Мариан Брандыс

Мария Валевская

I

В своей книге «Козетульский и другие» я уделил довольно много места героине одного из самых шумных любовных романов – Марии Валевской, прозванной французскими историками «польской супругой Наполеона». Эта интересная дама пленила мое воображение еще в те времена, когда я принадлежал к числу восторженных читателей Гонсёровского и Васылевского.[1] Несколько лет назад, поддавшись былым чувствам, я совершил торжественное паломничество к местам, связанным с легендарной камергершей. Так я посетил местечко Кернозю под Ловичем, где еще стоит дом, в котором она жила перед самым замужеством с Валезским, и костел, в склепе которого похоронили ее в 1818 году; я обстоятельно осмотрел ее красивый дворец в Валевицах, где она в ожидании сказочного принца теряла самые лучшие молодые годы подле старого мужа; наконец добрался до Каменьца Суского в Ольштынском воеводстве, где в 1807 году – в замке прусских графов фон Финкенштейн, превращенном во французскую штаб-квартиру, – она провела два медовых месяца со своим царственным любовником. В результате этой репортерской поездки я опубликовал в журнале «Свят» небольшой очерк «Хлопоты с пани Валевской». Очерк этот вызвал много благожелательных откликов с разных концов Польши и из-за границы. Дошло даже до того, что представитель солидного французского журнала предложил мне дать по телефону интервью, а один почтенный «наполеоновед» из Лондона готов был финансировать эксгумацию ее останков.

И все же, несмотря на такой резонанс, я отнюдь не имел серьезных намерений писать что-то о Валевской.

Опубликовав в «Козетульском» несколько малоизвестных материалов об этом прославленном романе, я счел тему исчерпанной и был уверен, что расстаюсь с прекрасной Марией навсегда. Но некоторые из моих читателей решили этому воспрепятствовать. Из всех аспектов моего двухтомного повествования о наполеоновской Польше их больше всего заинтриговала именно линия Валевской. В письмах и разговорах со мной от меня требовали, чтобы я написал полную и добросовестную биографию «польской супруги Наполеона». Валевской посвящено уже много разного рода биографических произведений, о ней написаны псевдонаучные исследования, романы, драматургические произведения и оперные либретто, а за последние полвека даже сделали в честь ее несколько не очень удачных фильмов (приятным исключением является польская комедия «Марыся и Наполеон»), и вот, оказывается, всего этого мало, любопытство еще не удовлетворено. Мир бьется в муках, предвещающих рождение новой эпохи, космические корабли кружат вокруг планет, ученые пересаживают сердце и готовятся пересадить мозг – а в Польше все еще уйма взрослых людей, которым непременно надо знать, где впервые встретилась с Наполеоном некая дама, жившая чуть более ста шестидесяти лет назад в окрестностях Ловича, у корчмы в Блоне или в Варшаве на балу у Талейрана; им интересно, была ли она «действительно такая красивая» и прельстила ли императора исключительно обаянием и умом, любил ли ее Наполеон на самом деле или это был тривиальный роман и т. д. и т. д.

Есть смысл задуматься над причинами этой неослабевающей популярности героини из-под Ловича. Главную роль тут, конечно, играет воздействие наполеоновской легенды. В данном случае легенда являет свои интимные аспекты. Кого же не интересуют слабости великих людей? Кто не любит подглядывать за историей в замочную скважину? Но в пользу Валевской говорят еще несколько моментов. Фабульная схема ее романа удивительно напоминает бессмертный шедевр польской «сентиментальной литературы» – знаменитую «Прокаженную» Гелены Мнишек. Там тоже скромная молодая женщина встречает на своем пути знатного возлюбленного из высших кругов; и там романтическая любовь терпит крушение, столкнувшись с предрассудками классово-светского плана. Разве что в случае Валевской та же фабула развертывается на фоне эффектных исторических декораций. Любовь камергерши и императора разыгрывается под аккомпанемент военно-освободительных фанфар, в сфере придворных интриг и большой политической игры, что придает всей этой любовной истории особый аромат. В истории других народов бывали прославленные фаворитки, но все эти мадам Помпадур и Дюбарри использовали свое привилегированное положение главным образом в личных целях, а наша ловичская Марыся – как это объективно утверждает почтенный Юлиан Урсын Немцевич – «хотела от него (т. е. от Наполеона) одного, дабы Польшу восстановил». Ну, как можно не любить такую женщину?

В заключение еще одна из вероятных причин популярности «польской супруги Наполеона»: всеобщее отвращение от монументальной истории, общее желание «рассеяться». На фоне мрачных, героических событий, следующих за разделом Польши, история с Валевской пленяет своим почти развлекательным характером. И хотя история эта не так чтобы уж очень веселая, но практика того же нашего телевидения успела приучить нас, что развлекательность и веселость не всегда выступают в паре.

