. – Могу предложить кое-что. Бодрящ сей напиток и целителен.

Он извлек большую флягу, вытащил из-за койки небольшие стаканчики и налил в них темную жидкость.

– Первая переделка – самая тяжелая. Лучшее средство – стаканчик доброго напитка.

Конечно же, одного стаканчика не хватило. За ним последовал второй. После третьего пришло тепло и благостность.

– Я узнал фамилию того офицера, – сказал Терехин, наливая еще и не обращая внимания на мой не слишком убедительный протест.

– И как же его зовут? – спросил я беззаботно, но тут же меня будто окатило холодной волной.

– Никитин его фамилия. Федор Васильевич…

Легче всего было бы плюнуть на лже-Никитина и заняться своими делами. Шпион или не шпион – поди разберись. Не мое это дело. Но так поступать было бы негоже. Попросту сказать – бесчестно. Ведь если он злоумышленник, то от него может исходить угроза нашим войскам. Один такой враг может принести столько бед, сколько не принесет и целый неприятельский полк. Значит, если я оставлю его в покое – это пойдет на пользу туркам и во вред нашему государству. Можно было бы пойти к начальству и доложить обо всем, но возникала пренеприятная возможность быть поднятым на смех, а то и самому быть заподозренным в неблаговидных делах. Кроме голословных утверждений и честного слова, у меня ничего нет. Да и человек я здесь новый.

Таков примерно был ход моих рассуждений. Но, кроме того, по годам своим я еще был довольно легкомыслен и неискушен в подобных делах. К тому же голова моя была забита мечтами о славе, подвигах, звании спасителя Отечества. В нее лезли настырные и глупые картины, как в императорском дворце мне вручают высший орден, высокие особы взирают на меня с уважением и благодарностью, а после сам князь Потемкин берет меня за руку и доверительно шепчет: «Да, брат, если бы не ты…» И государыня – она тоже улыбается мне… Нет, разумом я понимал, что все это несуразица, ничего этого не будет, зато неприятности могут быть превеликие. Но куда там – доводы рассудка не могли обуздать мои устремления. И я решил в одиночку разобраться с лжегусаром и изыскать доказательства государственной измены!

Да, я был глуп, это несомненно. И вместе с тем оказался прозорлив, ибо эти мальчишеские честолюбие и мечтательность вовлекли меня в невероятные события, в результате коих я стал тем, кем есть сегодня, и ни разу не пожалел об этом. Короче, опять вторглось в мою жизнь Провидение, на сей раз в виде моей взбалмошности и несерьезности – качеств, которые я столь долго пытался изжить под руководством разлюбезнейшего друга и учителя Осиповского,

Для начала я задумал установить за лже-Никитиным наблюдение. Благодаря выросшим у меня усам, внешность моя претерпела за последнее время сильные изменения, и я смел надеяться, что он меня не узнает. Да еще и физиономия моя была далеко не столь выразительна, как у него.

Следующий вечер был тих и красив. Закатное солнце озарило небо алыми лучами. Хотелось бы сказать – кровавыми, но не такие сравнения подходили к моменту. Что-то потустороннее, притягательное было в этих красках вечернего неба – нечто свидетельствующее о том, насколько ничтожны человеческие помыслы, войны, интриги пред величием этого Божьего мира. Я был занят сразу тремя делами – любовался пейзажем, беседовал с Терехиным и не забывал высматривать с нашего удобного для этих целей местечка лже-Никитина.

В этот час костровые раскладывали дрова в ямах, раздували огонь, водоносы таскали от Дуная воду, предназначенную для приготовления ужина. ЛжеНикитин восседал около одного из костров, рассеянно ковыряя палкой землю. О чем он думал? Эх, если бы знать это! Время от времени к нему подходили какие-то личности и, перебросившись двумя-тремя словечками, исчезали в темноте. Ничего необычного в этом не было. Офицеру приходится решать множество вопросов, беседовать со многими людьми. Как угадаешь, с кем из этих людей связывали его темные делишки?

Наконец, мне показалось, что я дождался момента и увидел именно то, что нужно. Внимание мое привлек один из солдат. Я плохо разбираюсь в мундирах, но, по-моему, он принадлежал к Лифляндскому егерскому полку. Солдат был маленького роста, сгорбленный, худощавый, какой-то забитый. Он быстро получил от лже-Никитина записку и засеменил к оврагу. Солдат уже совсем было затерялся среди кустов, как мне пришло в голову, что не худо было бы навестить в одном из егерских батальонов своего давнего приятеля секунд-майора Дробышева, который, помнится, охоч был до женского пола и одно время ухлестывал за моей кузиной Татьяной, когда бывал в нашем московском доме. Решив так, я заспешил за егерем.

Секунд-майора я отыскал довольно быстро, а помог мне в этом все тот же всеведущий капитан Терехин, вполне оправившийся от припадка «трясучки», как он сам называл свое состояние после контузии.

Мне повезло. Солдат служил под началом «душки Дробышева», как его называла Татьяна. Весельчак и ерник тут же попотчевал нас новым анекдотом, который потихоньку передавался из уст в уста между лифляндскими егерями.

– Вы слышали, уважаемые государи мои, что наш всеми почитаемый князь Потемкин Таврический незадолго до штурма крепости Очаков учудил. Он пригласил к себе своего генерал-адъютанта господина подполковника Карла Федоровича Баура и велел ему – что вы думали? ха-ха-ха! – взять подорожную и что было духа скакать в Париж… за модными башмачками для свояченицы Прасковьи Андреевны Потемкиной. Мы посмеивались над странностями князя – в Сибирь он посылает за огурцами, в Калугу – за тестом, в Париж – за башмачками! Так что же вы думаете? Баур, прибыв в раскрасавец Париж, заказал-таки модные башмачки в самых дорогих мастерских.

Уже через несколько дней после его приезда французы только и говорили о странном поручении русского вельможи, заставившего своего адъютанта проделать путь через всю Европу. Ведь война же, русские сражаются у стен Очакова, а их предводитель ублажает дам! Один французик, говорят, даже сочинил на эту тему водевильчик. Каково?

А Баур тем временем, закупив целый воз башмачков, отбыл в Россию и успел как раз к штурму Очакова.

– Да все это сплетни! – махнул рукой капитан Терехин.

– Все может быть, – смеясь, проговорил Дробышев. – За что купил, за то и продаю.

Мне осталось только подивиться смелости секунд-майора. Если бы кто-нибудь донес его светлости князю Потемкину о подобных разговорах, то уж не сносить тогда Дробышеву буйной головы.

Отведя секунд-майора в сторонку, я попросил его сделать одолжение и как-нибудь осторожно, под видом осмотра, в числе других, проверить карманы у одного из егерей, который был мне подозрителен.

– Да что он такого натворил? – поинтересовался Дробышев.

– Прошу тебя, не спрашивай ни о чем. Потом объясню…

– Ладно уж. Чего не сделаешь для человека, который чуть не стал моим родственником.

Через полчаса секунд-майор шутовски отрапортовал, вытянувшись передо мной в струнку:

– Ваше превосходительство, пороховых дел инженер! У солдата Прянишникова на устроенном мной досмотре кроме личных вещей обнаружена престранная записка. В ней всего три слова: «Полночь, старая мельница». И все. Я ничего не понимаю…

– Что с запиской? – быстро спросил я.

– Да ничего. Сделал вид, что не обратил на нее внимания, и вернулся.

– Молодец. А солдатик-то грамотный…

– Так в чем же дело?

– Потом.

Махнув рукой, я выскочил из офицерской палатки. Удивленный капитан Терехин, пожав плечами, последовал за мной…"

* * *

– Надо навестить этого доцента, – сказал Володька, бегло ознакомившись с документами. – Возможно, он что-то знает об этом типе.

– Надо.

– Сотник, – задумчиво протянул Володька. – Вспомнил. Он доцент кафедры патологоанатомии мединститута. Мы не раз привлекали его для проведения особо сложных экспертиз.

– Точно, тоже припоминаю.

Я потянулся к телефону. На кафедре патологоанатомии меня уведомили, что Григорий Иннокентьевич Сотник после первой пары отправился проводить практические занятия.

– Стало быть, он в морге? – уточнил я.

– Мы называем его анатомическим театром, – просветил меня бодрый женский голос в телефонной трубке.

– Морг – театр, а мертвецы в нем – актеры, – хмыкнул я.

– Что?! г

– Спасибо, всего вам доброго… – Я поспешил положить трубку на рычаг.

– Ну что, Володь, поехали в морг? – произнес я, без особой охоты поднимаясь со своего мягкого начальственного кресла.

– В тебе проснулся опер, – улыбнулся Володька.

Морг располагался в городской больнице, на базе которого размещалась кафедра патологоанатомии медицинского института. Сотника мы застали в секционной, откуда время от времени вылетали побледневшие молоденькие студентки в полуобморочном состоянии. Ничего, скоро привыкнут. Нужно просто перешагнуть барьер и перестать относиться к мертвым как к изуродованному человеку. Это только поврежденный биоскафандр, переставший функционировать, как любят говорить Алины приятели уфологи. За свою жизнь мне пришлось повидать столько трупов – изуродованных, расчлененных, находящихся в самых крайних стадиях разложения, эксгумированных, утопленников… На меня их вид перестал оказывать шокирующее воздействие. Хотя окончательно привыкнуть к этому невозможно. Недаром большинство патологоанатомов имеет легкий «сдвиг по фазе».

До конца занятий оставалось несколько минут. Мы дождались, пока все вопросы были заданы, все ответы получены. Студенты потянулись из секционной, у большинства из них лица были кислые, видимо, в этом заведении они побывали впервые. Некоторые улыбались, кидали отдающие цинизмом реплики, но все это выглядело наигранным, искусственным. Особой радости от прошедших занятий студенты не испытывали.

Сотник не спешил уходить из секционного зала, поэтому нам пришлось пройти туда. Это был сухой мужчина, немножко сгорбленный, лет шестидесяти на вид. На его длинном носу приютились большие фирменные очки. Я вспомнил его. Действительно, несколько раз мы привлекали его для проведения экспертиз. Эдакий обаятельный книжный червь, сыпящий старорежимными оборотами; «дас-с», «милейший», «батенька».

– Так вы насчет того недоразумения? – спросил доцент, внимательно выслушав нас. – Сколько времени уже прошло… И чего он ко мне тогда привязался? Иду вечером из библиотеки, а навстречу мне этот, скажем так, малоприятный господин.

– Вы видели его раньше? – спросил я.

– Видел однажды до того инцидента. И второй раз недели через две после, да-с. На паперти у собора он просил Христа ради. Вряд ли, уважаемые, я могу вам чем-нибудь помочь. Знай я, что он совершит такое дикое преступление и убьет монаха, уверяю, присмотрелся бы к нему повнимательнее.

– А?.. – Савельев удивленно уставился на доцента. – Откуда вы знаете, что он подозревается в убийстве монаха?

– О, меня не было при убийстве. Прошу поверить мне на слово, – лукаво улыбнулся доцент. – Но все трупы свозятся сюда, факт этого убийства для меня не секрет. А когда ко мне приходит обаятельный молодой человек – начальник уголовного розыска – с не менее обаятельным следователем прокуратуры и расспрашивает о каком-то мелком недоразумении, хотя, по идее, они должны сейчас носом рыть землю и искать злодея-убийцу… Да-с, выводы тут напрашиваются сами собой.

– Не смею уверять вас в обратном, мы здесь именно по этой причине, – изрек я и подумал, что ко мне моментально привязалась манера выражаться велеречиво. Оно и неудивительно, когда общаешься с такими, как Сотник, а в свободное время занимаешься чтением старинных рукописей.

Володька беседовал с доцентом, который стянул резиновые перчатки и уединился с ними в закутке, где тщательно мыл руки с мылом в умывальнике. Через полчаса следователь наконец выяснил все, что его интересовало. Казалось, разговор исчерпан и можно вежливо раскланяться, но тут доцент неожиданно махнул рукой, случайно задев кружку, в которой находился дезинфекционный раствор.

– Эх, вот незадача, – покачал он головой, глядя на растекающуюся жидкость. – Ладно, ничего… Так вот, молодые люди, не хотелось мне этого говорить, но если дело так серьезно… Есть в этой истории одна маленькая деталь.

– Какая? – заинтересовался Савельев.

– Этот господин хотел меня убить.

– Что?!

– Когда он неожиданно возник прямо передо мной, то попытался схватить меня за горло. Я отпрянул и увидел в его руке нож. Такой вот конфуз, ведь я совершенно не знал, что делать. Тут какой-то славный молодой человек схватил этого господина и оттащил от меня, затем появилась милиция, и в суматохе нож куда-то исчез.

– Что за нож? – быстро спросил я.

– Длинное тонкое лезвие, рукоятка, по-моему, из серебра. На рукоятке в свете фонаря я рассмотрел скарабея из черного полудрагоценного камня, Вещь уникальная. Откуда она могла появиться у этого бродяги? Впрочем, лица подобного типа нередко не слишком трепетно относятся к чужой собственности… Наверное, когда его задержали, он успел незаметно выбросить нож в водосток.

Скарабей… Ведь именно такой нож держал убийца в руке, когда к «бульнику» подоспел наряд милиции. Нехорошее предчувствие во мне нарастало. Я поднял глаза и увидел, что доцент рассматривает меня с усмешкой и пониманием.

После оформления протокола допроса оставалось только сказать «до свиданья» и удалиться.

– Все, – вздохнул Володька, пряча бумаги в папку. – Душно тут у вас.

Он вышел из комнаты. Я быстро направился за ним, но доцент тронул меня за рукав.

– Подождите. – Он на секунду замялся. – Не хочу показаться назойливым. Еще меньше желания у меня показаться странным субъектом… Но мне подумалось, что при встрече с тем господином вы тоже ощутили нечто. Я грубый рационалист, материалист, но иногда я явственно ощущаю присутствие того, чего не объяснить в рамках общепризнанных научных понятий, да-с.

– Что вы имеете в виду?

– Когда твоя деятельность связана со смертью… Знаете, бывает всякое, да-с, уважаемый. Еще наши предки знали, что на кладбищах присутствует какая-то энергия из другого мира, недоступная нашим органам чувств. Но иногда она проникает в наш мир. Если верить оккультистам, это самая тяжелая энергия – энергия зла.

– Вы верите в это?

Еще один «запределыцик» на мою голову.

– Во что? В то, что отягощенные гирями дурных поступков, дурных мыслей, дурного нрава души умерших не могут оторваться от земли? Наверное, так оно и есть…, Я редко кому это рассказываю. Вы не представляете, что чувствуешь, когда ночью в центре этого помещения возникает этакий лиловый шар и, вспыхнув, растекается по всем предметам, которые на глазах начитают терять свою форму, но через некоторое время восстанавливают ее. А когда на ваших глазах холодильник раскалывается надвое, будто разрубленный ножом гильотины? Акогда ощущаешь на шее прикосновение невидимых пальцев и чье-то холодное дыхание? Чаще это происходит ночью, когда все отдано во власть луны – владычицы несусветных сил. И вы не можете представить, какое производит впечатление, когда в мертвое тело на время возвращается жизнь… Да мало ли на что пришлось насмотреться за тридцать лет общения со смертью. Патологоанатомы не слишком любят распространяться о подобных фактах, хотя многие были их свидетелями.

– Происки Шамбалы, – усмехнулся я.

– Несколько лет назад молодежь повально увлеклась тяжелым роком. Немало молодых людей делали прически, более приличествующие пациентам скорбных домов, обвешивались железом. Чуть ли не каждую неделю устраивались рок-концерты, весьма напоминающие игрища на Лысой горе. После этого находилось немало работы по восстановлению троллейбусных остановок, телефонов-автоматов, прибавлялось забот и врачам-травматологам. Я не ханжа, дело не в моих музыкальных пристрастиях, не в этих сумасшедших шаманских сборищах, а в том, что в ребятах пробуждалось что-то темное и дремучее… Так вот, эти так называемые фанаты облюбовали сквер около нашего морга. Уверяю, это не самое лучшее место в городе, но выбить их отсюда было просто невозможно. Они приходили тут в возбуждение, напивались, обкуривались наркотиками, нам надоело ежедневно вставлять разбитые стекла. Несколько раз их разгоняла милиция, но на следующий день все повторялось. Их тянуло сюда как мух на мед. Мы не могли понять, в чем дело. А однажды к нам пришел руководитель общества «Хакум – расширенное сознание». Он сказал, что их притягивает сюда черная тяжелая энергия, вытекающая из человека во время смерти, они подпитываются ею, разумеется, сами даже не предполагая такого. Естественно, никто из нас не воспринял всерьез его слова. Но главврач больницы смеха ради дал ему возможность прочесть около морга какие-то мантры и провести ритуал… После этого налеты прекратились. Как отрезало. Совпадение? Врядли.

– Какая-то ерунда! – воскликнул я. – Зачем вы мне все это говорите?

– Я почувствовал в том господине, который неудачно покушался на мою жизнь… Я почувствовал в нем ЗЛО.

Я тяжело вздохнул.

– Да-да, с этим человеком к нам ворвалось зло. То, что произошло, не было обычным слегка экстравагантным смертоубийством. Тут нечто более весомое… Старый дурак совсем заговаривается – так вы сейчас думаете?.. Что ж, мне по годам позволительно.

– До свиданья, – произнес я.

– Успеха вам в ваших ответственных и многотрудных делах… И все же, милейший, между миром живых и миром мертвых грань не такая непреодолимая, как кажется…

– О Боже, о чем мы говорим… Всего доброго.

Я прошел через секционную, стараясь не смотреть на ждущие вскрытия трупы. Длинный коридор с желтыми потрескавшимися стенами был освещен неоновой лампой, которая даже живому человеку придает мертвенный оттенок. Ненавижу неоновый свет… Ненавижу морги… Ненавижу дурацкие разговоры в неподходящей обстановке, да еще когда в виски будто гвозди вбили, мигрень накинулась со всей силой. От запаха формалина к горлу подкатывала тошнота. Зачем я сюда приперся? Володька вполне мог провести допрос и в одиночку.

Я прислонился к стене и нащупал в нагрудном кармане пачку «Явы». Осталась всего одна сигарета, да и ту я сломал, вытаскивая дрожащими пальцами. Скомкав пачку, я отбросил ее прочь. Она со стуком упала на алюминиевую поверхность медицинской тележки, стоящей у стены.

Неоновая лампа замерцала и неожиданно погасла. Я очутился в кромешной тьме. Тишина была мертвенная. Как в склепе. Или как в морге… Надо выбираться отсюда. Володька заждался на улице, а я тут предаюсь рефлексиям рядом со штабелями трупов.

Я ощутил слева от себя дуновение воздуха. И вместе с ним пришло чувство смертельной опасности. Уши начало закладывать, как при спуске на скоростном лифте. Секунда-другая – и по коридору начал расползаться тусклый малиновый фосфоресцирующий свет. Он растекался как какая-то полуживая слизь. Бр-рг ну и ассоциации… В сердце вонзилась ледяная игла, и меня будто начали опутывать ледяные цепи. При желании я мог бы их сбросить, но я даже не предпринял такой попытки. Мне было страшно. Потом я увидел, как в вязкой лиловой полутьме возник черный силуэт. Пистолет под мышкой, дотянуться – две секунды… Стоп, не будь кретином, еще не хватало со страху перестрелять работников больницы!

Лампа затрещала, мигнула, зажглась, потом снова погасла. Снова зажглась. В мигании света, будто на дискотеке, я рассмотрел, как кто-то, завернутый в белую простыню, неестественно передвигая ногами, прошаркал и исчез в темном проеме помещения, соседнего с секционным залом. Медленно, со скрипом затворилась дверь и щелкнула собачка английского замка. Послышался хлопок – это лопнула неоновая лампа.

– Ну, чудики! – вслух произнес я и на ощупь направился к выходу, с омерзением касаясь стен, будто боясь перепачкаться обо что-то. – Вашу мать! – для пущей убедительности выдохнул я, и родное ругательство вернуло меня на грешную землю.

Я со злостью толкнул дверь и едва не ударил ею медсестру, наверное, направлявшуюся в секционную.

– Лампочек не можете понавешать! – сказал я.

– А я при чем? Вам надо – вы и вешайте!

Поговорили… Дневной свет привел меня в себя. Черт возьми, что же я видел? Может, в словах психованного патологоанатома и была доля сермяжной правды? Ну да, рокеры-сатанисты, расколотый холодильник и руки Дракулы на шее припозднившегося врача. Бред собачий. Все, должно быть, проще. Может, меня разыграть решили? С них, трупорезов, станется, у них если половина шариков в голове есть – это уже полным комплектом считается. Ладно, плюнуть на все это, растереть и забыть… Если получится.

Володька стоял около моего бежевого служебного «жигуленка».

– Чего ты там застрял?

– С Сотником беседовал. Он вскоре для желтого дома созреет… Дай закурить, а?

* * *

Он вытащил из кармана пачку «Дымка», которую обычно таскал для допрашиваемых. Я прикурил и прислонился к багажнику. В кронах деревьев шелестел ветер, он был еще сильнее, чем вчера. Я завороженно уставился на смерч, крутивший невдалеке обрывок газеты.

– Что-то на тебе лица нет, – с непонятным осуждением произнес Пиль, выслушав мой доклад о продвижении дела по убиенному монаху.

– Плохо себя чувствую. Башка раскалывается.

– Насморк подхватил?

– Нет. Просто вымотался с этим тухлым делом.

– Да, это тебе не на озере Долгом на рыбалку холить. Хороший тебе подарок к выходу на работу.

– Лучше некуда.

– Чего ты нервничаешь? Все не так плохо. Убийство раскрыто. Ну взгреют меня министерские для порядка. Я, опять-таки для порядка, навешаю несколько выговоров за недостаточную работу по профилактике. И все… Бывало и хуже.

– Бывало.

– Что-то ты совсем кислый. Ночь не спал. Езжай-ка домой. Завтра ты мне нужен будешь свежий как огурец.

– Буду свежим как огурец.

– Рукопись посмотрел?

– Посмотрел.

– Ну и как?

– Любопытно. Жаль, не закончена.

– Как ты думаешь, это реальные дневники или какое-то литературное произведение?

– С одной стороны, очень похоже на авантюрный опус. Стиль как раз таких произведений девятнадцатого века. Чувствуется литературно набитая рука. Присутствуют общепринятые тогда литературные приемы. Эти вечные ссылки на какого-то нудного ученого Осиповского, который непонятно за какие заслуги является авторитетом для поручика и по замыслу автора должен означать стремление героя к философичному осмыслению бытия. Это пустое философствование Напыщенные описания. Сейчас такие книжки не пишут И не читают.

– Да уж, – усмехнулся Пиль.

– Но… Но мне кажется, что все это было на самом деле.

– Почему?

– Не знаю. Просто кажется.

Я действительно не мог сказать, откуда у меня такая уверенность. Видимо, мне это подсказывала моя оперативная интуиция… Эх, если сам себя не похвалишь, то ни от кого и не дождешься…

Придя в свою холостяцкую квартиру, через полчаса я понял, что мне здесь тесно. И совершенно нечем заняться. Я попробовал взяться за газеты, которые прихватил на работе. Вскоре я оставил нелегкий труд их прочтения. Любопытно, кому может быть все это интересно? По телевизору гнали какую-то чушь, которую мне смотреть не хотелось. Не было и желания усесться за какую-нибудь книгу. И завалиться на боковую не хотелось. И вообще ничего не хотелось. Иногда бывает такое состояние неопределенности, когда в душе пусто и гулко, как в театральном зале поздней ночью. Душа рвется наружу, хотя понимаешь, что рваться ей особо и некуда… Все, надо избавляться от минорных мыслей и хандры! А заодно и от головной боли.

С головной болью я справился одной таблеткой Цитрамона. С настроением оказалось сложнее. В голову лезли неприятные мысли. Первый рабочий день и первая рабочая ночь дались мне тяжело. Оказалось, месяца отпуска достаточно, чтобы поотвыкнуть от такой банальной милицейской обыденности, как трупы, убийцы, лужи свернувшейся крови. Я снова и снова вспоминал тело, распростертое на «бульнике». Вспоминал и маньяка, пообещавшего мне скорую смерть. Интересно, почему он из всех, кто с ним общался ночью, выбрал именно меня объектом для своих угроз? Почему, к примеру, не Володьку? Или не старшину-охранника? Или перепуганную молоденькую медсестру из «скорой», которая приезжала за ним? Сказал бы девчонке замогильным голосом: «Ждет тебя, несчастная, через три дня жестокая погибель». Уж в ее лице он нашел бы более благодарного слушателя. Напугать же такой дешевкой начальника уголовного розыска нелегко.

На моем веку мне немало угрожали. Когда мы начали прижимать местную воровскую братву, главный городской авторитет по кличке Чума пришел ко мне наводить «дипломатические мосты»: «Всю хиву переполошил, начальник. Ты нас, авторитетов, не трогай, а мы тебе обеспечим процент раскрываемое. Будем каждый месяц кого-нибудь из братишек посылать, он будет брать на себя все нераскрытые преступления. Орден, командир, получишь». Послал я его тогда по матушке. И принялись мы за братву с новой силой.

После очередной успешной операции Чума заявил:

– Ты, Аргунов, у нас первый в списках на уничтожение. Теперь тебе каюк.

Я ему набил морду и упек на пятнадцать суток. А вскоре взял его на вымогательстве и прописал «путевку на Север». Все эти угрозы – обычный бандитский понт. Желание выглядеть крутыми. Но все же в словах убийцы монаха было что-то, неприятно задевшее меня. Они оставили какой-то тяжелый осадок… А тут еще приключения в морге. Сейчас они казались совершенно нереальными. Будто и не со мной все было. Хотя если разобраться, что случилось? Лопнула лампочка и прошел полуголый мужик в простыне. Ну и что такого? Все остальное – только чувства, предчувствия, ощущения, – как говорится, к делу их не подошьешь. Призрачный свет, холодная игла в сердце – мало ли что почудится после бессонной ночи, созерцания истерзанного трупа, разговоров с чокнутым убийцей и чокнутым патологоанатомом.

Через некоторое время я понял, что мне не хватает. А не хватало мне приятного общества. Если точнее – общества женского. Ну а если быть совсем точным, мне не хватало общества Али.

Я потянулся к телефону, и мои пальцы забегали по кнопкам.

– Але…

– Мне, пожалуйста, Алю.

– Все Алю да Алю. Будет вам сейчас Аля, – закаркал в трубке старушечий голос.

– Слушаю. – А вот этот молодой напористый голос принадлежал Але.

– Здравствуйте.

– Привет. Кто говорит?

– Это Виктор.

– Виктор?

– Да, Виктор Аргунов. Вы что, забыли своего спасителя? Впрочем, стоит ли рассчитывать на долгую память красавицы.

– Склероз еще меня не доконал.

– Вас уже выпустили?

– Выпустили?.. Да, выпустили. Распахнулись двери темницы. На мне все заживает как на кошке.

– И как вам на воле?

– На воле? Честно?.. Не слишком хорошо. У вас, судя по голосу, тоже не все в полном порядке.

– У меня? Не в порядке? Да что вы! – Я попытался придать своему голосу побольше бодрости. Всегда боялся прослыть унылым типом, погрязшим в самокопании. Никогда не относился к тем, кто охмуряет девиц, давя на их жалость.

– Но я же чувствую, что вы не в своей тарелке.

– Немного устал. Бессонная ночь. У нас было серьезное убийство.

– Серьезное убийство? Бывают несерьезные?

– Не бывает… Аля, мне бы хотелось встретиться с вами, – взял я сразу быка за рога.

– Где?

– Ну, мы могли бы где-нибудь посидеть, – протянул я, прикидывая, в какое заведение в городе может начальник уголовного розыска пригласить даму без страха разориться в прах и заложить золотой зуб, установленный в прошлом году вместо выбитого мощным кулаком Анвара Файрутдинова – знатного городского разбойника.

– Бросьте, я ненавижу кабаки.

– Если вас это не смущает, мы можем посидеть и поговорить у меня дома, – сказал я, сам поражаясь своему нахальству.

– Хорошо, маркиз, ждите меня в полночь в вашем фамильном замке. Буду.

– Если хотите, я заеду за вами.

– Не надо. Где вы живете?

– Суворова, шестнадцать, квартира десяти.

– Мне до вас всего три остановки.

– Когда ждать?

– О маркиз, я уже лечу. Получив такое приглашение, женщина не может медлить ни секунды.

Она появилась через сорок минут. Очки у нее были еще больше прежних, разбитых в автокатастрофе. Легкий синий костюмчик из тонкой материи не подходил для сегодняшней прохладной погоды. Аля никак не походила на человека, недавно побывавшего в аварии и только сегодня вышедшего из больницы. Лишь бинт на руке напоминал об этих печальных обстоятельствах.

– Вы аккуратист, Виктор. Для дома, в котором отсутствует женщина, у вас удивительный порядок.

– Привычка. Не люблю беспорядка.

– Понятно. У следователя все бумаги должны быть разложены по папкам. Так?

– Почти так.

– Для меня уборка квартиры всегда в тягость.

– Кстати, могу накормить вас обедом.

– Нет, спасибо. Если только чашечку кофе.

– А не испить ли нам кофею? – спросил граф. Помните этот анекдот?

– В детстве слышала.

Я отправился на кухню, покопался в своих скромных запасах, выудил из ящиков банку шпрот, гусиного паштета, коробку конфет «Вечерний звон», немецкий ананасовый кекс в вакуумной упаковке, два апельсина – хватило, чтобы вполне пристойно сервировать низкий столик на колесах. Потом я принялся за приготовление кофе. Я люблю этот процесс. Растворимый кофе – это уродец технической цивилизации. Кофе следует варить в турке, лучше всего на углях, что в городской квартире весьма затруднительно. Зерна нельзя молоть в электрической кофемолке, ингредиенты должны быть выверены как в аптеке. Я с закрытыми глазами мог приготовить кофе по-румынски с сахарной пудрой и ложкой какао, по-ирландски – с виски, по-венски – с шапкой из сбитых сливок, по-варшавски – с горячим молоком, знал еще несколько десятков рецептов. Остановился на «Экспансии» – этот рецепт я узнал из одноименного романа Юлиана Семенова. Секрет его состоял в добавлении ложечки меда и ползубчика чеснока.

– Просто изумительно, – заявила Аля, попробовав кофе.

– Это я умею.

– А я плохо готовлю, – продолжила Аля перечисление своих недостатков.

Мы сидели, неторопливо болтая обо всем и ни о чем. Я про себя поражался своей легкомысленности. Специфика работы накладывает определенный отпечаток на весь образ жизни. Сотрудникам МВД, особенно оперативных служб, рекомендуется избегать лишних знакомств, ограничить круг общения. А я пригласил домой женщину, которую видел всего два раза и о которой почти ничего не знал. Но я почему-то испытывал к Але доверие, хотя в жизни привык мало кому доверять.

– Мне было пятнадцать лет, когда родители переехали сюда, – вдруг погрустнела Аля. – Отца назначили директором строительного управления. Помню, как мне не хотелось жить здесь. Я плакала. Пару месяцев ходила как в воду опущенная. Мне здесь сразу не понравилось.

– Тмутаракань, конечно. Тут с вами трудно не согласиться.

– Дело не в этом. Мы жили раньше в еще худшей дыре. У меня не было друзей и подруг, разлука с которыми сильно меня огорчила. Просто… просто я сразу почувствовала: тут что-то не в порядке.

– Что вы имеете в виду?

– Вам никогда не приходило в голову, что здесь живет мутная ЗЛОБА.

– Вы читаете мои мысли. Живет. Злоба. Мутная. Кому как не мне знать это. Столько самой различной сволочи, сколько здесь, мало где встретишь. Чего греха таить, мне здесь не нравится. Не прикипел я душой к местным просторам.

– Да нет, я не о том. Мне иногда кажется, что под боком существует какая-то черная, возможно, осмысленная СИЛА. Именно она наполняет людей ненавистью, собирает обильную кровавую жатву.

– Какой слог, Аля. Он вызывает невольное уважение.

– Напрасно смеетесь, – поджала губки Аля.

– Да не смеюсь я. По-моему, вы все усложняете. «Тень сатаны лежит на этом краю»… Все гораздо проще. Я не знаю, что такое вселенское зло. Зато я знаю, что такое зло в конкретном человеке. Я знаю, что это такое – тупые, опухшие от пьянства, позабывавшие все на свете подонки, для которых что кровь, что водица… Знаю, что такое дети алкашей-родителей, не видящие белого света, с младых лет готовые порвать горло кому угодно. Я знаю, что такое наркоши, способные на все, ради частички своего больного, ублюдочного счастья. Знаю, что такое бес жадности, вынуждающий людей забывать все Христовы заповеди.

