Алексей Яковлевич Корепанов

Труба Восьмого Ангела

1

Застывший в беспредельности мрак, в котором утонуло пространство и умерло время, колыхнулся, исторгая нечто, им порожденное, – и вернулось сознание, и вновь россыпью покатились секунды, и запредельная безбрежность обрела форму. Мрак был тверд, как камень, и неосязаем, как воздух, мрак был неподвижен и текуч; он застыл тяжелой глыбой, заполнив тесное пространство, и в то же время просачивался сквозь поры земли наверх, наружу, и слышно было во мраке, как шуршат, прорастая в земные глубины, корни кустов и деревьев. А наверху наступал рассвет.

Он почувствовал здесь, под землей, что там, наверху, – рассвет. Отстранился от собственного мертвого тела, проник сквозь обтянутые тканью доски, выше, выше, сквозь рыхлую землю – и выскользнул под светлеющее небо. Почти не касаясь ногами травы, направился под сплетенье ветвей, пронизывая гранитные обелиски и металлические кресты с выцветшими искусственными венками. Замедлил шаг. Обернулся, отыскивая взглядом то место, где восстал из-под земли, и медленно пошел дальше, теперь уже приминая траву подошвами и стараясь обходить деревья и ограды. Идти по траве, а не над травой было как-то привычней. Так же, как огибать препятствия, а не проходить сквозь них. Разница такая же, подумал он, срывая травинку, как между ходьбой по асфальту и по глубокому снегу.

Он сел на скамейку у покосившегося столика, машинально расстегнул пиджак. Теперь он все вспомнил. Вернее, почти все. Кроме провала, который наступил после приема снадобья. Провал – и пробуждение в могиле... Так кто же он теперь – живой? Или – мертвец? Наверное, мертвец, подумал он. Но – живой мертвец, потому что мертвое тело осталось там, в могиле. У него теперь было новое тело, неотличимое от того, старого, но – ДРУГОЕ.

Живой мертвец... Он не испытывал никакого волнения от этого знания, он принимал его, как должное. Есть живые. Есть мертвые. А есть живые мертвецы. Все очень просто. Почему бы и нет? Только не следует долго рассиживаться здесь, на кладбище. Ему нужно куда-то идти.

Куда – он не знал или не мог вспомнить, но был почему-то уверен, что придет туда, куда надо. Даже если путь будет очень длинным. Он ДОЛЖЕН придти.

Поднявшись, он направился к центральной аллее, ведущей к выходу с кладбища. Он шел и, не моргая, глядел вперед. Ему не было холодно, ему не было жарко. Ему не хотелось ни есть, ни пить.

Я перевоплотился, подумал он. Благодаря снадобью. Мне нужно придти туда, куда я должен придти. Давай, Игорь...

2

Клименко полулежал в кресле под торшером, курил и время от времени стряхивал пепел в большую хрустальную пепельницу. Рядом с пепельницей стояла темная толстостенная коньячная бутылка и желтели на блюдце ломтики лимона. Хрустальная стопка, зажатая в руке Клименко, была почти пуста. Приглушенный абажуром свет лампы отражался в экране телевизора, мягко переливался на панели стереосистемы и едва добирался до дальней стены комнаты; стена была от пола до потолка завешена ковром. Бультерьер Юджин дремал на паласе у кресла, возле ног хозяина.

Черные, антикварного вида напольные часы с маятником, возвышающиеся в углу рядом с покрытым пылью пианино, показывали начало второго, но Клименко не собирался ложиться. Ему не спалось. Пятую ночь не спалось. И коньяк не помогал. Днем отвлекала круговерть офисных дел: счета, телефонные переговоры, банковские увязки, беседы с агентами и клиентами, утряска «левых номеров» с главбухом, бумаги, кое-какие разговоры кое с кем без свидетелей – но наступал вечер, и нступала ночь. И когда ему, наконец, удавалось начать погружение в хрупкую полудремоту, – перед мысленным взором возникал Артем. Живой. Посмеивающийся нагловато, как всегда, беспечно щурящий глаза. Живой... Четыре дня прошло после его смерти, четыре дня... А еще вернется из своего круиза по Средиземноморью Валентина, узнает – будут здесь крики и слезы...