Учитывая все сказанное, я решил уступить желаниям читателей, но… с некоторой оговоркой. Полной и обстоятельной биографии Марии Валевской я не напишу, поскольку (как это будет показано ниже) не сумел бы этого сделать даже при самых благих намерениях. Зато я постараюсь обосновать, почему считаю создание такой биографии абсолютно невозможным. Это будет весьма поучительно, так как объяснит, насколько трудна работа исторического биографа вообще, а в особенности, когда речь идет о лице, чье рукописное наследие является личной собственностью потомков и недоступно для исследователей.

Мой романтический рассказ об императорской возлюбленной я начну с характеристики исторических источников, из которых черпали – и продолжают черпать – сведения о «польской супруге Наполеона». Первоисточников, материалов «из первых рук» по этой теме в Польше очень мало. Болтливые мемуаристы наполеоновской эпохи проявляют удивительную сдержанность по отношению к императорскому роману, который наверняка много месяцев был главным предметом разговоров во всех салонах Варшавы. Но история эта имела несколько щекотливый характер и не согласовывалась с обычными условностями, говорить о ней было легко, писать – гораздо труднее. Не следует также забывать, что большинство польских воспоминаний о наполеоновской эпохе было напечатано только во второй половине XIX века, когда во Франции правил Наполеон III, а его министром иностранных дел был Александр граф Колонна-Валевский, внебрачный сын Марии и основателя династии Бонапартов. Это обстоятельство еще больше усиливало щекотливость темы и наверняка «сдерживало» мемуаристов и издателей. В результате в польских воспоминаниях сохранилось о Валевской только несколько обрывочных информации – главным образом светского характера.

Гораздо больше можно узнать из ранее опубликованных – а поэтому более свободных – французских воспоминаний, особенно из трехтомных Memoires Луи-Констана Бери, знаменитого Констана, преданного камердинера Наполеона. Искушенный придворный, используемый для особых и секретных поручений и посвященный в самые интимные секреты своего господина, относился к «польской графине» с искренней любовью. Живописные описания его непосредственных встреч с Валевской в разных фазах императорского романа являются исключительно ценным материалом для ее биографии.

Но помимо отрывочных сведений, рассеянных по разным печатным источникам, существует еще биографический материал довольно солидного объема, до сих пор полностью не опубликованный: это личные бумаги Валевской, ее обширная переписка и две версии собственноручных воспоминаний. К сожалению, эти самые авторитетные источники находятся под замком в архивах двух аристократических французских семейств, происходящих от героини романа: графов Колонна-Валевских в Париже я графов Орнано в замке Браншуар в Турени – и ни один французский или польский исследователь не имеет к ним свободного доступа. Утаивание этих документов вызывает необычайный кавардак во всем этом деле и является основным препятствием, мешающим написать полную биографию Валевской.

Существование «тайного архива» императорского романа впервые установил в конце прошлого века французский историк-наполеоновед Фредерик Массой. Великолепный ученый и писатель, член и секретарь Французской Академии, он всю свою исследовательскую деятельность посвятил тайникам личной жизни Наполеона. Львиную долю многотомных «Etudes Napoleoniennes» Массона занимают «интимные дела» императора, то есть подробное описание его двора, домашней жизни, распрей с родными и любовных перипетий.

Естественно, что историк с таким специфическим кругом интересов не мог пройти мимо польского романа Наполеона. Массой нашел дорогу к парижским Валевским и своим авторитетом добился того, что потомки «польской графини» разрешили ему (первому из историков) ознакомиться с семейным архивом и использовать его для научной цели. Но даже Массону не открыли всех архивных тайн. Некоторые материалы, а среди них большую часть воспоминаний Валевской, семья якобы объявила «неудобными для публикования».

В результате своих открытий Массой опубликовал в 1893 году биографический очерк о Марии Валевской, а четыре года спустя включил его в сборник «Napoleon et les femmes» («Наполеон и женщины»). К сожалению, прославленный наполеоновед, так же как и другие французские биографы этого периода, тщательно избегал точных указаний на источники. Поэтому трудно разобраться, что в его труде почерпнуто из бумаг Валевской, а что из других наполеоновских архивов. Так, он не приводит дословных формулировок Валевской из ее воспоминаний и писем, а заменяет их своим пересказом. Кроме того, Массой слишком доверял памяти и искренности своей героини, в результате чего в польские реалии вкралось несколько явных исторических несуразностей, которые тут же уловили польские специалисты по наполеоновской эпохе.