– Частности. Все действительно сложнее. И страшнее…

– Я не философ, я – сыщик. Я привык к частностям. И привык бороться с ними… Виктор Козлов, старший зоотехник совхоза, имел привычку отлавливать в лесу детей, насиловать, а потом еще живых палить в костре. Можно что угодно говорить о высоких материях борьбы добра со злом. Но все элементарно. Просто он был генетический отброс, ошибка природы, человек с мутным сознанием, извращенной сексуальностью. Зверь… Ключник – четыре судимости за злостное хулиганство и причинение тяжких телесных повреждений. Наконец, зарубил топором пятерых собутыльников – обиделся, что недолили ему «красненького». Тоже мразь и выродок. Он таким родился, и никакие космические силы тут ни при чем. А Сулейман – боевик, один из главных наемных убийц московских чеченских бригад. Не слышала о таком?

– Нет.

– На нем было около пятидесяти убийств. Эдакий «терминатор», человек необычайной физической силы, когда его взяли под Москвой, умудрился выбить дверь в СИЗО, «отключить» конвоиров и сбежать. Один из корешей пригласил его на свадьбу. Сулейману приглянулась невеста, недолго думая, изнасиловал ее почти на глазах у супруга, а потом убил его, выколов ножом глаза, чуть ли не отрезав голову. В прошлом году прошла информация, что он скрывается в одном из домов в поселке Пречистый. Ему было от кого скрываться. Он числился в федеральном розыске. Кроме того, минимум пять московских бандгруппировок искали его, чтобы выпустить кишки. Нас он встретил огнем из автомата. А когда наш командир спецназа Семеныч поднимал пистолет, чтобы всадить ему пулю в лоб, эта скотина ползала на брюхе и целовала землю, прося пощады. Не дождался… Сулейман был просто животным. Подлой гиеной…, Все очень просто, Аля. В мире есть подонки, не имеющие права называться людьми, а есть обычные люди, которым эти твари мешают жить. Все остальное – пустые фантазии.

– Есть абсолютное добро и зло.

– Ну да. «Черное и белое, Свет и Тьма». Вот читаю старинную рукопись. Она полна этими рассуждениями. Нет, Аля, добро и зло всего лишь противоречия внутри каждого из нас. Или человек способен жить среди себе подобных и относиться к ним как к себе самому, хотя бы стремиться к этому и жить по установленным правилам, или не способен, и ему нравится нарушать эти правила. Чем более серьезные правила он нарушает, чем более разрушительным страстям предается, тем больше в нем зла. Все очень просто.

– «Все очень просто, сказка – обман», как пел Макаревич.

– Согласен.

– А я не согласна. Вам не кажется, что добро и зло существуют вне зависимости от каждого индивидуума, вне его? Что они являются отдельными могущественными, может, и разумными силами и стремятся увлечь не только человека, но и целые народы, может, все человечество? Иногда зло прорывает все преграды и плотины. Оно увлекает за собой людей, как увлекает цунами песчинки. Гитлер, Пол Пот. Две мировые войны. Это только, заметьте, двадцатый век. В движении человеческих масс, сплоченных единой черной силой, всегда было что-то мистическое. Вторжение мирового хаоса.

– Понятно. Черти воду мутят.

– А что, и мутят.

– И черти… Бог с ними, со всеми.

– Послушайте, а что за рукопись, о которой вы мне говорили?

– По случаю досталась.

– Дадите посмотреть?

– Пожалуйста. – Я протянул ей папку.

Аля углубилась в чтение. Читала она быстро, перелистывала одну страницу за другой. Я задал ей несколько вопросов по поводу прочитанного и убедился, что она ничего не упускает и все запоминает. Наконец, она пододвинула ко мне папку, чем очень меня порадовала. Мне уже начинала надоедать эта изба-читальня.

– Ну как?

– Очень интересно… И очень важно.

– Для кого важно?

– Возможно, что для вас… и для меня… Виктор, неужели вы ничего не чувствуете?

– Почему же ничего? Я чувствую, что у вас ладный и модный костюм, новая прическа, приятные духи. И что вообще вы мне нравитесь.

– Расскажите, пожалуйста, что с вами произошло после автокатастрофы? – произнесла она строгим и требовательным тоном. – Если, конечно, это не военная тайна.

– Да вроде нет.

Что-то меня озадачило в ее голосе. И я выложил ей все. И об убийстве, и об убийце, и о происшествии в Морге. Естественно, по возможности окрасив все в легкие цинично-ироничные тона, – иначе получилось бы трагическое повествование в стиле Хичкока.

– Что вы, Аля, скажете по поводу этой печальной истории? – улыбнулся я.

– Тот патологоанатом сказал вам, что в нашу жизнь ворвался потусторонний мир. Он всегда рядом с нами, но обычно его присутствие ненавязчиво и незаметно, так что многие люди до самой смерти не верят в его существование.

– Один из этих недоумков перед вами.

– Вскоре вы убедитесь, что к нам этот мир вломится с мощью курьерского поезда, сметающего все на своем пути.

– А, понятно.

– Все, что происходит с вами, – происходит не просто так. Надвигается буря.

– «Скоро, скоро грянет буря». Горький. «Песня о Буревестнике».

– Я чувствую, что мы с вами оказались в центре урагана. Наши судьбы как-то связаны. Мы избраны для какой-то роли. И мы находимся под ударом какой-то силы.

– Аля, и откуда ты такая умная? Где ты все это прочитала? – спросил я, переходя на «ты».

– Этого не объяснишь. Это ЗНАНИЕ приходит откуда-то со стороны.

– Когда бабка колдунья, и не такое бывает.

– У меня иногда подобное случалось – вещие сны, предсказания… Но сейчас… Сейчас будто приоткрывается дверь в иной мир, за которой мертвенный, жуткий свет, – прошептала она.

Я вздрогнул и поежился. Получалось у нее настолько убедительно, что на миг мне пришла в голову мысль: а может, она права? Может, я полный дурак, который предпочитает не видеть очевидного, потому что больше десятка лет назад его обучали марксистско-ленинской философии и диамату, а кроме этого, он больше знать ничего не желает?.. Нет, все-таки это бред…

– Знаешь, Аля, как говорится, без стакана водки здесь не разобраться. В крайнем случае – без фужера шампанского.

– У вас есть шампанское?

– Есть. Немецкое. «Шлоссер» называется. Это, кажется, по-русски будет «замок»?

– Точно.

– Ну так как?

– Все мужчины одинаковы. Сначала умный разговор. Потом шампанское…

– Вы против?

– Пожалуй, нет.

После второго фужера я поцеловал ее. А потом… У нее было прекрасное гибкое тело, высокая, мягкая грудь. Чувствительностью и страстностью Аля могла дать сто очков всем женщинам, которые у меня были раньше. Но дело даже не в этом. Те мгновения были просто неповторимыми, в них присутствовало нечто гораздо большее, чем просто секс. Такое, что в какой-то миг я даже готов был поверить Алиным бредням. Мне показалось, что я живу ее чувствами и мыслями, а она – моими, мы будто проникли в какие-то иные пространства…

– Мне нужно домой, – сказала Аля.

– Еще рано.

– Уже одиннадцать.

– Без двадцати. Я довезу тебя.

– Доберусь сама.

– Троллейбусы ходят редко.

– Я доберусь.

– Когда ты появишься?

– Не знаю. Как получится.

– Но ты придешь?

– Приду.

– По-моему, я люблю тебя. – Эти слова я еще не говорил ни одной женщине.

– Я тоже, – деловито произнесла она. – До свидания.

Она ушла. А я остался один. Если не считать того тепла, которое она оставила.

… Мне снился прекрасный город. Такие города бывают только во снах и в сказках. Невесомые хрустальные мосты соединяли ажурные изумрудные башни. В видимом беспорядке, за которым скрывались гармония и высшая правда, громоздились здания из всех эпох. Этот город не раз возникал в моих детских снах. Теперь он снился мне снова, и казалось, что я вернулся домой. Мой взор двигался по нему, взбирался ввысь, и обрушивался в глубины, наполненные полутьмой и тишиной. Наконец, я очутился перед огромной, уходящей к горизонту шахматной доской… Я стоял перед ней, и мне было одиноко и грустно. В этом городе не было никого. Он был прекрасен… И мертв…

* * *

Передо мной лежит старая рукопись с пожелтевшими страницами. На чем же я тогда остановился? А, вот где!…

"Петр Васильевич Терехин нравился мне все больше и больше. Он теперь не задавал лишних вопросов и беспрекословно исполнял все, о чем я его просил. Вот и теперь, когда мне понадобилось узнать о расположении старой заброшенной мельницы, он сразу же вышел из нашей общей палатки и вернулся, разузнав то, что меня интересовало.

– Ветряных мельниц в окрестностях с добрый десяток, – задумчиво произнес он. Но вас, как понял, интересует скорее всего водяная мельница на Чертовой речке… Местные жители не любят это место. Считают, что там по ночам собирается нечистая сила, не так давно сгубившая мельника. По-моему, это пустая болтовня.

– Спасибо, друг мой, – поблагодарил я. – Этой ночью сопровождать меня не потребуется. Спите спокойно. Считайте, что я получил увольнение из лагеря на ночь для улаживания амурных дел.

– Но ведь… – попытался что-то возразить мой добрый капитан.

– Провожатый мне не понадобится! – отчеканил я каждое слово, и Терехин оставил меня в покое.

Я понимал, что все глубже увязаю в какой-то авантюре и что мне вовсе не следовало отказываться от помощи и сломя голову бросаться в пасть тигру. Но что мог значить все более слабеющий голос разума перед лицом тайны. Полночь, Чертова мельница – красиво и изысканно, чем-то напоминает французские романы. А мне еще ко всему и везет. Как ловко прознал я о месте встречи. Это вселяло в меня уверенность в собственных силах и веру в удачу. Поэтому я самонадеянно устремился навстречу неизвестности, никому ничего не сказав и оставив озабоченного Терехина, опасающегося за меня.

Часам к одиннадцати лагерь угомонился, и окрестностями овладела тишина, изредка нарушаемая перекличками постов, фырканьем лошадей и лаем собак, которые обычно прибиваются к полкам и сопровождают их во всех сражениях. Я поднялся, укутался в темный плащ, который не только спасал от холода, но и скрывал в темноте меня самого.

Несмотря на долгое бездействие, прерываемое одной забавой – артиллерийскими дуэлями с турками из Измаила, службу в лагере несли исправно. Через каждые тридцать метров меня останавливали, чтобы удостовериться в личности. Железная рука командующего чувствовалась во всем.

Мне помогало то, что я с детства хорошо ориентируюсь на местности и чувствую направление. Кроме того, еще днем я запомнил дорогу, ведущую к мельнице. Без труда я выбрался за линию передового охранения.

Дальше мне следовало углубиться в рощу деревьев с узловатыми, разлапистыми ветвями и, дойдя до берега одной из речушек, впадавших в Дунай, отыскать развалины старой мельницы. Луна изредка выглядывала из-за туч, и тогда идти становилось легче. Я несколько раз утопал в каких-то лужах, покрытых тонким слоем льда, который утром растопит солнце, падал, и могу представить, какой неприглядный вид теперь имел. Мельницу я все-таки нашел, но подойти к ней оказалось не просто, поскольку дряхлая постройка находилась на небольшом островке, затерянном в зарослях камыша и осоки. От мостика, соединявшего некогда берега, остались одни быки. Пришлось раздеться и, прихватив с собой узелок с одеждой, пуститься вплавь.

Бр-р-р, до сих пор мороз по коже, едва припомню! Как я решился на это, сам не пойму. Видно, слишком силен был гнавший меня вперед азарт. Помогло еще то, что отец, воспитавший меня в военных традициях, уделял немало внимания закаливанию, хотя и те процедуры я вспоминаю, мягко сказать, без особого удовольствия. Как бы там ни было, я все-таки вошел в воду. Речушка оказалась неглубокой, хотя течение валило с ног. Не раз оступившись, я наконец выбрался на островок, оделся. Ничего, чувствовал я себя лучше, чем можно было бы предположить.

Я коснулся ладонью скользкого, противного на ощупь колеса, надавил на поручни перил, которые неожиданно легко, с треском поддались. Да, тут все обветшало, готово рассыпаться в прах. Прислушался: в тишине слышался лишь плеск воды. Нагнулся, заглянул в окошко – кажется, внутри пока никого… Ну что ж, рискнем.

Я толкнул ногой дверь и вошел в большое, с низкими потолками, о которые немудрено стукнуться головой, помещение. Оно было изрядно захламлено. Полуразвалившаяся грубая мебель, мельничные жернова в углу, мешки, мусор. Мне повезло, что здесь пока не было ни единой живой души.

В этот момент до моего слуха донесся скрип весельных уключин, а затем послышались голоса негромко переговаривающихся людей. Шум постепенно приближался, и вскоре при свете луны я различил темный силуэт лодки и двух человек в ней. Лодка уткнулась в берег. Я поспешил спрятаться среди груды мешков с заплесневелым зерном в одном из укромных уголков.

Только я устроился поудобнее, как крыльцо заскрипело, кто-то вошел внутрь.

– Пожалуйте, господин Никитин, – проговорил первый вошедший.

Из своего убежища я сумел хорошо рассмотреть его. Это был кривоногий драгунский офицер невысокого роста, плотного телосложения, какой-то неспокойный, дерганый. Этим он мне напоминал Никитина «номер один», убитого на постоялом дворе, И так же как у того, вертлявость эта не вызывала усмешки, так как в этом человеке ощущалась внутренняя энергия и сила. Создавалось впечатление, что он способен на многое. Щека драгуна была обезображена страшным шрамом, похоже от сабельного удара. В руке он держал фонарь, отбрасывающий желтый свет на его хищное лицо.

– Вы уверены, что здесь никого нет? – опасливо осведомился лже-Никитин мягким, вкрадчивым голосом.

– Какое там. Лучшего места, слава Тьме, не найти.

Тут я стал свидетелем странного действа: оба встали на колени, коснулись пальцами щек друг друга и, проговорив одновременно: «Приветствую тебя, слуга Великого!», – застыли в молчании. Первым нарушил тишину лжегусар, произнеся каркающие и противные, незнакомые мне слова, от которых веяло смертным холодом:

– Сбргвито казрст! – Потом тихо добавил:

– Я пришел, чтобы от имени Мудрых узнать результаты твоих трудов и указать дальнейший путь. Готов ли ты к этому, слуга Великого?

– Я готов к этому и жду с нетерпением твоих слов. И готов довести до сведения Мудрых все то, что мной сделано. Осмелюсь сказать, сделано не так уж мало.

Дальше они говорили, то повышая, то понижая голос. Многое я разобрал, еще больше – нет. Они перемежали русские, французские, турецкие слова, а также слова языка, которого я не только не знаю, но которому даже не нахожу аналогов. Да и вещи говорились частью понятные – об отравлениях каких-то людей, похищениях важных документов, но большей частью совершенно туманные. Сердце мое упало, когда кривоногий драгун перешел к тому, что касалось непосредственно меня. Сразу вспомнилась история, рассказанная Дробышевым, о чудачествах светлейшего Потемкина.

– Вся армия говорит о том, что Потемкин посылал гонца за башмаками в Париж. Это было сделано им для отвода глаз. Он вручил своему адъютанту пакет на имя французского банкира и несколько писем к своим агентам в Париже. Прибыв во Францию, где бушует революция, Баур тайно встретился с нужными людьми, отдал им бумаги, предписывающие определенные действия. В то же время он получил у банкира князя шестьдесят тысяч червонцев и самолично вручил их любовнице министра иностранных дел Франции. Она и украла для Баура документы, среди которых находились планы минных полей у Очакова и Измаила. Именно поэтому Очаков пал быстрее, чем мы ожидали. Эти карты уже здесь, и они будут нами уничтожены. Это сильно затруднит действия русских.

– Глупости, с них наверняка сняли копии, – усмехнулся лже-Никитин.

– Неважно, – отмахнулся драгун. – Главное, мне кинуть свой взгляд на эти бумаги.

– Зачем, брат мой?

– Они помогут мне. Стихия огня… Голубой камень… Вы понимаете?

– Понимаю, брат мой.

Дальше вообще разговор стал каким-то дурным и маловразумительным. Я смог лишь услышать:

– Луна в одиннадцатом доме. Негативное влияние Сатурна… Дипозитор пятого дома… Поведение натива и разрыв связей…

Чертовщина какая-то. Что-то жуткое было в этих словах.

– Тихо! – вдруг повелительно взмахнул рукой лже-Никитин. – Сюда кто-то идет.

Действительно, от реки послышались плеск воды, кашель, грубые голоса.

– Это мои люди. Ближайшие помощники. Они отмечены печатью, и им можно доверять во всем. Они – основа моего могущества здесь. Они – инструмент, которым я тку свое полотно.

Вскоре в дверях появились новые гости.

– Сколько вас? – высокомерно спросил лже-Никитин.

– Нас пятеро, – послышался сдавленный от волнения голос. – Все мы ничтожные песчинки под Его ногами, да покроет Его тень весь мир.

– Подойдите ко мне по одному и осветите свои лица, – потребовал лже-Никитин.

– Да будет так, – кивнул драгун.

Один за другими подходили прибывшие, полнимая фонарь с зажженной свечой на уровень лица; Некоторые были в солдатской, но большинство в офицерской форме. В последнем я узнал солдата Прянишникова – того самого, через которого передавали записку.

– Перед вами посланец Мудрых, – торжественно произнес драгун. – Он передаст вам их слово.

– Слово, произнесенное от имени Мудрых, обязывает вас к повиновению и послушанию. А потому, – тут он запнулся и прислушался. – Тише… Там кто-то притаился!

Он ткнул пальцем в направлении мешков, и я мог только с сожалением отметить про себя, что он прав. За этими мешками притаился я, и теперь проклинал идею, пришедшую мне в голову, – воспользоваться длинной речью посланца и пристроиться поудобнее. Кто мог знать, что у него такой тонкий слух? Я представил, что эти малосимпатичные господа способны сделать со мной, – и мне стало как-то не по себе.

– Проверь, – кивнул драгун Прянишникову.

Тот, прихватив ружье со штыком, направился к мешкам. Я вжался в стену и затаил дыхание. Солдат отшвырнул несколько мешков, но потом, решив, что это займет слишком много времени, поднял ружье и нанес с размаху удар. Он был направлен в мою сторону, но штык прошел в каком-то сантиметре. Остальные удары тоже оказались безрезультатными. Дуракам, как говорят в народе, везет! А то, что я был дураком, ввязавшись в эту историю, в тот миг я понял очень ясно, Правда, к сожалению, это понимание недолго держалось в моей голове.

– Там нет никого, кроме крыс, – сказал немного запыхавшийся Прянишников.

– Видать, почудилось, – кивнул лже-Никитин, – Итак, слушайте. Вы довольно потрудились на благо нашего общего дела и достаточно сил вложили ради приближения вожделенного часа. Вы привнесли еще одну песчинку в основание великого монумента.

– Да будет так, – прошептал драгун.

– Вы прошли шаг на нелегком и дальнем пути по выжженной пустыне, которым мы идем бок о бок с вами, братья, И теперь надо сделать еще один шаг, может быть, самый трудный, необычный, требующий от вас полной верности.

– Мы готовы, Магистр, – прошептал драгун. – Опасностей для нас не существует. Крови нам не жалко не только чужой, но и своей. Пусть Мудрые только прикажут.

– Нет, на сей раз крови не потребуется. Потребуется одно – смирение. Вы сделали все, что было нужно. Теперь настал час наблюдать за всходами, за последствиями ваших нелегких трудов. Отныне вы в спокойствии и любопытстве можете взирать на сей забавный театр. Но… вмешиваться в события вы больше не будете.

На секунду в помещении повисла тишина, потом раздался удивленный вопль кривоногого драгуна:

– Как?! Почему?.. Мы втащили камень на гору., остается лишь небольшое усилие, чтобы пустить его под откос, и тут вы говорите – остановитесь! И это воля Мудрых? Почему, ну почему она такова?

– Вы же знаете, барон, что не наше дело обсуждать приказы тех, кто проник в суть вещей гораздо глубже нас и знает то, что нам знать не суждено, – развел руками лже-Никитин и обернулся к остальным:

– Итак, вы слышали волю. Передайте ее вашим людям и людям наших людей. А сейчас идите, и да будет простираться над вами тень Отца нашего.

Кроме лже-Никитина и драгуна, все удалились. Плеск весел вскоре затих.

– Я не понимаю вас, Магистр! раздраженно воскликнул драгун. – Сделано все, чтобы жатва Отца нашего была обильна и богата. Что же мешает нам довести начатое дело до конца?

– Откуда вы знаете, барон, в чем Его промысел, какими путями ложится и простирается над миром Его тень? И что нам необходимо сейчас – активное действие или тихое, смиренное созерцание? Из смертных это ведомо одним Мудрым, ибо только они в состоянии холодно и разумно просчитать все. Поэтому и носят они такое имя и имеют право направлять помыслы и действия нас, нижайших слуг Его.

– Нет, Магистр, вы не правы. И сами знает это. Не одним Мудрым доступны тайны черных глубин. Почему вы думаете, что они недоступны мне? Мне, который с младых лет посвятил себя постижению истины и учителем которого был сам Пенгос Великий! Я тоже научился делать выводы и просчитывать Его промысел. И во многом мог бы поспорить с Мудрыми!

– Я не ослышался? – приподнял бровь лже-Никитин.

– Нет, не ослышались. Моих знаний хватит, чтобы определить и место свое, и роль свою с такой точностью, которой могут позавидовать даже они. Я пойду своей дорогой!

– Вы отказываетесь выполнять волю Мудрых?

Драгун молчал некоторое время, потом громким каким-то змеиным шепотом, зловещим и отчаянным, протянул:

– Отказываюсь… Если бы я мог изложить им свои мысли, они бы меня поняли.

– Вы отважный человек. Но напрасно рассчитываете на понимание. Вина неповиновения тяжела, непереносимым грузом ложилась она испокон веков даже на плечи тех, кто, казалось бы, навсегда отмечен милостью Великой Тени. Вспомните Магистра Хаункаса. Нельзя сказать, что смерть его была легка.

– Как нашел свой конец Хаункас никому не ведомо. И, судя по тому, что прошла уже сотня лет, вряд ли станет когда-нибудь известно. Ваш пример неудачен… Я не восстаю против Мудрых. Я восстаю против неверного понимания.

– Я же говорю – вы отважны, отчаянны и… невежественны. Вы не понимаете, что творите, барон. В последний раз спрашиваю я вас: вы подчинитесь?

– Нет!

Больше ничего интересного я не услышал. Тайное сборище людей, чьи взгляды и поступки так и остались непонятны моему разумению, закончилось. Они удалились. Переждав немного, я перекрестился, мысленно прочитал молитву Господу нашему Иисусу Христу за то, что он уберег меня, и отправился восвояси…"

Резкий телефонный звонок вернул меня в суровую действительность.

– Выезжаю, – сказал я.

* * *

Следующий день порадовал меня телеграммой из Главного управления уголовного розыска МВД России: «Принять все меры… дело на контроле… будет оказана помощь». Ну, спасибо. Московские журналисты, падкие на мертвечину, прознали о случившемся. В «Вестях» прошла информация о трагедии, диктор выдала какой-то обличающий текст о потере нравственных ориентиров в обществе. С утра в пресс-группу управления названивали корреспонденты центральных газет. Наиболее настырные каким-то образом узнали мой телефон, и я голосом робота-автоответчика, несмотря на просьбы, посулы, угрозы жалоб на самые верха и намеки на обширные связи, отсылал их в пресс-службу. Еще и не то будет. Единственно успокаивало, что дело раскрыто, убийца под охраной, так что шторм вскоре затихнет. И можно будет спокойно работать, не гнать лошадей и, щелкая каблуками, не протирать ковры в начальственных кабинетах. Время есть. Правда, если верить убийце монаха, времени у меня осталось немного… Смешно!

Утром на оперативном совещании я оторвал нескольких сотрудников от текущих забот по нераскрытым преступлениям и по лакировке квартальной отчетности и бросил на поиски жилища бомжа-убийцы. Он мог проживать где угодно – в заброшенном подвале, в канализационном люке, в отогнанном на запасной путь железнодорожном вагоне. Бомжи – народ непритязательный, приспособляемость у них просто потрясающая, они могут жить в таких условиях, в которых в два дня загнулся бы любой отличник модных ныне школ выживания. Надо перерыть весь город. Соответствующие поручения уже даны в райотделы, доведены до сотрудников. Где-то этот бродяга должен был засветиться, попасться на глаза милиции или гражданам из вымирающей ныне породы активистов-общественников.

Я предупредил, что мы работаем в пожарном порядке и в самом жестком варианте. Поэтому мои парни без всякого стеснения цепляли на улице бродяг, нищих с плакатами типа: «Помогите, люди добрые, беженцу из Чечни» или с гармошками и балалайками, а также цыган, алкашей, находящихся не в ладах с законом завсегдатаев пивнушек. Всех их «брали крепко за жабры», обещая отправить в спецприемник, запереть в следственный изолятор или в психбольницу, где, кстати, многим и было место. Истеричные вопли, ругань, вырывающиеся из глоток задержанных, изъятые краденые сумки и кошельки, несколько ложных наводок, которые были тут же отработаны – вот и весь результат почти за день работы. К вечеру в управление привели престарелого одноногого бомжа Васю-антикитайца. Тот косил под жертву китайской агрессии и работал в переходе недалеко от здания городской администрации, прицепив на грудь плакат: «Подайте инвалиду, которому оторвало ногу при защите Родины от китайских агрессоров на полуострове Даманский». Люди, завидев такой призыв, немного обалдевали, в сознании многих Даманский, Халхин-Гол и Шипка были событиями, близкими по времени. Как ни странно, подавали на такую затравку гораздо больше, чем «жертвам» пожаров, наводнений и межнациональных конфликтов. Жил Вася в вагончике на кладбище, расплачиваясь с могильщиками помощью в рытье могил.

Глядя на фотографию убийцы, Вася-антикитаец вспомнил:

– Точно – он. Пытался около собора работать, но недолго. Потом я его в Чумазовке видел. Он из лачуги какой-то выходил. Точно, товарищ начальник, он. Рожа приметная. У нашего брата редко такие рожи бывают.

– Покажешь лачугу?

– А чего не показать? Покажу, хоть ментам и несподручно помогать – семь раз ведь крестили. Но Я' зла не держу. Вася не злопамятный. Вася к людям со всей душой. Вася…

– Потом про Васю доскажешь. Поехали, – сказал я.

В желтом милицейском «уазике» (в народе их прозвали «канареечками») Вася-антикитаец расположился на переднем сиденье. Пришлось открыть все окна, иначе газовая атака доконала бы нас всех. Брезгливый Володька сразу закашлялся и начал хватать ртом воздух, высунувшись из окошка. Да, придется «канареечку» дезинфицировать.

Чумазовкой горожане именовали район частного сектора на юго-западной окраине. В последнее время здесь на фоне дряхлых одноэтажных домишек взметнулось вверх несколько дворцов, эдакие сиротские хижины для лиц, недоедавших с детства – это строились городские бизнесмены, наша краса и гордость, крупных воровских дел мастера.

– Вот та лачуга. – Вася указал на одноэтажный домик с резными наличниками и заколоченными ставнями.

Я вышел из машины. Небо хмурилось. Погода продолжала портиться: ветер крепчал, веяло совсем не летним, не июньским холодом, так что мне даже пришлось застегнуть кожаную куртку на «молнию». Я огляделся и вздрогнул. Неподалеку от меня смерчик кружил прошлогодние листья. На миг мне почудилось, что я узнал его. Что это тот же самый смерчик, который я уже видел несколько раз. Стоп, так можно далеко зайти. Скоро с телеграфными столбами о погоде беседовать начну. С Алей, патологоанатомом и бродягой-убийцей пообщаешься – еще и не такие мысли в голову полезут.

Соседи-пенсионеры с готовностью поведали, что хозяин дома известен как человек странный, но безобидный. Приехал он сюда то ли из Москвы, то ли из Питера лет пять назад.

С недельку, как укатил в неизвестном направлении, оставив дом на своего подозрительного приятеля, в котором можно было без труда опознать бомжа Яна Георгиевича Бунакова.

Пригласив понятых, мы взломали хлипкий замок и проникли в дом. Кухонька с керосинкой, три небольшие комнатки, мебели почти никакой, только продавленный диван, несколько стульев, две полки с книгами, кипа брошюр и старых журналов, сваленные в углу. Одна комната оказалась вообще пустой, не считая дырявого матраса на полу с подушкой без наволочки, скрученной солдатской шинели и небольшого узелка из холщовой ткани.

– Гостинчик бабушке от Красной Шапочки, – сказал Володька, развязывая узелок.

В нем была старинная книга с диаграммами, чернильной писаниной, по-моему, на латинском, а еще – старый будильник, портмоне, несколько ракушек замысловатой формы, являвшихся ранее звеньями ожерелья. Подобные ракушки я видел раньше, так же как и нож со скарабеем на ручке. Я взял нож, потом подбросил на ладони ракушку.

– Знаешь, Владимир, мы, кажется, нашли Вампира.

… Какой-то оперативник, дав волю воображению, присвоил оперативно-поисковому делу кодовое название «Вампир». Судя по всему, он попал в самую точку.

Когда наступал март, в городе начиналась традиционная ежегодная паника. Каждый житель знал, что март – месяц охоты Вампира. Первую его жертву – двадцатитрехлетнюю проститутку – нашли в лесополосе за городом года четыре тому назад. Признаков изнасилования, следов борьбы не было и в помине. Неизвестный аккуратно, от уха до уха перерезал женщине горло и вскрыл вены. Похоже, на момент убийства жертва находилась в беспомощном состоянии, однако никаких следов наркотиков, психотропных веществ эксперты не обнаружили. Выражение ее лица… Ни боли, ни ужаса лишь бесконечное спокойствие и равнодушие.

Вскоре ажиотаж спал, дело стало забываться, о нем хорошо помнили лишь оперативники да начальник уголовного розыска, которых постоянно взгревали за «висяк» (то есть за нераскрытое преступление). Через год, тоже в марте, на берегу реки нашли очередной женский труп, на сей раз тридцатисемилетней домохозяйки, обремененной большой семьей и множеством бытовых забот. Картина была схожей. На этот раз шум поднялся погромче. Убийства приписывались маньяку, объявившемуся в городе. Разрабатывался психологический портрет, проверялись тщательнейшим образом бомжи, ранее судимые, псих-больные и другие лица – всего несколько тысяч человек. Наконец, следователь по особо важным делам прокуратуры России умыл руки, признав поражение.

На третий год, опять в марте, обнаружили труп семнадцатилетней девушки. Те же самые обстоятельства гибели, тот же способ убийства, то же равнодушие на лице. И опять развеять тьму, в которой маячил неуловимый образ монстра, не удалось. Впрочем, в тот год на нас навалились заботы похуже. Стали пропадать дети, их обгоревшие трупы находили в лесополосах около города. Мы с ног сбились в поисках Лесника (так называли неизвестного в оперативных материалах). Впрочем, с Лесником оказалось легче. Разгуляться на полную катушку мы ему не дали. Нам удалось довольно быстро вычислить этого тихого, вежливого, отлично характеризующегося по работе зоотехника совхоза «Первомайский» Виктора Козлова. Он признался во всех убийствах детей. Было искушение слить воедино дела по Вампиру и Леснику, но после тщательной проверки стало ясно: зоотехник к убийствам женщин никакого отношения не имел. Не тот профиль… А чему удивляться? Маньяков в последнее время на просторах российских развелось невиданное количество.

В этом году Вампир решил устроить перерыв. Минули март, апрель, потом май – чудовище все не выныривало из пучины. Возникла надежда, что маньяк убрался из города или сдох… Но он и не думал исчезать. Он нанес очередной удар.

Я прекрасно помнил бусы из редких оранжевых ракушек на шее последней жертвы. Разорванное ожерелье, рассыпавшиеся по траве ракушки, чем-то похожие на капельки крови. И настоящая бурая кровь, пропитавшая землю… По всему получалось, что Вампир лежит сейчас в реанимационном отделении медицинского центра…

* * *

Вернувшись вечером домой, я набрал номер Алиного телефона.

– Алю можно?

– Нетути Али, – прокаркал уже знакомый мне старушечий голос, в котором мне почудились торжествующие нотки.

– А когда будет?

– Откуда я знаю? Звонють и звонють всякие…

– Всего доброго.

– Звонють и звонють – покоя от них нетути.