Клименко поморщился, вздохнул, вновь потянулся к бутылке. Бультерьер встрепенулся, открыл грустные глаза и слабо взвизгнул.

– Спокойно, Юджин, – вяло сказал Клименко и легонько ткнул пса ногой.

Эх, Артем, Артем... Что же ты натворил, сын, что же ты наделал? Разве плохо тебе жилось, разве чего-то тебе не хватало? Дом – полная чаша, и в развлечениях тебя никто не ограничивал. Жил как хотел, ни в чем отказа не знал, благо родители умеют крутиться, ковать железо, не отходя от кассы... Так на хрена же было глотать эту отраву, в каких видиках ты такого насмотрелся, Артем? Выпить полчашки собственной крови, смешанной с отваром какого-то растения... «Принадлежность не идентифицирована» , – так говорится в заключении экспертов, а эксперты были – ого-го! Кто подсунул тебе эту травку, какой кайф ты собирался поймать? Зачем? Мало тебе было кайфа? Эх, Артем...

Пес внезапно вскочил, повернул голову к двери и тихо заскулил. Попятился под кресло, приседая на задние лапы.

– Заткнись, поганец, – вздрогнув, процедил Клименко.

И в это время из прихожей донеслись какие-то звуки. Звуки, похожие на приближающиеся шаги.

Никаких шагов не могло быть, потому что утолщенная входная дверь была заперта на три надежных замка, но Клименко не стал терять время на размышления – опыт разборок имелся. Он резко подался к письменному столу, нашаривая под крышкой пистолет (Юджин забился под кресло и перестал скулить), – и услышал знакомый, но какой-то бесцветный голос:

– Папа, ты не спишь?

Клименко выронил хрустальную стопку и замер, не дотянувшись до пистолета. В дверном проеме стоял Артем, в темной рубашке и широких брюках, в той самой одежде, в которой похоронили его два дня назад...

Клименко хотел что-то сказать, но у него вдруг пропал голос. Умерший сын шагнул в комнату.

3

Размеренным шагом, не очень быстро и не очень медленно, он шел солнечным утром по обочине шоссе, ведущего в город. Проносились мимо автомобили и автобусы, швыряя в лицо пыльные волны теплого воздуха, но он не морщился и не отворачивался – ему не мешали эти волны. Ему ничего не мешало. Он был – ДРУГОЙ.

Шоссе проскользнуло под светофором у троллейбусного разворота и превратилось в городскую улицу. Он шагал мимо домов, газетных киосков, коммерческих ларьков, заборов и скамеек, шагал, глядя перед собой и не обращая внимания на окружающее. Он знал, что идти еще долго.

Пересекая сквер возле автобусной остановки, он вдруг услышал, как кто-то, охнув, окликнул его. Навстречу шли люди, высыпавшие из только что подъехавшего автобуса, и он не сразу понял, кто именно зовет его.

– Игорь... – повторили рядом. – Ткачук!

Бледный мужчина неуверенно шагнул к нему и остановился, словно увидел что-то страшное. Это был инженер из соседнего отдела, любитель поболтать в «курилке» под лестницей.

– Но мы же... – Губы у инженера тряслись, на лбу выступил пот. – Но ты же...

– Извини, Васильич, я спешу, – сказал он и двинулся дальше. Обернулся – инженер, выкатив глаза, смотрел ему вслед – и, усмехнувшись, добавил: – Да, как видишь, хожу, а не лежу, куда положили.

«Ничего страшного, – сказал он себе. – Привыкнут. Что тут такого?»

Инженер беспомощно открывал и закрывал рот. И вдруг перекрестился и быстро пошел, почти побежал к выходу из сквера, догоняя прошедших людей.