Однако при всех недостатках и недочетах очерк Массона был все же первым обширным трудом о Валевской, подкрепленным серьезным научным авторитетом. Можно смело сказать, что знаменитый французский биограф официально ввел камергершу из Валевиц на страницы европейской истории и литературы. Если бы не он, о ней бы уже давно забыли. Очерк Массона на долгие годы сделался единственным авторитетным источником информации о «польской супруге Наполеона». С этого времени книги о Валевской стали появляться как грибы после дождя, а все авторы этих биографий и романов – французы, итальянцы, немцы – черпали сведения о своей героине всего лишь из сорокастраничного очерка Массона; к этому же источнику прибегали и наши польские писатели Вацлав Гонсёровский и Станислав Васылевский, разве что Васылевский пополнил открытие французского ученого несколькими данными, добросовестно извлеченными из польских архивов.

Монополия Массона в области сведений о Валевской держалась почти полвека. Новый решительный поворот в этом деле произошел только в 1934 1935 годах, когда – сначала в Канаде, а потом в Англии – вышел исторический роман графа д'Орнано «Жизнь и любовь Марии Валевской» («Life and loves of Marie Walewska»). Атмосфера сенсации, сопутствующая изданию этой книги, объяснялась прежде всего личностью автора. Читателям, пожалуй, следует подробно объяснить, кем был этот автор и при каких обстоятельствах он собрал некоторые материалы для своего романа. Те, кто интересуется новейшей историей Польши, знают, что в 1919 году вместе с дивизией генерала Галлера в нашу страну прибыла группа французских офицеров, в число которых входил и капитан Шарль де Голль, будущий президент Франции. Но лишь немногим наполеоноведам известно, что членом этой группы был также лейтенант Гийом д'Орнано, родной правнук Марии Валевской от ее второго брака с генералом (а позднее маршалом Франции) Антуаном-Филиппом-Огюстом д'Орнано.

Молодой французский офицер Гийом д'Орнано знал историю романа своей прабабки и живо интересовался этим делом. Он несколько раз посетил Кернозю и Валевицы, рылся в тамошних архивах, пытался узнать как можно больше о пребывании Наполеона в Польше, собирал информацию о польской культуре и польских обычаях. Заинтересованность родиной прабабки закончилась для правнука несколько неожиданно, но в соответствии с семейной традицией: Гийом д'Орнано влюбился в прекрасную польку, панну Михальскую (из имения Травник под Люблином), и после шумной свадьбы увез ее с собой во Францию.

Брак Гийома с полькой способствовал оживлению связей между родом Орнано и родиной их прабабки. Спустя несколько лет Польшу посетил старший брат Гийома – граф д'Орнано (Филипп-Антуан), литератора историк. Он также интересовался сведениями о прабабке, но уже профессионально. Вскоре по возвращении во Францию он передал издателю в Монреале свой роман «Жизнь и любовь Марии Валевской».

Граф Орнано, не связанный требованиями хранения тайны, позволил себе большую откровенность, чем Фредерик Массой.

В предисловии к книге он щедрым жестом вельможи раскрыл читателям полный перечень источников, на которых основал свой труд. Характер и богатство этих материалов могли вызвать головокружение у всех предшествующих биографов «польской фаворитки», наперебой использующих скупую информацию Массона.

Граф Орнано дает понять, что нашел в семейном архиве в замке Браншуар не только переписку и сокращенный вариант воспоминаний (account) знаменитой прабабки, но и «написанные ее рукой лапидарные комментарии, в которых она зафиксировала важнейшие встречи и другие необычные события». Биограф сетует, что комментарии ее «отрывочны и трудночитаемы из-за частых сокращений», но признает, что даже в таком виде «они проливают живой свет как на ее повседневную жизнь, так и на отношение к волнующим событиям, в которых она сыграла свою роль».

Но мало этих бесценных документов – автор еще располагал столь же бесценными семейными преданиями. «Отцу моему было уже шестнадцать лет, когда умер его дед (маршал Орнано, муж Валевской), – читаем мыв предисловии. – Я рос в постоянном и близком общении с двумя невестками Марии (женой Александра Валевского и женой Рудольфа Орнано). Дом, в котором я жил, и дома, которые посещал, были полны воспоминаний о ней. Я познакомился с историей их обоих: и ее и Наполеона, к которому моя семья сохранила свои былые симпатии. Картина, составленная мной, была полная. Ей может быть не хватало перспективы, но зато в ней не было пробелов…»

Как жаль, что граф Орнано не ограничился этой картиной, основанной исключительно на прямых источниках. Как жаль, что он не воспроизвел в книге строгого звучания документов и семейных преданий, дополнив бы их от себя только личным комментарием правнука. Поступи он так, проблема Валевской была бы наконец выяснена и упорядочена, а исследователи интимной биографии Наполеона разделались бы наконец с терзающей их загадкой.