Мне очень хотелось увидеть или на крайний случай услышать Алю. А тут; «нетути», «звонють тут всякие»? Интересно, кто эти «всякие»? Я ощутил легкий укол ревности, но тут же одернул себя. Неужели ты имеешь право на претензии к человеку, которого знаешь всего несколько дней? Да и вообще, ревность – один из худших атавизмов. Современный человек не имеет на нее права… Легко сказать…

Я улегся на свой любимый диван, привычно положив ноги на спинку, и включил телевизор. Показывали репортаж из Чечни, сообщали о курсе доллара, затем какой-то тип рассказал, как в Ростовской области «поймали банду, совершавшую разбойные нападения с целью грабежа», тем самым он смешал три взаимоисключающих состава преступления. Для юриста это звучало примерно как «черная зелень белого цвета»… Ну вот, добрались и до наших краев.

– Это пятое по счету убийство представителя культа за текущий год, – вещал журналист. – Большинство из них так и остались нераскрытыми. Милиция и прокуратура заявили, что у них есть претендент на роль убийцы в последнем случае. Между тем должностные лица УВД отказались дать какие-либо комментарии. Начальник же уголовного розыска майор Аргунов с грубостью, которая, к сожалению, становится нормой у некоторых работников наших правоохранительных органов, вообще отказался говорить с нашим корреспондентом. Похоже, дела у следствия не настолько радужны, как оно хочет представить. Отмалчивание, грубость, шапкозакидательство взамен кропотливой работы – это не лучший стиль. Так увидим ли мы убийцу монаха Иоанна, или вновь общественность будут вводить в заблуждение бездоказательными версиями?

– Увидишь ты своего убийцу, сукин кот, – сказал я, подумав, не подать ли на этого трепача в суд за «грубияна» и за бездоказательные нападки… Конечно, ни в какой суд я не подам, потому что «грубиян» – это не подсудное ругательство. Да и назови он меня хоть «сволочью» или «поганой ментовской рожей» – никакой суд это не волнует, потому что у нас свобода слова, свобода ругательств, свобода поливать грязью начальника уголовного розыска Аргунова, у которого нет времени на пустопорожние беседы с пустобрехами и пустозвонами… Эка загнул, подумал я, самому приятно.

Я нажал кнопку дистанционного пульта (хорошее изобретение, можно часами не вставать с дивана), переключил на другую программу. Там крутили фильм ужасов, свирепый вампир усердно грыз горло полуголой блондинке. По третьей программе смазливый атлет-американец, одетый в пятнистый комбез, с неизменным голливудским «ты, задница» разрядил кольт в какого-то неприятного субъекта в непонятной военной форме с красными звездами на погонах, тянувшегося к автомату «Калашникова». По кабельному каналу показывали кувыркающиеся полицейские машины, преследовавшие фургон с бритоголовыми гангстерами. Последняя программа порадовала меня видом унылого, с жиденькими волосами и выпученными глазами человека, подвывающе декламирующего: «Мы дети страшных лет России… Наши деды прошли через горнило двух страшных войн, через ужасы сталинских лагерей. И кому, как не нам…»

Тут я без всякой жалости выключил телевизор, так и не узнав, что «как не им…»

Аля появилась в полдесятого. На ней был новый фиолетовый костюм с подбитыми ватой плечиками и (ничего себе!) роскошная, в стиле двадцатых годов, шляпка.

– Ты выглядишь восхитительно. Обожаю женщин в таких картузах. – Я поцеловал Алю в щеку.

– В картузах!… Поручик, вы набрались светских манер в конюшнях!

– Я солдат, мадам, – развел я руками. – Проходи в комнату, не стесняйся.

– Замерзла. Погода портится. Это разве лето?

– Два дня назад было лето.

– Хочу кофе с чесноком.

– Ночью спать не будешь.

– И не надо.

Я отправился на кухню готовить кофе, оставив Алю осматривать мою библиотеку. Вскоре божественный напиток был готов к употреблению.

– Ну-с, как живете, как здоровье? – осведомился я, разливая в тонкие фарфоровые чашки кофе.

– Здоровье нормальное, – ответила Аля, захлопывая толстый фолиант «Война 1812 года». – Вышла сегодня на работу.

Я уже знал, что Аля после окончания в прошлом году архитектурного института работает в фирме, занимающейся реставрацией старых зданий и приспособлением их под офисы. Заказы они получают по большей части из других городов – на нашей деревне шибко не разбогатеешь.

– Даме больничный не дали, капиталисты проклятые. И как тебе, болезной, работается?

– Прекрасно. – Аля вздохнула, потупив глаза, она в этот момент очень походила на Аленушку с картины Васнецова – такая же грустная и озабоченная.

– Не вижу в тебе особой радости жизни. Что случилось?

– Да ничего. Скажешь, что я опять взялась за свое.

– Может, и скажу. Но ты все равно рассказывай.

– Считай меня полной идиоткой, но… – Она замолчала.

– Понятно, локомотив с того света.

– Неужели ты не чувствуешь его приближения?

– Как же! Еще как чувствую. Гром стоит, земля трясется.

– Будет тебе и гром… Ты должен чувствовать, Виктор. В тебе есть что-то… Ты должен это чувствовать.

– Ну да, твоя бабушка была деревенской ведьмой, а мой прадедушка, может быть, подрабатывал якутским шаманом.

– Ты не похож на якута.

– Значит, индейским шаманом.

– Человек живет обычной, размеренной жизнью, несется по раз и навсегда выверенной колее и не мыслит себе ничего иного. И вдруг с ним начинают происходить события, на первый взгляд совершенно случайные. Он случайно знакомится с людьми, случайно получает какую-то информацию, случайно оказывается в неких ситуациях. И однажды он понимает, что все эти случайности взаимосвязаны, они толкают его куда-то, выводят на новые просторы, в новую колею.

– Ну да, бывает, – нехотя согласился я.

– Человек случайно попадает в катастрофу, случайно получает рукопись, случайно встречается с людьми, которые случайно хором поют ему о присутствии рядом таинственного, невероятного НЕЧТО, – гнула свое Аля.

– А он, этот самый человек, по случаю считает все это полнейшей ерундой и случайно принимает все эти события за обыкновенную случайность.

Сегодня у меня какая-то страсть к словесным выкрутасам. Во как закрутил!

– Случайностей нет. Они подчинены движущим силам, присутствующим в иных пространствах. А там все выверено и логично.

– Случайность – это всего лишь случайность, и ничего больше. Орел или решка на подкидываемой вверх монете.

– Тебе лишь бы спорить. Человек вовсе не помесь химического сосуда с компьютером. Мы осознаем лишь часть своего Я. Причем часть не самую значительную. Все остальное – странствия души в других мирах, предыдущие воплощения, его место в мире – все сокрыто, – убеждала меня Аля.

– Батюшки святы!

– Однажды человек, избранный для какой-то роли, ступает на свой путь. Мы с тобой несемся навстречу своему предназначению.

– Аминь… Хорошо, встанем на твою точку зрения. На нас несется курьерский поезд с того света. Все наше предначертание заключается в том, чтобы быть размазанными по километрам рельсов, – подыграл я расходившейся Але.

– Может, мы не простые жертвы, привязанные к рельсам? Может, мы в состоянии перевести стрелки и пустить локомотив по другому пути?.. Ты же уперся, как носорог, и не желаешь видеть очевидного…

– Да, именно очевидного…

– И тем самым лишаешь нас шанса.

– Ну да, лишаю единственного шанса. Мне еще тот кровосос, который монаха уделал, сказал, что гроб заказывать пора. Нас похоронят вместе, и смерть соединит нас. Завтра так и напишу в завещании, – невесело хмыкнул я.

– Очень смешно.

– Чего только от вас, экстрасенсов, не наслушаешься! Как вы называете таких, которые все знают и в астрал, как в булочную, гуляют?

– Левитанты, – улыбнулась Аля.

– Во-во, левитанты.

– Хочу еще кофе с чесноком.

– Ишь, пристрастилась…

Я опять отправился готовить новую порцию кофе. Едва успел налить воду, как в прихожей прозвучал звонок.

За дверью стоял небритый, запущенный Дима Селезнев, мой сосед с верхнего этажа. «Еще один левитант на мою голову», – подумал я.

– Можно? – трагическим тоном произнес он и, не ожидая ответа, прошествовал на кухню и уселся на табуретку. – Як тебе заходил три дня назад.

– Я в Москве был. Чего такой хмурый?

– У тебя выпивка есть?

– Повод?

– Без повода. Причина есть. Ленка от меня ушла. – Он стукнул себя кулаком по колену и поправил очки.

– Который раз в этом году? – раздраженно спросил я. Дима нашел самый лучший момент для визита. Успокаивай тут его, когда в соседней комнате прекрасная дама ждет свою чашку кофе.

– Ну, в третий.

– Как ушла, так и вернется.

– На этот раз навсегда.

– А когда она уходила не навсегда?

Дима озадаченно посмотрел на меня. Ленка – толстая, глупая, обаятельная и взбалмошная баба в среднем раз в два-три месяца «навсегда» уходила от Димы, заявляя, что с таким занудой и ревнивцем жить невозможно. Тогда Дима переставал бриться, начинал пить и отлынивать о работы. Потом она возвращалась. А затем все повторялось.

– Вить, ну что ей надо? Муж интеллигентен, недурен собой.

Я усмехнулся, но Дима этого не заметил.

– Кандидат наук, завлабораторией. А она: «Зануда, нытик, видеть тебя не хочу, найди себе другую, такую же прибабахнутую!…» Я что, прибабахнутый? Ты честно скажи…

– Ну как тебе сказать…

– Она просто энергетический вампир. Она высасывает из меня всю созидательную энергию. Она паразитирует на мне…

– Господи, и этот туда же! Ты бы с Алей быстро нашел общий язык.

– С кем?

– Есть у меня знакомая, тоже… э-э… «продвинутая». Колдунья, одним словом.

– Здравствуйте. – Аля появилась из соседней комнаты.

– Здравствуйте. – Дима встал, подтянул живот и щелкнул каблуками. – Дмитрий. – Аля.

У Димы хищно раздулись ноздри. Все, теперь не отвяжется. Принес же его черт. Диму не особенно интересовали незнакомые женщины, ему хватало Ленки. Но одно лишь упоминание о ком-то, кто обладает экстраординарными способностями, для него как след для гончей. Дима – биофизик, уже несколько лет занимается исследованиями паранормальных способностей человека. Одно время, еще тогда, когда все параэффекты считались буржуазной пропагандой, министерство обороны втихую раздавало заказы на проведение сверхсекретных работ по данной тематике. Обломился кусок и лаборатории, которой командовал Дима. Года два назад они над чем-то упорно колдовали. Тогда военным денег девать было некуда, поэтому они финансировали самые невероятные проекты. Сегодня же им не хватает средств даже на сапоги, так что лаборатория осталась без финансирования. Но Дима умудрился где-то найти средства для того, чтобы продолжать опыты. Ныне секретов у нас от буржуинов нет, все «грифы» сняты, так что Дима прожужжал мне все уши о всяких чудесах. Возможно, что-то из этих явлений действительно существует. Но у всех, кто начинает заниматься их исследованиями, «крыша едет» в сторону мистики. Тот же Дима был нормальным ученым, а теперь от него только и слышишь: «энергетические фантомы», «информационные поля», «Эгрегоры» и прочая несусветная чушь. От него я и понабрался этих словечек, так что теперь могу с любым левитантом говорить на равных.

Ныне Дима развлекался тем, что выискивал везде всяких шарлатанов и тестировал их на аппаратуре. Слово «колдунья» для него было равноценно звонку для собаки Павлова, и он сразу вцепился в Алю мертвой хваткой. Он сделал несколько пассов руками (тоже мне Чумак хренов!), заявил, что у Али хорошее биополе. Затем он выцыганил бутылку «Хванчкары» из моих запасов и углубился в беседу с Алей за бокалом доброго вина. Общий язык они нашли моментально, и мне оставалось только сидеть, смотреть на них и ругаться про себя самыми нехорошими словами. Указать на порог такому Божьему человеку, как Дима, у меня не поднималась рука.

Во мне постепенно закипал праведный гнев, Я вполне мог бы найти темы для общения с девушкой и поинтереснее, чем «измерение биопотенциала по системе Кирлиан» и «дублирование знергоинформационных двойников», да и вообще провести время гораздо лучше. Наконец, я уже созрел для того, чтобы отослать

Диму куда подальше, но он сам понял, что пришла пора оставить нас в покое.

– Ну что, пожалуй, мне пора, – неуверенно протянул он.

– Да поздновато уже, – с готовностью сказал я.

– Ну, я пошел, – грустно произнес Дима,

– Ну, давай, старик.

Он поднялся, и я было подумал, что он сейчас исчезнет… Не тут-то было.

– Аля, а давайте измерим ваш биопотенциал. У меня имеется уникальная аппаратура.

– Когда? – Аля явно заинтересовалась.

– Да прямо сейчас.

– Ты чего. Дим, сдурел?! Ночь на дворе! воскликнул я.

– Всего одиннадцать. Да и вахтеры привыкли, что я по ночам работаю.

– Все, Дим, ты перегрелся, перебрал, тебе пора спать, – настойчиво произнес я.

– Да ничего, не беспокойся, я в норме.

Аля загорелась этой идеей. В результате я не выдержал натиска превосходящих сил противника и согласился. Дима пообещал сделать все как можно быстрее. До лаборатории было минут пятнадцать ходьбы. Она располагалась в подвальном помещении, напоминавшем бункер. Вахтер действительно пропустил нас без звука. Я был в этом месте впервые. Дима гордо показал на здоровенный агрегат, напоминающий гибрид рентгеновского аппарата с самогонным.

– БИ-7, – гордо сказал он. – Измеритель биопотенциала.

– И чего он измеряет? – уточнил я.

– Долго объяснять. Если честно, то точно никто не знает. Нет сколько-нибудь убедительной теории, объясняющей феномен энергоинформационного обмена.

– Ты же сам не знаешь, что измеряешь, так?

– Ну и что? Измеряю же. Вон и единицы измерения разработали. Мы активизируем биополевую структуру человека с помощью электромагнитного излучения определенной частоты и можем фиксировать его с помощью датчика, причем с точностью до полпроцента. Выявлена четкая корреляция между этими цифрами и парапсихологическими возможностями человека, такими, как способность к дистантным взаимодействиям (попросту к телепатии), к дальновиденью, предсказаниям будущего, к подключению в информационное поле Земли, и…

– Все ясно. Включай свой агрегат побыстрее. Спать охота.

– Не все сразу.

Он нахально облепил Алю датчиками, потом включил рубильник. Послышалось низкое гудение. Замерцал экран компьютера.

Минут через десять Дима освободил Алю от пут и уселся за компьютер, приговаривая под нос:

– Так-с, хорошо… Просто прекрасно.

– Ну, чего ты там наколдовал?

– Потом, Витя, потом. Аля, вы не против, если мы продолжим?

– Не против.

– Тогда пошли.

Мы с Димой уселись в одной комнате. Аля расположилась в другой. Между нами было только радиосообщение. Для того чтобы произнести что-то в микрофон, надо было нажать кнопку на пульте. На дисплее компьютера передо мной и Димой произвольно появлялись выбираемые изображения карточных мастей. Когда в комнате Али зажигалась лампочка, она должна была сообщить, какое изображение возникло у нее в сознании.

– Опыт по установлению дистантнообразных связей, – заумно пояснил Дима. – Ну что, как говорил Гагарин, поехали?

На дисплее компьютера возникло изображение бубновой масти. Потом в двух комнатах зажглись лампочки.

Через секунду из динамика послышался Алин голосок:

– Буби.

На дисплее появились «пики». Опять зажглась лампочка.

– Пики, – уведомила Аля. «Трефы»… Сигнал.

– Черви.

Постепенно у Димы вытягивалось лицо. Он тер ладонью небритую щеку, не уставая приговаривать:

– Ну, ничего себе! «Черви».

– Черви. «Буби».! – Буби. «Буби».

– Снова буби, мальчики.

Когда Димины пальцы снова забегали по клавиатуре, я увидел, что они дрожат.

– Показатель: семьдесят шесть процентов попадания в точку, – охрипшим от волнения голосом произнес он.

– Что с того?

– Это неизмеримо больше, чем двадцать пять процентов, положенных по теории вероятностей. Обычно в лучшем случае идет превышение на три-четыре процента. Если оно устойчиво, мы говорим о наличии четко выявленного эффекта. А тут…

– Ты собираешься продолжать дальше? – осведомился я.

– Еще бы! – воскликнул Дима.

«Черви».

Мигание лампочки. Алин голос:

– Черви. Мигание лампочки.

– Пики…

– Уф, – встряхнул головой Дима.

– Ну и что сие означает?

– Она дает ответ даже с некоторым опережением. Прежде чем появляется изображение на нашем дисплее. Она просто считывает информацию из будущего.

– Не пори чепухи.

– А ты что, сам не видишь?

Я видел. Мне стало жутко. Я будто заглянул в бездонный колодец.

Закончив серию, Дима сел за обработку данных. Вскоре компьютер выдал заключение.

– Так, Аля, – сказал Дима, читая распечатку. – Биополе на уровне среднего практикующего экстрасенса. Довольно неплохо. При желании вы могли бы лечить людей, если бы немного подучились. Что же касается дистантной чувствительности и прогноза – тут что-то удивительное. Аля, мы должны работать с вами.

– Подопытным кроликом я быть не желаю, увольте.

– Расшибусь в лепешку, а найду, как вас вознаградить. Даже если все вещи придется продать из дому. – В голосе его зазвучали просительные нотки.

– Я подумаю.

– Аля, неужели вы никогда не замечали за собой ничего такого-эдакого?

– Замечала. Изредка. А вот несколько дней назад мне будто распахнули ставни в иной мир. Я стала ощущать нечто. Соприкоснулась с иным миром и стала ощущать его присутствие. Удача в ваших опытах, наверное, является следствием этого.

– Расскажите подробнее.

– Я устала. Да и моему кавалеру все прекраснр известно об этом. – Она напряженно посмотрела мне в глаза.

Я отвел взор.

– Вить, а давай тебя тоже испытаем.

– Никакого желания.

– Вить, пожалуйста, – попросила Аля.

И я очутился сидящим на стуле, опутанный проводами, как ожидающий казни на электрическом стуле. Когда Дима включил свой аппарат, меня пронзили тысячи иголок. Не слишком сильно, но достаточно чувствительно. Я вытерпел это. Потом начались опыты с угадыванием масти. Когда загоралась лампочка, я ничего не чувствовал и просто называл масти наобум.

Дима занялся обработкой полученной информации, Ознакомившись с заключением компьютера, он потер пальцами виски и устало произнес:

– Ну вы и парочка.

– Сладкая парочка, – поддакнул я. – Что ты можешь про меня сказать, шарлатанская твоя душа?

– Телепат из тебя ниже среднего. Точнее – вообще никакой. А еще сыщик.

– А биополе?

– Параметры просто ошеломляющие. Некоторые показатели даже зашкаливают, тут тебе и Джуна, и Чумак, и Кашпировский в подметки не годятся. Другие показатели на нуле, как у трупа.

– А это что значит?

– Это значит одно: такого просто не бывает.

– Или то, что твоя аппаратура годится только на лом.

– Моя аппаратура работает как часы. Дело не в ней, а в тебе… Слушай, Виктор, а может быть, ты не человек, а? Только честно признайся…

– Коне-ечно, – ехидно протянул я. – «Все мы тут окружены марсианами», как говаривал журналист Фандор в «Фантомасе»… Дим, мне завтра на работу. И твоя алхимия уже порядком осточертела. По домам?

– Уговорил. Но надеюсь, что вы здесь не в последний раз…

В эту ночь, лежа в постели и обнимая Алю, я думал: а может быть, она не так уж и не права. То, что я сегодня видел в лаборатории, просто так со счетов не сбросишь. Я не знал, что и подумать. Мне стало страшно, И страх был совсем другим, чем тогда, в прошлом году, когда один подонок спустил курок пистолета, упертого мне прямо в живот. Тогда меня спасла осечка в старом парабеллуме. Что спасет меня сейчас, если Аля окажется права? Не знаю…

Я осторожно, чтобы не разбудить Алю, встал и пошел на кухню, прихватив рукопись. Уснуть я все равно не мог…

* * *

"Добравшись до своей походной кровати, остаток ночи я провел без сна. После подобных приключений это неудивительно. Снова меня начали терзать вопросы, на которые я никак не мог найти достойного ответа: кто такие Мудрые и Магистры, что им надо и что может означать вся эта чертовщина? Тут попахивало какой-то темной тайной, чуть ли не чернокнижием. Но откуда ему взяться в наш просвещенный восемнадцатый век? И кто мне поверит, доложи я о заговоре? Да никто – в этом сомнения нет.

Сон все-таки одолел меня, но под самое утро. Очнулся я, когда солнце стояло высоко. Голова отяжелела, мысли – тоже. Сказывались последствия ночной прогулки, К счастью, я не схватил ни простуды, ни даже легкого насморка.

Петра Васильевича в палатке не оказалось. Он, как ранняя птаха, уже улетел по служебным делам. Позавидовав его умению подниматься с восходом солнца, я с трудом оделся, умылся и принялся уплетать за обе щеки пшенную кашу, пахнущую дымом от костра, приправленную доброй порцией коровьего масла. Ее принес в миске разбитной денщик капитана.

Не успел я передохнуть после завтрака, как в палатку вбежал веселый Терехин.

– Все в ажуре. Господин полковник Золотухин распорядился поставить вас на полное котловое довольствие. Василий Иванович командует Фанагорийским лейб-гвардии полком…

– Неужели тем самым? – удивился я.

– Да! Это суворовские чудо-богатыри, с которыми он наголову разбил османов в прошлом году, когда австрийский союзник принц Кобургский запросил подкрепления и Александр Васильевич с отрядом из семи тысяч солдат двинулся ему навстречу. В самую распутицу, преодолев около шестидесяти верст, он расположил отряд на левом фланге австрийского корпуса. В общем, под Фокшанами…

– Знаю, знаю, – прервал я капитана, который готов был поведать мне то, о чем уже знал каждый русский человек. – Суворов и его чудо-богатыри разгромили врага, число коего простиралось свыше тридцати тысяч…

– Более, уверяю вас. Более того! По слухам, нехристей было тысяч под пятьдесят – не меньше. Да столько же осталось в тылу у Суворова… Я сам был там после боя и насчитал более полутора тысяч трупов янычар. С боя взяли много артиллерии, а также захватили весь боезапас турок. При всем том наши потери убитыми составили всего пятнадцать человек. Чуть больше потерь у австрийцев.

– Да, это сражение войдет в анналы славной российской истории…

– Всенепременно, – кивнул Терехин. – Надеюсь, и Измаил достанется нам малой кровью… Скажу вам, как только граф Суворов-Рымникский принял нашу тридцатитысячную армию у генерала Гудовича в день апостола Андрея Первозванного, у нас всех сразу появилась уверенность – быть славной победе! Сразу же граф Александр Васильевич приказал строить с флангов батареи, заготовлять штурмовые лестницы, делать фашины. Вся эта работа закончилась как раз в день прибытия гренадеров-фанагорийцев и мушкетеров-апшеронц ее. Они прибыли в тот же день, что и вы…

– Как думаете, турки могут сдаться без боя? – поинтересовался я.

– Поживем – увидим, – вздохнул капитан. – Кстати, скажу по секрету, – в лагерь доставлена конкретная карта минных подкопов Измаила, сделанная под началом французов. Я ознакомлю вас с ней. Таков приказ командующего. Эти подкопы не плохо было бы обезвредить перед самым штурмом… Ну да ладно, о делах потом. Скажите-ка, дорогой друг, что с вами? Я вижу, вас что-то гнетет.

Терехин заметил, как изменилось выражение моего лица. После его слов о секретной карте минных подкопов в моей памяти всплыли слова загадочных участников ночного сборища. Они ведь тоже говорили о какой-то карте. Ну что же, все подтверждалось, дело приобретало все более серьезный оборот, и я ясно понял, что без помощи Терехина мне не обойтись.

– Не знаю, как и начать, – пробормотал я. – Вот что, друг мой, в нашем лагере действуют шпионы противника.

– Эка удивили! Я же говорил вам – их здесь пруд пруди.

– Вам не знаком кривоногий, низкорослый драгунский офицер, барон?

– Мало ли среди драгунов кривоногих?.. В общем-то, я неплохо их знаю – там есть немало моих знакомых. Какие-нибудь приметы…

– Он немного картавит и делает рукой вот так. – Я продемонстрировал, как ходит барон, будто помахивая при этом несуществующим прутиком.

– Кажется, я догадываюсь, о ком вы говорите. Вы что, всерьез собираетесь заподозрить его в шпионаже?

– Собираюсь, – кивнул я.

– Не знаю, какие у вас основания говорить так, но я могу сказать, что это отважный офицер, хорошо проявивший себя на поле брани. Расскажите мне все, я чувствую, что вы попали в какую-то историю.

– Попал. И пусть мои подозрения остаются при мне.

– Конечно, я мог бы и обидеться, видя ваше недоверие, но это было бы глупо. Думаю, что у вас есть основания вести себя подобным образом. Все равно рассчитывайте на мою помощь…

Хотя моя голова и была забита разными тайнами, но это не означало, что я больше ничем не интересовался. В тот день, сразу после обеда, я получил возможность присутствовать при зрелище волнительном и торжественном – встрече фанагорийцев со своим командующим. Меня оно тронуло до глубины души. Прежде всего, обращением командующего. Так тепло и сердечно мог относиться к солдатам только настоящий отец-командир. Хотя немудрено – ведь этот полк создал сам Суворов, когда еще возглавлял кубанский корпус на Тамани.

– Готов первым доложить великому князю о победе в Измаиле, – без тени улыбки отрапортовал командующему полковник Золотухин – крепыш с лихо закрученными усами.

Суворов тоже не улыбнулся, хотя лучше Золотухина знал, что до штурма оставалось еще несколько дней.

– Исполняйте.

И только после этого они обнялись и рассмеялись, вспомнив, должно быть, как Потемкин послал год назад Золотухина в Петербург, чтобы доложить матушке-императрице Екатерине Второй о Рымникской победе, которой к тому времени еще не было и в помине.

Поздоровавшись с фанагорийцами, Суворов прошел к строю черноморских казаков, стоявших при полной боевой выкладке у своих куренных знамен и осмотрел их вооружение.

– Молодцы! – похвалил он черноморцев. – Оружие свое содержите толково.

– Наказной атаман Захарий Чепега, – представился пожилой казак в ладно сидевшей на нем полковничьей форме. – Це ж мы готовы бить супостата.

– Любезный Захарий Алексеевич, а где же давнишний атаман Антон Андреевич Головатый? – поинтересовался Суворов о своем знакомце.

– Бьет турку и в хвост и в гриву за Дунаем. Намедни отхватил Тульчу и Исакчу со всем их флотом, – и неожиданно, вовсе не по уставному, казак обратился к командующему:

– Нам бы, отец родной, вместо казачьих пик ружьишки какие ни есть да пушечки – дали бы этой турке горячую порку и тут.

Я уже не услышал, что ответил Александр Васильевич, поскольку меня отвлек разговор двух старых казаков, стоявших рядом в праздной толпе любопытных, сбежавшихся посмотреть на встречу Суворова со своим любимым полком.

– Помнишь, побратим, ту зиму, когда по слову Суворова вернулись мы с турецкой стороны из-за Дуная и Польши, из разных мест Украины и встали под знамена черноморских казаков?

– Как же можно не помнить такого?

– А помнишь, друже, как в конце февраля на плацу перед крепостью Кинбурн Суворов вручал нашему первому атаману войска Сидору Белому драгоценные регалии бывшего запорожского войска – большое кошевое знамя с лучезарным солнцем в центре и малые куренные знамена Запорожской Сечи?..

– Как же не помнить? Даже скажу, сколько знамен куренных было – тридцать восемь! Тем летом приняли мы боевое крещение при разгроме на лимане турецкой эскадры. Помнишь, как пылал адмиральский фрегат? Да еще флаг самого Гасан-паши захватили. Доброе было времечко, добрая забава…

– Да! Вот только не уберегли тогда нашего вожака атамана Белого…

– Вечная память Сидору Ивановичу – и пусть земля ему будет пухом!

– Да уж… Зато сполна отомстили мы за него под новым наказным атаманом Антоном Головатым. Взяли штурмом укрепленный остров Березань, захватили склад оружия и продовольствия. И остались турки в Очакове без всего – голы как соколы…

Взирая на монолит казачьего войска, слушая разговор стариков, я волей-неволей припоминал особую милость нашей государыни, проявленную к этому войску. Еще летом 1775 года Екатерина Вторая повелела сформировать в дополнение к уже имевшейся у нее личной гвардии – кавалергардам, еще две особые конвойные казачьи команды – Чугуевскую и Донскую. Набором в эти привилегированные команды занимался лично его светлость князь Потемкин. Григорий Александрович постарался угодить императрице и выбрал в лейб-конвойцы отменных хлопцев, всех как на подбор красавцев-удальцов. И мундиры им скроили соответствующие. Но и эти казаки, что стояли теперь перед Суворовым, были не хуже своих собратьев, служивших при дворе. Орлы!

Переполненный впечатлениями от увиденного, я вернулся в нашу с капитаном Терехиным палатку и сразу почувствовал неладное. Пахло горелым, а в углу… лежало распростертое тело моего приятеля. Наклонившись над ним, я обратил внимание на его распахнутый мундир и пропитанную кровью рубашку. Когда отвернул ворот и обнажил грудь убитого, содрогнулся. Снова, как и год назад, увидел страшную отметину – круг и полосу под ним. Метка самого дьявола. Рядом на серебряном блюде лежала кучка пепла от сожженных бумаг. И все же один из краев бумаги, обуглившись, не сгорел до конца. Я взял его и осторожно расправил в руках. Тут до меня дошло: убийца сжег карту минных подкопов у Измаила.

Вечером я, тупо уставившись на догорающую свечу, лежал в своей палатке. Мысли одолевали невеселые о погибшем товарище. Эх, Терехин, Терехин!… Ты боялся артобстрелов и имел на это полное право. Мне вновь стало стыдно за то минутное чувство презрения к нему за это. У Терехина остались в Тульской губернии мать и две сестры, которые души в нем не чаяли, гордились бравым капитаном. Для них весть о его смерти будет страшным потрясением.

Тут неожиданно полог палатки распахнулся, в проеме на фоне закатного неба возникла темная коренастая фигура. Рядом со мной лежала сабля Терехина. Успею ли я увернуться от предательского удара кинжалом или выстрела из пистолета? Если успею, тогда посмотрим, чья возьмет. Я успел ухватить ребристую рукоять сабли, и тут…

– Иван Алексеевич, что с вами?

Голос этого человека был мне знаком. Он не походил на скрипучий бас барона и принадлежал капитану Вепреву – доброму приятелю Терехина.

– О, капитан, вы напугали меня… Видите ли… Я почувствовал, что краснею от сознания того, в какой дурацкой ситуации оказался.

– Не объясняйтесь, я все понимаю. Смерть товарища, причем при таких странных обстоятельствах, может выбить из колеи любого.

В тоне Вепрева не чувствовалось и тени насмешки, а лишь сочувствие и понимание. Действительно, не так уж глупо выглядело мое поведение даже на посторонний взгляд. А если бы он еще знал, как обстоят дела на самом деле…

– Хотел бы пригласить вас помянуть нашего боевого Друга, капитана Терехина. Собрались самые близкие его товарищи, мы хотели бы видеть и вас.

– О да, конечно!

У костра собралось человек десять, с большинством из которых Терехин успел меня познакомить. Лица были угрюмыми, торжественными. Говорили мало, скупо. Добрыми словами помянули капитана.

Как-то недовольно потрескивали поленья, капризный костер то затухал, то своенравно поднимался к небу, рассыпая вокруг искры, будто наотрез отказывался повиноваться людям. По мере того как количество выпитого росло, языки развязывались, и опостылевшее всем многомесячное ожидание смерти отступало куда-то во тьму, за Дунай. Кто-то наконец рассказал скромный, немного грустный анекдот Но потом снова на лица легла тень – разговор опять зашел о смерти Терехина. Выдвигались самые разнообразные предположения, но я заметил, что присутствующие стремятся свести все к причинам заурядным, обыденным – месть, любовь, поединок, старые счеты, ну, в крайнем случае, турецкий лазутчик. Оно и понятно: война – вещь простая, чуждая хитросплетениям, она диктует образ мыслей и действий всем, кто в ней участвует.

Из общего тона и настроений выделялся казачий офицер со странной фамилией Перебийнос. Это был здоровенный рубака с пышными усами и ровными белыми зубами, из тех, от одного вида которых приходят в ужас солдаты, пожалуй, всех армий мира, ибо по боевым качествам казаку трудно кого-нибудь противопоставить.

Он хмурился и, наконец, произнес:

– Ох, не верится во все это. В гибели капитана чувствуется некий рок, тайна. У меня на такие случаи нюх. И я бы многое дал, чтобы сорвать покров с этой тайны. Дознаться бы, кто убийца – я бы уж нашел способ, как отомстить злодею за его поганое действо!