4

Магистр приехал через полчаса после телефонного звонка Клименко. Все это время Клименко провел на улице, нервно прохаживаясь под фонарями. Он побоялся остаться дома наедине с ожившим мертвецом. Пусть даже мертвец был его сыном.

Магистр выбрался из «Жигулей», окинул Клименко изучающим взглядом и поморщил горбатый нос.

– Ты в порядке, Юра? Или перебрал? Где он?

– В порядке. – Клименко вздохнул. – Сидит в своей комнате. Ничего не говорит... а я боюсь расспрашивать. Может, я сдвинулся, Магистр?

– Ну-ну, Юра, выше голову. Пойдем, посмотрим.

Магистр действительно был магистром психокоррекции, с дипломом и официальным разрешением заниматься целительской деятельностью. Он принимал на дому, но не отказывался и от платных массовых сеансов, ставил диагноз и лечил по фотографиям, заряжал воду и отыскивал пропавших без вести. Магистр любил деньги и женщин, и Клименко почти наверняка знал, что Валентина в свое время расплачивалась с Магистром не только деньгами. Впрочем, неприятное гинекологическое заболевание у нее действительно прошло, а все, как известно, требует вознаграждения. К тому же, неплохо было иметь в приятелях настоящего целителя, не шарлатана какого-нибудь, и очень даже хорошо, что Магистр любил деньги: с деньгами у Клименко проблем не было, а вот со здоровьем – как и у всех после сорока пяти... Иногда, сидя в гостях у Клименко за коньячком, Магистр туманно намекал на свои связи с иным миром. Потому-то перепуганный Клименко, выскочив из квартиры, позвонил из телефона-автомата именно ему и сбивчиво рассказал о том, что произошло.

– Сейчас, сейчас, Юра, – бодро говорил Магистр в кабине лифта, тесня Клименко внушительным животом, обтянутым пестрым свитером. – Разберемся, почему это ему не лежится. Хоронили-то, вроде бы, как положено. И я ничего такого не чуял...

Магистр был на похоронах. В числе других, многим обязанных бывшему комсомольскому, потом советскому деятелю областного масштаба, а ныне частному предпринимателю, генеральному директору общества с ограниченной ответственностью господину Юрию Александровичу Клименко.

Они подошли к приоткрытой двери в квартиру. В прихожей по-прежнему горел свет.

– Проходи, Магистр, – осипшим голосом сказал Клименко, пропуская гостя вперед.

– Пушку на место положи, – ответил Магистр, крадущейся походкой направляясь к комнате Артема. – Пушка мертвого не берет. Иди к себе и жди.

...Клименко казалось, что он уже долгие годы сидит, прислушиваясь к звукам, доносящимся из соседней комнаты. Рокотал басок Магистра, шелестел голос... МЕРТВЕЦА. Гос-споди, голос сына, его умершего сына! Клименко схватил бутылку, глотнул прямо из горлышка – раз, другой, третий, не разбирая вкуса. Закурил и вновь скорчился в кресле. Закрыл глаза и стиснул зубы, стараясь побороть дрожь. Шелестел, шелестел голос Артема... Пес шумно дышал под креслом.

– Юра, очнись.

Клименко вздрогнул и поднял голову. Магистр достал фужер из мебельной «стенки» , грузно опустился в кресло, налил себе коньяку и залпом выпил. Немного посопел, сильно потер пальцами хищный нос.

– В общем, так, Юра: бояться не надо. Он не опасен. Картина вот такая рисуется: никто ему ничего не советовал и не подсовывал. И рецептов не давал. Потребность у него такая вдруг появилась, понимаешь? Разыскал травку, чутьем, как кошки... Кстати, травка какая-то неизвестная, непонятная – я о такой не слыхивал. Цветочки какие-то. Сам отвар приготовил, с кровью смешал... У него, между прочим, еще осталось, он спрятал в комнате. Я взял, попробую разобраться, что это за зелье. Нужно это было ему, понимаешь, Юра?

– За...чем? – выдавил Клименко. – Зачем... нужно?