Но получилось иначе. Открытие в семейных архивах замка Браншуар подействовало на историко-литературные амбиции биографа. Ему мало было скромной роли добросовестного, пытливого биографа. Он решил написать о прабабке романтическую литературную эпопею на широком историческом фоне. «По всей Европе, исколесив ее вдоль и поперек, – говорит он в предисловии, – я перерыл с тщательностью историка все публичные и частные архивы, в которых могли бы содержаться какие-нибудь полезные сведения на эту тему. Вооруженный историческими и семейными документами, я посетил места, которые любила Валевская, где она жила и оставила след. Сейчас, после долгих подготовительных трудов, я беру на себя риск изобразить жизнь этой необыкновенной женщины, моей прабабушки».

Автор столь обещающего предисловия, к сожалению, не сдал экзамена на историка-исследователя. Материалы, собранные им в путешествиях по Польше, Германии и Италии, оказались в значительной мере неточными, а то и просто вздорными. Не проявил он и достаточного критического чувства в оценке семейных документов. Уже из работы Массона можно было сделать вывод, что в воспоминаниях Марии Валевской (написанных для сыновей явно с целью реабилитации) несколько идеализирован ее роман с Наполеоном, в нем выпячены прежде всего патриотические и политические моменты. Правнук-биограф в своем агиографическом рвении зашел еще дальше. Он до такой степени раздул политическо-историческую роль Валевской, что сделал из императорской фаворитки фигуру, чуть ли не решавшую судьбы Польши в наполеоновскую эпоху. В довершение всего он придал биографии форму романа, совершенно стерев границы между документальной правдой и литературной фикцией. В результате книга графа Орнано вместо того, чтобы прояснить проблему Валевской, еще больше затемнила ее.

В одном только отношении Орнан не сделал промашки. Его беллетризованная биография, обильно скрашенная экзотическим польским фольклором, заинтересовала кинематографистов. Вскоре после выхода книги появился сделанный по ней сценарий первого фильма об этом любовном увлечении Наполеона (при создании сценария пользовались и английским переводом романа Вацлава Гонсёровского «Пани Валевская»). Снятый в 1937 году американский суперфильм с Гретой Гарбо в главной роли сделал популярной фигуру и историю Валевской среди многомиллионных зрителей во всем мире.

Но успех фильма не спас биографа-правнука от критики со стороны обманувшихся в своих надеждах наполеоноведов. Основательнее всех расправился с книгой «Жизнь и любовь Марии Валевской» польский историк Кукель. В двух обширных полемических очерках «Вымышленная жизнь Марии Валевской» (1939) и «Правда и вымысел о пани Валевской» (1957) Кукель опроверг многие ошибочные утверждения графа Орнано и – благодаря добросовестному анализу всех имевшихся доселе источников – навел какой-то порядок в сумме знаний о Валевской.

Новые интересные подробности из биографии романтической камергерши появились в исследовании Адама Мауерсбергера «Мария Валевская», помещенном в журнале «Атенеум» в марте 1938 года. Мауерсбергер уточнил дату рождения Валевской, и, кроме того, ему удалось раскопать консисторские акты архиепископского суда в Варшаве и на основе их воссоздать ход бракоразводного процесса Марии с ее первым мужем, камергером Анастазием Валевским.

Последнее открытие сделано несколько лет назад. Искусствовед Стефан Козакевич нашел в приходских книгах Кернози документ, не оставляющий никаких сомнений (до сих пор об этом ходили только легенды), что останки Валевской, погребенные 15 декабря 1817 года в семейном склепе графов Орнано на кладбище Пер-Лашез в Париже, были в 1818 году, согласно последней воле покойной, перевезены в Польшу и помещены в подземелье костела в Кериозе.

Завершая этот длинный перечень первоисточников, я хотел бы в конце упомянуть о своих собственных (к сожалению, неудачных!) попытках разрешить тайну Валевской.

В 1962 году я обратился с письмом к автору книги «Жизнь и любовь Марии Валевской» в надежде, что смогу получить таким образом какую-нибудь информацию о содержимом семейного архива в замке Браншуар. Не имея точного адреса графа Орнано, я переслал письмо знакомым, живущим постоянно во Франции, с просьбой вручить адресату. Спустя некоторое время письмо мне вернули, сообщив, что граф Филипп Орнано недавно умер.