– Скоро нам будет не до тайн, – буркнул Вепрев. – Если этот упрямый осел паша не сдаст крепость, весело нам всем придется.

После этих слов повисло общее молчание.

Окончательно стемнело. Офицеры начали расходиться, и, наконец, остались мы вдвоем с Перебийносом. Он задумчиво тыкал ножнами сабли в тлеющие угли, от чего в разные стороны рассыпались искры. Я внимательно следил за ним. Этот человек вызывал у меня симпатию и доверие. Сильный, уверенный в себе, Наверное, верный и надежный товарищ. Может, именно в его лице я найду советчика и помощника. Ведь со смертью Терехина мне не только некому излить свою душу, но никто даже не сможет засвидетельствовать мои честность и порядочность, коли уж начнутся разбирательства по этому делу. И я решился.

– Вы сказали, что смерть Терехина – следствие обстоятельств еще более странных и загадочных, чем кажутся сначала, – проговорил я неуверенно.

– Говорил. К сожалению, это все только слова. Но как дознаться до сути?

– Для этого нужно просто иметь некоторые исходные сведения, а уцепившись за них, можно вытащить на свет Божий и остальное. Мне кажется, что тут я буду вам полезен. Равно как и вы мне. Так что, могу я и в самом деле надеяться на ваше содействие?

– Несомненно. Вот вам моя рука!

Я пожал его здоровенную, похожую на медвежью лапу, ладонь. После чего рассказал ему мою историю, опуская некоторые наиболее невероятные подробности, в том числе и первую встречу с «батюшкой». Перебийнос слушал очень внимательно, кивал, задавал дельные, уточняющие вопросы. Не видел я у него тупого недоверия и пустых сомнений.

– История несомненно презанятная, – протянул он задумчиво. – Я вам верю, но… Вы правильно говорили, что соваться с ней к нашему командованию – затея бесполезная. Где не надо – они подозрительны. А где надо быть подозрительным – донельзя беспечны.

– Я понимаю. Но что же делать? Один-то я ничего не смогу.

– Вот что, я попытаюсь свести вас с человеком, который мне многим обязан. Особа эта хоть и находится в тени, но властью обладает немалой и в таких проблемах разбирается гораздо лучше других, уверяю вас в этом.

– И кто же эта особа?

– Сначала мне придется переговорить с ним. А вы живите так, будто ничего вокруг вас не происходит, старайтесь меньше обращать на себя внимания. Пока вам ничто не угрожает, ибо в противном случае вы давно были бы мертвы…

Следующий день пролетел быстро в инженерных трудах. Плохо, что карта, точнее, новый ее экземпляр, восстановленный по оставшейся копии, все же не содержал той исчерпывающей информации о минных подкопах, как уничтоженная. Это создавало немало трудностей в моей работе. Я жил надеждой на помощь, обещанную Перебийносом, а лагерь в целом – многочисленными и самыми противоречивыми слухами. Решалось, быть или не быть штурму Измаила. Паша раздумывал над ультиматумом, предъявленным ему Суворовым, и от того, куда склонятся чаши весов, зависело, оросятся ли вскоре темные воды Дуная кровью.

Ближе к вечеру появился Перебийнос. Он отвел меня в сторонку, огляделся, высматривая, нет ли поблизости кого, чьим ушам не положено знать о разговоре.

– Я беседовал с упомянутой особой. Ваш рассказ нашел сочувствие и был воспринят всерьез. Это значительно облегчает наше положение.

– Что я должен делать?

– Учитывая деликатность дела, вам предстоит встретиться с этим человеком в укромном месте и обсудить все, после чего решить, какие конкретные действия следует предпринять. Вы готовы?

– Еще бы!

– Тогда он ждет вас в полночь за лагерем, около заросшего пруда. Запомните – лягушачий пруд.

Он подробно объяснил, как туда добраться, заставил повторить и, только убедившись, что я все понял, расстался со мной.

Оставшиеся до встречи три часа я провел в какой-то лихорадке. Примечательно, что важные встречи в этой истории происходили в полночь, но что поделаешь – время наиболее подходящее для дел тайных. Похоже, в своей борьбе я получал поддержку какого-то влиятельного лица, а значит, противостояние с таинственным врагом в одиночку заканчивалось. Груз ответственности и сомнений больше не будет тянуть меня к земле. Может, я встречусь с этими врагами' честно, лицом к лицу. Да только вряд ли – они действуют исподтишка.

Если день пролетел быстро, то теперь мне казалось, что время до предела замедлило свой бег и стрелки часов ползут еле-еле. Но вот почти двенадцать – пора! Я направился в указанное место, привычно отвечая на оклики караульных.

Лагерь я преодолел без труда, равно как и сразу отыскал место, как нельзя лучше подходящее для тайных свиданий, оно было укрыто со всех сторон и совершенно не просматривалось из нашего лагеря.

По дороге мне припомнился разговор с моим другом Осиповским. Эх, эти зимние московские ночи, которые мы коротали с Тимофеем Федоровичем, вернуть бы их, тихие и спокойные времена! Мы тогда обсуждали античную задачу об Ахилле и черепахе. Ахилл бежит за черепахой и преодолевает половину расстояния, но остается еще половина. Он пробегает еще половину, но остается тоже половина. Отсюда вывод – он никогда не достигнет, как бы быстро не передвигался, медленную черепаху.

– В этой абсурдной загадке есть не только математический казусный смысл, но в некотором смысле философская назидательность. Ведь так и мы, обычные люди, стремимся к каким-то неясным или вполне оправданным целям, идем по пути совершенствования, но, ограниченные своими возможностями, общественными условиями, табу, никак не можем перешагнуть черту, обогнать свою черепаху. Для этого необходим полет, стремление и возможность преодолеть магию чисел, стремящихся к уменьшению. Тогда мы выходим на новый участок пути, и там… Там маячит уже другая черепаха. Но это все-таки уже не та черепаха, и мы совершили невозможное…

Эти слова врезались в мою память. Осиповский почему-то считал, что мне удастся преодолеть «магию исчезающих чисел» и выйти к новым горизонтам, увидеть этот мир иным, отличным от привычного. Сейчас у меня возникло неясное ощущение, что я приближаюсь к своей черепахе. И эта встреча – еще один важный шаг.

Было ветрено и зябко. Кутаясь в темный плащ, я стоял на возвышенности, откуда при свете луны хорошо просматривались речная протока, ивовые кусты по краю обрыва, осока, в которой основательно запутался ветер. За своими мыслями я и не заметил, как сзади меня бесшумно появился невысокий человек, закутанный в черное, и тронул меня за плечо.

– Я рад, что вы пришли, – негромко произнес он.

– Это мой долг – служить государыне и Отечеству! – В этих моих словах была бравада и некоторая претензия, но меня можно простить, поскольку я чувствовал, что сделал серьезное дело и теперь могу немного напустить на себя важности.

– Надеюсь, вы соблюли условия о секретности дела? – вновь произнес незнакомец.

– Конечно.

– Вы нам очень помогли, – протянул он каким-то странным голосом и откинул капюшон. К величайшему удивлению, я увидел лицо подручного барона-драгуна – солдата Прянишникова…"

* * *

Я взглянул в окно. Скоро рассвет. Надо хоть немного отдохнуть. Мне опять приснился город. Этот сон был еще более четким, чем вчерашний. Я брел по улицам города и, как положено во сне, приходил вовсе не туда, куда намеревался. Дороги здесь запутаны, каждый шаг чреват опасностью. Город был мертв. Это открытие я сделал еще вчера… Сегодня я понял, что в нем была какая-то жизнь. Но жизнь иная, не укладывающаяся в моем сознании. Чуждый и такой близкий город, чуждая и такая близкая жизнь, теплящаяся рядом… Контуры города очерчивались все яснее, я будто пробивался туда сквозь пыльную бурю… И вновь я очутился перед шахматной доской. Зачем я здесь? Почему все пути города ведут сюда?.. Неожиданно загрохотал гром. Тут же я понял, что это вовсе не гром, а звон будильника, тащивший меня обратно, возвращавший в мой, такой привычный твердый мир. Перед тем как проснуться, я услышал… нет, прочел… нет, прочувствовал каждой частицей своего тела слово, завибрировавшее во мне, отдававшееся ноющей болью… АБРАККАР!…

– Что с тобой, милый? – испуганно произнесла Аля, прижимаясь ко мне. – Ты кричал во сне.

– Ничего. Я в порядке…

В управлении меня ждал обычный, милый моему сердцу сумасшедший дом. Еще вчера уважаемый полковник Пиль буквально остолбенел, когда я сообщил ему, что нашел Вампира. Это был долгожданный праздник души. Значит, с нас слезут и министерские, и местные власти, не будут портить нервы, требовать результатов по «глухарю»…

И теперь не нужно с содроганием ждать очередного марта месяца, не надо ломать голову, как изобличить таинственного злодея.

Следствие по Вампиру, еще недавно полностью замершее на мертвой точке, теперь начало набирать обороты. Назначались экспертизы, направлялись запросы по прошлым местам жительства бомжа, рассылались отдельные поручения. К тому времени, как врачи поставят убийцу на ноги, у него не должно остаться ни малейшего шанса уйти от ответственности за четыре убийства… Время летело быстро. Минута за минутой. Час за часом. Близился четвертый день…

«Перевести стрелки и пустить вырвавшийся локомотив по другому пути» – так говорила Аля. В ее словах имелось какое-то зерно. Нужно немного передохнуть, сосредоточиться и обдумать положение. Я заперся в кабинете и полчаса просидел, тупо уставившись перед собой, пока ясно не сформулировал вопрос, на который должен найти ответ.

Не знаю, что подумал оперативник, которого послал в библиотеку за справочниками по астрономии. Как человек тактичный, он промолчал. А как дисциплинированный сотрудник, вскоре положил на мой стол три книжки.

Разбираться в диаграммах, цифрах, учитывая мою стойкую неприязнь к точным наукам, мне страшно не хотелось. Но ничего не поделаешь. День, месяц, апогей, фаза… Нашел!

В дверь настойчиво постучали.

– Войдите!

– Что такой потерянный? – спросил Володька, присаживаясь. Он бросил взгляд на книги. – «Астрономия. Краткий справочник». Ты чего, Вить, в клуб юных астрономов решил записаться?

– Ага, в юные друзья неба… Кстати, тебе известно, что означает знак скарабея?

– Никакого понятия.

– Древние египтяне почитали скарабея как одну из ипостасей Солнца. В более поздние времена, в средневековье, скарабей считался могущественным магическим символом. Колдуны изображали его на своих амулетах.

– И что с того?

– Ты знаешь, что Вампир все свои убийства совершал в полнолуние? А это самое время разгула мистических и дьявольских сил. – Я пододвинул Володьке справочник.

– Собачья чушь. Или… – Его брови поползли вверх. – Неужели какое-то подпольное общество?.. Достали эти придурки. То проповедники из-за кордона, то братства – синие и белые, то сатанисты Кинотеатры снимают, тусуются по подвалам. Чего, спрашивается, они в последнее время в нашу дыру повадились?

– Нравится им у нас.

– Ты голова, котелок твой милицейский порой варит неплохо. Чокнутым этим нескольких человек уделать, что нам с тобой разок перекреститься. Слушай, надо тянуть эту ниточку. Работаем спокойно, без суеты. Время у нас есть.

– У кого как! – сказал я слишком резко, и Володька удивленно посмотрел на меня.

Я подошел к окну. Заходящее солнце роняло на город красные отсветы. Скрипнула оконная рама. За окном кружил смерч. На миг он представился мне огромной черной птицей, парившей в небе в зловещем танце. Ее взгляд пронизывал насквозь, а глаз смотрел на меня с мрачным любопытством…

* * *

– Аргунов слушает.

– Привет. Это Аля. Узнал?

– Мы с вами где-то встречались?

– В твоей постели.

– Аля, ну не по телефону же! – осуждающе воскликнул я.

У некоторых моих коллег из параллельных органов время от времени случаются приступы бдительноети, тогда телефонные разговоры становятся лучшим способом для сбора досье на сотрудников.

– Извини.

– Как ты узнала мой рабочий телефон?

– По ноль-два.

– Куда ты пропала? Я звонил тебе домой.

– Дела. Нужно было срочно сдавать проект саратовцам. Заказчик попался нудный, необразованный, тупой как пробка, зато с полетом фантазии, как у пьяного ефрейтора.

– Ну и как, разделалась с проектом?

– Да… Виктор, у меня к тебе срочное дело. – Голос у Али дрогнул.

– Что случилось? – обеспокоенно спросил я.

– Мне кажется, то, что со мной происходит, касается наших общих проблем.

– Локомотив с того света?

– По-моему, да. Все может оказаться проще и прозаичнее. По-моему, за мной кто-то следит.

– Кто следит?

– Не знаю… Я не видела его. Хотя несколько раз мне почудилось, что я различаю его силуэт в толпе. Но я ощущаю его взгляд, будто за шкирку тебе сунули лягушку, я чувствую на затылке его дыхание.

– Ты уверена, что этот некто ходит за тобой? Может, он ведет наблюдение иным способом.

– Иным способом? Что ты имеешь в виду?

– Не знаю. Какая-нибудь телепатия, информационные фантомы, – бухнул я. Ну все, и я спешу записаться в лигу левитантов. Если сейчас на прослушивании моего телефона сидит оператор – этот разговор для него истинное наслаждение. Такое услышать из уст начальника уголовного розыска! Это тебе не банальные внеслужебные связи с преступными или подозрительными лицами. Тут желтым домом пахнет.

– Ну вот, и ты начинаешь осваивать новую терминологию, – хмыкнула Аля. – За мной именно следят. Ходят.

– У нас говорят-топают. А может, это тайный обожатель. Или какой-нибудь заурядный маньяк-убийца, которому ты приглянулась. Или шпик, нанятый конкурирующей фирмой.

– Нет. Он не наш. Он ОТТУДА.

– Ох оставь! – Я замолчал, оценивая ситуацию. Может, Аля сорвалась и ей начинают мерещиться черти? Или на самом деле за ней кто-то ходит? А есть основания ей верить? «Чувствую – и все». Чувствовать мало, надо точно знать.

– Ты откуда звонишь?

– Из дома.

– Я тебя жду через двадцать минут на Екатерининской улице, напротив кинотеатра «Сатурн». Ко мне не подходи. Вообще не подавай вида, что меня заметила. От кинотеатра иди в сторону своего дома. Поплутай по улицам, переулкам, не спеши. Потом сиди в квартире и не высовывайся. Жди моего звонка. Поняла?

– Поняла,

– Через двадцать минут у «Сатурна». Все.

Я положил трубку. Что предпринять? Привлечь кого-нибудь из сотрудников? Ну да, чтобы потом пошли разговоры, что Аргунов привлекает личный состав присматривать за своей любовницей. Даже если такие разговоры и не пойдут, я на это не имею права. Это мое дело.

Екатерининская улица являлась для нас примерно тем же, чем Арбат – для Москвы. Из бюджета отцы города наскребли средства для реставрации зданий и даже на установление желтых фигурных фонарей. Как и на Арбате, в пешеходной зоне сидели художники, предлагая свои поделки или рисуя за десять минут портреты, только числом поменее. Тусовалась группами молодежь, худой волосатик декламировал свои полуцензурные стихи. С другого конца доносились бряцанье гитары и нестройный хор. Под забором реставрирующегося особняка сладко сопел бомж-попрошайка, прижав к груди полупустую бутылку водки «Абсолют». В ряд стояли мелкие торговцы: доведенные до нищеты научные сотрудники и рабочие, который месяц сидящие без зарплаты и продающие вещи из дома, сигареты, шампунь, китайский ширпотреб. Среди них можно было увидеть и здоровенных бритоголовых хлопцев или крашеных девчонок – эти из породы челноков, тащат товар из-за бугра и распродают его на городских барахолках. Призывно сияли вывески кафе и ресторанчиков, но желающих оставить там сотню-другую баксов находилось немного. Патруль из трех омоновцев неторопливо обходил свои владения.

Я оставил машину во дворике местного отделения милиции и пешком отправился к кинотеатру. Аля стояла на его ступеньках, рядом с афишей фильма «Эммануэль-2», уже давным-давно прокатившегося по всем кинотеатрам страны. До нас все доходит с изрядным опозданием, порой годы, в том числе и такая пошлятина. В кассы стояла очередь из прыщавых юнцов и солидных, в возрасте, мужчин и женщин, последних, кстати, было больше. Аля затравленно озиралась. Она увидела меня и сделала шаг навстречу, начала поднимать для приветствия руку. Черт бы тебя побрал, ты же все испортишь!… Аля все же вспомнила мои инструкции, остановилась как вкопанная, а потом нарочито небрежно начала мерить шагами мостовую. Конспиратор из нее никакой. Если ее действительно пасет кто-то, имеющий опыт в наружном наблюдении, то сразу почувствует неладное.

Аля бросила взгляд на часы и неторопливо двинулась вдоль улицы, останавливаясь около лотков, витрин магазинов. Она вроде начинала вживаться в свою роль и все меньше походила на испуганную лань. Наблюдателя я «срисовал» с большим трудом минут через двадцать. «Вела» Алю не бригада наружного наблюдения (а то я уже грешным делом начал подумывать о своих коллегах). Шел за ней один-единственный человек. Я не смог его сразу выявить, потому что держался он на таком расстоянии, на котором никто держаться не станет, если, конечно, не ставит перед собой задачу наверняка потерять объект. Аля находилась далеко за пределами его видимости. Он брел шаркающей походкой, будто связанный с ней одной нитью. Он знал, куда пойдет Аля, какой поворот она сделает, и с точностью повторял ее маршрут.

Филер не должен выделяться из толпы, обязан выглядеть как можно незаметнее, зауряднее. Этого же типа подобные тонкости не интересовали. Он сразу приковывал взоры. Он выглядел просто чудовищно нелепо. Его неуклюжая походка что-то мне напоминала, но что – я никак не мог вспомнить. Он был грузен, высок ростом, одет в длинную замызганную куртку, явно не по погоде, в просторные, защитного цвета, пятнистые брюки, широкополая пыльная шляпа (явно с дедушкиных антресолей) скрывала его лицо и наверняка сокращала обзор. Впрочем, он и не особенно смотрел перед собой, просто ломился вперед, не разбирая дороги. Он как ледокол рассекал толпу. Оттеснил бабку с авоськой на колесах, наступил на ногу красномордому пропойце, чем вызвал поток истошных ругательств, потом толкнул лоток с книгами, при этом несколько книжек упали на асфальт.

– Вот чудо-юдо, – произнес я.

Шляпа (так я назвал его) шел вперед. Что-то механическое было в его движениях. Он наткнулся на стайку молодежи – восемнадцати-двадцатилетние ребята сосали пиво у троллейбусной остановки. Широкоплечий высокий парень в рубашке с надписью по-английски «Хулиганы Майами», как надувной шарик, отлетел в сторону, задетый плечом Шляпы.

– Ты, ишак вонючий, куда прешься? Шляпа не обернулся.

– Хочешь, чтобы хобот отдавили?! С тобой говорят, хмырюга! – Парень подскочил и схватил «топтуна» за руку. Шляпа, не останавливаясь и не оборачиваясь, взял кисть парня и без видимых усилий сжал ее. «Хулиган Майами», вскрикнув, сел на асфальт и заскулил, держась за руку.

– У-у, сука!… Баран! Перо в брюхо захотел? Ох, блин!

Приятели склонились над «майамцем». Желающих по-мужски разобраться с обидчиком не нашлось. Слишком просто, равнодушно и убедительно действовал «топтун».

Шляпа довел Алю до ее дома, постоял минут пятнадцать неподвижно, как изваяние, лишь изредка поводя головой, как волк, принюхивающийся к запаху дичи. А потом шаркающей старческой походкой отправился прочь.

Не знаю почему, но мне показалось, что Шляпу меньше всего интересовала слежка как таковая, вряд ли он стремился получить какую-то полезную информацию об Але. Он просто будто бы привыкал к ней, притирался, сближался. Зачем? А кто эту нечистую силу поймет?

Уже стемнело. Я следовал за Шляпой на почтительном расстоянии, но вполне мог и наступить ему на пятки – все равно он бы ничего не заметил. За все время он ни разу не оглянулся, не посмотрел по сторонам, не отвлекся. Автомат, еще недавно привязанный к Але, а теперь получивший следующее целеуказание.

Мы прошли полгорода и забрели в неуютные фабричные кварталы. Здесь еще до революции располагались казармы для рабочих. Стояли они до сих пор, несколько усовершенствованные, благоустроенные, разделенные на квартиры. Перед подъездом такой казармы и остановился Шляпа. Здесь было совершенно пусто, район будто вымер, не видно ни одной живой души. Наверное, дом отдавали под очередной капитальный ремонт, большая часть жильцов уже переселена, горели каких-нибудь три-четыре окна. Шляпа немного постоял перед подъездом и зашел. Я успел добежать и увидеть, как хлопнула дверь на первом этаже. Квартира четырнадцать. Надо узнать хотя бы адрес. Так уж на Руси принято, что днем с огнем не сыщешь табличку с названием улицы, то же самое можно сказать и о номерах домов.

Я прогулялся вдоль дома и, наконец, набрел на древнюю старушенцию, выгуливающую на поводке желтую болонку.

– Не подскажете, какой это дом?

– Этот? – Старушка показала пальцем на дом, вопросительно глядя на меня.

– Этот.

Как будто тут есть еще какие-нибудь дома.

– Что значит, какой дом? Дом как дом.

– Аномер?

– А ты что, не знаешь?

– Не знаю.

– А зачем он тебе тогда нужен, если не знаешь?

– Знакомого ищу.

– А где твой знакомый живет?

– Здесь, в этом доме.

– Так зачем тебе его номер, если ты и так дом нашел?

– Уф-ф! – Я начинал закипать. – Письмо ему хочу послать!

– А… – Почему-то этот довод убедил ее. – Семнадцатый.

– А улица?

– Так ты и улицу не знаешь?

– Не знаю!

– Клары Цеткин, милок… Какой-то ты не такой. Ничего не знаешь.

– Так уж и ничего… Всего доброго.

Вернувшись к подъезду, я увидел, что хозяин интересующей меня квартиры распахнул настежь окно. Оно было довольно высоко, но искушение заглянуть в него вполне могло быть реализовано. Я поставил одну ногу на урну, уцепился рукой за крепление водопроводной трубы, оторвался от земли и другой ногой нащупал выступ. Вроде бы крепко стою. Теперь нужно переместиться немного влево и занять позицию, с которой можно заглянуть в квартиру. Это у меня получилось.

Часть обзора мне загораживала сдвинутая штора. Но кое-что открылось моему взору. Шляпа сидел на старинном ампировском стуле, положив широкие ладони на колени, и тупо смотрел на стену. Он не мигал, ни один мускул не дрожал на его лице. Он, кажется, даже не дышал. Его будто выключили, поставили на прикол до возникновения в нем необходимости. Кто-то сидел за столом спиной ко мне и раскладывал большие, раза в два больше обычных, карты. Я даже разглядел рисунок на одной из них. Это были карты Таро, известные еще древним египтянам, предки обычных игральных карт. Ими до сих пор пользуются предсказатели всех видов и рангов, популярность которых в последнее время так быстро растет. Их даже теперь используют цыгане, потому как с такой экзотической штукой клиенты облапошиваются гораздо легче, чем при гадании на обычных картах. У меня в столе в кабинете лежали две колоды, которые мы изъяли у цыган во время одного рейда. Карты Таро были новенькими и ложились на стол со стуком.

– Ты бессловесный чурбан, – скрипучим голосом вещал «картежник». – Искра жизни еще тлеет в тебе благодаря моему вмешательству, моему вниманию. Ты не согласен с этим? Молчишь? Твоя душа, тот неуничтожимый сгусток Абсолюта, делающий человека человеком, находится у меня в плену, и только у меня есть ключи от этой темницы. Ты мой раб. Моя вещь. Я что-то сказал не так?

Он начал быстрее раскладывать карты на столе, пальцы у него были тонкие, длинные и ловкие. – Ты обижен, зол на меня? Вряд ли. Твоя ослабшая, томящаяся в склепе душонка не способна ни на какие чувства. Ты лишь мое орудие, бессловесное, бездумное. Я причиняю тебе зло, творю насилие над тобой? Да? Ты сказал бы это, ничтожный червь, если бы к тебе вернулась способность говорить? Не так ли?.. Твоя слабость – вот моя сила. Слабость, проистекающая из мелких пакостей, которые тебе приходилось совершать, из маленьких и больших предательств, из алчности, себялюбия, любви к насилию, из зла, жившего в тебе… Ты глупец На эти чувства имеют право лишь сильные. Слабого же они лишают права самому распоряжаться собственной душой. Слабого они замуровывают в темницы, ключи от которых хранятся у таких, как я. И слабые могут рассчитывать лишь на везение. Ты слышишь меня, бесчувственная деревяшка? Тебе не повезло. Ведь везение тоже выпадает сильным.

«Картежник» вновь перетасовал и разложил карты.

– «Арканы»… «Шут»… «Висельник»… «Жонглер»… Глупцы пытаются узнать по этим картам судьбу. Ничтожествам нужны предсказания судьбы. Я держу судьбу в своих руках. Я держу судьбы многих людей!

Он смахнул со стола карты.

Неожиданно он застыл как изваяние. Я понял, что он каким-то образом ощутил мое присутствие. Сейчас он подойдет к окну и увидит меня… Дожидаться этого я не стал, спрыгнул вниз и бегом припустился прочь.

* * *

В этот вечер Аля не пришла, зато притащился Дима и начал ныть, что мы обязаны согласиться на дальнейшие эксперименты, что после ухода жены у него осталось единственное – работа, и мы обязаны ему помочь хотя бы из гуманных соображений. Он побрился, наодеколонился, глаза его лихорадочно горели. Вчерашние события, похоже, его просто потрясли. Я ему что-то туманно наобещал. Потом неожиданно спросил:

– Дим, а действительно могут существовать какие-то миры, энергетические сущности? Или это дурацкие выдумки оккультистов? – Естественно, существуют.

– И они могут влиять на наш мир?

– А как же.

– И добро, и зло могут жить как самостоятельные силы, находящиеся в борьбе и борющиеся за наши души?

– Так оно и есть.

Дима тут же соглашался с любой ересью. Он сейчас напоминал чем-то Ноздрева. («А Чичиков – не Наполеон?» – «Конечно, Наполеон».)

– Ну а как быть, если зло ОТТУДА вдруг прорывает барьер и врывается в наш мир? – настаивал я.

– Куда это – в наш мир?

– Например, в наш город. Чисто теоретический вопрос.

Дима посмотрел на меня внимательно:

– Тогда каждый человек должен выбрать между добром и злом. Или уйти в сторону и привыкать к роли растения.

– Можно изменить предначертанное?

– Например?

– Например, тебе говорят, что вскоре, через энное количество дней, ты протянешь ноги. И что тогда?

– Если это настоящее предсказание, а не обалдуйство вроде телевизионных астрологических прогнозов, тогда действительно остается протянуть ноги. С вероятностью в восемьдесят процентов.

– А двадцать процентов?

– Двадцать процентов – это свобода твоего выбора. Это твой шанс что-то изменить.

– Перевести стрелки.

– Какие стрелки?.. Слушай, Витя, ты не перегрелся на солнце?

– Который день солнца нет.

– Меньше всего я ожидал услышать подобные вопросы от тебя. Это что, обращение скептика в веру?

– Как же, жди. Не думай, что меня так потрясли твои вчерашние антинаучные изыскания. Просто интересно… Ладно, я устал. Спокойной ночи.

– Спокойной. – Дима поднялся.

У дверей он внимательно, с ног до головы, осмотрел меня, будто какое-то диковинное существо, покачал головой и вышел… Ну все, докатился ты, сыщик. Скоро тоже в левитанты подашься. Будешь столоверчением заниматься и астрологические прогнозы высчитывать. А куда денешься, если в последние дни одни левитанты вокруг? Да еще когда происходят события, мягко говоря, странные.

До Али я дозвониться так и не смог. Старушечий голос сообщил, что ее не будет. Меня кольнуло беспокойство.

Придя утром на работу, я дал задание установить, кто проживает в семнадцатом доме по улице Клары Цеткин, в квартире, где я видел вчера странную компанию. Только я успел уйти с головой в бумажную работу и разнести по телефону начальника Тимофеевского РОВД как началась настоящая работа. Мои ребята из отдела по «тяжким» взяли сопливого щенка восемнадцати лет от роду Сергея Ракушкина, Он с приятелями грабил на Западной трассе водителей-дальнобойщиков. На них только в наших местах – два трупа. В соседней области на них висит убийство работника милиции. К сожалению, Ракушкин пока единственный, кого мы знаем из всей банды. Сейчас с лим в кабинете работали начальник «тяжкого» отдела Городников со старшим опером Володей Алимовым. Я отправился посмотреть на эту сцену.

Ракушкин, прыщавый, плюгавенький мальчишка с короткой стрижкой «под крутого», совершенно неуместной для его тощей шеи и маленькой головы, скрючился на стуле и бросал злобные взгляды на моих сотрудников. Две недели назад банда взяла питерскую фуру. Один водитель чудом остался жив – умудрился вырваться и убежать в лес. Но перед этим он увидел, как зверски избили его товарища, а потом этот прыщавый гаденыш долго, с остервенением тыкал стальным метровым штырем в распростертое тело и размазывал по лицу чужую кровь.

– Хочу адвоката, – упрямо долдонил Ракушкин. – Меня арестовали не правильно. Я на вас буду жаловаться…

– Пожалуешься? – спросил я, заходя в кабинет. – Я начальник уголовного розыска. С удовольствием выслушаю твои жалобы.

– Ну, эта… – Ракушкин приосанился. – Все не правильно. Арестовали зазря. Я ничего не делал. Адвоката не дают. Когда забирали, чуть руку не вывихнули. А этот, – он указал на начальника отдела, – меня толстой книгой по голове ударил… Больно, блин!

Я смотрел в его мутные глаза и думал: где тот механизм, который превращает человека в чудовище? Что служит толчком, заставляющим убивать, насиловать? Может, Дима и Аля правы, действительно зло живет само по себе и собирает свою кровавую жатву?

– Ты, Ракушкин, задержан по подозрению в совершении разбойных нападений и умышленных убийств.

– Это вранье! Все вранье! Ничего такого я не делал. Честное слово…

– Адвокат тебе будет. Уже вызвали. Чуть позже будет.

– Я без адвоката говорить не стану… Я свои права знаю!

– Будет тебе и следователь, и адвокат. Будет тебе и кофе, и какао с чаем.

Я взял стул и уселся напротив Ракушкина. Судя по всему, уперся он основательно, кто-то ему насоветовал, как вести себя в милиции. Колоться он не собирался. А расколоть его надо было во что бы то ни стало. Прошла информация, что банда завтра обещала /строить еще одну «мокруху». Значит, опять труп, опять слезы и похороны.

– Вот ответишь, где твои подельники, и все тебе будет…

– Ничего не знаю! – обиженно засопел Ракушкин, понял, что в моем лице вряд ли найдет защиту своим «законным интересам». – Не буду говорить! Адвоката!

Таким голосом обычно кричат: «Доктора!»

– Будешь ты говорить, животина. Еще как будешь. – Я взял его за шею и притянул к себе. – Ты думаешь, волчина позорная, что тут с тобой кто-то сюсюкаться будет? Нет. Ты убийца. И никуда тебе от этого не деться. Будешь отвечать… Тебе сейчас за жизнь свою надо бороться. Признаешься, изобразишь в суде на своей поганой роже чистосердечное раскаяние, глядишь, от стенки отмажешься. Получишь каких-нибудь лет пятнадцать… Сейчас общественность наша такую мразь, как ты, обожает. Вам и гуманизм судебный, и помилования, и амнистии. Глядишь, и выживешь. Я отпустил его и отбросил на спинку стула.

– На понт берете, менты!

– Ух ты, какие они слова знают.

– Ничего не скажу! – визгливо завопил Ракушкин.

– Правда? Заложишь ты своих корешей, как миленький, деваться тебе некуда.

– Нет!

– Ты что, боишься их? Что за стукача сочтут, отомстят? Не отомстят и за стукача не сочтут, потому как скоро вы будете наперебой друг друга закладывать, чтобы свою вину на других свалить.

– Нет!

– Тебе не их надо бояться. У водителя, в которого ты штырем тыкал, трое детей осталось, притом одна из дочек больна церебральным параличом, прикована к коляске. А Гейдар Абдуллаев, тот милиционер, его вы месяц назад «сделали». Он через Афган и Чернобыль прошел. А вы его, сучьи дети, бензином облили и еще живого сожгли.