Магистр повертел фужер в сильных коротких пальцах.

– Тут сложно, Юра... Ты ведь пьешь, когда тебе пить хочется или, скажем, идешь к девочкам, когда свербит. Вот и он...

– Так он что, умереть хотел? Он мертвый или живой? – Клименко оглянулся на дверь и понизил голос. – Скажи, Магистр, он ожил, что ли?

Магистр сосредоточенно прожевал лимон и ответил:

– Он существует, но – ИНАЧЕ. В конце концов, ко всему на свете можно привыкнуть, Юра. К любым странностям.

– Ничего себе... – Клименко поежился. – Валентина же с ума сойдет. Он что, так и будет... здесь?

– Он совершенно безобидный, Юра. Я в нем покопался... – Магистр успокаивающе поднял руку, потому что Клименко вздрогнул. – Бесконтактно, конечно. Есть у него поле, только не такое, как у тебя или у меня. Особенное. Понимаешь, Юра, есть живые, есть мертвые, а он – нечто другое. Между прочим, он никоим образом не зависит от окружающей среды. Ни воздух ему не нужен, ни коньяк, ни лимоны. Ничего ему не хочется. И ничто на него не влияет.

– Господи-и! – простонал Клименко. – Это же мистика какая-то, Магистр... Такого же быть не может!

– В наше время все может быть, Юра. У нас теперь вся жизнь – сплошная мистика. Плесни-ка еще коньячку.

5

Он пересек улицу, прошел мимо припаркованных у кромки тротуара автомобилей и остановился перед старинным двухэтажным зданием, протянувшимся чуть ли не на полквартала. Стена возле входных дверей была густо усеяна разноцветными стеклянными вывесками. «Полюс» . «Арктур» . «Линник и К» . «Артемида» . «ДДД» . «Взлет» .

«Взлет. Общество с ограниченной ответственностью» . Черная вывеска с красными буквами. Это было то, что ему нужно.

Задержавшись ненадолго в вестибюле возле указателя помещений, он неторопливо направился по длинному коридору и открыл дверь с черно-красной табличкой.

Мягкая ковровая дорожка, стены в зелени вьющихся растений. Большой аквариум рядом с телевизором. Светловолосая секретарша оторвалась от почти неслышно работающей пишущей машинки, заученно улыбнулась. Два смахивающих на бульдогов молодых человека с мощными шеями подняли глаза от газет и изучающе взглянули на него из кресел. Дверь в кабинет была чуть приоткрыта, оттуда доносился мужской голос.

– Здравствуйте. – Секретарша вновь улыбнулась. – Проходите, пожалуйста, присаживайтесь. Слушаю вас.

Он молча направился к приоткрытой двери. Тут же один из бульдогов, в два прыжка преодолев пространство приемной, преградил ему дорогу; другой задышал в затылок.

– Вас же попросили присаживаться, – вежливо, но с нажимом сказал передний бульдог, пошевеливая могучими плечами. – Шеф занят.

Он вновь ничего не ответил. Он внутренне напрягся, словно попытался сдвинуть с места воображаемый тяжелый шкаф (шкаф поддался приложенной силе) и, пройдя сквозь еще ничего не успевшего сообразить охранника и сквозь дверь, оказался в кабинете. Скользнул над светлым паркетом к дальней стене, к столу, за которым сидел, прижав к уху трубку телефона и глядя в окно, поджарый лысеющий человек с модным широким багровым галстуком на безукоризненно белой сорочке с короткими рукавами. Из приемной донесся изумленный возглас пришедшего в себя охранника, и человек за столом, недовольно сдвинув брови, повернул к двери гладко выбритое загорелое лицо.

«Кончай с ним, Игорь», – сказал он себе и, вновь обретая телесность, прыгнул на хозяина кабинета и обхватил пальцами его горло. Телефонная трубка со стуком ударилась о край стола. Руководитель «Взлета» тщетно пытался оторвать от себя чужие руки, отбросить нападавшего. От двери покатился над паркетом грохот выстрела одного из вбежавших бульдогов. Пуля вонзилась нападавшему в бок, продырявив пиджак, но живой мертвец даже не вздрогнул, продолжая душить свою жертву...