Не обескураженный первой неудачей, я спустя год возобновил попытку установить контакт с потомками Валевской. Случайно я узнал, что племянник покойного автора, Юбер д'Орнано, верный семейной традиции, намерен жениться на польке, Изабелле Потоцкой. Знакомые моих знакомых должны были присутствовать на этом французско-польском обручении. Тогда я попросил, чтобы они узнали у теперешнего главы рода Орнано, может ли биограф из Польши получить доступ к некоторым архивным материалам в замке Браншуар. Разговор состоялся, но результат был ничтожный. Владельцы семейного архива отделались от моих посредников точно таким же ответом, каким отделывались до этого от многих других любопытствующих: «Все, что могло быть опубликовано, содержится в книге графа Орнано», – вежливо, но решительно было заявлено знакомому моих знакомых.

В третий раз забрезжила передо мной робкая надежда на новые открытия в 1965 году, когда я собирал материалы для книги «Козетульский и другие». Идя по следам героя Сомосьерры, я завернул и в Неборов, чтобы порасспросить кое о чем хранителя тамошнего музея, доцента Яна Вегнера, автора основанного на первоисточниках труда «Наполеон в Ловиче». В разговоре о различных деталях наполеоновской эпохи, связанных с Ловичем, Ян Вегнер упомянул мимоходом, что в 1938 году, перебирая рукописи несуществующей ныне библиотеки Пшездзецких в Варшаве, он наткнулся на большой манускрипт «Воспоминания Марии Валевской». Занятый тогда другой работой, он не стал в него углубляться, а отложил, чтобы заняться им позже. Но в Польше ничего нельзя откладывать. В 1939 году разразилась война, и библиотека Пшездзецких на улице Фоксаль сгорела вместе с большей частью своих собраний.

Ошеломляющее известие о существовании третьей версии воспоминаний Валевской взбудоражило меня. Мне показалось, что я на верном пути к разрешению тайны прекрасной камергерши. Концепция, которую я себе создал, имела все черты правдоподобия. Валевская писала воспоминания главным образом для сыновей, которых у нее было трое. Александр Валевский и Рудольф д'Орнано жили во Франции, тогда как первородный сын от брака со старым камергером, Антоний Валевский, до смерти жил в Польше; так что мог существовать и третий, оставленный для него, польский экземпляр воспоминаний. Надо только эти воспоминания найти. Долгие недели я гонялся за людьми, связанными перед войной с библиотекой Пшездзецких, и донимал их расспросами о таинственной рукописи, но ничего не смог вытянуть. Вероятнее всего, что рукопись сгорела вместе с библиотекой.

После третьей неудачи я отказался от самостоятельных поисков и решил сосредоточить все внимание на биографических материалах, уже обнаруженных другими.

Уступая требованию читателей, я еще раз попробую подвергнуть эти материалы критическому анализу и отделить в них правду от легенды.

II

Вот она Кернозя – полудеревня, полугородок неподалеку от Ловича. Зеленая базарная площадь, несколько старых облупившихся каменных домов, свежие красные пятна новых строений. Рядом с базаром – каменный костел с остроконечной башней. Дальше – белый, в духе классицизма, барский дом, в котором жила с матерью, братьями и сестрами Марыся Лончиньская, впоследствии жена камергера Валевского. Похоже, что со времен Лончиньских немногое переменилось в общей панораме городка. Но в частностях перемен много. В белом доме теперь амбулатория. На краю былого барского парка построили чудесную школу в ознаменование Тысячелетия Польского государства. Ученики этой школы заботливо ухаживают за «парком пани Валевской». Дантист амбулатории, а одновременно и «общественный надзиратель за парком и дворцом», Стефан Чарнецкий, строит обширные планы, как бы использовать местные достопримечательности для привлечения туристов. Старожилы Кернози делятся рассказами, слышанными от прадедов. Сказывают, что бывал у Лончиньских сам Костюшко, будто ездил когда-то по Кернозинскому парку на белом коне сам «амператор Наполион» и кидал людям золотые. Легенды высосаны из пальца, так как Наполеон точно, а Костюшко вероятнее всего – никогда в Кернози не бывали. А вообще-то неизвестно, что в прошлом этой деревни правда, а что вымысел – особенно относительно былых обитателей барского дома.

В 1803–1805 годах – ас этого времени и следует начать рассказ о Валевской – отца Марии, Мацел Лончиньского (родовой герб – Перевязь), владельца Кернози и гостыньского старосты, уже не было в живых. Имением управляла энергичная вдова – пани Эва, урожденная Заборовская, – мать целой оравы детей. В 1938 году Адам Маусрсбергер обнаружил краткую опись крестильных актов (самих метрик уже не было) и впервые установил хоть какие-то персоналии всех молодых Лончиньских. Их было семеро: 1) Бенедикт Юзеф, 2) Иероним, 3) Теодор, 4) Мария, 5) Гонората, 6) Катажина, 7) Уршуля Тереза.