– Это не я. Я ничего не скажу, – долдонил Ракушкин. – Я требую адвоката.

– До адвоката еще дожить надо… Слушай, Сергей, а ты летать умеешь?

– Как это?

– У нас на допросах всякое бывает. Иногда клиенты нервные попадаются, из окон выпрыгивают. А тут шестой этаж, внизу двор УВД, плиты навалены – гараж строим. Самое главное, это окно ниоткуда со стороны не просматривается. Улавливаешь?

– На понт берете! Ментам это нельзя… Я взял его за шкирку, сдернул со стула и потащил к открытому окну.

– А!… – начал было орать Ракушкин, но я так сдавил ему ладонью рот, что теперь вырывалось только мычание. Я прижал мерзавца к подоконнику. Он смотрел на меня, выпучив глаза. Не знаю, что он такого прочитал в моем лице, но только начал бледнеть. Я подтолкнул его вперед. Еще одно усилие – и он полетит вниз.

– Даю тебе три секунды на размышление.

Я прижал его так, что только косточки хрустнули.

– Скажу… Все скажу!…

Он рассказал все. Клык – Виктор Клычков: «у своей бабы на Челюскинской»; Балбес – Матвей Шипунов: «наверняка дома чалится, очкарик»: Гоги Паркадзе, кличка Гога: «в спортзале на Купеческой железяки тягает». Из оружия у банды два пистолета и обрез. Клык с пистолетом не расстается, любит его больше родной мамы…

– Семеныч, – сказал я в телефонную трубку. – Поднимай своих ребят в ружье. Три группы по три-четыре бойца. «Рафик» и «Жигули» – твои, остальной транспорт – мой.

– Кого берем? – уточнил командир спецназа.

– Банду по ОПД «Дальнобойщики». Три бандюка. Вооруженные, так что экипируй своих по тяжелому варианту.

– Отлично. А то мои хлопцы без дела размякли.

– Через двадцать минут жду вас в моем кабинете та инструктаж.

Через сорок минут три группы на семи машинах разъехались по городу.

– А здорово вы Ракушкина «расплющили», Виктор Иванович, – уважительно сказал Володька Алимов. – Он даже поверил, что вы его в окно выкинете.

– А ты не поверил?

Алимов только усмехнулся.

«Выкинул бы. Не сомневайся. Такая гнида права не имеет небо коптить», – сказал я, но не в слух, а про себя.

Вложил всех Ракушкин со страху тютелька в тютельку. В указанной им квартире на Челюскинской действительно кто-то находился. Мы пошли к соседке сверху. Она пожаловалась, что «Натаха со своим мужиком совсем достали»: шум, музыка, пьяные вопли – и так уже три дня. По описаниям «Натахин хахаль» явно походил на Клыка, равно как и на словесный портрет, составленный нами ранее со слов потерпевших. Мы нарисовали план квартиры, а потом взялись задело.

– Пошли, – сказал Семеныч.

Спецназовец размахнулся и с одного удара «ключом» – тяжеленной квадратной кувалдой – высадил дверь. Трое бойцов в бронежилетах влетели в квартиру. Шум, звон разбиваемого стекла, звуки ударов, мужской вопль, женский визг, буханье какой-то перевертываемой мебели. «Лежать, сука!…»

Все. Сделано! Теперь можно входить без риска помять костюм.

Голый, как Адам, красавчик лет двадцати пяти лежал в наручниках на полу. Его голливудскую физиономию слегка портил расквашенный нос. Голая, как Ева, девица сидела на мятой кровати, прижав ладонь ко рту и всхлипывала. На полу валялся пистолет «Макарова».

– Под подушкой прятал, супермен хренов, – сказал Семеныч.

В комнате царил беспорядок. В углу стояли ряды бутылок. Мартини, виски – да, тут самогоном баловаться брезговали. На полу были раскиданы какие-то очистки, тряпье. На подоконнике лежал здоровенный пакет с анашой и валялись обугленные самокрутки.

– Бог ты мой, чем вы тут занимались? – покачал я головой, осматриваясь.

– Чем, чем?! – Девица распрямилась, стыдливость не относилась к числу ее достоинств. – Пили и трахались три дня! И никуда не выходили!

– Ну да, после последнего дела расслабиться надо было, Не так ли, Клык?

– Ох, – застонал он.

Балбеса взяли прямо в его собственной квартире. Он сидел за компьютером. Гогу также задержали в том месте, которое назвал Ракушкин. Последний при задержании что-то недопонял и даже попытался принять боевую стойку, чтобы продемонстрировать свою завидную физическую подготовку. Но после удара прикладом автомата по голове весь его боевой пыл куда-то испарился.

К пяти часам вечера вся компания успела расколоться. Они начали писать признательные показания. Клык поведал нам о семи убийствах.

– Так бы дальше и убивали? – спросил я его. Клык нахально улыбнулся. Он уже успел освоиться у нас и теперь сидел, закинув ногу на ногу.

– А что? И убивали бы.

– Зачем?

– Бабки нужны были. Ну и нравилось. Это как наркота затягивает, Стоит только раз попробовать.

– Как будто приоткрываешь дверь в иную действительность, где все по-другому, где чужая боль разливается жгучим удовольствием по всему телу, где вырываешься из тоскливой обыденности и скучищи…

– Похоже… Откуда ты знаешь, начальник?.. – Клык даже в лице изменился.

– От верблюда…

Вечером я вспомнил о своих делах. О том, что надо все-таки разобраться с квартирой номер семнадцать, что в доме на улице Клары Цеткин. Я вызвал Володю Алимова.

– Мне надо кое-какую установку сделать. Подстрахуешь?

– Нет вопросов,

У оперов не принято проявлять излишнее любопытство в подобных случаях.

И вот я опять на улице Цеткин перед почти что выселенным домом. Как и вчера, здесь было пустынно. Мы направились к интересующей нас квартире. К моему удивлению, дверь была опечатана ремонтно-эксплуатационным управлением. Я начал названивать в соседние квартиры. В двух никого не было. В третьей теплилась жизнь.

– Кто там? – послышался приглушенный дверью женский голос.

– Милиция.

– А откуда я знаю, что вы из милиции? Может, грабители.

– Да какой грабитель в ваши трущобы полезет?

Этот довод почему-то показался убедительным. Дверь открыла полная женщина лет сорока на вид, в синем спортивном костюме. Она пропустила нас в тесную комнату, предложила чай, от которого мы отказались,

– Вы соседа из четырнадцатой квартиры знаете?

– Карнаухова?

– Да. Владимира Шамилевича.

– Конечно, знала.

– А где он? Почему дверь опечатана?

– Так он же умер на днях.

– А кто в его квартире живет?

– Никого. У него ни родственников, ни постоянной женщины не было. Его позавчера кремировали.

– Вы не замечали, никто не пытался вскрыть его квартиру? Никакие странные люди здесь не появлялись?

– Нет. Никого не видела.

– Подумайте получше. – Я описал парочку, которая вчера была в квартире.

– Нет, таких не видела…

Аля появилась в моей квартире без пятнадцати одиннадцать.

– Больше слежки за собой не замечала? – спросил я у нее.

– Нет. Я бы почувствовала.

– Вам, колдунам, легче… Ты не знаешь такого Владимира Шамилевича Карнаухова?

– Не знаю… Хотя фамилия кажется мне знакомой… Хоть убей, не вспомню, где я ее слышала.

Мне следовало бы заняться им вплотную, этим «фениксом, возрождающимся из пепла»… Эх, если бы знать, где поскользнешься…

Аля уже давно спала, а я даже глаз не сомкнул. Тревога охватила меня. Надо было вспомнить что-то очень важное. Но что? Машинально я взял папку с рукописью и только начал читать продолжение, как забыл обо всем…

* * *

"Я в растерянности отступил, понимая, что происходит нечто ужасное. Мысли мои заметались. Совершенно не к месту пришло в голову, что для зачуханного, нерадивого солдата, которым себя изображал Прянишников, у него слишком правильный, прямо дворянский выговор, что он сжат, как пружина, и кажется сейчас сильным и опасным врагом. И что положение мое аховое.

Опомнившись, я потянулся к пистолету, с которым обычно не расставался. Я был довольно подвижен, ловок, страх придал мне резвости, но все равно я не успел. Мне противостоял слишком опытный противник, движения которого были молниеносны и смертельны, как выпад азиатской кобры. Миг – ив его руках мелькнул кинжал, еще миг – и острие с силой вонзилось мне в грудь.

Взмахнув руками, я повалился на землю и покатился с холма прямо в застоявшуюся воду пруда. Всплеск, ожог холодной воды.

Когда я падал, то был уверен, что душа моя сейчас навсегда расстанется с телом. Однако уже через секунду понял, что везение не оставило меня, и если суждено мне умереть сегодня вечером, то не от этого удара. Дело в том, что я всегда носил с собой в специальном кармашке на груди небольшую металлическую коробочку с нехитрым набором инструментов, необходимых в инженерном ремесле. Лезвие кинжала наткнулось на нее, скользнуло вдоль и лишь слегка рассекло кожу.

Понимая, что теперь моя жизнь зависит от сообразительности и ловкости, я постарался сбросить с себя верхнее платье и бесшумно проплыл под водой до большого камня у самого основания холма, с которого я скатился в пруд. Тут я высунулся из воды и позволил себе немного отдышаться. Потянулись тягучие минуты, я здорово промерз, но боялся не только покинуть пруд, но даже громко дышать. Никто не дал бы мне гарантии, что убийца ушел, а не сторожит меня где-то рядом. Я уже собирался выбраться на берег, но тут чьи-то голоса заставили меня вновь окунуться в затхлую жижу. На берегу замаячили три фигуры.

– Все в порядке, – послышался голос Прянишникова. – Я убил его наповал.

– Молодец, Пангос. Твой знаменитый удар знают во многих городах и странах. Во всяком случае графу Эстербели и маркизу Кондаку они помниться будут долго… На том свете.

– Мой кинжал служил и служит нашему черному делу.

– Но каков подлец, а? Мы все думали, кто же навел на нас этого Терехина, а это оказывается молокосос-инженеришка. От этакого червяка могло быть столько неприятностей! Мы еще легко отделались.

– Зато ему отделаться легко не удалось, – послышался голос третьего.

Я сперва не признал этот голос, хоть он и показался мне знакомым. Но тут меня как обухом по голове ударили – да это же казачий офицер Перебийнос! Еще совсем недавно я восхищался казаками, воздавал им хвалу в мыслях своих, наивно и безоговорочно. Теперь же я понял, что и среди них тоже встречаются разные люди. Хотя наверняка Перебийнос такой же казак, как Прянишников – егерь. Я запутался в этих тайных делах. Поди разберись тут – кто есть кто.

– Пангос, возвращайся в лагерь. Ты знаешь, что тебе делать, – послышался голос второго – это был барон-драгун. – А нам пора.

Прянишников ушел, а двое моих врагов приблизились к большому валуну у кромки берега, повозились около него, а потом, будто по мановению волшебной палочки, исчезли. Я не мог поверить своим глазам.

Подождав еще немного и не заметив никакой опасности, я выбрался на берег и подошел к камню. Осмотрев его, я додумался до того, что надавил на камень с одной стороны, потом – с другой, и неожиданно для меня огромный валун легко поддался. Я не ошибся!

Под камнем виднелся узкий проход. Разбитые каменные ступеньки круто уходили вниз.

Кем, когда, зачем был построен этот подземный ход? Да кто его знает! Однако удивляться тут особенно нечему. Подземные ходы – неизменный придаток крепостей и замков. Интересно, куда он ведет? Уж не в Измаил ли?

Если бы доводы разума, которые еще недавно имели для меня большое значение, оказывали на меня хоть какое-нибудь влияние и теперь, то я возвратился бы в лагерь, прямо и откровенно доложил бы обо всем начальству, это мне надлежало сделать уже давно. Поступи я так два дня назад, то не только сам уберегся бы от многих неприятностей, но и, возможно, Терехин остался бы жив. Но какой-то бес любопытства и неуемного честолюбия продолжал гнать меня вперед. Хотя нет, скорее, сама судьба толкала меня в нужном направлении. Как бы то ни было, я, мокрый, дрожащий от холода и нервного потрясения, всего лишь несколько минут назад едва не пропоротый кинжалом, решился на безумный поступок. Набрал побольше воздуху, задержал дыхание, будто перед прыжком в воду, и юркнул в подземелье, прошептав при этом себе под нос:

– Ну и дурак…

Забыв о холоде, где ползком, а где и в полный рост, продвигался я следом за двумя огоньками факелов, маячавших впереди. То, что ход ведет прямо в Измаил, догадаться не составляло труда.

Тем временем враги мои остановились около одного из тоннелей, уволивших куда-то в сторону от основного направления. Я тоже встал как вкопанный, стараясь вжаться в стену. Интересно, что они собирались делать дальше?

Повозившись у стены, драгунский офицер нажал на какой-то выступ, после чего со скрежетом открылась ниша. Барон вытащил из нее какие-то тряпки. Это были части восточного костюма, очевидно, некогда принадлежавшие османскому воину. Только теперь я начал понимать что-то в происходящем. Однако додумать свои мысли, оформить их в какое-то конкретное мнение помешал разговор, который, не таясь, вели между собой мои противники. За разговором барон стягивал с себя форменную драгунскую амуницию и облачался в цветастые одежды янычара. Казак помогал ему поскорее справиться с переодеванием.

– Настало время объяснить тебе все, слуга Великого. Магистр – глупец, Он считает, что лишь ему и Мудрым дано владеть тайнами движения светил и угадывать последствия незначительных событий, несерьезных причин серьезных последствий. Мудрые просчитались. Они не поняли главного – в этом месте, в Измаиле, решается все! Наступает высшая точка большой петли Асмодея, и именно здесь сейчас находится область высочайшего конфликта и напряжения. Ты, низкий слуга великого хозяина жизни и смерти, ты, букашка перед лицом Его, понимаешь это?

– Понимаю, брат мой.

– Лжешь, ты понимаешь весьма мало. Для того чтобы понять это, нужно обладать мудростью веков. Точка петли и мы на Острие Иглы – такое случается лишь с избранными. А глупец Магистр, уверенный в своей непогрешимости, способен в невежестве своем все испортить. Но он ошибается. Оружие Трижды Проклятого и Трижды Вознесенного – сейчас я, а не они, не все эти Мудрые и Магистры! – с торжеством в голосе произнес барон. – Понимаешь ты это?

– Да, господин. И нет для меня большего счастья, чем преданно служить великому делу.

– Если все получится, я перешагну через врата. Нет, через двое врат. Подобное удавалось немногим. Я сравняюсь с ними, брат мой! Удар Иглы будет неотразим, и ось содрогнется, как не содрогалась еще никогда! И будет сделано сие вот этими руками! Слушай, что нужно…

– Я весь внимание, господин.

– Три связи, три узла Лимпериума необходимо разрубить. Один узел – судьба русского князя. Она будет предрешена, если огонь и железо коснутся его тела. Если он через неделю обожжется о кочергу, то прорыв в цепи событий еще через восемь дней приведет его к гибели – глупой и случайной. Но это возможно лишь при развязывании второго узла Лимпериума. Паша склонен сдать Измаил без боя. Если здесь не разгорится кровавая бойня, узел останется неразвязанным. Этой турецкой свиньей займусь я. Думаю, будет лучше, если он умрет и не станет смущать своих подданных собственной нерешительностью. Ты же должен заняться князем. Огонь и железо – запомни это!

– Как все это сделать? – удивился и растерялся казачий офицер. – Не вложу же я ему кочергу в руку…

– Мудрость от тебя так же далека, как Луна от Земли. Не обязательно вкладывать что-то в руки. Существует третья, второстепенная, но необходимая нам связь. Третий узел. Завтра вечером с семи до десяти ты должен убить подпоручика Смирнова, одного из любимцев князя, после чего причины увяжутся со следствиями, астральные силы закрутят их обоих. Все произойдет само собой.

– Повинуюсь, брат мой.

– Я отблагодарю тебя, когда пройду через вторые врата. Да будет так!

– Слава Черному образу!

– Слава Тьме и тени!

Переодетый барон растворился во тьме, а Перебийнос некоторое время стоял, прислонившись к стене, – потом покачал головой и недовольно буркнул:

– Барона понесло… Но никуда не денешься. Он направился в мою сторону. Когда казак проходил мимо, я решился на отчаянную выходку. Нащупав большой камень, я со всей силы ударил его по затылку. Ударил, а потом подумал: чтобы с подобной головой что-нибудь сделать, нужен по меньшей мере пудовый валун. Со страхом представил себе, как казак обернется, схватит меня за шею могучими руками и свернет ее, словно жалкому цыпленку. Перебийнос, будто бы решая, что делать, постоял секунду-другую на ногах, а затем тяжело рухнул на пол.

Я склонился над ним. Все-таки удалось свалить этого быка с одного удара. Вынул у него из-за пазухи нож. Нужно-признаться, я не так много понял из разговоров этих двух людей, за исключением лишь, что в их словах кроется какая-то силища, невероятная и мощная, поэтому я должен сделать все, чтобы предотвратить исполнение их планов. И первым делом необходимо было добить Перебийноса. Да, да, этим самым ножом, который я держал сейчас в руках.

Прошла минута, прежде чем я окончательно понял, что не в силах ударить ножом беззащитного человека-это выше моих сил. Не могу – и все.

Тут казак приоткрыл глаза и, не мешкая, схватил меня стальными пальцами за горло. Голова его еще не прояснилась, действовал он вяло, но мне от этого было не легче. Бороться с ним – все равно что драться на кулачках с голодным медведем. Вторично за этот вечер я ощутил, что расстаюсь с жизнью и мучиться осталось уже недолго.

Ошибка Перебийноса заключалась в том, что он оставил в моих руках свое оружие, и я, почти теряя сознание, воспользовался этим, воткнув лезвие ножа во что-то мягкое и упругое. Один раз, затем другой.

Обследовав нишу, я обнаружил там форменную одежду барона. Под ней я нащупал тонкую материю и потянул ее за край на свет. Это оказался восточный женский наряд из дорогой парчи и шелка.

И тут мне в голову пришла совершенно безумная мысль: а что, если я переоденусь в это платье и последую за бароном в логово врага? Турецкий язык я знал и в случае чего мог объясниться. А время вместе с проклятым бароном уходило все дальше и дальше, и я перестал колебаться. Стянул с себя остатки одежды и кое-как облачился в женское платье, которое мне показалось несколько маловато.

Спрятав под платьем два заряженных пистолета и кинжал, я со всех ног бросился в ту сторону, куда неторопливо удалился барон. Мне повезло, я нагнал его у самого выхода из подземелья, и то только потому, что он пережидал, когда наверху уйдут люди с факелами, находившиеся возле полуразрушенной старой мечети. Именно здесь был замаскированный выход. Барон с трудом протиснулся в расщелину между огромными глыбами известняка и, осторожно ступая, поспешил вперед. Я вылез за ним и огляделся. Я успел заметить, как барон скрылся за деревьями сада. Впереди виднелось приземистое белое здание непонятного назначения. Я последовал за бароном, не забыв опустить чадру на лицо.

Белое строение оказалось городскими термами. Это я понял, когда окончательно потерял след переодетого драгуна, очутившись в жарко натопленном помещении с резервуарами для воды и резким серным запахом. То, что барон вошел именно сюда, у меня не вызывало сомнений. Но вот куда он отправился потом?

Я решил идти направо. Неожиданно чья-то рука, обнаженная до плеча, схватила меня за край одежды, и нежный женский голосок пропел по-турецки:

– Ханум, вам совсем в другую сторону! Сюда ходят только мужчины…

Как я уже говорил, по-турецки я понимал и изъяснялся ничуть не хуже, чем по-татарски, но боязнь того, что тембр голоса выдаст во мне мужчину, заставила меня ответить легким наклоном головы. Я отправился за провожатой, болтавшей неумолчно:

– Вы, наверное, плохо себя чувствуете, ханум? Это и понятно. Нечестивцы обрушили на наши бедные головы столько смертоносного огня, что немудрено сойти с ума. Проходите вон в то помещение, где бассейн с фонтаном, теперь у нас совершают омовение по ночам, когда меньше стреляют…

Только тут до меня дошло, что я принят за женщину и меня привели прямиком в женскую половину бань… Мне очень захотелось улизнуть, но было уже поздно, турчанка со словами: «Раздеться можно здесь, а после омовения я сама поухаживаю за ханум и умащу ее прекрасное тело благородными маслами» скрылась в клубах пара.

В помещении находилось пятнадцать-двадцать женщин разного возраста. Не обращая на меня никакого внимания, они расслабленно плескались в большом бассейне, томно возлежали на горячих каменных ложах, позволяя прислуге втирать в свою кожу какие-то пахучие масла и мази. Я сделал вид, что собираюсь раздеться, а сам, сдерживая буйное дыхание и стараясь унять сердцебиение, пожирал глазами открывшуюся мне пленительную картину бессознательного женского бесстыдства. Право же, я оказался благодарным зрителем!…

Особенно мое внимание привлекала высокая стройная красотка, чья точеная фигурка то и дело возникала перед моими глазами, словно поддразнивая меня. Ее гибкий стан заставлял вспомнить о молодой лани, высокие груди, больше походившие на фантастические молочно-белые плоды и увенчанные острыми коричневыми сосками, призывно подрагивали при каждом движении, которые были плавными и изящными, а осиная талия и холмы бедер казались такими совершенными, что вызвали бы буйный восторг даже у пресыщенных женской красотой ваятелей античности.

И все же приятного понемножку. Пора было и честь знать. Пока не вернулась из служебных помещений моя провожатая, я потихоньку, бочком двинулся к выходу. Выйти мне удалось без особого труда.

Оказавшись у того самого места, откуда я был «похищен» служительницей терм, я заметил, что по другую сторону от входа вдоль стены крадется какой-то оборванец. Я увидел, что он прошмыгнул мимо двери в бани, отошел чуть в сторону и, оглядевшись, быстро юркнул в какой-то павильон с полуразрушенным куполом. Подойдя ближе, я услышал знакомый голос господина барона. Так вот где он спрятался! Потихоньку, чтобы не привлечь к себе внимания, я последовал за оборванцем.

Пользуясь темнотой, мне удалось пробраться туда и не быть обнаруженным. Я юркнул за тюки, набитые каким-то тряпьем. Отсюда, с расстояния всего лишь в несколько метров, я мог хорошо разглядеть ярко освещенное помещение, где на коврах тонкой ручной работы возлежали мой враг и какой-то толстый янычар с красными, как у плотвы, глазами, и слышать все, о чем там говорилось. Первым делом я увидел оборванца, склонившегося в подобострастном поклоне. Он, судя по всему, выдавал себя за дервиша.

– Я все осмотрел вокруг, мой господин, – сказал дервиш.

– Кроме рослой женщины, никто здесь не появлялся. Женщина прошла в бани,.

«Смотри-ка, все же он меня заметил! Надо быть осторожней!»

– Хорошо, Ибрагим, ты свободен. Я запомню твою верную службу и отблагодарю за нее, не сомневайся.

– Мой отец служил вам честно. Еще с вашим отцом он участвовал в боях с иноземцами. Да воздаст Аллах истинным правоверным за их муки! Да покарает он неверных огнем и мечом!

– Иди, Ибрагим, иди! Я знаю, что ты надежный человек. Иди и следи за всеми, кто здесь ходит.

Ибрагим, пятясь, выскользнул из помещения и, не заметив меня, выскочил во двор.

– Мы встречаемся с тобой, барон, не впервые в этом благословенном приюте покоя и неги, – неожиданно перешел на немецкий рослый янычар.

– Да, слуга Великого. Но русские пушки достают уже и досюда.

– Они обстреливают весь город… Отдыхай, барон! На этом ковре ты можешь отведать настоящие восточные сладости. Все для твоей милости.

– Я не могу даже помышлять о еде, пока не выполню свой долг, – хмуро проворчал переодетый барон.

– В чем же он состоит? – спросил толстый турок.

– Я должен выполнить свое предназначение, но для этого необходимо нарушить естественный ход вещей…

– Как, барон?

– Ты ведь, Селим-паша, занимаешь высокое положение в турецкой армии?

– Еще бы, – хвастливо промолвил толстяк. – Я двухбунчужный паша! Меня ценит сам сиятельный сераскир Измаильский!…

– А как ты думаешь, брат, что скажет твой сераскир, если ему вдруг станет известно, что к безвременной кончине самого турецкого султана Абдул Хамида приложил руку некий Селим-паша?

– Как это может случиться? – беспечно спросил толстяк.

– Пути нашего великого господина неисповедимы. Всем хорошо известно, что султан, потрясенный падением Очакова и другими поражениями, уже подумывал о подписании мира с неверными. Так?

– Да…

– Но вместе с его смертью надежды на прекращение войны рухнули. А вот вступивший на престол двадцатидевятилетний Селим Третий не пожелал начинать свое правление с позорного мира. И поэтому война вспыхнула с новой силой… А кто подливал масло в огонь?

– Мы…

– Опять правильно! А кто убил старого султана? Каким ядом, кстати, воспользовался убийца?

– Моим фамильным ядом…

– Ну а если подробности об убийстве станут известны вашему трехбунчужному сераскиру?

– Нет, нет! Ты не сделаешь этого!… Хотя бы ради нашей давней дружбы!

– Конечно, не сделаю, если ты ради нашей давней дружбы уничтожишь еще и сераскира Измаильского,

– Что?!

– Да, брат! Это необходимо! Знай же, трехбунчужный собирается сдать Измаил русским без боя, а этого не желает наш великий господин…

– Яне пойду на это!…

– Горячишься, брат… Подумай как следует.

– Нет, нет и нет!

– Зря… Ну что же, найдутся другие дети сатаны, которые сделают это…

Я успел заметить, как в пиалу с чаем, стоявшую перед толстяком, упал какой-то черный шарик, ловко подброшенный туда бароном. Он растворился в жидкости моментально, не изменив обычного цвета и вкуса ароматного напитка.

– Допивай свой чай и расходимся, – сказал барон, пристально глядя в глаза янычару.

Тот каким-то подневольным движением схватил пиалу и отпил из нее. Тут же глаза его закатились, а все тело затряслось в судорогах. Это продолжалось не более минуты, после чего все кончилось, и Селим-паша взглянул помутневшими глазами на барона.

– Чего изволишь, повелитель? – спросил он.

– Я – сатана! – сказал барон. – Я твой великий господин. Я приказываю тебе, ничтожный, пойди в дом сераскира и убей его ударом кинжала в грудь!

– Я понимаю тебя, мой великий хозяин!

– Ты убьешь его вот этим кинжалом!

Барон вложил в руку двухбунчужного стилет. На его рукоятке я увидел знакомый символ – змея, опоясывающая солнце.

– Я убью его! – яростно прорычал толстяк и, сжимая рукоятку стилета, выскочил в сад.

– Не сомневаюсь в этом! – ухмыльнулся барон и безмятежно разлегся на коврах.

Я вышел вслед за одурманенным Селим-пашой на свежий воздух. Теперь я знал, что мне делать…"

* * *

Этот сон был еще ярче, чем предыдущие. Он выглядел настолько реальным, что возникал вопрос: а где же все-таки настоящая действительность – там или здесь, в моей двухкомнатной квартире? Я видел вновь перед собой шахматную доску. Рядом был еще кто-то.

Он стоял ко мне спиной, и я никак не мог осознать, имеет ли он определенную материальную форму или просто является сгустком тьмы. Это был мой враг. Он начал оборачиваться, и тут я проснулся в холодном поту. Часы показывали без четверти восемь. Аля спала, натянув простыню на голову и съежившись под одеялом. Она пошевелилась и проснулась…

Мы сидели и завтракали. Я без всякого аппетита жевал бутерброд с колбасой. По утрам я почти ничего не ем.

– Сегодня что-то случится, – каким-то неживым голосом произнесла Аля.

– Что случится?

– Что-то страшное.

– «Случилось страшное», как поется в телерекламе.

– Я чувствую, сегодня будет какая-то развязка клубку, который нас опутал.

– Если верить убийце, отправившему на тот свет-беднягу монаха, сегодня мой последний день. И нужно уже заботиться о поминках.

– Ты все еще никак не можешь поверить в то, что я тебе говорю.

– Во что-то могу поверить. То, что я видел в лаборатории, приходится воспринять как данность, но доверять всей чуши, которую вы с Димой мне наговорили… Нет, это слишком.

– Витя, сегодня правда твой последний день. И мой – тоже. И сейчас идут последние часы, когда мы еще можем как-то повлиять на обстановку. Дальше мы будем просто раздавлены.

– Ты такие вещи говоришь… Это тебе не карточные масти угадывать, тут замах шире нужен.

– Я говорю то, в чем уверена. – Аля со стуком поставила чашку с чаем на стол. Чашка треснула, и по скатерти начало расплываться коричневое пятно.

– Что ты от меня хочешь?

– Не знаю. Это можешь знать только ты. Я уверена, ты единственный, кто способен еще повернуть ситуацию.

– Может быть, ты и права, – вздохнул я. – Но я просто не знаю, что могу сделать. Понимаешь, не знаю,

– У тебя осталось еще немного времени, чтобы узнать это, дорогой.

– Тебя подвезти до работы?

– Не надо.

– Будешь ухолить, закрой дверь на два оборота, Ключ – на трюмо. До вечера.

– До вечера еще неизвестно, что произойдет…

Погода сошла с ума. Ветер крепчал, пригибая деревья, стуча сучьями по металлической крыше гаража. Я подсоединил дворники, отключил противоугонное устройство, снял с педали колоду, включил зажигание и вывел машину со двора.

Люди спешили по суетным утренним улицам на работу, ждали автобус, пригибались под порывами ветра, отворачивались от летящей в лицо пыли. До Чумазовки я добрался быстро. Еще за завтраком я понял, что упустил при обыске нечто существенное. Там должно быть что-то чрезвычайно важное, о чем говорил убийца.

«Снята вторая печать, – вспомнились мне слова бродяги. – Возьми в моем жилище гри…»

Он недоговорил. Я так и не узнал, что такое «гри». С какой стати убийца стал бы помогать мне? Не знаю, какие у него были соображения, но, по-моему, он все же хотел мне помочь. А о мотивах будем гадать потом… Если выживем.

Сантиметр за сантиметром я начал осматривать домик. Углы, половицы, подпол, чердак. Не забыл даже проверить, нет ли во дворе свежевзрыхленной земли.

То, что искал, я обнаружил под полом. Предмет, по форме и размером напоминающий портсигар, сделанный из какого-то гладкого, крепкого, блестящего металла, на котором не было ни одной царапины. По корпусу шла черная полоса и ряд разноцветных кнопочек. Я нажал на одну из них, и на поверхности «портсигара» появился разноцветный кристалл. Я дотронулся до него, но мои пальцы ощутили лишь пустоту. По-моему, кристалл был голографическим изображением.

– Еще один подарок с того света, – произнес я вслух. Вряд ли кто на Земле способен создать подобную вещь. Насколько я читал, технология голографических проекций пока не развита. Но дело даже не в этом. Я просто чувствовал чуждость этого предмета для нашего мира.

– Гри, – произнес я, пытаясь поймать ускользающую мысль. И тут на меня снизошло озарение. – Гризрак!

Это слово поднялось откуда-то из тьмы, пришло издалека. Я готов был поклясться, что когда-то очень хорошо знал его. И видел этот предмет не впервые. Он когда-то сыграл большую роль в моей жизни… В какой именно жизни? – вдруг как током пронзило меня… Я присел на расшатанный стул на кухне домика и попытался собраться с мыслями, вспомнить то, что должен был вспомнить и что закрыто от меня за семью печатями. И не смог.

Надо навестить преступника. Может быть, врачи привели его в чувство?

* * *

Городской медицинский центр был один из лучших в регионе. Сюда привозили больных из других областей в расчете на отличное оборудование и прекрасных специалистов. Оставив машину на стоянке, я прошел через парк с высокими липами, скрывавшими современные многоэтажные корпуса. В ординаторской реанимационного отделения напялил белый халат и в сопровождении завотделения – здоровенного, с волосатыми руками лысого детины – прошел в палату. Один из охранников, долговязый сержант, дремал на стуле. Второй, широкоплечий старшина, считал галок за окном, сидя на подоконнике. Увидев меня, он вскочил, вытянулся и отрапортовал:

– Товарищ майор, за время несения службы никаких происшествий.

– Угомонись. Вам же сказали, чтобы глаз не спускали с убийцы, а вы тут… отдыхаете!

Старшина ткнул в бок своего напарника, тот очнулся, непонимающе осматриваясь.

– Да куда же этот злыдень денется? – рассудительно произнес старшина. – Мы его наручниками к кровати пристегнули… Как трупешник валяется. Не шевелится даже.

– А вдруг придет в себя. Наручники же расстегнуть – плевое дело. В общем, еще раз такое увижу – пеняйте на себя.