В приемной визжала секретарша, два побледневших бульдога, пятясь к дверям кабинета, наперебой палили в приближающегося к ним парня с равнодушным лицом и безжизненными глазами. Звенели, разбиваясь от пуль, стекла шкафа у дальней стены. Хозяин «Взлета» застыл в кресле, неестественно вывернув голову, широко открыв ничего уже не видящие глаза, и его искаженное от удушья лицо было багровым, как галстук. В висящей у самого пола телефонной трубке бился чей-то взволнованный голос.

У охранников кончились патроны, но они не убежали и не упали в обморок, как прильнувшая к пишущей машинке секретарша. Они заслонили собой дверь, ведущую в коридор, и приняли боевую стойку, готовясь к рукопашной, хотя губы их тряслись от страха.

Он проплыл над полом и, приблизившись к ним, свернул к стене с большим овальным зеркалом. Проник сквозь стену и очутился в коридоре. За дверью с черно-красной табличкой раздался сдавленный вскрик.

6

– Ты вот сказал, что на Артема теперь ничего... н-не влияет. – От выпитого коньяка у Клименко начал заплетаться язык. – Я правильно ф-формулирую?

Магистр молча кивнул.

– Вот он прошел сквозь запертую дверь, – продолжал Клименко. – Сел и с-сидит... А он сам-то, он-то может влиять на окружающее? А, Магистр?

– Может, Юра. А что?

– Да так...

В комнате наступила тишина. Магистр сложил руки на животе и искоса посматривал на Клименко, который, нахмурившись, сосредоточенно водил пальцами по подлокотникам кресла, словно обдумывал что-то. Наконец предприниматель прервал молчание.

– Есть план. Если получится – не обижу, ты меня знаешь.

Клименко преобразился, произнеся эти слова: подобрался, отставил стопку, заговорил внятно и напористо, вместе с креслом развернувшись к насторожившемуся собеседнику.

Он уже успел все продумать. Живые мертвецы – очень удобное орудие для устранения конкурентов, перехватывающих выгодные заказы. Артема привлекать не будем, говорил Клименко, впиваясь взглядом в заблестевшие глазки Магистра, – все-таки сын, да и опасно... Нужны посторонние люди, бывшие люди... Отвар есть. Дело за исполнителем. Неуязвимым исполнителем.

– Ты подбираешь подходящего пациента, под гипнозом ставишь ему задачу убрать кого надо, кого я тебе назову, а потом прописываешь ему этот отвар. Дома он принимает зелье, кончается, а потом встает из могилы и делает свое дело. Неуязвимый, понимаешь, Магистр? И мы вне подозрений!

– Ой ли? – с сомнением сказал Магистр. – После визита ко мне пациент играет в ящик. Да еще приняв рекомендованное мною снадобье. Хорошенькая реклама!

Клименко вскочил.

– Во-первых, никто, кроме пациента, не будет знать о снадобье. Ты должен будешь ему запретить об этом распространяться – они ведь тебя, чародея, слушаются. А то, что загнулся после визита к тебе... так ведь он и в гастроном после этого мог зайти, и в пивбар. Мало ли почему загнулся! Кто докажет? Да и конкурентов у меня не сотни, а так – пять-шесть, самых основных. Тут и один оживший покойник управится. – Клименко наклонился к Магистру, вкрадчиво добавил: – Если выгорит дело – можешь закрывать свою лавочку. Жить будешь безбедно, гарантирую. О`кэй?

Магистр изучающе посмотрел на возбужденного, раскрасневшегося Клименко и медленно ответил:

– Ты страшный человек, Юра.

– Га-ран-ти-ру-ю, – раздельно произнес Клименко.

– Н-ну, попробую... – после долгого молчания согласился Магистр. – Если, конечно, отвар подействует. Если вообще получится...