О сестрах Марин в исторических источниках сохранились только два упоминания. Французские мемуаристы зафиксировали, что одна из сестер (не названная по имени) сопровождала Марию в ее поездке на Эльбу в 1814 году. Кроме того, «Гербовник польского дворянства» Уруского гласит, что сестрой Валевской была рожденная в 1794 году Антонина Катажина Лончиньская, в первом браке Лясоцкая, во втором – Радван, в третьем – генеральша Рыхловская. Поскольку об остальных сестрах в гербовнике никаких упоминаний нет, можно предположить, что до зрелых лет дожила одна Антонина и что именно она совершила с Валевской историческую поездку на Эльбу.

Вместе с сестрами Гоноратой и Уршулей Терезой канул в Лету и средний брат Марии – Иероним. Зато сохранилось довольно много информации о деятельности остальных братьев – Бенедикта Юзефа, который был старше Марии на девять лет, и Теодора Юзефа Марцина, который был старше на год. Эти два брата, оба офицеры, оказали сильное воздействие на судьбу сестры, но все попытки установить личную степень воздействия каждого заранее обречены на неуспех, поскольку биографии молодых Лончиньских так сплелись и смешались, что одно это могло бы явиться темой для сенсационного романа.

Почти во всех биографических произведениях о Валевской выступает «единственный брат» Марии – полковник Теодор Лончиньский. Но этот книжный Теодор синтетическая фигура: он сплавил свои собственные биографические элементы с фактами биографии старшего брата (Вацлав Гонсёровский, автор романа «Пани Валевская», знал о слиянии этих двух исторических фигур, так как отказался от них полностью, дав брату своей героини вымышленное имя Павел). Мне кажется, что до открытия Мауерсбергера биографы и историки вообще не знали, что Бенедикт Юзеф Лончиньский – довольно известный офицер в Варшавском Княжестве – был братом императорской фаворитки. Даже великолепный знаток наполеоновской эпохи Шимон Ашкенази, упоминая старшего Лончиньского, считает его «близким родственником Валевской».

Главной виновницей этой биографической путаницы была, видимо, сама Валевская. Из книги графа Орнано можно понять, что автор, роясь в прабабушкиных бумагах, ни разу не наткнулся там на имя ее старшего брата. Все говорит за то, что в воспоминаниях и письмах Мария писала исключительно о Теодоре, как будто Бенедикта Юзефа вообще не существовало. Не удивительно, что биографы поступали так же.

Что могло заставить Марию исключить из своей биографии ближайшего родственника, который столько лет заменял ей покойного отца? Бенедикт Юзеф никак не относился к числу тех родственников, которых надо держать в тени. Он был храбрым солдатом еще во времена Костюшки, офицером в польских легионах в Италии, командовал прославленным конным полком в период4 Варшавского Княжества, под конец стал генералом. А Валевская, кажется, была особенно пристрастна к военным заслугам. И если уж она решилась вычеркнуть из своей жизни прославленного брата-генерала, то за этим должна была стоять какая-то драма.

Из документов, исследованных историками, можно заключить, что вопреки свидетельствам биографов не Теодор, а именно Бенедикт Юзеф сыграл основную роль в переломный момент жизни сестры. Он заставил ее выйти за старого камергера Валевского, он был главным свидетелем на позднейшем бракоразводном процессе, он, вероятнее всего, отвез ее в 1807 году в штаб-квартиру Наполеона в Каменьце Суском. Уже сами условия, при которых Марию принудили к замужеству (я опишу их ниже), дают основания предполагать, что деспотизм старшего брата мог вызвать в ней глубокую обиду, которая тяготела потом над родственными узами. Весьма возможно, что Мария, освободившись от власти домашнего тирана, отомстила ему, изгнав его из памяти и из мемуаров.

Отсутствие воспоминаний о генерале Бенедикте Юзефе Лончиньском может объяснить и тот факт, что полковник Теодор Юзеф Марцин Лончиньский пережил старшего брата почти на двадцать лет. Я по своему опыту знаю, что братьев, если у них одна профессия, часто путают друг с другом.[2] Так несомненно было и с двумя офицерами Лончиньскими. Когда старший умер, не оставив потомства, вдали от дома, младший невольно мог унаследовать вместе с состоянием и часть его биографии. Неизвестно даже, так ли уж невольно. Полковник французской армии Теодор Лончиньский, вопреки мнению большинства биографов Валевской, никогда не служил в польской армии, а должность адъютанта при гофмаршале Дюроке не давала ему особых возможностей отличиться в боях. По-видимому, он и не имел ничего против того, что на его счет отнесли боевые заслуги покойного брата, особенно заслуги в легионах. В преданиях, унаследованных последующими поколениями Лончиньских, различия между братьями все больше стирались, в конце концов они стали одним лицом. Об этом говорит портрет, воспроизведенный в известном альбоме Эрнеста Луниньского «Наполеон». На портрете изображен молодой человек в мундире капитана 3-го батальона Первого итальянского легиона. Капитан довольно красив, но не производит впечатления человека симпатичного. Лицо слегка обрюзглое, глаза угрюмые, чувственный рот и сильная нижняя челюсть. Сразу видно, что молодой человек был в жизни порядочным бурбоном и очень не любил, когда ему перечили. Под портретом озадачивающая подпись: «Теодор Юзеф Марцин Лончиньский (1786–1842). Портрет из семейного собрания». Далее следует краткая информация, удивительнейшим образом смешивающая данные двух братьев. Репродукцию портрета вместе с этой информацией издатель альбома получил от потомков Теодоря.