– Орлы, – усмехнулся завотделением, обводя насмешливым взглядом милиционеров.

Рядом с кроватью больного стояла тумбочка с каким-то аппаратом, щупальца которого тянулись к неподвижному телу, а по экрану ползла зубчатая кривая. Грудь бродяги вздымалась ровно, на лице играл здоровый румянец, В целом выглядел он неплохо, если, конечно, не обращать внимания на такие мелочи, как полная неподвижность и бесчувственность к внешним раздражителям.

Я нагнулся, пощупал пульс больного. Ровный, наполненный. Я уже хотел отойти, как его рука дернулась и впилась мне в запястье с такой силой, что даже с моим кандидатством в мастера спорта по тяжелой атлетике пришлось бы попотеть, чтобы вырваться.

Неживым, глухим, будто доносящимся издалека голосом он произнес:

– Луна… сломает третью печать… Он придет на старое место и откроет… откроет дверь… Ты умрешь… Гризрак.

Я вздрогнул. Он повторил слово, которое недавно пришло мне в голову. Значит, оно вовсе не результат расшалившегося воображения.

Рука бродяги безжизненно упала на простыню, веки дрогнули. По лицу начала расплываться зеленоватая бледность. Завотделением бросился к нему, потом резко ударил по кнопке вызова сестры. Вскоре все закрутилось, замелькали белые халаты. Инъекции, непрямой массаж сердца.

– Пульс сто сорок, слабеет!… Пульс нитевидный, судорога! – кричал завотделением, давя на грудную клетку пациента. Он кинул на меня быстрый взгляд. – Да уйдите вы отсюда! – И опять медсестре:

– Готовьте шприц с адреналином…

Минут через десять завотделением вышел из палаты.

– Будет жить твой душегуб, господин сыщик, – ухмыльнулся он и хлопнул меня по плечу…

* * *

"Селим-паша нетвердой походкой хорошо подвыпившего человека, хотя Аллах и запрещает правоверным мусульманам употреблять спиртное, направлялся к центру города-крепости, – читал я очередную пожелтевшую страницу, – Мы (я шел за ним) миновали Западные ворота, прошли несколько узеньких улочек, где едва-едва могли разминуться два осла с поклажей, и наконец вышли к роскошному палаццо, который был воссоздан в стиле дворцов, некогда принадлежавших венецианским дожам. С трех сторон прекрасное строение оберегали рукотворные пруды и лишь с одной стороны – янычары из личной охраны грехбунчужного паши.

Бросив несколько слов стражникам, Селим-паша важно проследовал в сад и ступил на дорожку, ведущую к увитой плющом и диким виноградом арке. За ней он и скрылся. А мне не оставалось ничего другого, как быстро просеменить мимо усатых здоровяков и исчезнуть в ближайшем проулке.

Теперь только одна мысль владела мной: как проникнуть во дворец, в его внутренние апартаменты. 5 и сам не знаю, почему вдруг загорелся неистовым желанием предостеречь сераскира от убийцы, а затем уговорить его решиться на сдачу крепости без 5оя. Уж очень не хотелось мне видеть поле будущей битвы, усеянное телами убиенных солдат. В душе я все же не был военным человеком, для которого естественным состоянием является желание уничтожить врага. Я полагал, что всякому человеку свойственно искать компромисс, уходить от гибельного противостояния. А раз так, то всегда можно договориться с противником и с помощью мелких уступок выиграть в главном. Потому-то и предполагаля, наивный человек, что мне следует «открыть глаза» трехбунужному, поведать о том, что видел, и попросить рассудить здраво… Однако я даже не мог предположить, то далеко не все живущие под этим небом разделяет мои взгляды. Для некоторых большее значение имел сиюминутный успех, временная удача, реже – и спасение души на веки вечные и заслуженное блаженство не только на небесах, а еще здесь, на грешной земле.

В эту ночь я был хозяином в городе. Днем на здешних улицах не протолкнешься среди простолюдинов, – воинов, купцов, дервишей, имамов, муэдзинов и прочая и прочая, а вот теперь не было ни души. И все же обольщаться мыслью, что я нахожусь в полной безопасности, не приходилось. Время от времени издалека доносилось бряцанье оружия и топот ночных стражников. Стараясь не попадаться им на глаза, я быстро уходил с их дороги. Но однажды все же не уберегся и чуть было не стал жертвой каких-то оборванцев, прятавшихся в развалинах. Приняв меня за женщину, два разбойника понадеялись на легкую добычу, но просчитались. Одного я сбил с ног ударом рукоятки кинжала, а второй, видя недюжинную силу и проворство во владении оружием «женских ручек», испустил душераздирающий крик: «Ля-илля-гу-у!» – и быстро скрылся в каком-то подземном убежище. Естественно, я не стал его преследовать и постарался поскорее уйти подальше от опасного места.

Нападение бродяг вывело меня из душевного равновесия, напомнило, что я играю в опасную игру, ставка в которой моя собственная жизнь. Мое внимание привлек шум поблизости. Вскоре я приметил процессию из двадцати женщин, до смерти напуганных ночной темнотой, не столько идущих, сколько бегущих по направлению к палаццо, куда нужно было и мне. Что-то подтолкнуло меня к ним, и я неожиданно для себя очутился в самом центре женской толпы. И тут только понял, что это те самые милашки, которыми я совсем недавно любовался в банях. Из их разговоров я узнал, что женщины выражают недовольство отсутствием охраны. Одна из самых здравомыслящих пояснила остальным:

– Все защитники ислама сейчас находятся на крепостных стенах. Даже евнухов отправили туда. Говорят, что вот-вот должен начаться страшный бой и неверные пойдут на приступ…

– А если кто-нибудь задумает черное дело и похитит жен и наложниц Превосходительного? Тогда как? – пропищал тонкий язвительный голосок.

– Тогда мы сами сумеем за себя постоять! – храбро молвила старшая из женщин, и в лунном свете молнией сверкнуло лезвие кинжала, которым она устрашающе взмахнула.

Женщины были настолько возбуждены темнотой и собственными страхами, что не обратили на меня ровным счетом никакого внимания. Я уже радовался тому, что с их помощью легко проникну в дом местного военачальника, но тут вмешались стражники, охранявшие вход.

Один из них дважды пересчитал женщин по головам и, пожав плечами, обратился к начальнику стражи:

– Мой господин! В бани отправились двадцать газелей, а сейчас их на одну больше. Как быть?

– Одной больше, одной меньше… – зевнул тот и махнул рукой. – Чем больше газелей у нашего Превосходительного, тем больше ему удовольствий. Пропусти их!

Через несколько минут я уже осваивался на женской половине дома. На меня по-прежнему не обращали внимания, все готовили любимую жену трехбунчужного к ложу любви, а я молчаливо созерцал происходившее. Это не понравилось одной из служанок.

– Эй, дылда? – неожиданно обратилась она ко мне. – Что-то я тебя не припоминаю… Хоть бы здесь сняла покрывало!

Я тонким голоском прогнусавил что-то про свой зарок, данный самом Аллаху, не снимать чадру до тех пор, пока последнего неверного не покарает рука турецкого воина. Этого оказалось достаточно, чтобы успокоить служанку. Она сказала мне:

– Раз так, то отправляйся на мужскую половину и сообщи, что госпожа готова отойти ко сну…

– Уже бегу, – пропищал я и не торопясь отправился по уже знакомым ходам и переходам к выходу.

Мне опять повезло. Войдя в один из залов, я будто наткнулся на невидимую стену. Прямо передо мной, как вкопанный, набычившись и хмурясь, стоял Селим-паша. Его лицо налилось кровью, затуманенный взор устремился в какие-то неведомые дали. Он даже не посмотрел на меня, будто и я не существовал на свете. Он больше походил сейчас на раскрашенную статую. Мне даже стало как-то не по себе.

«Что же с ним сотворил этот барон? – подумал я. – Будто душу отнял. Стоит как чурбан, и не удивлюсь, если он выполнит волю барона. В голове не укладывается! Ну и возможности у этого негодяя!…» Я спрятался за длинной портьерой, на которой золотом по замше были вытканы игравшие в мяч ягуары. Я стоял теперь совсем недалеко от застывшего Селим-паши. Он даже голову не повернул в мою сторону.

Ждать пришлось недолго. Сначала мимо меня прошествовала толпа женщин, сопровождавших тонкую и грациозную хозяйку, направившуюся в свою опочивальню. Вскоре с другой стороны появился и сам надменный сераскир Измаила Айдос Мегмет, трехбун-чужный паша, окруженный телохранителями-тургау-зами с устрашающими физиономиями. Да, это был он, ошибиться невозможно. Насколько я разбирался в одеждах и обычаях этой страны – в зал входил хозяин дворца.

«Ну сейчас что-то произойдет», – со страхом подумал я и не ошибся.

Селим-паша, которому сераскир приветливо кивнул, оскалился, будто оборотень, готовящийся принять волчье обличье, затем выхватил стилет, врученный ему бароном, и со злобным нечеловеческим визгом, от которого кровь стыла в жилах, бросился на своего начальника и благодетеля.

Телохранители замерли от неожиданности, но уже через миг все-таки успели схватить его. Ну и хорошо – помощь моя не понадобилась…

Однако я рано радовался. Будто подталкиваемый мощной пружиной, толстяк рвался к сераскиру. Он рычал, брызгал пеной изо рта, выкатив глаза так, что они вот-вот должны были выскочить из орбит. Зрелище было жуткое и преотвратительное. И произошло нечто удивительное. Селим-паша тащил за собой двух огромных телохранителей, бессильных справиться с ним, и неумолимо продвигался к сераскиру, который, испуганно вытаращив глаза, пытался вжаться в стенку. Резкое движение – убийца стряхнул с себя тургаузов, навис над сераскиром, будто неотвратимое возмездие за грехи, и занес над его головой стилет. Хозяина дворца ждала неминуемая погибель, но тут раздался мой выстрел, эхо которого прокатилось по помещениям.

Мне показалось, что одного выстрела будет недостаточно, поскольку Селим-паша все же ударил свою жертву. Но тут уж сам сераскир проявил завидную прыть, сумев увернуться и отпрыгнуть в сторону. Селим-паша еще секунду постоял, а потом рухнул на пол.

Сераскир брезгливо отпихнул труп загнутым носком домашней туфли и тихо спросил:

– Кто стрелял?

Я выступил из-за портьеры.

– Кто ты, достойная женщина? Назови свое имя, и ты не сможешь упрекнуть Айдоса Мегмета в скупости и неблагодарности.

Я сбросил покрывало. Раздались возгласы; «О Аллах!», «Да это же мужчина!» Потом кто-то крикнул: «Русский лазутчик! Смерть ему! Смерть!»

Телохранители бросились ко мне с обнаженными саблями, но сераскир повелительным жестом остановил их:

– Стойте! Он спас мне жизнь, и я не могу ответить черной неблагодарностью, Я подумаю, как отблагодарить его. А пока… пока в зиндан.

Обозленные тургаузы схватили меня за руки, содрали женскую одежду и потащили на задний двор, где и бросили в большую яму, в дальнем углу которой лежал труп. Судьба моя, казалось, была предрешена.

Предутренние часы в глубокой яме оказались мучительными для моего тела, но не для духа. Меня бил озноб, холод сковывал все члены, но в душе, как это ни удивительно, воцарились покой и умиротворенность, каковые бывают ниспосланы человеку свыше после исполненного им долга и завершения земного пути.

Со страданиями тела мне удалось кое-как справиться, у своего несчастного бездыханного соседа я позаимствовал овчинную накидку, вывернул ее наизнанку и закутался в нее.

Мысли мои текли плавно. С одной стороны, я пытался осознать, что же произошло со мной, но, с другой стороны, наслаждаясь снизошедшей на меня умиротворенностью, постоянно впадал в отвлеченные рассуждения о вещах вечных и всеобъемлющих – что есть добро и зло, влияет ли на их оценки положение оценивающего и то, что благо для одного, то для других может стать отнюдь не благом. Мне припомнился на этот счет один из разговоров с Осиповским.

Тесная комната, за окном – мороз и снег, скрежет полозьев, ущербный месяц на темном звездном небе.

– Вспомните слова Бёме, – говорил Осиповский. во всем сущем есть противоречие, даже в Боге. Бог и дьявол есть две стороны одного явления.

– Ну а если взять утверждение англичанина Джоржа Беркли, что все идеи мира потенциально существуют в божественном уме, но реальное существование получают лишь в душе человека. И тогда получатся, что единственным полем сражения между добром и злом становится наш ум. Кто победит в этой борьбе – добро или зло, по большом счету неважно, ибо и в том и в другом случае человек ощущает себя одинаково правым, и нигде ему не найти ни подтверждения, ни опровержения этой истины. И мир, и Бог равнодушны и холодны.

– Ваша эрудиция, мой друг, растет, что является фактом похвальным, – усмехнулся Осиповский, который в тот вечер выглядел каким-то усталым и опустошенным. Он махнул рукой. – Хотите знать мое мнение? Все эти теории – пустая болтовня людей, забавляющихся ими словно картежной игрой. А суть проста – есть две пронизывающие мир силы: Добро и Зло, сила созидания и сила разрушения. Они – как в душах наших, так и в каждой молекуле. Это, друг мой, не предположение – это знание. А философия нужна лишь для того, чтобы разум человека покинул тесные стены обыденности и мелких забот и честно решил для тебя, чему и кому он должен служить…

Добро и зло, созидание и разрушение, Свет и Тьма – так все просто! Ну а если подойти с этими мерками к конкретной ситуации, хотя бы к той, в которой я сейчас оказался? К тем людям, с которыми я столкнулся i в действиях которых ничего не мог понять? Ну конечно, я служу добру, мои противники – злу. Ну а если они считают иначе и думают, что к добру и благу нацелены именно они, а я ничего не понимаю и только мешаю им? Ведь я же не знаю их истинных целей, что за Великий, которому они служат? Где же тот арбитр, который нас рассудит?

Скорее всего в этом мне уже не разобраться, поскольку жить оставалось совсем недолго. Хотя… Глупости, ничего мне османы не сделают. Я же как-никак спаситель самого сераскира. Должно же у них быть чувство благодарности…

Потом мне вспомнились слова кривоногого барона о каком-то узле, связанном с именем русского князя. Именно ради смерти этого князя посылал своего помощника барон, но тот, к счастью, не смог выполнить задание. Интересно, кто же все-таки этот князь? В голову приходило несколько сиятельных имен, но кому отдать предпочтение? Ведь жертва была выбрана исходя из какого-то извращенного и таинственного хода мыслей, и логика тут ничем не могла помочь. Но кто бы это ни был, все равно приятно ощущать себя спасителем одной из столь важных особ. К сожалению, спасенная жертва никогда не узнает о том, кому она обязана жизнью.

Минули остаток ночи и следующий день. Хорошо еще, что мои мучители догадались утащить труп, кинули мне теплую дерюгу, накормили какой-то жидкой дрянью. Несмотря на голод, я смог съесть лишь немного. К вечеру спокойствие в моей душе сменилось злостью, потом отчаянием, потом каким-то отупением.

Когда я задремал, то приснился мне престранный сон. Конечно, ничего из приснившегося в действительности не происходило, но картина отличалась стройностью и последовательностью.

… Роскошные апартаменты в Яссах. Бал в доме князя Потемкина Таврического. Горит множество свечей. Вальсирующие пары, кажется, вовсе и не ступают по паркету, а плывут по воздуху, так плавно скользят в Еще ноги партнеров.

Издали мне показали Самого. Григорий Александрович в генерал-фельдмаршальском мундире сидел за столиком и играл в карты. Рядом с ним суетилась маленькая невзрачная личность, пытавшаяся во всем служить великому человеку. Тип этот подавал Потемкину карту из колоды, льстиво подносил табакерку или стакан с вином. Но насколько подобострастен он был отношении князя, настолько же небрежен в обращении с остальными игроками.

– Это сам господин Бергсон, – услышал я восхищенный шепот за своей спиной. – Видите, видите, как благоволит к нему его превосходительство? Я вспомнил, что приглашен на бал в качестве гостя князя. Я приехал в Яссы всего на несколько дней для того, чтобы заключить договор со ставкой командующего на поставку армии новых контрмин моей конструкции. Тогда же и воспоследовало это приглашение.

Григорию Александровичу надоели знаки внимания, оказываемые со стороны Бергсона, неожиданно он бросил карты на стол и небрежно сказал:

– Как жарко! Пойдем купаться.

Вместе с другими гостями я отправился в летний сад резиденции князя. Впереди я видел все того же Бергсона, козликом скакавшего вокруг своего могущественного покровителя.

– Где же мы станем раздеваться? – спросил Бергсон, преданно заглядывая в глаза князя и поглаживая накладку на залысинах лобной части головы.

– А зачем нам раздеваться? Пойдет и так, – ответил князь и прямо как был в парадном облачении вошел в воду пруда.

Бергсон было отстал, но его подхватили под белы и, заведя на глубину, окунули в воду прямо в вицмундире. И окунали до тех пор, пока вода не смыла с его головы волосяную накладку.

После купания князь переоделся во все сухое, а вот Бергсон за неимением смены платья вынужден был танцевать в мокрой одежде, служа всеобщим посмешищем. Мелким бесом прыгал он в центре залы, а вокруг него водили хоровод царедворцы. Над лысиной Бергсона торчком стояли волосяные рожки…

Очнулся я от шума и сдавленного вскрика, как я понял, предсмертного. Тело охранника сверху упало прямо к моим ногам. Его горло было аккуратно перерезано от уха до уха. Я поднял глаза и тоже вскрикнул. В узкой горловине ямы показался силуэт… Бог мой, ну вылитый Бергсон из моего сна. Даже рожки есть, Я ущипнул себя за руку, чтобы убедиться, не продолжается ли мой сон наяву. Похоже, в гости ко мне заявился сам сатана!

– Тебе хорошо здесь, убогий? – раздался сверху знакомый голос.

Ох, да это же кривоногий барон! Я даже почувствовал некоторое облегчение. По крайней мере все ясно без какой-то там чертовщины.

– Лучше не бывает, – буркнул я.

– Я рад. Тебе будет еще лучше! Этой ночи тебе не пережить. К сожалению, смерть твоя будет легкой, и я не смогу насладиться видом твоих мучений. Ты умрешь быстро, а это непорядок. Но ты все равно умрешь. Ведь ты посмел встать на моем пути.

– Кто ты таков? Какому государю служишь?

– Государю? – захохотал барон. – Неужели ты думаешь, что я способен служить и являть чудеса изворотливости и смелости ради какого-то чахоточного придурка в короне, каковой вполне серьезно считает, что правит этим миром? Ты глупее, чем мне казалось. Я с теми, кто действительно правит миром. Я – один из тех, кто им правит. И я стану одним из первых, кто правит им!

– Так кому же все-таки ты служишь? Кто такой ваш Великий?

– И это ты слышал… У тебя острый слух, и он значительно укоротит твою жизнь.

О моей смерти барон говорил как о вопросе предрешенном, и мне оставалось лишь тянуть время, надев на помощь стражников.

– Великий – это тот, чья тень простирается над всем сущим, по чьей воле падают звезды и тонут континенты. Он – ум, сила, он – энергия, питающая наши стремления. Он – мощь, но не слабость и благодушие.

– Сатана, – прошептал я.

– Сатана. Верховный демон Тьмы! Люцифер, Вельзевул – каких только имен не придумал для него человек. Тебе, который считает, что поклонение Иисусу, жалкому сыну человеческому, есть цель жизни, не понять никогда, каково ощущение власти истинной силы, истинное, не скованное ничем блаженство тьмы. Равно как не понимаете вы, жалкие слюнтяи, что все обречены. И обречены не на царство Христово, как ют ваши ложные и глупые проповедники, погрязшие мелких страстях, а на великое царство Антихристово, царство великой, всепоглощающей тени и не менее великой, карающей и возвышающей ночи.

– Сатанисты! Бог ты мой…

Я перекрестился, но на миг мне стало даже смешно, я позабыл, где и в каком положении нахожусь. Ну конечно, сатанисты. Горстка помешанных, служащих дьяволу и нарочито коверкающих все обряды. Ущербные, перепуганные людишки, прячущиеся от всего мира и лишь во тьме укрытий ощущающие свою мнимую силу. Такой жалкий культ и такое самомнение! властители мира! Дурак набитый, вот кто этот барон!

– Можно сказать, что ты прав, – самодовольно проговорил мой противник.

– Тогда вы занялись не своим делом. Ваша работа – чертить пентаграммы, плевать на иконы и растирать в порошок сушеные жабьи ножки, – не удержался я, хотя ирония в моем положении вряд ли была уместна.

Я думал, что барон после таких слов придет в неистовство, но он только рассмеялся:

– Хорошо иметь дело с людишками, чей разум жалок и плутает во мраке. Неужели ты думаешь, что власть Великого действительно слаба?

Эти слова были произнесены так, что у меня перехватило дыхание. Я будто заглянул в бездонный колодец. – Твое время истекло.

Он приблизился к отверстию, собираясь проникнуть внутрь, но тут послышался шум, Барон оглянулся, прорычал себе под нос какое-то ругательство, выхватил пистолет и навел его на меня. Я откатился в сторону, уйдя из-под прицела. Затем послышался топот убегающего человека, К яме подходила стража сераскира Измаильского…"

* * *

Отъехав от медицинского центра, я остановил машину у городского парка. Там было пустынно. Хлопнув дверцей, я подошел к ажурной беседке, стоящей здесь еще с тех времен, когда это место являлось богатыми помещичьими угодьями, оперся о перила. Город был передо мной как на ладони. На меня нахлынул поток неясных чувств. На мигя отдался на его волю. Ветер все крепчал. Низкие тучи с бешеной скоростью неслись по серому небу. И тогда я ощутил, как нарастает ЗЛО, вырывается из тесных оков. На миг мне показалось, что огромный смерч засасывает в себя весь город…

Я обессиленно упал на сиденье «Жигулей», провел ладонью по лбу. Ладно, очнись. Не майся дурью, надо работать… Я связался по рации с дежурным по городу услышал:

– «Буран» (это позывной дежурного по городу) вызывает АП-ЗиАП-8. Срочно. Восьмой микрорайон, Рылеева, восемнадцать. Вооруженное сопротивление, блокировать район со стороны Чкаловской и Шереметьевской.

– АП-3 понял.

– АП-8 выдвигается.

– «Буран», ответь «Астре-1», – произнес я в микрофон. – Ответь «Астре-1».

– Говорите, «Астра-1». «Буран» на связи.

– Что случилось в восьмом микрорайоне?

– Какой-то псих зарубил топором сожительницу, забаррикадировался с охотничьим ружьем и открыл стрельбу. Район блокируется. Группу спецназа я направил.

– Понял. Двигаюсь туда.

Я со стуком поставил магнитную красную мигалку на крышу машины. Поехали! Восьмой микрорайон – то другой конец города. Быстрее будет по набережной – там почти нет светофоров…

Через пятнадцать минут я вырулил с набережной у кинотеатра «Орион». Вот и нужный микрорайон. Улица Рылеева передо мной. Крошечные наделы земли с деревянными и кирпичными домами. Новостройки сюда еще не добрались, и, наверное, уже не доберутся. Ого сейчас что строит?.. На улице стояло несколько автомашин: милицейские «уазики», «Жигули», «скорая помощь». Я выскочил из машины.

Крутом сновали санитары, сотрудники милиции. У столба курил Семеныч. Зеленый бронежилет делал то еще крупнее, в руке он держал шлем с пуленепробиваемым забралом. На плече висел короткоствольный автомат АКС-74У.

– Ну как, Семеныч?

– Нормально, Виктор Иванович. Взяли мы его. Бабу он свою намертво уложил… Потом ворвался к соседям и ранил еще двоих. Там и забаррикадировался с мешком патронов. Мы двенадцать выстрелов насчитали, которые он по нам сделал. Пока ружье перезаряжал, Сережа Шипунов и Вася Матюхин его через окно взяли. Живым.

– Пошли, поглядим на этого «вольного стрелка».

Он забился в угол спецназовского «пазика» – татуированный, с литыми мышцами бык. Разорванная рубаха открывала мощную волосатую грудь. Руки в наручниках были заведены за спину. Я подсел к нему.

– Ты чего так разгулялся?

– С-суки, жалко из вас никого не замочил, – зашипел он и поднял на меня абсолютно пустые глаза со зрачками, превратившимися в черные точки. И вдруг в его глазах промелькнула какая-то алая искра. – У, гад!… Ты-то мне и нужен был. Тебе моя пуля предназначалась. Опоздал ты, лягавый. На свое счастье опоздал.

Что-то безумное было в нем. У меня возникло ощущение, что передо мной не человек, а кукла. Зомби, ведомый черной волей. Вопрос только чьей.

– Ну ничего, падла, все равно тебе каюк!

– Сволочь, – Семеныч поочередно врезал правой и левой ладонями негодяю по ушам, и тот полетел на пол автобуса. – На, тебе, поганец! – Затем командир спецназа звезданул бандита по ребрам тяжелым башмаком.

– Оставь его, – сказал я.

– Надо было этого подонка грохнуть на месте, – сквозь зубы процедил Семеныч.

Мне стало худо. А ведь правда – не загляни я в медицинский центр, наверняка успел бы к основной части программы, и, вполне возможно, его пуля нашла бы меня.

Я отдал соответствующие распоряжения и отправился домой дочитывать рукопись Курнакова…

* * *

"Янычар было четверо. Представляю, что они почувствовали, когда увидели распростертый на земле труп одного из охранников. Второй лежал внизу, рядом со мной. Размахивая руками, янычары сбивчиво и торопливо загалдели, перемежая ругательства с взываниями к Аллаху. Наконец сообразив, что охранников убил все-таки не я, они несколько успокоились.

Высокий начальник обшарил карманы убитого, но ничего в них не нашел. Он нагнулся над ямой и приказал:

– Вылезай, собака!

– Я не могу сам выбраться. А собака – это ты! – с вызовом воскликнул я и, видя, как высокий хватается за оружие, усмехнулся. – Ну давай, давай, убей меня, облезлый шакал. Убей того, кто спас жизнь сераскиру, и ты почувствуешь, как пахнет твое мясо, поджаренное палачом.

Янычар зло сплюнул, потом крикнул:

– Ты ошибаешься, пес! Не мне сегодня гореть… Они вытащили меня из ямы и поволокли к дворцу. Рослый янычар собирался наградить меня пинком, потом остановился, предложив:

– А может, зарубим его? Скажем, что пытался бежать и на наших глазах убил тех двоих…

– Проницательный паша не поверит этим сказкам. Русский прав – сераскир за него спустит с нас шкуру.

Вскоре я очутился в подвале с низким потолком. Там жарко горел огонь в открытом очаге, повсюду висели какие-то странные крючья, устрашающего вида. Я поглядел на троих полуголых турок мощного телосложения с лоснящимися от пота тупыми физиономиями и подумал, что угодил к древнегреческому богу Гефесту, в его собственную кузню. Но это было что-то совсем другое. Меня цепями приковали в самом дальнем углу. Только после этого янычары ушли, а трое «кузнецов» принялись раздувать и без того жаркий огонь и калить на нем здоровенные щипцы, звездчатые молоточки и какие-то тонкие прутья.

Не прошло и пяти минут, как янычары вернулись, притащив чуть ли не волоком двух русских пленников в оборванном обмундировании. Их повесили у самого огня и… Только тут до меня дошло, что я нахожусь в пыточной камере и что эти двое несчастных сейчас будут замучены до смерти прямо у меня на глазах. О себе думать в тот момент я даже не посмел…

Раздался страшный утробный крик боли, и запахло горелым мясом. Я крепче зажмурил глаза, но уши заткнуть не мог…

– Молчи, браток! Откуси язык, но молчи! Пусть эти ироды не услышат от нас ни слова! – сквозь стон кричал один солдат другому.

Сколько продолжалась пытка, не могу сказать, ибо на какое-то время мое сознание угасло и я очнулся только тогда, когда стало очень тихо. Открыв глаза, я покосился на то место, где только что корчились тела пленных. Но там уже никого не было. Только лужицы дымящейся крови говорили о совершенном здесь изуверстве.

Палачи отдыхали, наслаждаясь холодным щербетом и попыхивая сладковатым дымком из одного на всех кальяна. Наконец, пожилой палач что-то тихо сказал самому молодому из своих подручных и указал на меня корявым пальцем. Молодой быстро вскочил на ноги и направился в мою сторону, прихватив по дороге раскаленный докрасна металлический прут. Мне показалось, что шел он ко мне очень неторопливо, какой-то скользящей походкой. Время замедлилось, сжалось до мельчайшей пылинки. Я почувствовал, как путешествует по телу мое собственное сердце, опустившись сначала в пятки, а потом, поднявшись до самого горла, где оно и застряло так, что я не мог даже продохнуть.

Подручный палача бесстрастно поднял руку с прутом и нацелился бесчувственными рыбьими глазами на мою грудь. Я ощутил обжигающее дыхание огня, раскаленный металл был уже в вершке от моей трепещущей плоти, как вдруг подручный палача издал удивленный вскрик-всхлип, выронил прут и повернулся ко мне спиной. И тут я увидел нечто, заставившее мои глаза округлиться от удивления. Из спины подручного торчала рукоятка метательного ножа, украшенная перламутром,

– Я же приказал не применять к нему пыток! – прогремел голос трехбунчужного паши. – Этот человек спас мне жизнь и потому умрет легкой смертью, но не сейчас…

Телохранители паши подхватили меня под руки, сорвали цепи и потащили куда-то вверх по лестнице. Они оставили меня в каком-то странном узком помещении. Сверху обрушились потоки воды. Вскоре она затопила пол под ногами, затем стала доходить мне до пояса, плеч, шеи… Я уже распрощался с жизнью, как вдруг вода схлынула в какое-то отверстие, открывшееся внизу. В комнату втиснулся один из здоровяков-телохранителей и бросил мне большое махровое полотенце и чистый персидский халат.

– Вытрись и оденься, – сказал турок и отошел в сторону, встав там со скрещенными на груди руками. Я исполнил то, что от меня требовали.

– Тебя приглашает сам превосходительный…

Не прошло и минуты, как я уже восседал на ковре тонкой ручной работы, а возле меня стояли блюда с различными кушаньями. Напротив на мягких подушках сидел сам трехбунчужный. Он приглашающим жестом обвел рукой импровизированный стол и произнес:

– Все для тебя, мой спаситель. Дважды приглашать ему не пришлось, аппетит у меня после всего пережитого проснулся просто зверский.

– Хорошо быть молодым и полным жизни! – покачал головой паша, наблюдая за мной.

Когда я заморил червячка, паша хлопнул в ладоши, и в комнату впорхнули полуобнаженные красотки.

– Танцуйте перед моим гостем! – приказал он.

Я сразу же приметил ту девушку, которая чуть было не распознала во мне чужака. К тому же я видел красавицу еще раньше, в банях, хорошо запомнив ее гибкий стан. А как она танцевала! Я не мог отвести от нее восхищенных глаз. Увидеть такое хотя бы раз – и умереть, о большем я и не мечтал. Однако с небес на землю меня вернул голос паши.

– Зачем ты спас меня? – спросил он.

– Хотел предотвратить бесчестное убийство. Его собирались совершить слуги врага рода человеческого. И я нашел в себе силы встать на их пути, поднявшись над мелочными чувствами, которые заставляют моих соплеменников и твоих воинов уничтожать друг друга, – ответил я, с трудом отводя взгляд от красотки. – Нам надо объединиться для совместной борьбы с нашим общим врагом…

– И кто же он?

– Не знаю, как называете его вы, мусульмане. Мы же, православные, называем его сатаной.

– По нашим понятиям, это шайтан… Пожалуй, я смогу сохранить тебе жизнь, неверный, если ты примешь мусульманство и станешь честно служить мне.

– Я уже служу верой и правдой своему Отечеству, – ответил я. – И потом, я слишком увлечен философией…

– Философы – мудрецы, – перебил меня трехбунчужный. – Я их уважаю. Еще Ибн-Сина в начале нашего тысячелетия считал, что высшая цель человеческого бытия заключается в познании «деятельного разума», который порождает также и бессмертные человеческие души. Достойная цель жизни!

– Совершенно верно! Но, если ты помнишь, был и другой мудрец Ибн-Рошд, который сумел переспорить многих собратьев по перу. Он обосновал превосходство разума над верой и доказал не правомочность богословов заниматься философскими проблемами.

– За что и был навечно проклят мусульманской, а заодно и вашей, христианской, религиозной мыслью! А его учение до сих пор искореняется огнем и мечом!

– Значит, Ибн-Рошд был прав, когда призывал философов не разглашать свои учения перед «широкой публикой», прозревая то, что слишком большие знания могут разрушить религиозные убеждения и повредить здоровью и самой жизни их носителям.