– Попробуй, Семеныч, – жестко сказал Клименко.

7

Он вновь шагал по городским улицам, не очень быстро, и не очень медленно, не глядя по сторонам и не щурясь от солнца. Теперь он знал, куда идет: нужно сказать Магистру о том, что произошло – а потом отправляться домой. К себе домой.

Он не знал, зачем убил бизнесмена из «Взлета» , да и не думал уже об этом. Он ДОЛЖЕН был убить – и убил. Сообщить Магистру – и домой.

Домой... А потом? Что делать потом? И вообще – зачем он вернулся к живым?

Теперь, после совершенного убийства, он был свободен в своих мыслях и поступках; исчез тот невидимый магнит, что притягивал его. Можно было подумать, задать себе вопросы.

И в сознании его вдруг стали возникать странные расплывчатые образы, какие-то непонятные образы, появившиеся неведомо откуда...

«Потом, потом, – сказал он себе, мысленно отмахиваясь от этих причудливых образов. – Сначала нужно доложить Магистру».

8

Звонок в дверь вывел Магистра из задумчивости. Тяжело поднявшись с дивана и запахнув халат, он неторопливо пересек комнату, вышел в прихожую и, сдвинув массивную цепочку в прорези, приоткрыл дверь. Через несколько мгновений Клименко уже возбужденно расхаживал по комнате, дымя сигаретой, и торопливо говорил, озираясь на дверь и потирая руки:

– Получилось, Семеныч! Получилось! Я разговаривал с ним по телефону из своей конторы – алиби безукоризненное! – как вдруг там, в трубке, крики, стрельба... Уверен, это действовал наш мертвец. Я потом пытался позвонить, но там все время занято – видно, трубочку так и не положили на место. Ну, я за руль – и к тебе. Удача, Магистр! Первый тайм отыграли... Теперь еще кое-кого, чуть позже, – и я впереди, на лихом коне!

– А я? – мрачно поинтересовался Магистр.

Клименко подскочил к нему, обнял за плечи, проникновенно заглянул в маленькие глазки под лохматыми бровями.

– Магистр, я от своего слова не отступаюсь. Завтра же будет тебе первая инъекция. Если хочешь – в валюте.

Магистр успокоенно повел хищным носом, вновь опустился на диван, почесал живот.

– Надеюсь на твою порядочность, Юра. И, конечно, в валюте.

Он некоторое время смотрел на вышагивающего по комнате Клименко, потом медленно произнес:

– Час назад я звонил твоему Артему.

Клименко резко остановился.

– Зачем?

– Затем. – Голос Магистра внезапно стал жестким. – Ты боишься его и в комнату к нему не заходишь. Ничего не зная о живых мертвецах, ты, тем не менее, сразу придумал, на что, так сказать, их употребить. Ты очень практичный человек, Юра...

– Ну так что? – Клименко с вызовом вскинул голову. – Другие сейчас не ценятся, Семеныч, сейчас ведь так: не сожрешь ты – сожрут тебя. Не мы это, между прочим, затевали пятнадцать лет назад...

– Бог с ним, Юра, – поморщился Магистр. – Я не о том. Ты сразу бросился извлекать из нового явления выгоду для себя – и это твое право. Коммерция есть коммерция. Тем более, тут есть выгода и для меня. Но мне вдобавок хочется еще докопаться до сути. Почему это вдруг ни с того, ни с сего появляются ожившие мертвецы? Цветочки какие-то... Не бывает, Юра, чтобы ни с того, ни с сего, понимаешь?

– Не мне в этом разбираться, Магистр. Мое дело, как ты совершенно справедливо отметил, – заколачивать бабки. Чем больше, тем лучше. И если даже сам черт предложит мне сотрудничество в заколачивании бабок, и я прикину, что сотрудничество выгодно для меня, – я буду с ним работать, вовсе не интересуясь, откуда он взялся и что он, собственно, такое. Бабки, Магистр, надо делать бабки! А что, – спросил Клименко уже другим тоном, – Артем что-то рассказал?