Но информация фальшива. На портрете не Теодор, а Бенедикт Юзеф Лончиньский, так как именно он в 1798 году был капитаном 3-го батальона Первого итальянского легиона. Теодору тогда было 12 лет.

Мы никогда точно не узнаем, в чем провинился старший Лончиньский. Но наказали его безжалостно. Из семейных хроник вычеркнули его имя, отняли даже лицо.

Остался только один прочный след – могила на кладбище под Щавно, в Нижней Силезии. Впервые побывав в 1945 году на западных землях, я обнаружил могилу поляка наполеоновской эпохи и описал ее в одном варшавском журнале. Пользуясь случаем, я установил обстоятельства смерти Бенедикта Юзефа Лончиньского, хотя не знал еще, что речь идет о родном брате Валевской. Оказалось, что в заключительной фазе наполеоновской эпохи, в битве при Фершампенуазе, происшедшей 22 марта 1814 года, бригадный генерал Бенедикт Юзеф Лончиньский попал в плен к пруссакам. Спустя три года, когда он возвращался на родину во главе последней группы польских солдат, в конце 1817 года (именно в то самое время, когда Валевская умирала в Париже), он тяжело заболел во Вроцлаве воспалением легких и пролежал несколько месяцев в тамошних госпиталях. Потом его отправили на излечение в Зальцбрунн (ныне Щавно-Здруй), где он и умер в 1820 году.

Недавно Амелия Лончиньская из Познани прислала мне точное описание надгробия своего предка на кладбище под Щавно. Вот полный текст эпитафии старшего брата Валевской:

БЕНЕДИКТ ЮЗЕФ ЛОНЧИНЬСКИЙ

бригадный генерал Польских войск, кавалер Польского Воинского креста, офицер Почетного легиона, командор ордена Обеих Сицилии

умер, пребывая на водах в Зальцбрунне августа 7-го дня 1820 года, жития его было 43 года.

Коль поляк волей рока будет в этих местах,

Пусть почтит он слезою сородича прах:

Он лелеял любовь и к добру и к Отчизне,

Сил для них не щадя, сократил годы жизни.

Вот пока что и все о братьях Марии – пора заняться и ею самой. Старшая из дочерей супругов Лончиньских, она родилась 7 декабря 1786 года в Бродно под Кернозей.[3] Внешние ее достоинства довольно рано обеспечили ей восторженных поклонников. Известный писатель и экономист Фридерик Скарбек, который мальчиком часто бывал с матерью у соседей в Кернози, говорит в воспоминаниях, что в его памяти навсегда остались «редкая красота» и «невыразимая прелесть очарования» четырнадцатилетней Марии Лончиньской. Другая мемуаристка, знаменитая Анетка Потоцкая (урожденная Тышкевич), личность определенно злоязычная и недоброжелательная к Марии, в столь же лестных словах рисует ее портрет более позднего периода: «Очаровательная, она являла тип красоты с картин Грёза. У нее были чудесные глаза, рот, зубы. Улыбка ее была такой свежей, взгляд таким мягким, лицо создавало столь привлекательное целое, что недостатки, которые мешали назвать ее черты классическими, ускользали от внимания».

Мнения мемуаристов о внутренних достоинствах Марии были не столь единодушны. Констан, камердинер Наполеона, восхищался ее «великолепной образованностью», тогда как Анетка Потоцкая кратко определяла ее как личность «умственно безликую». Те крупицы, которые можно выловить из документов, собранных позднейшими исследователями, помогают сделать вывод, что образование панны Лончиньской было не хуже и не лучше образования других дворянских дочек из так называемых благородных семейств. Девицу учили французскому и немецкому, музыке и танцам. Если в этом образовании и было что-то особенное, так только то, что занимался им гувернер старших Лончиньских, мосье Николя Шопен, будущий отец великого Фредерика.