Сираскир помолчал, обдумывая мой ответ, а затем спросил:

– Так что же я могу сделать для тебя, скажи.

– Сдать крепость русским без боя, – тихо проговорил я.

– Что?! Да как ты смеешь просить меня об этом?! Никогда не бывать такому святотатству, скорее небо обрушится в Дунай, чем я сдам Измаил!

– Этого и добиваются слуги дьявола, – проговорил я. – Они желают истребить и турок, и русских под стенами твоей крепости. Так зачем же исполнять их прихоти и потакать их злобным начинаниям?

– Мы с тобой, неверный, по-разному понимаем деяния, как ты назвал, «врага рода человеческого». Мы, мусульмане, считаем, что все в этом подлунном мире есть промысел Аллаха. Плохое и хорошее. Как я могу перечить воле Аллаха? Нет, я никогда не сдам Измаил, не говори мне больше об этом! Не порть последние часы своей жизни. Об этом все. Теперь другое. Скажи, тебе по нраву вот эта девушка? Да? Тогда она твоя. На эту ночь. И знай, что на рассвете тебя расстреляют. Это все, что я могу для тебя сделать.

Меня оставили наедине с красоткой, которую я страстно возжелал, а до рассвета оставалось еще целых два часа!

Красавица измучила меня настолько, что я и сам не заметил, как заснул. По-видимому, сказалось и то, что до этой ночи пришлось мне многое увидеть и пережить. А как известно (у всякого человека есть свой предел возможностей, выше которого не прыгнешь.

Проснулся я уже тогда, когда рядом со мной на ложе любви никого не было. Мое время вышло, с ним кончалась и жизнь…

Глянув в окно, я убедился, что рассвет уже наступил, и подивился тому, что за мной никто не приходит. И тут только до моего все еще затуманенного сном сознания дошло, что разбудил меня нескончаемый и непрерывный грохот канонады и разрывы артиллерийских снарядов в саду. За дверью раздалась гортанная команда, которая мне все разом объяснила: «Неверные пошли на приступ… Все на стены! Так повелел пресветлый паша!»

«Пора искать пути к спасению! – подумалось мне. Быстро одевшись, я бросился к двери, но за нею послышались отдаленное бряцанье оружия и топот приближающихся шагов. – Сераскир верен своему слову! Это идут за мной, чтобы отвести на казнь…»

Я подбежал к окну, но оно было слишком узким для меня. В самый последний момент, перед тем, как двери распахнулись, я неожиданно для себя подскочил к одной из уходящих к потолку мраморных колонн. Отчаяние придало мне силы, и я каким-то чудом сумел вскарабкаться наверх, где и устроился, усевшись на металлических цепях, поддерживающих огромные светильники. Тут-то в опочивальню и ворвались обозленные тургаузы. В первый момент они остолбенело взирали на пустое ложе, а потом принялись топтать и крушить все, что им подвертывалось под руку. Обстановка «алькова» была уничтожена мгновенно, но это не успокоило палачей. Несолоно хлебавши, они бросились разыскивать меня в других помещениях. Теперь настало время попытаться ускользнуть из западни. Двери остались распахнутыми, охраны на месте не оказалось…

Выбравшись в сад, я сразу же заметил высокие тюрбаны стражников у единственного входа в палаццо. Туда мне путь был заказан. Недолго думая, я обежал дворец и, очутившись с тыльной его стороны, огляделся. Совсем рядом рябила от утреннего ветерка поверхность зеленевшего пруда. Зябко поводя плечами, я вошел в воду и поплыл к противоположному берегу. Через пять минут я уже ощутил ногами дно и вышел из воды.

Удивительно, но многочисленные купания в холодной воде за последние дни не привели меня к простуде, а лишь родили во мне стойкое отвращение ко всякому холоду вообще. Я с удовольствием представил, что, когда все кончится, стану бесстыдно изнежен и привередлив. Жар очага, теплое вино, ох как это здорово!… Но мечты, мечты… Сейчас я был мокр, меня бил озноб, и я опять должен был скрываться, бежать. Но куда? Думал я над этим вопросом недолго. Единственный путь к спасению – подземный ход около кладбища. При моей зрительной памяти найти туда дорогу не составит труда.

Город был охвачен паникой. Воины и мирные жители метались по улочкам от падающих неумолимо и жестоко пушечных ядер. Убогие домишки разлетались, поднимая столбы пыли, пылали пожары. Крики, женские причитания, стоны раненых дополняли общую картину хаоса и ужаса. Мне стало совсем дурно. В этот момент будто молния пронзила меня – четко и ясно осознал я дьявольскую суть войны. Мне даже померещилось недоброе, всепроницающее око над крепостью, наслаждающееся плодами трудов своих не праведных.

– Будь ты проклят! – Я поднялся во весь рост и погрозил кому-то кулаком.

Мне показалось, что в ответ я слышу дьявольский хохот. Но это, конечно же, был рев орудий, слившийся с криками идущих на приступ войск.

Между тем нельзя было терять ни секунды. Мало того, что за мной могла быть снаряжена погоня, вдобавок к этому в суматохе я мог пасть как от рук турок, так и русских. Ибо и те и другие с равным успехом могли принять меня, человека странного вида, за врага.

Бежал я сломя голову, и, хотя дыхание перехватывало, а сердце выскакивало из груди, я все-таки почувствовал опасность и успел упасть на землю и прикрыть голову руками. Рядом со мной взорвался пороховой склад, и я едва не был погребен под обломками рухнувшего дома…

Вот и мечеть со снесенным ядром полумесяцем, кладбище. Здесь было пусто, и место оказалось спрятанным от любопытных глаз. Я прислонился к надгробью и попытался отдышаться. Спасен! Еще немного – и весь этот кошмар останется позади. Потом будут долгие объяснения с начальством, удивление, недоверие, усмешки за спиной – мол, инженер с ума спятил. Главное, я выберусь отсюда…

Я успел нырнуть за надгробье и поэтому остался незамеченным. Спасло меня все то же чутье на опасность и чувство самосохранения, пробудившееся в полной мере за последние дни. Две фигуры появились со стороны подземного хода. Я с ужасом понял, что эти двое – мои «заклятые друзья», которых мне хотелось сейчас видеть меньше всего. Кривоногий барон и лже-Никитин, облаченные в одеяния янычар; за их поясами торчали ятаганы. Лица их были хмурыми и даже злыми. Они остановились в нескольких метрах от надгробия, за которым прятался человек, доставивший им столько неприятностей…

До меня доносились лишь обрывки фраз, и я не мог составить себе четкое представление о предмете их разговора.

Неожиданно лже-Никитин гордо выпрямился и громко произнес:

– Ты уже совершил страшный проступок – непослушание. Я не волен решать это, но Мудрые в таких случаях непреклонны – ты призываешь к себе смерть. Серую смерть. Слышало ней? Конечно, слышал, но чтобы понять что ЭТО, нужно расстаться со своей бренной оболочкой. Ха, я не завидую тебе, Массаус! Мне тебя даже жаль.

– Магистр, твой ум слишком узок для порученного тебе задания. В случае удачи я войду во вторые врата. Я все продумал, брат, и в дураках можешь оказаться ты.

– О, Массаус, если бы твои познания о вещах скрытых равнялись твоей самоуверенности, тебе не было бы равных. Но… ты умрешь, если сделаешь то, что вознамерился. Умрешь и уйдешь в большой, тяжкий путь серой смерти.

– Не грози попусту.

– Я помешаю тебе сделать то, что ты задумал, Массаус. А о вторых вратах забудь. Они не для тебя.

Мне показалось, что барон ввергнут в сомнения и готов идти на попятную. Он о чем-то напряженно размышлял, а потом отпрянул и, пораженный какой-то своей мыслью, воскликнул:

– Я все понял, Магистр! Я все понял!

– Я рад этому.

Из моего убежища было видно, что произошло дальше. Барон выхватил ятаган и со всей силы рубанул по шее Магистра. От такого удара голова бедняги неминуемо должна была слететь с плеч. Но Магистр стремительно согнулся и отскочил в сторону. Он выхватил свое оружие, и теперь противники стояли друг против друга на изготовке. Будто сам дьявол вселился в них, так они были страшны. Казалось, что сейчас между ними проскочит искра и все запылает вокруг адским огнем. Мне довелось видеть несколько схваток, но нигде не было такого ощущение мощи и ужаса, как здесь. Злая энергия исходила от этих двух фигур,

Рубились они ожесточенно и безжалостно, владея оружием виртуозно, и мастерство их было равным, удары парировались или рубили пустоту. Лишь несколько незначительных царапин оставили противники на теле друг друга. Но постепенно барон начал теснить Магистра, все больше приближаясь к тому надгробию, за которым я прятался. И тут барон изловчился и со всей силы ударил противника плашмя ятаганом по голове. Тот упал, тогда барон занес свое страшное оружие над головой поверженного врага, картинно воскликнув:

– Пришел твой час! Умри, грязный паук!

Он, видимо, хотел полюбоваться собой, а зря…

Зачем я это сделал? Понятия не имею. За последние дни я стал совершенно другим человеком. Теперь в трудную минуту мне не нужно было просчитывать и взвешивать все «за» и «против». Решение пришло само, будто извне явившееся знание озарило меня: «Надо именно так!»

Движимый этим импульсом, я выскочил из укрытия и изо всей силы пнул барона ногой. Он отлетел на несколько шагов и удивленно воззрился на меня. Выигранного мгновения хватило, чтобы Магистр вскочил на ноги и ринулся на своего бывшего соратника, а ныне смертного врага Ятаган вылетел из рук барона и звякнул о камень Но докончить дело не удалось. Барон весьма проворно бросился наутек, подхватив по пути свое оружие

Лже-Никитин прислонился к надгробию, не в силах двинуться, потом взглянул на меня. Я уже решил было броситься прочь, но он властно прикрикнул!

– Стоять!

Он выдернул из-за пояса пистолет, которым не успел воспользоваться в драке, и…"

* * *

День выдался просто безумный. Я такого не припомню за все годы работы. Произошло еще два убийства: наркоманы в притоне до смерти забили своего товарища, приняв его за стукача; муж спьяну выбросил тоже пьяную жену с четырнадцатого этажа и к приезду патрульной машины повесился. На аккумуляторном заводе рванул котел, несколько человек находились в тяжелом состоянии. Молоковоз на Северном шоссе врезался в пригородный автобус. Взорван кооперативный ларек – слава Богу, без жертв. О мелких вспышках насилия и говорить не приходится – с утра мордобой, пьяное выяснение отношений. Все сорвалось с рельс. Город летел прямиком в преисподнюю.

Я едва успевал давать указания, выслушивать отчеты, читать рапорта оперативников. Несколько раз меня вызывал Пиль. Его донимали звонками из Москвы по поводу Вампира. Завтра прилетают старший оперуполномоченный по особо важным делам из ГУУР

И еще один «важняк» из прокуратуры России по фамилии Никаноров. Утром их надо будет встретить в аэропорту. Завтра…, Наступит ли оно для меня?

Ветер разогнал к вечеру тучи. На небо выползла большая, налитая отвратительной желтизной луна. Коридоры управления опустели. Большие часы со звоном (наследие еще со времен НКВД) отбили двенадцать раз. Все, пора что-то решать. Полная луна уже овладела этим миром

Я отпер несгораемый шкаф. Так, «Макаров» в сторону Двадцатизарядный «стечкин» – надежный, мощный – подойдет. В кобуру его под мышку. Все, поехали.

Машина застряла намертво. Похоже, где-то прорвало трубу и колеса тонули в грязи. Чем больше я давил на газ, тем глубже мои «Жигули» врастали в землю… Время! Я выскочил из машины, с размаху хлопнул дверью. До цели – метров двести – триста. Вперед!

Ветер достиг ураганной силы и буквально валил с ног. Чувство близости смертельной опасности росло. Пришла мысль, что надо было кого-нибудь взять с собой… Ерунда! Ни один спецназ мне сейчас не поможет, тут идет какой-то иной счет. Я должен что-то сделать сам. Я один могу это сделать, так сказала Аля. Вот только что сделать? А, разберемся. Вперед!

Ботинок утонул в луже, я споткнулся, запыхался, карабкаясь по склону. Колючие кусты цеплялись за куртку и брюки. Быстрее!

Я вывалился из кустов, до крови расцарапав колючками руку. Поздно!

«Бульник» от меня находился метрах в двадцати.

– Стой! – не своим голосом закричал я.

Как медленно я двигаюсь. И как мне не хватает времени. На бегу выхватываю «стечкина». Снять с предохранителя, передернуть затвор… Почему я не сделал этого раньше? Драгоценные секунды уходят.

Хорошо, что убийца медлит. Стоит перед «бульником» спиной ко мне. Я вижу его ясно. Он освещен луной, но кажется, что и сама его фигура излучает свет. Сквозь вой ветра доносятся каркающие обрывки слов незнакомого языка. В его руке нож. Рука вздымается вверх…

– Остановись! – кричу я.

…и начинает стремительное движение вниз. Я стреляю навскидку. И попадаю. Мне везет. Удар в плечо отбрасывает его в сторону, но нож все равно успевает достичь цели… Почти достигает.

Нож был нацелен в горло лежащей на «бульнике»… Але! Лезвие лишь пропороло ей руку. От грохота выстрела и от боли она очнулась, вскрикнула и скатилась на землю. Человек с ножом попытался схватить ее снова, но она, вскочив на ноги, бросилась наутек. Я опять выстрелил по человеку с ножом, но на этот раз промахнулся. Только после третьего выстрела убийца удосужился повернуться ко мне лицом. У меня перехватило дыхание. В четвертый раз я не смог нажать на спусковой крючок.

– Ты опоздал, воин! Кровь уже пролилась, и печать сломана. Вход открыт!

Он сделал круговое движение рукой, и смерч, преследовавший меня все эти дни, налетел с яростью взбесившейся собаки. Он крутил, ломал меня, пробирал насквозь, высасывал мою жизнь. Пальцы разжались, и «стечкин» упал на землю.

– Ты уже мертвец! – крикнул убийца.

Только теперь я узнал его. Он сбросил не один десяток лет. Движения его наполнились легкостью и быстротой. От патологоанатома Григория Сотника теперь исходила мощь, как от мифического существа.

– Сбылось! – прогремел его голос. Он поднял нож и ударил рукояткой по камню. «Бульника» – городской достопримечательности не стало. На его месте колыхалась скользкая лоскутная чернота. Мой враг сделал шаг, и чернота начала поглощать, растворять его в себе. Было в этом что-то отвратное, физиологически омерзительное.

Я не мог остановить его. Что делать? Шагнуть следом в колыхающуюся тьму? От одной этой мысли становилось дурно. Но даже если бы я и решился на такое, все равно мне ничего не удалось бы сделать. Я был пленником смерча, высасывавшего из меня последние частички жизненной энергии. С каждой секундой моя сила перетекала в него.

И тут мелькнула догадка. С огромным напряжением моя рука доползла до внутреннего кармана, пальцы сжали гризрак, я вдавил разом все кнопки. От «портсигара» стала растекаться по телу освобождающая животворная сила. И смерч отступал перед ней. Отступал нехотя, не желая упускать добычу. Я сумел сбросить оковы и освободиться. И пошел навстречу черному сгустку. Мое сознание было ясно, как никогда. Я видел, что у кустов лежит, уставившись невидящими глазами на черное звездное небо покойник. Я узнал его. Именно он преследовал Алю. Я вспомнил и то, кто он есть на самом деле. Карнаухов Владимир Шамилевич, водитель «икаруса», погибший во время катастрофы и поднятый дьявольской силой из гроба. Теперь его плоть прямо на глазах разлагалась, обнажая кости. Мне было не до него. Ветер хлестал такой, что сшибал с ног. Дышать было нечем. Но я продолжал идти вперед. Оставался последний шаг. И я сделал его…

Что было потом, помню лишь урывками. Я летел куда-то, вращался в дикой круговерти. Я оказался там, где мой опыт, мои представления о мире стоили немногого. Теперь мне нужна была не сила мышц, а сила воли. Меня несло вперед мутным течением. Что окружало меня – не описать никакими словами.

Мне нужен был Он. Мой враг. Его тоже уносило мутным потоком, но он сопротивлялся ему, пытался овладеть им, стать его хозяином. С каждой секундой он приближался к этой цели.

Мы летели в чернильном тоннеле. В конце его маячил фиолетовый, с нездоровой желтизной, как у сегодняшней луны, свет. Его источник и был самым худшим. Тем, что хотел выпустить в наш мир мой враг. Дремлющая неизвестно с каких времен древняя сила разобьет преграды и хлынет в город.

Потом мы схлестнулись с моим противником.

– Дурак, ты не захотел просто умереть, – прохрипел он. Звук его голоса отдавался внутри меня, наполняя болью каждую частичку моего существа. – Уходи! Ты еще можешь уйти и получить в награду легкую смерть!

Я знал, что предложение заманчиво. Знал, что могу еще отступить, уйти. Легкая смерть – это же верх того, что может пожелать человек в моем положении. Перед ней ничто все богатства и удовольствия мира. Уйти от этого мертвенного, испепеляющего света… Мне казалось, что когда-то я уже пытался пройти по такой дороге и когда-то тоже был готов предпочесть плену смерть. Но когда и где это было? Может, в другой Вселенной? А может, в каком-то сводчатом монастырском помещении, где горели черные свечи и пробирал насквозь ритм загадочных слов загадочного языка?..

Как и тогда, я не ушел, не отступил, выбрал борьбу. Я держал противника за стальную, несгибаемую руку. Но и моя рука тоже налилась железом. Нас влекло вперед.

– Отпусти!!! – ревел он, вырываясь.

Я слабел. Он побеждал меня. Еще немного, и он вышибет меня из этого тоннеля в какой-нибудь мир. Один из тысячи миров… Для меня это будет лучше всего, но тогда он выйдет победителем… И я кинулся с ним в самое пекло. Последним усилием я повлек его к свету.

– Не смей! Ты не знаешь, что это! – завопил он, и в этом вопле был необъятный ужас.

Я знал, что хуже цели, куда мы стремились, не может быть ничего. Но это был единственный шанс ЗАКРЫТЬ ДВЕРЬ – так подсказывало мне пришедшее со стороны и озарившее яркой вспышкой мозг ЗНАНИЕ.

Мы ворвались в океан света. На миг на меня обрушилась вся боль и ненависть, все страхи и ужасы, которые когда-либо существовали в мире. Кратчайший миг растянулся для меня в тысячелетия…

– Прощай, Хранитель! – исторг я откуда-то из глубины того, что составляло сейчас мое существо, крик.

– Мы встретимся, Эрлих-х-х! – Вопль моего извечного врага колыхал фиолетовую дымку и уносился куда-то вдаль.

А потом для меня все кончилось. Я вернулся в теплый, ясно очерченный мир. Теперь я был не начальником уголовного розыска Аргуновым, а инженером Курнаковым. Точнее, я был одновременно и тем и другим. А если быть совсем точным, я и был одним человеком, прожившим эти две жизни и обреченным еще на многие жизни…

Я был стар и немощен. Мой дух находил все меньше соприкосновения с дряблым, слабым телом Курнакова. Я прожил на земле очень долго, и приходил час, когда я был вынужден ее покинуть. Но это не пугало меня. Я знал, что мой долг не выплачен и мне еще немало предстоит пройти по нелегкой дороге борьбы. По дороге воина, с которой не свернуть, на которой не замедлить шаг.

Мигал шар, стоящий на столе. В нем не было свечи, не тлел фитилек. Шар просто горел как напоминание о великих цивилизациях, которые тысячелетия назад владели Землей. В его меняющемся с розового на зеленый и красный свете я исписывал страницу за страницей. Мой труд близился к завершению, а значит, смерть уже стоит у моего порога. Это мое последнее дело, а после мы, костлявая, столкнемся с тобой лицом к лицу Наверное, ты хорошо запомнила меня и не прочь будешь припомнить все свои прошлые проигрыши. Ничего, я не держу на тебя зла. Ты только выполняешь свою очистительную работу…

Я, инженер Курнаков, макаю пером в чернила и продолжаю писать. Строчка за строчкой. Лист за листом. Может, местами патетично и мелодраматично, местами блекло, поскольку чернила не в силах выразить весь огромный искрящийся мир, но я дописываю историю своей жизни… Ну, тупая голова…

* * *

«Ну, тупая голова», – выругал я себя. Угораздило же меня ввязаться в эту драку! Ну, поубивали бы они друг друга – глядишь, и мои проблемы все бы разрешились наилучшим образом. Так нет, влез! Обидно было до слез. Обидно за свою молодую жизнь, за то, что только что собственными руками вырыл себе могилу. Вот найдут меня, военного инженера, православного человека мертвым на мусульманском кладбище, да еще в такой одежде – что подумают? Да ничего не подумают. Не узнают. Погребут вместе с другими по мусульманскому обычаю, а то и просто закопают. Кто будет разбираться?

Что делать? Бежать? Бесполезно – с двух шагов он пристрелит меня без особого труда. Тихо ждать своей участи? Так тоже вроде не годится. Гордо бросить перед смертью какую-нибудь высокопарную фразу, чтобы видел, как умирает русский человек, да что-то в голову ничего не лезет.

– Что же, стреляй, отец Пафнутий!

Я думал, в моих словах прозвучат презрение и ирония, но, похоже, это не очень-то удалось. Лже-Никитин усмехнулся и… Этого я не ожидал. Он вытер кровь со лба и бросил пистолет к моим ногам.

– Заряжен. Возьмите, и мы будем на равных. Вы должны выслушать меня. Выслушать и помочь.

Он скривился от боли и ощупал подвернутую в конце схватки лодыжку.

– Хорошо, – кивнул я.

– Я знал, что мы снова встретимся. Знал, с той самой минуты, как впервые столкнулся с вами на том захудалом постоялом дворе. Бы правы, тогда меня звали отцом Пафнутием.

Он откинулся, прикрыл глаза, и я увидел, как на (его бледном лице появляется румянец. Слова он произносил тихо, но я слышал все:

– Сейчас я окончательно приду в себя, и мы остановим Массауса. Иначе… Иначе здесь вскоре разверзнется земля и будет пламенеть и пылать геенна огненная. И вы… вы поможете мне!

– Сомневаюсь, – настала моя очередь усмехаться. – С меня довольно, и помогать в чем-то слугам саганы мне вовсе не хочется. Тем более участвовать в ваших внутренних распрях.

– Массаус слишком коварен и умен. Он знает то, о чего простым людям не додуматься и за двести лет. Ты знает, как камень сделать огнем, – продолжил лже-Никитин, будто не слушая меня.

– Чепуха какая-то…

– Под крепостью и в ее окрестностях имеются пустоты, а также редкое сочетание минералов. Если направить определенным образом взрывную волну, через несколько минут тут будет все пылать, Живого человека не останется. Но не это страшно.

– А что страшно? – Я почему-то начинал верить ему.

– Верхняя точка дуги. Здесь она, эта точка. Точно здесь! При таком раскладе сил может повернуться ось.

– Что?..

– Нет времени объяснять. Пошли. Мы должны остановить его во что бы то ни стало.

Он пошатывался, а я помогал ему идти. Властность, исходившая от этого человека, подавляла меня, и я верил ему. Хотя, казалось, имел все основания сомневаться в правильности моих поступков. Я не понимал, почему лже-Никитин хочет помешать кривоногому барону, но подумал о том, что все беды мои, моих друзей и русской армии происходили до сих пор по вине этого барона. И я готов был заключить временный союз с кем угодно, лишь бы остановить главного врага. А еще лучше – отомстить и за свои мучения, и за смерть Терехина, покарать за многие и многие его грехи, даже те, о которых мне ничего не известно. Мы шли по подземному ходу. По мере продвижения тьма сгущалась.

– Я ничего не вижу. Как мы найдем его? – прошептал я.

– Массаус думает, что не найдем.

Казалось, Магистр видит в темноте, поскольку он уверенно двигался вперед, и я уже почти его не поддерживал.

– Почему же вы не обезвредили взрывное устройство, если знаете, где оно?

– Я не знаю, где оно. Но я чувствую, куда пошел Массаус. Только бы успеть. Он приведет в действие адскую машину такой мощности, о какой вы и не подозреваете, и это произойдет, когда солнце на часах Великого Смракха коснется серебряного шеста. Не раньше, но и не позже.

Какая-то иная действительность, чье присутствие смутно ощущалось мной, о которой судить я мог только из обрывков подслушанных разговоров, теперь прочно входила в мою жизнь. Точка дуги, вторые врата, часы Смракха, Мудрые… Господи! Что же все это значит?

Насколько я понял, подземный ход давно кончился, и теперь мы углубились в какие-то естественные пещеры и пустоты, о которых ничего не знают и местные жители. Во всяком случае, я о них ни от кого не слышал.

– А как он сам надеется выбраться?

– Разрушение займет примерно полчаса. Есть несколько мест в округе, которые останутся нетронутыми, он там и отсидится. Жертвовать собой не в его правилах.

Несколько метров пришлось пройти по колено в воде, а потом впереди замигал свет. Мы осторожно выглянули из-за угла и смогли рассмотреть большую пещеру примерно метров тридцати в поперечнике. Она была заставлена бочонками, в каких обычно хранился порох. От одного из них тянулся длинный шнур, заканчивавшийся возле металлического устройства, напоминающего самовар. Мне – специалисту по взрывному делу – подобная адская машина была неизвестна.

Барон стоял посреди пещеры, в одной руке он держал факел, в другой – часы. Огонь озарял его лицо и отбрасывал фантастические отблески на сталактиты.

– Все, пора! – пробормотал он, отбрасывая в сторону часы.

Следующим движением он подсунул горящий факел под днище «самовара», который тут же довольно заурчал и заухал, как это бывает у всамделишных самоваров, когда в них закипает вода. По-видимому, Магистр имел какие-то другие представления о чести. Не говоря ни слова, он выдернул у меня из-за пояса заряженный пистолет и, не теряя ни мгновения, выстрелил барону в спину. И хотя лично я в этот момент больше всего жаждал смерти коварному Массаусу, но стрелять в спину – нет уж, увольте!

В последний миг, будто что-то почувствовав, барон отпрянул. По пещере прокатился гром, который здесь казался многократно сильнее, чем если бы выстрел был произведен в чистом поле. Пуля едва царапнула щеку негодяя. Он обернулся и, обнажая ятаган, ринулся на противника.

Вновь ударилось железо о железо так, что полетели искры, вновь посыпались страшные удары. На этот раз дрались они безмолвно, без обычных криков ярости и боли, без ругательств. Будто две нечеловеческие силы сошлись в смертельном вихре. Плавным движением Магистр выбил ятаган из рук противника, но и тот в последний миг каким-то хитрым ударом ноги обезоружил лже-Никитина. Выхватив кинжал, барон бросился вперед.

Тут-то и наступил мой черед. Очертя голову я кинулся на барона сзади и, ухватившись обеими руками за его кисть, рванул его вниз. Однако это мало к чему привело. Какая-то неведомая сила отшвырнула меня к стене, когда же я очнулся и смог различить, что происходит, барон уже лежал на земле, а из его живота торчала рукоятка его собственного кинжала. Он что-то прошептал и испустил дух.

Магистр, пошатываясь от слабости, стоял над поверженным врагом. Потом он нагнулся, поднял ятаган и… Я только успел зажмурить глаза. Со всей силы он вонзил кривую саблю в грудь барону.

– Этого ему, надо полагать, хватит. Теперь это отродье сатаны в ближайшее время не будет портить мои планы. Говорят, он уже трижды объявлялся после собственных похорон…

– Этого не может быть, – не очень уверенно возразил я. – Значит, то были не его похороны.

– Как знать…

– Господин Никитин, сегодня я уже вторично спасаю вашу жизнь.

– Ничего не поделаешь, – равнодушно пожал он плечами. – Это ваша обязанность.

– Что?!

– Точнее будет сказать, одна из ваших обязанностей. И не смотрите на меня так, будто я привидение. Нам надо спешить, а то мы не успеем принять участие в славном сражении.

Он обрубил продолжавший дымиться шнур, и мы углубились в пещеры. Меня, конечно, поразило нахальство и самоуверенность этого человека, но я почему-то не мог противиться ему и послушно шел за ним.

Из тайника в подземном ходе Магистр извлек свой мундир поручика гусарского полка. Я отыскал свою одежду. Теперь мы могли предстать перед глазами наших товарищей.

– Может, мы еще успеем доложить командующему о подземном ходе и это изменит ход битвы? – подумал я вслух.

– Во-первых, поздно, во-вторых, я же сказал вам – наступает верхняя точка дуги. Все, что могли, мы совершили. Теперь пусть все идет как идет. Вмешиваться мы не имеем права. – Он отодвинул камень, и в глаза мне ударил яркий солнечный свет.

Вскоре мы с лже-Никитиным оказались в самой гуще событий. Сжимая в руках саблю и пистолет, я шагал в неизвестность в колонне русских солдат. Передо мной возвышались стены неприступного Измаила, и трудно было поверить, что еще недавно я был по другую сторону, видел наполненный ужасом и разрушением город. Но все это было, хотя теперь и казалось невозможным…

Я заметил рядом с собой генерал-майора и кавалера Лассия, около него – моего знакомого секунд-майора Неклюдова, а рядом прапорщика лейб-гвардии Измайловского полка князя Гагарина. Последний теперь возглавлял отряд егерей, потерявших командира. Егеря тащили приготовленные штурмовые лестницы. С этим отрядом мне и предстояло сейчас биться бок о бок. Штурм Измаила входил в свою кульминационную фазу.

Что было потом я помню какими-то чрезвычайно яркими картинками, обрывками, оставшимися в памяти, зато запечатлевшимися там на веки вечные. Более-менее четкое представление о происшедшем я составил лишь спустя несколько дней, приведя в порядок свои мысли и чувства, а также выслушав множество рассказов участников сражения. В тот миг я забыл о своей недавней ненависти к войне. Нет, я не проникся к ней каким-то уважением и, не дай Бог, любовью. Но я стал частью этой войны, каплей могучего потока, движимого всеобщим воодушевлением и желанием во что бы то ни стало победить, взять верх, покорить эту крепость! Страх перед смертью, мысли о прошлом и будущем – все это осталось где-то в стороне. Теперь же я шел вперед, и это сейчас было единственно важным.

Я карабкался по скользкой от крови лестнице, не обращая внимания на свист пуль, крики и стоны раненых, шел по трупам, стрелял из пистолета и отбрасывал его, уже разряженным, прочь. Потом махал направо и налево тяжелой офицерской саблей.

Передо мной мелькали белые тюрбаны турок, перекошенные от ярости лица врагов, разноцветные мундиры русских солдат, сверкали на солнце штыки. Я поразил в живот толстого губастого янычара, затем увидел над своей головой занесенный ятаган, который все же не обрушился на меня, поскольку дравшийся рядом со мной секунд-майор Неклюдов сразил нападавшего, но тут же пал сам. Я отомстил за него, проткнув насквозь его убийцу.

Не прошло и десяти минут, как бастион был в наших руках. Но это оказалось всего лишь началом, хотя мы и дорого заплатили за первое взятое нами укрепление противника. Заплатили своей кровью. Теперь предстояло одолеть стены самой крепости. Чуть правее моему взору открывались так называемые Бросские ворота.

Рядом действовала еще одна колонна стрелков, которой командовал, как я потом узнал, генерал-майор и кавалер Львов. Его воины, атаковавшие казематную батарею противника, дрались как львы. Это именно они помогли нам упрочить положение на захваченном участке. Тогда я еще не знал, что во время схватки у Бросских ворот отважный генерал получил смертельное ранение вражьей пулей.

Где-то вдалеке пошел в атаку Воронежский гусарский полк, чью форму носил и лже-Никитин, который до последней минуты был рядом со мной.

Несколько раз мы яростно атаковали Бросские ворота, но прорваться к ним нам никак не удавалось. Но вот часам к одиннадцати к нам присоединились сто восемьдесят спешенных казаков и три эскадрона Северского карабинерского полка. И мы вновь поднялись во весь рост и ринулись на штурм. Когда мы взломали оборону турок на нашем участке, пришло известие, что воронежскими гусарами взяты Бендерские ворота.

Но и в самой крепости нам пришлось драться буквально за каждый клочок земли. Я уже точно не помню, скольких врагов сразила моя рука. Вокруг меня то и дело слышались предсмертные хрипы, падали сраженные воины, а я как ни в чем не бывало шел вперед и вперед, пока не очутился в самой гуще турок и буквально нос к носу не столкнулся с начальником измаильского гарнизона сераскиром Айдос Мегметом. Тем самым трехбунчужным пашой, которого я уговаривал сдать крепость без боя.

– Так вот кто ты таков! – воскликнул он, едва узнав меня в новой одежде. – Тебе удалось ускользнуть от расплаты, но еще не поздно… Взять его! – крикнул он, указывая на меня своим воинам.