Магистр осторожно потрогал нос и задумчиво ответил:

– Рассказал. Кое-что... Он и сам еще не все представляет... Говорит, что словно бы какие-то образы в тумане маячат... Что-то более четко, что-то пока расплывчато. Я его выслушал, подумал и уже сделал кое-какие предположения. Поделиться?

– Давай. – Клименко сел к столу и рассмеялся. – Сегодняшний день прожит не зря – можно и послушать.

– Все это весьма неопределенно, – предупредил Магистр, – но вполне может оказаться истиной. Так вот что я надумал, основываясь на информации Артема. Вспомни, Юра, последние двадцать-двадцать пять лет: землетрясения, наводнения, катастрофы, СПИД этот дьявольский, Чернобыль – Хиросима наша родная...

– Ну и что? – Клименко пожал плечами. – Всегда так было, даже картинка такая есть, «Гибель Помпеи» называется. Опять же всемирный потоп.

– Всегда-то всегда, но с такой интенсивностью только теперь. А резня на Балканах, а Средняя Азия, а развал России, а Кавказ этот обезумевший... Ведь годами же, годами реки крови текут!

– Что нам этот Кавказ! – отмахнулся Клименко. – Они и в Союзе-то дикими были, а теперь и подавно. По мне, так пусть хоть вообще друг друга зарэжут-пэрэрэжут, у меня с ними совместных дел нет. У меня ориентация в другую сторону. Ну ладно, давай свою новую теорию.

– Теория-то не моя, и не новая она – читал я все это еще студентом. Только тогда доказательств не было. Так, предположения. А сейчас, кажется, появились. Видишь ли, Юра, это планета наша бунтует, Земля-матушка. Надоели мы ей, Юра, достали мы ее, в печенках у нее засели, дышать ей спокойно не даем. Вот она и старается нас обезвредить.

Клименко не донес до рта сигарету.

– Ты что, серьезно, Семеныч? Она что, живая, по-твоему? А мы у нее вроде вшей?

– Вот именно. Живая, Юра. Может быть, не такая, как мы с тобой, а по-своему. Но тем не менее. И борется как может.

– Что-то очень уж долго борется, – с сомнением сказал Клименко. – Я бы на ее месте долго не чикался: прихлопнул бы – и воду слил.

– Вероятно, возможности у нее ограниченные. И мы ведь живучими оказались. Как тараканы. И масштабы времени у нее, вероятно, другие.

– Постой, а при чем здесь Артем? Это что, новое оружие, что ли?

– Немножко не так. Новый подход. Да, мы оказались живучими, ничто нас не берет. А если сделать нас безвредными? Для нее, для планеты безвредными... На смену нам идет цивилизация безвредных для планеты людей. Вот так, Юра. Ты думаешь, случайно эти неведомые растения появились? Думаешь, ни с того, ни с сего у твоего Артема вдруг возникло желание отвар с собственной кровью смешать? Вот оно, зелье, полюбуйся. – Магистр показал на пузырек с темной жидкостью, стоящий на столике рядом с телефоном. – Артем – это первая ласточка, даже не первая... Мы просто не знаем, сколько таких вот Артемов в других местах. Может быть, уже сотни...

– Не понимаю, – хрипло сказал Клименко. – Какая такая безвредная цивилизация? Что ты такое сочиняешь, Магистр?

– Не сочиняю, Юра. Боюсь, уже сейчас тысячи молодых пареньков и девчонок, тех, что родились после Чернобыля, ищут эти цветочки. И смешивают с собственной кровью. И пьют. И умирают... чтобы появиться в новом качестве.

– Каком? – закричал Клименко, вскакивая. – Что ты мелешь, целитель ты хренов?