Меня окружала горстка егерей, оставшихся со мной с самого начала сражения. Они самоотверженно отбивались от турок, защищая меня. Но силы были уж слишком неравными. И вскоре нас осталось только шестеро. Когда надежды уцелеть уже не было никакой, я услышал знакомый голос полковника Золотухина:

– Держись, друг! Идем на подмогу!

И турок словно ветром сдуло – драться против гренадеров-фанагорийцев у них была кишка тонка. Я успел заметить, как большая толпа османов, предводительствуемая все тем же сераскиром, успела заскочить в какой-то каменный дом и укрыться там.

– А вот мы их сейчас выкурим! – крикнул полков-, ник и лично бросил в проем окна зажигательную бомбу, которая разорвалась прямо в помещении…

Тут что-то горячее ударило меня в правый бок, да гак, что я не смог устоять на ногах и без памяти повалился на землю.

… Сознание возвращалось ко мне медленно. Сначала я услышал громкий голос, скороговоркой произноивший какие-то имена и цифры. Я напряженно вслушивался и до моего сознания наконец дошло:

– … Побиты и переколоты тоже четыре двухбунчужных паши, а именно: Хаджи Магмут-паша, Селим-паша утфулла-паша, Мегмет-паша Килийский; шестеро гатарских султанов, а именно: Каплан-Гирей, Казы – ирей, Селим-Гирей, Батад-Гирей, Ахмед-Гирей и Чегмет-Гирей. В плен взяты мухафиз измаильский фехбунчужный паша, султан татарский Мехмед-Гиэей и прочие и прочие. С боем взято артиллерии двести шестьдесят пять орудий, пороха до трех тысяч пудов, ядер до двадцати тысяч. В трофеи взято до четырехсот знамен… Всего убитыми у турок насчитывается около тридцати одной тысячи… Взято в плен девять тысяч… Наши потери составили тысячу восемьсот пятнадцать человек убитыми и две тысячи четыреста ранеными…

Я приподнялся на локте и огляделся вокруг. Я лежал на охапке сена прямо под крепостной стеной. Рана моя была промыта и перевязана, а рядом хлопотала молодая турчанка, которая показалась мне хорошо знакомой. «Ба! – сказал я самому себе. – Это же Лейла, красотка Лейла, делившая со мной ложе в ту сумасшедшую ночь. Так вот кому я обязан своим спасением!»

И словно отвечая на мой вопрос, раздался голос полковника Золотухина, обходившего раненых гренадеров:

– Все обошлось, господин инженер. Вы обязаны этой женщине за то, что она не убоялась ни людской молвы, ни запретов шариата и помогла вытащить вас из горящего дома, куда вы заползли уже будучи в бессознательном состоянии.

– Спасибо тебе, Лейла! Я этого никогда не забуду, – сказал я по-турецки, обращаясь к женщине.

Она ласково положила на мой пылающий лоб свою прохладную ладонь.

– А сейчас я расскажу вам, как мы «выкурили» сераскира и его приспешников из их последнего убежища…

Однако выслушать полковника у меня не хватило сил, я прикрыл глаза. Осмотревший меня лекарь успокоил, рана неопасна, и, если не начнется заражение крови, вскоре буду на ногах.

Двое суток я провел в каком-то сумеречном состоянии. Укрытый теплым одеялом, лежал в тесном глинобитном домишке. Красавица турчанка самоотверженно ухаживала за мной, не отходя ни на шаг.

Хоть раны и начали заживать, но общее состояние было не из лучших. Меня то бил озноб, то охватывал жар. Когда я забывался во сне, меня одолевали кошмары, в которых участвовали барон, Магистр, Потемкин, Перебийнос. Они совершали дикие поступки, говорили непонятные слова и хотели одного: сжить меня со свету. Когда же я просыпался, то частенько не мог отличить яви от бреда. Так что, увидев однажды у своего изголовья Магистра, я никак не мог понять, что это – сновидение или настоящий, во плоти лже-Никитин, он же отец Пафнутий. Он пощупал мой лоб, и только тогда я уверовал в его подлинность.

– Я вас долго разыскивал, – сказал он. – Среди раненых вас не было, и у меня уже появились опасения, а не убили ли вас ненароком. Хотя этого, конечно же, никак не могло произойти.

– Это почему же? – прошептал я.

– Потому что вам не суждено умереть в этой войне. Вас ждет иная судьба.

– Вы-то откуда знаете?

– Ох, брат мой, чего я только не знаю! Дайте-ка я погляжу на вашу рану.

Осматривал он меня сноровисто, как настоящий врач. Закончив, усмехнулся:

– Никак не пойму, что это вы валяетесь с такой царапиной? Ведь еще столько дел осталось…

– Вам бы такую царапину! – раздраженно воскликнул я. Впрочем, мне только хотелось крикнуть, а на деле я лишь слабым голосом прохрипел эти слова.

Магистр вытащил из кармана флягу с золотым колпачком и налил из нее в походный стаканчик немного жидкости изумрудного цвета.

– Пейте, – сказал он, протягивая мне стаканчик.

– Не буду. Может, это яд! Вы же явно не в восторге от того, что я не умер. Вы боитесь моих разоблачений.

Этого мне говорить не следовало, после таких речей настоящему врагу следовало тут же покончить со мной.

– Ничего я не боюсь. Разоблачений не будет. Потому что вы: первое – ничего не знаете, второе – будете на моей стороне. И последнее – если бы я хотел вас убить, вы уже давно были бы мертвы.

– Значит, это лекарство, – саркастически хмыкнул я. – Вы хотите отплатить мне за то, что я несколько раз спасал вашу жизнь?

– Ни за что я не хочу отплачивать. Просто это моя обязанность. Пейте же!

И я выпил. И провалился в черноту… Когда я очнулся, солнце было в зените' У моей постели сидел Магистр. Я потянулся, встряхнул головой. Странно, но я чувствовал себя не только вполне здоровым, но и хорошо отдохнувшим.

– Вы проспали двадцать часов кряду. Кстати, снимите ваши повязки, они вам больше не понадобятся.

К своему изумлению, на месте бывшей раны я увидел лишь бледный рубец шрама.

– Что это вы дали мне выпить?

– Все равно не поймете. Что дал, то дал. Сейчас мы перекусим, а потом я расскажу вам историю, которая вас наверняка заинтересует. Лейла!

Турчанка принесла нам еду. Магистр жестом отослал женщину, а я набросился на вареное мясо. Аппетит у меня проснулся волчий. Магистр к еде почти не притронулся, а только с усмешкой глядел на меня, словно говоря, что видит меня насквозь и все про меня знает. Мне это не нравилось…

– Так что же вы хотели мне рассказать? – спросил я, покончив с едой и ополоснув руки.

– Сначала ответьте, что вы знаете о странных людях, с которыми вам довелось столкнуться? Хотя бы о Массаусе?

– Он мне сам говорил, что служит дьяволу и все его помыслы направлены на то, чтобы приблизить наступление конца света.

– А что вы думаете обо мне?

– Что вы из той же компании ненормальных сатанистов, которые молятся иконам, висящим вверх ногами, совокупляются на алтарях и изготавливают преглупейшие амулеты, помогающие якобы им общаться со злыми духами. Еще поговаривают, что они приносят в жертву людей, так что они не просто больны душой, но и опасны для других больных. Для меня откровение, что вы пытаетесь участвовать в играх высоких властителей и даже влиять на судьбы войн, целых народов. Мне кажется, это детская забава, поскольку достижение столь обширных целей не под силу горстке жестоких, продавших душу дьяволу властолюбцев.

– Все гораздо сложнее. И страшнее. Барон Массаус вовсе не страдал душевной болезнью, если, конечно, не считать, что душа его черна как сажа. Давным-давно, с тех времен, о которых большинству людей ничего не известно, идет великая война. Война тех, кто строит, и тех, кто разрушает. Тех, кто множит свет и истину, и тех, кто плодит гадов земных, мрак и невежество. Идет война Орденов – Ордена Великого Агрзбана и Ордена Светлого Лика. Она продолжается сто шестьдесят веков!

– В Библии сказано, что сам мир гораздо моложе!

– Мир стар и дряхл, как любил говорить Массаус.

Так я узнал о существовании Орденов и их вековечной борьбе. И если сначала рассказ вызывал у меня лишь недоверие и усмешки, то постепенно я начинал верить в него. Еще бы – он объяснял все, что произошло со мной в последнее время.

– Мы прочитали вашу судьбу, брат. Вы – наш. Вы принадлежите нам душой и телом.

– Я принадлежу душой и телом сатане? – В свои слова я пытался вложить как можно больше сарказма, но вышло все довольно жалко. Внутри у меня было пусто и холодно.

– Вы так ничего и не поняли. Я не Магистр Агрзбана. Я – Адепт Белого Ордена. Наречен я в нем Доргменом-провидцем. Да, я один из братьев Светлого Лика. Один из тех, кто вынужден нести на себе тяжелый камень этой войны. Один из тех, для кого надолго закрыт вход в высшие сферы бытия, поскольку судьбой нашей стала борьба. Ради света мы сгораем в ней. Наши умы озабочены и отягчены сражениями, схватками. Вокруг нас льется кровь. И мы льем кровь, служа Свету не христианской любовью, но оружием. Наши библиотеки, скрытые в толщах гор, хранят бесценные знания. Мы приветствовали приход на землю Кришны и Будды Гаутамы, Магомета и самого Христа. Мы храним тайны погибших континентов и цивилизаций. Мы умеем вызывать силы, которым даже нет названия.

– Как же вы нацепили на себя личину Магистра?

– Магистр Раханц-смуглый был направлен в Измаил для оказания помощи посвященному барону Массаусу. Не спрашивай, как я узнал об этом, твой разум пока не готов для принятия наших секретов… Я шел за ним по пятам. И на постоялом дворе я настиг его. Я взял его имя, его привычки. Я знал о нем достаточно, чтобы хорошо разыграть его роль.

– Да уж…

– Массаус – истинный слуга Тьмы и заслужил более высокое положение, чем занимал. Немало сделано им для того, чтобы после его прихода в мир тень простерлась дальше. Ныне пришло время дуги Асмодея. Сосредоточения высших сил и энергий таковы, что происходящие сейчас события определят, какими будут для человечества следующие восемьдесят пять лет. От незначительных, казалось бы, событий, рядовых происшествий, крупных или мелких побед и поражений в войнах зависит равновесие добра и зла на столь длительный период. В это время война обостряется, поскольку и мы и они знаем, как много зависит от каких-то несчастных недель и месяцев. Побеждает в ней тот, кому с помощью древней мудрости удается понять, где происходит самое важное и каким образом можно влиять на события. Все шло к тому, что Мудрые проигрывали сегодняшний бой. Им не удалось вычислить узлы Лимпериума – точки, от которых зависит все. Им казалось, что будущее решается под небом Индии. Но нет. Высшая точка дуги Асмодея именно здесь. Это – Измаил! И Иглой Судьбы, то есть решающим орудием Черного Ордена, предстояло стать Массаусу. Барон понял это. Ему удалось узнать то, что не удалось Мудрым. Нужно сказать, что в чтении судеб он был почти гениален. Он не ошибся, говоря, что достоин пройти через двое врат и стать вровень с Мудрыми. Но Мудрые не осознали этого. Итак, два главных узла Лимпериума – князь Потемкин и Измаил. Если бы Потемкин волей несчастного случая до времени сошел в могилу, а осада Измаила закончилась катастрофой для русских войск, то благодаря течениям высоких энергий эти события определили бы картину мира на столь долгий срок. Грядущие годы и так будут не очень легкими – все те же войны, мерзкие деяния политиков, потрясения стран и народов, но уверяю вас, удайся этот план – бедствия были бы неизмеримо большими.

К сожалению, мы тоже не успели вовремя вычислить высшую точку дуги Асмодея и хорошо подготовиться к противостоянию. В результате мне пришлось действовать почти в одиночку. Но я знал, что мне при дет помощь. И я встретил ее.

– И кто же вам помог?

– Вы! Я же говорю, вы – наш! Рано или поздно наши пути пересеклись бы.

– Уф-ф! – Я провел ладонью по лицу.

– Массаус был умен и прозорлив. Он собирался устроить здесь чудовищный фейерверк. Тогда с лица Земли исчезли бы и Измаил, и обе враждующие армии, что для него было бы выгодной развязкой узла. Действовал он успешно, его паутина опутала все и вся. Просто так убить его мне было не по силам. А вот с вашей помощью… Когда вы стали свидетелем нашей с Массаусом встречи на мельнице и рассказали об этом Терехину, тот явился за помощью прямо к казацкому офицеру Перебийносу, естественно, и в мыслях не держа, что тот может оказаться врагом. Казак был преданным слугой Тьмы, ближайшим подручным Массауса. Они убили Терехина, но им надо было непременно найти того, кто навел Терехина на их след. Вот Перебийнос и стал повсюду громогласно обещать отомстить за смерть «друга», надеясь, что на эту удочку клюнут. И его план удался.

– Ну и что следует из вашего рассказа? Чего вы от меня хотите? – спросил я после минутного молчания.

– Ничего. Просто вы, брат, на веки вечные обречены на борьбу со злом и черными силами. Это ваш крест. Остается только ввести вас в Орден. Вас ждет церемония прикосновения к Истине Вы согласны?

– Не знаю…

– Зато я знаю. И наш разговор, и ваше согласие – пустые формальности, – усмехнулся он – Вам некуда деваться. Отныне вы не принадлежите себе. Отныне легкая и простая жизнь, несерьезные заботы – все это в прошлом.

– Ну да, как же! – вдруг разозлился я. – Вы думаете, что я безропотно соглашусь на все! Может, единственное, чего мне хочется, – это покоя. Я жажду счастья, а не борьбы, не погони за чем-то невидимым и ускользающим.

– Счастья? Любви? Я вовсе не против… Мне не нужно производить сложные вычисления, чтобы прийти к выводу, что вы с Лейлой предназначены друг для друга.

Я густо покраснел и сжал кулаки, а он, будто не замечая этого, негромко продолжал:

– И все-таки я жду вашего последнего слова.

– Я… согласен. Вы же сами сказали, что деваться мне некуда. Возможно, я пожалею об этом, но что делать!

– Конечно. Пожалеете и не раз, но другой жизни для себя вы уже не сможете помыслить. Вот, возьмите.

Он протянул мне брошь с изображением луны из драгоценных камней – изделие тончайшей работы.

– Это и знак, и защита, и символ. Владейте. А пока до свидания, брат мой. Он направился к выходу.

– Как это «до свидания»… А что дальше?

Но он скрылся и не ответил на мой последний вопрос.

Я сел за стол и замер. Мой ум кипел, как вода в котле. Мир изменился для меня за последние несколько дней. И тут я ощутил прикосновение к моему плечу ласковых рук. Обернулся и посмотрел в женские глаза. В бездонные, черные глаза. Бог мой, а ведь она действительно нужна мне больше, чем все остальные женщины в мире!

На следующий день я узнал, что личным приказом Суворова за храбрость и мужество, проявленные при взятии Измаила, на мое имя выписан офицерский патент. Да, содействие братьев из Белого Ордена, кажется, начиналось. Что же ожидает меня в дальнейшем?

Не знаю. Но в ближайшем будущем – Москва, где я должен отчитаться перед моим начальством по инженерной части и принять новое назначение.

… Сколько же лет прошло после описанных мной событий? Около девяноста! И мне уже давно за сто. Как я прожил их? Ступал там, где редко ступала нога простого смертного, делал то, что мало кому по силам, освоил такие премудрости, кои и не снились самым ее-, ликим философам и ученым. Я видел мир и войну, менял страны и личины, побывал на всех континентах и был представлен, наверное, всем владыкам этого мира. Я манипулировал и играл императорами и князьями, владельцами мануфактур и ростовщиками, да что там – целыми державами и империями. Я шел через кровь, смерть, понимая, какой несмываемой печатью ложится все зло на мою бессмертную душу, и вместе с тем осознавая, что иначе нельзя. Я раскрыл в себе неведомые способности и с гордостью смогу сказать, что стал тем, кем мне было суждено стать. Я достиг вершины. Я выполнил свое предназначение.

С грустью смотрел я на мир. Мне было приятно думать, что он не так плох, ведь вместе с жестокостью в нем существует и добродетель. И я знал, что все было бы гораздо хуже, если бы в те дни у Измаила, на Острие Иглы, не оказались мы, слуги Света. Камень в высшей точке дуги Асмодея мы столкнули в нужную сторону

Но пришло время для другой дуги. Борьбу за нее мы проиграли. Стодвадцатилетняя большая дуга. Одна из самых смертельных в истории. От победы в этом бою зависело очень многое. Мы проиграли, и на пороге следующего, двадцатого века я со страхом смотрю в будущее, в страшное будущее, когда ненависть с небывалым размахом вырвется наружу и разольется кровавым океаном по материкам планеты, когда Зло почти погубит мою родину, когда восстанет брат на брата и будут созданы невиданные смертоносные средства. И мир погрязнет во зле и безумии. Но это еще не будет концом.

Жизнь моя заканчивается. Вскоре я допишу свою историю. Она займет свое место здесь, в самом сокровенном святилище нашего Ордена. Рядом с воспоминаниями, описаниями пути многих и многих слуг Света, рядом с потемневшими свитками, в которых томится истинная, а не ложная история человечества, выдуманная людьми. Рядом с рукописью Эрлиха. Да, рядом с рукописью скромного летсаря фрица Эрлиха. Я столько раз перечитывал ее, что, каюсь, выучил наизусть. Описание пути Эрлиха, который не так давно, в начале прошлого века, вступил в неравную схватку с Магистром Хаункасом – одним из самых коварных существ, служивших Черному Ордену. Если бы Хаункас одержал верх, то неизвестно, какими бы еще кошмарами украсились дела Тьмы. Но Эрлих с его наставником победили!

Я уже дописываю свою историю. Когда поставлю точку в конце, то отдам последние распоряжения, а потом тихо уйду в вечность, провожаемый братьями в долгий путь. Но смерть не пугает меня. Ибо кому, как не мне, знать, что настоящей смерти не существует, что она – выдумка Вольтера. Смерти нет, а есть лишь переход. Переход, а потом возвращение. Возвращение и новая борьба.

И эта моя жизнь тоже возвращение. И я есть не кто иной, как Эрлих в прошлой жизни. Дромген-провидец не кто иной, как мой наставник, с которым мы одержали победу над Мудрыми еще в 1703 году от Рождества Христова, а Массаус не кто иной, как Магистр Хаункас.

Я снова вернусь в этот мир. Я даже знаю, когда это произойдет. Лик планеты изменится. Люди пройдут через огонь и страдания, о которых и не помышляли.

И тогда приду я, чтобы опять вступить в вечный бой. Я вернусь, ибо я не могу не вернуться. Ибо на моих плечах лежит груз вечной борьбы…"

* * *

Теперь я находился не в тайном хранилище Ордена Светлого Лика. Я не дописывал свои воспоминания, они были дописаны уже много лет назад. И не в бездне, вход в которую закрывал «бульник». Я оказался в каком-то невероятном, вовсе не враждебном пространстве. Оно было мне знакомо. Надо только вспомнить… вспомнить…

– Здравствуй, низринутый в бездну Арканаим, – услышал я.

Я вспомнил. Вспомнил если не все, то многое.

– Здравствуй, новый Наблюдатель, – произнес я, не шевеля губами. Слова возникали внутри меня. – Не прошло и тысячи лет, как ты занял мое место…

Я купался в океане звуков, света, неясных образов, неописуемых ощущений. Все это когда-то было хорошо мне знакомо. Я находился здесь не один. Какая-то часть меня общалась с невероятным, но хорошо знакомым мне существом. Глаз не мог определить его формы, она постоянно менялась. Это существо было чем-то гораздо большим и вместе с тем меньшим, чем человек. Диверлок… Когда-то и я был одним из них. Был? Или есть?

– Арканаим, ты сумел воспользоваться гризраком иглинов. До сих пор это не удавалось никому.

– Ну и что?

– Иглины властвовали над этой частью Галактики, их влияние простиралось на единую систему, носившую название Тысячи Миров. Их могущество можно сравнить с могуществом миллиона планет Большого Звездного Круга.

– Ну и что?

– Возможно, ты не по слабости низвергся в этот мир. Возможно, на тебе знак предначертания. Возможно, тебе суждено исполнить что-то важное не только для Земли и Тысячи Миров, но и для Большого Звездного Круга.

– Что это означает?

– Не знаю. И не знает никто. Возможно, нам угрожает опасность, и именно тебе суждено первым встретить ее, лицом к лицу. Скоро ты все узнаешь.

– Когда?

– Ты совсем стал человеком. Люди любят задавать вопросы, на которые пока еще нет ответа. До свиданья, Арканаим.

– До свиданья.

– Мне не хотелось бы, чтобы настал день, когда я, подобно тебе, перешагну порог.

Это были последние его слова, прозвучавшие в моем сознании, падающем обратно в бездну…

* * *

Первое, что я увидел, – белый потолок. Я скосил глаза и ухватил взором капельницу надо мной, оранжевый шланг, иглу в вене. Кажется, живой.

Я медленно приходил в себя. Встал с постели через пять дней. История моей болезни пестрила такими словами, как «стресс», «психологическая травма» и прочее в том же духе. Тот самый детина, завреанимацией, сказал, что все это полная чепуха. Если честно, он вообще не может поставить никакого диагноза, Ни видимых телесных повреждений, ни облучения, ни типичной симптоматики для нервного расстройства, реактивного состояния – ничего, что могло бы уложить человека на больничную койку.

Нашли меня утром мальчишки, игравшие в войну около «бульника». Я лежал, вцепившись пальцами в руку моего врага, в которой был зажат окровавленный нож. Мой противник был мертв. У него остановилось сердце. Метрах в десяти от «бульника» лежал полностью разложившийся труп, в котором удалось опознать погибшего шофера «икаруса». Зачем понадобилось похищать труп и тащить его к «бульнику» – никто не знал Вряд ли мне поверили бы, если бы я сказал, что водитель пришел туда сам. Чуть дальше была обнаружена Аля, которая едва не стала жертвой. Она была доставлена в больницу примерно с тем же диагнозом, что и я.

На следующий день после описанных событий неожиданно открыл глаза и заговорил бродяга. Он клялся, что никого не убивал. Год назад он случайно стал свидетелем убийства девушки, неизвестно зачем подобрал слетевшие с ее шеи ракушки и нож. Через некоторое время он встретил на улице убийцу и, узнав его, поднял шум. Когда его задержали, в милиции он ничего не сказал, опасаясь, что ему не поверят. Он стал следить за убийцей и оказался свидетелем расправы над иноком. Бродяга пытался спасти несчастного, но каким-то неизвестным способом убийца лишил его чувств и сунул в руку нож…

Звучал этот рассказ не слишком убедительно. В нем зияли многочисленные пробелы, и у следствия так и не было окончательной уверенности в том, что Вампиром является именно погибший доцент, а не бродяга. Но при обыске у Сотника нашли старинную малахитовую шкатулку, в которой лежал набор вещественных доказательств: пуговица от куртки первой убитой женщины, серьга из уха второй и кольцо, принадлежавшее третьей. Зачем-то, может, на память о жертвах (кто этих маньяков разберет?), он брал от каждой какой-нибудь предмет. Кроме того, было проведено множество экспертиз – по крови, по частичкам почвы и так далее. И еще – точно установлено, что во время двух первых убийств бродяга находился в другом месте.

Жизнь постепенно возвращалась к бродяге. Теперь над ним как дамоклов меч висела статья о недонесении о совершенном преступлении. Под стражу по такой статье его брать никто не собирался, так что он отъедался и набирался сил в больничной палате.

Аля появилась в моей одноместной (по чину положено) палате через четыре дня. На ней был фиолетовый спортивный костюм, который ей очень шел. Не ходить же ей в больничной пижаме.

– Здравствуй, мой дорогой. – Она нагнулась и поцеловала меня в щеку.

– Здравствуй, ведьмочка моя.

– Ну вот, к тебе со всей душой, а ты ведьмой обзываешь.

– Это комплимент. Как ты себя чувствуешь?

– Видишь, порхаю уже. – Она взмахнула руками как крыльями. – Бодра, здорова.

– Изящна и красива.

– Ну, не мне судить.

– Расскажи-ка, как ты влипла в эту историю.

– Потому что некий мой знакомый никак не хотел мне поверить.

– Я раскаиваюсь, раскаиваюсь и еще раз раскаиваюсь.

– Запоздалое раскаяние тоже ценно. Возвращалась вечером домой и наткнулась на этого… Ну, на этого мертвяка. Он ко мне подошел, положил руку на плечо. Я уже собралась заорать и тут отключилась… Бр-р, ты не представляешь, что это за чувство. Я будто упала в пропасть, в бездонную пропасть его глаз. Можно считать, я побывала на том свете.

– Я тоже побывал там.

– Я выключилась и очнулась, когда ты палил в старичка из пистолета. Я бросилась бежать. Такого страха никогда не испытывала. Далеко не ушла. Потеряла сознание.

– Шел, упал, очнулся – гипс.

– Примерно, так. А ты не встаешь? Прирос к кровати?

– Размышляю о смысле жизни.

– Хочешь я буду кормить тебя с ложечки?

– Хочу. Лучше, чтобы до пенсии.

Она рассмеялась и поцеловала меня. Кормиться с ложечки я все-таки отказался. Но Аля постоянно приходила, благо ее палата находилась двумя этажами ниже. И мне было с ней хорошо. Часть ее оптимизма передавалась и мне. «Инвалиду» с «инвалидкой» легче найти общий язык.

Через неделю я, наконец, выполз из лечебного корпуса и устроился на лавочке под старой липой. Погода стояла хорошая, пригревало летнее солнце, прогоняя воспоминания о том ненастье, которое было всего несколько дней назад. Легкий ветерок нисколько не напоминал того урагана, который валил меня с ног у «бульника». Я вдыхал полной грудью воздух, а потом закурил «Пегас».

– Здравствуй, – послышался негромкий голос. Бродяга стоял сзади, опираясь на палку. Он подошел и уселся рядом со мной.

– Здравствуй, Адепт Винер, – произнес я.

– Это слишком древнее имя.

– Хорошо. Здравствуй, Доргмен-провидец.

– Это тоже было давно. Но все равно спасибо, что ты помнишь все мои имена, Эрлих.

– Теперь помню. Чтобы их вспомнить, я побывал в аду.

– Мало кому удается вспомнить старые имена. Я сумел всего два года назад. И мне тоже пришлось для этого окунуться в чистилище.

– А я только сейчас… Что творится на Земле? Существуют ли до сих пор Ордена, или они сметены по-токами войн и катаклизмов? Ведь в аду, в который превратилась Земля, в тесноте городов, в копоти заводов им вряд ли найдется место.

– Именно сейчас и настает их время. Они существуют. Они борются. Ни одно хранилище не разрушено. Ни одна библиотека не пропала. Ни одна минута не обходится без борьбы.

– Значит, опять все как встарь. Петля Асмодея, точки Лимпериума?

– Да.

– И опять мы – на Острие Иглы?

– Да. Если не считать, что теперь от нас зависит гораздо больше. Ибо возвращаемся мы после каждого воплощения в башню Тирантоса, в город городов.

– Что хотел Робгур сделать здесь?

– Открыть дверь, впустить в наш мир еще больше хаоса.

– Ему это почти удалось. Почему Орден Ахрона не помог тебе в борьбе с ним? Почему ты остался с ним наедине?

– Не наедине, а с тобой… Да и о какой помощи ты говоришь? Ты мыслишь категориями сотрудника уголовного розыска. Провести расследование, спланировать операцию, привлечь ОМОН. Неужели ты не помнишь, что такие сражения не выигрывают вооруженные до зубов армии? В таких боях побеждает воля, предначертания и сила, которая есть в тебе.

– Ох, никак не могу свыкнуться со своей новой ролью. Мне это кажется полнейшей ерундой… Но почему я? Почему именно мне суждено играть в такие игры? Я же обыкновенный сыщик, не отличающийся выдающимися умственными, физическими способностями. Я не Эйнштейн, не колдун, не экстрасенс, не Джуна или Кашпировский.

– Добавь еще, что ты был обычным лекарем Эрлихом, обычным инженером-пиротехником… Ты опять говоришь не то. Ты прекрасно знаешь, что дело не в твоих способностях, силе, уме. Дело в предназначении, духе, судьбе. В Силе, которой и не обязательно проявляться в этом мире. Ты – хозяин судеб, а не их слепое орудие.

– Нечто подобное я слышал от покойного патологоанатома. Только он говорил это о себе.

– И был прав. В тебе есть что-то, чего нет, пожалуй, ни у кого. Мне кажется, что ты вообще из какой-то другой реальности. Иначе как тебе и Хранителю удалось справиться с Чашей Тирантоса?

– И с гризраком. Это не получалось даже у диверлоков.

– Кого?

– Диверлоков. Не слышал?

– Легенда. Правители звезд за пределами Тысячи Миров. – Он задумался и некоторое время просидел, всматриваясь куда-то вдаль. – Диверлоки… Ну что ж, возможно, ты и Робгур происходите из внешних миров. Тогда становятся понятными многие события. Но это ничего не меняет. От этого креста теперь не уйти, не скинуть его ни тебе, ни мне, ни Робгуру.

– Почему? Ведь Робгур в преисподней. Я собственноручно отправил его туда. Он растворился в фиолетовом мареве. Из этого плена ему сроду не вырваться.

– Ну уж нет. Какая-то жалкая тварь, путь которой в наш мир преграждает камень, не способна долго удерживать существо, владеющее частью энергии чаши. Вскоре мы опять встретимся в башне Тирантоса. Все вместе. Мы будем смотреть с ненавистью в глаза нашему врагу, С бессильной ненавистью. И мы будем снова и снова возвращаться на Землю и вступать в бесконечные схватки, в которых не будет победителей. Снова и снова он будет нести в наш мир тень, а мы опять преграждать ему путь. И ничего иного не дано. Между нами установилось равновесие. Равновесие между добром и злом. Это равновесие удерживает энергию чаши и не дает ее смертельной мощи разметать все вокруг. Может, кому-то когда-то удастся разорвать эту цепь. Но пока мы обречены проживать жизнь за жизнью в войне не на жизнь, а на смерть… На много смертей…

– В войне, от которой может зависеть судьба Земли?

– Не нужно себя сильно переоценивать. Скажем так, может зависеть во многом судьба Земли и некоторых других миров. Из этого кольца нам не вырваться.

– А что мне делать дальше? Как жить?

– Просто жить. И ждать, когда трубный глас призовет тебя снова. Или того часа, когда смерть возьмет свое и ты снова окажешься в Абраккаре, перед Чашей Тирантоса.

… На следующий день Адепт исчез. Володька по этому поводу здорово нервничал. Сбежал свидетель, а возможно, и обвиняемый в недонесении о совершенном преступлении. Слова мои, что все к лучшему, возмутили Володьку.

– Все равно найду его! – пообещал он.

Я лишь усмехнулся в ответ.

Все закончилось хорошо. Вампир больше не побеспокоит город. Преступления раскрыты. Вход в иной мир снова запечатан, и благоприятное время для снятия печатей придет не скоро.

Естественно, об истинной подоплеке происшедшего я не распространялся. Даже Але, которая все-таки решила переехать в мою квартиру (наверное, чтобы теперь даже ночью находиться под моей охраной), я не рассказывал всего. Я сложил довольно стройную легенду, как на основе железной логики и оперативной интуиции пришел к выводу, что в полнолуние преступник должен вновь появиться на месте преступления. Мне поверили. Следствие сочинило какое-то вполне убедительное объяснение, подкрепленное заключением экспертиз, по поводу того, каким образом преступнику удалось лишать свои жертвы воли."Гипнотическое воздействие, процессы возбуждения и торможения, сигнальные системы, суггестия" и прочее. Естественно, не было даже намека на черное магическое воздействие. Официальная наука до сих пор не может признать колдунов, которые способны поднимать из могилы мертвых и заклинаниями лишать живых воли. Мотивы убийств были сведены к психическому и сексуальному расстройствам – мол, псих, дурак, кто поймет, зачем и почему он устроил все это, да еще притащил на горку разложившийся труп.

Документы на мое представление к награждению орденом «За личное мужество» ходят в высоких инстанциях. На год раньше я получил звание подполковника. Меня это не особо волнует. Я выполняю свою работу, борюсь со всякой мразью и жду своего часа. Часа когда прозвучит трубный глас. Или когда мои глаза встретятся с глазами Робгура, и нас озарит сияние золотой чаши…

Content

Илья Стальнов
Удар иглы

Часть первая НАСЛЕДНИКИ ИГЛИНОВ

Часть вторая КАПКАН ДЛЯ «ВАМПИРА»