– Безвредные существа, которым не нужно есть и пить, которым ничего не нужно. Возможно, бессмертные. По крайней мере, до тех пор, пока существует Земля. Бесцельные. Которые, наконец, оставят ее в покое. Их скоро должно быть много, Юра, очень много, пятно Чернобыля расползлось по всей планете. Поверь на слово, Юра, мы, экстрасенсы, знаем это уже давно. Чуем. Чернобыль – не локальная катастрофа. Все, родившиеся после, уже ИНЫЕ. Им осталось теперь только разыскать эти цветочки, умереть – и возродиться преобразившимися. Так что нам, Юра, доживать свой век среди ИНЫХ. Правда, есть вариант: выпить это пойло, – Магистр вновь взглянул на пузырек, – и тоже преобразиться.

– Не верю! – Клименко, оскалившись, подскочил к Магистру. Руки его тряслись. – Ни одному твоему слову не верю! Ты это своим пациентам вкручивай, качай из них бабки, а мне не заливай... Теоретик долбаный!

Магистр пожал плечами.

– Возможно, все не так и мрачно. Возможно, мы вновь выкрутимся. И потом, Юра, нас-то все это не касается. Мы-то, дочернобыльские, свой век проживем. Тут вообще много неясностей. Ну вот, например...

Его прервали мягкие переливы дверного звонка.

– Теор-ретик! – презрительно бросил вслед Магистру, вышедшему в прихожую, несколько успокоенный Клименко.

Он сел на диван и достал сигареты. В прихожей послышался чей-то голос.

– Вот, пожалуйста, Юра, можешь познакомиться. – Магистр пропустил в комнату худощавого парня в сером костюме. – Ткачук Игорь Александрович.

Глаза у парня были тусклые, словно неживые. Клименко, не вставая, кивнул, вопросительно посмотрел на Магистра, погрузившегося в кресло у столика с телефоном.

– Мой бывший пациент, хлебнувший вот этого лекарства. – Магистр взял пузырек. – Пришел сообщить, что задание выполнено: «Взлет» перешел в падение.

– Ну зачем? – Клименко поморщился и даже чуть отодвинулся к углу дивана, подальше от живого мертвеца, застывшего посреди комнаты. – Пусть уходит, это...

Он не договорил, потому что в прихожей раздался шум и почти сразу же в комнату ворвались два молодых человека, смахивающие на бульдогов. Через мгновение на Магистра и предпринимателя были направлены пистолеты. Живой мертвец безучастно наблюдал за этой сценой.

– Падлы, – процедил один из телохранителей. – Угрохали хозяина. Ты, господин Клименко, конечно, инициатор, а ты, Магистр, создал этого дьявола. – Парень мотнул пистолетом в сторону неподвижного Ткачука. – Мы вас выследили, падлы!

Клименко уронил горящую сигарету на колени, а Магистр, все еще державший в руке пузырек, резко поднес его к лицу, зубами сорвал пробку и залпом проглотил темное содержимое. Клименко шевельнулся, пытаясь сбросить сигарету на пол, – и в это время прогремели выстрелы...

Хлопнула, закрываясь, входная дверь – и в комнате стало тихо. Живой мертвец равнодушно посмотрел на окровавленные тела предпринимателя и целителя и тоже направился к выходу.

«Успел, – подумал он о Магистре. – Скоро будет одним из нас».

Живой мертвец уже очень много знал – расплывчатые образы сложились наконец в отчетливую картину.

Он вышел из подъезда и медленно пересек двор. Идущая навстречу девушка вдруг неуверенно свернула на газон под балконами, где виднелись в траве маленькие серые цветы. Присела на корточки, принялась торопливо обрывать эти невзрачные растения.

...Он вновь шел по улице. Ему не хотелось ни есть, ни пить. Ему ничего не хотелось. И не нужно было никуда спешить, потому что он знал: впереди почти целая вечность. Хотелось закричать или завыть; он попробовал закричать или завыть – но вместо крика и воя раздался только тихий стон.

Прохожие недоуменно поглядывали на него. Прохожие еще были.

Кировоград, 1993.

Content

Алексей Яковлевич Корепанов
Труба Восьмого Ангела