Для завершения воспитания Марию отправили в Варшаву, в монастырский пансион. Выбор школы определялся природными склонностями ученицы. Массой вычитал в ее воспоминаниях, что «в ее сердце жили только две страсти: вера и отчизна… Это было единственное, что двигало ею в жизни». Но в монастыре она была не долго. Под влиянием матери-настоятельницы пани Лончиньска забрала дочь домой. Граф Орнано предполагает, что причиной оставления пансиона было то, что ее «политически-патриотические интересы» оказались сильнее религиозного признания. Так она и вернулась домой, «не очень образованная, но совершенно невинная», – удовлетворенно заключает Фредерик Массон.

В момент возвращения в Кернозю Марин было неполных шестнадцать лет, но, несмотря на столь юный возраст, уже нашлись претенденты на ее руку. Охотников было наверняка много, но Массон и Орнано говорят больше об одном, полнее других представленном в воспоминаниях. Это был «очаровательный молодой человек, располагавший всем, что нужно, чтобы понравиться, который пришелся ей по вкусу с первого взгляда. Он был богат, красив, но это был русский, сын одного из тех генералов, которые угнетали Польшу». Не могло быть и речи, чтобы Мария вышла за него, поскольку, – как пишет Массон, – «одного предложения, что она выйдет замуж за пруссака или русского, врага ее народа, схизматика или протестанта, достаточно было, чтобы вывести ее из обычного состояния ангельской доброты».

Сразу же после отказа чужеземцу на арене появился другой конкурент самая козырная карта в округе – богатый аристократ из соседнего имения Валевицы, камергер Анастазий Колонна-Валевский, варецкий староста. И он победил, хотя был ровно вчетверо старше бедной Марыси.

Положение панны Лончиньской в канун брака с Валевским живо воссоздает ее переписка с подругой Эльжуней, приведенная в книге графа Орнано. Даже самые строгие критики правнука-биографа не оспаривают подлинности цитируемых им писем, хотя, как это окажется позднее, с перепиской этой будет много хлопот.

Прежде всего необходимо расшифровать адресата – «Эльжуню». Массон, изучая воспоминания Валевской, пытался идентифицировать одну из ее подруг, которая в 1807 году рьяно склоняла ее предаться, или, вернее, отдаться, Наполеону. В связи с этим французский ученый писал в отсылке к своему труду: «Документы, которые были в моих руках, не указывают точного имени этой молодой дамы, но многое говорит за то, что речь идет о госпоже Абрамович, которой Наполеон в 1812 году, когда он приехал в Вильно, поручил представить ему светских дам. В Варшаве в 1807 году госпожа Абрамович… была тесно связана с Валевской…»

Гипотеза Массона кажется верной, если не считать одной мелочи, а именно, что в 1807 году пани Абрамович еще называлась Цихоцкой.

Орнано тут же подхватил осторожное предложение своего предшественника и развил его со свойственным ему буйством литературной фантазии. Он без колебаний отождествил подругу Эльжуню 1804 года с подругой Абрамович (вернее, Цихоцкой) 1807 года, изменив при этом имя последней, переменив «Эмилию на Эльжуню». Мало того, для оживления действия своего биографического романа он ввел туда и мужа «Эльжуни» – пана Абрамовича. В 1804 году призванный графом Орнано «пан Абрамович» находится с Эльжуней в Париже и развивает гам бурную деятельность, чтобы вытащить во Францию Марию Лончиньскую. А это уже полнейший вымысел, так как Эмилия Бахминьская, по первому мужу Шимановская; по второму – Цихоцкая, по третьему Абрамович, знаменитая красавица, любовница князя Юзефа Понятовского и доверенная подруга мадам де Вобан, со своим третьим мужем познакомилась только в 1810 году, а в 1804 году была еще женой полковника Михала Цихоцкого. Абрамович, который был моложе ее лет на двадцать, в это время, наверное, еще учился в одном из виленских пансионов, и ему даже не снилось, что он будет заниматься делами неведомой ему дамы из Кернози.

Есть еще один довод за то, что Эмилия Цихоцкая, стареющая красавица, не была адресаткой 1804 года, а вошла в жизнь Марии только три года спустя. В письме к матери 1807 года (также приведенном в книге Орнано) Мария называет двух находящихся подле нее подруг: Эльжуню и Эмилию. Так что справедливым кажется нам предположение профессора Кукеля, что таинственной Эльжуней была скорее Изабелла Эльжбета Соболевская, внебрачная дочь последнего польского короля Станислава-Августа и пани Грабовской, особа молодая, очень красивая и слывущая; кроме того, дамой с отменными свойствами характера. Все эти черты хорошо отвечают фигуре, предстающей из переписки.

III

За несколько месяцев до свадьбы Мария Лончиньская писала своей подруге, находящейся тогда с мужем в Париже (цитирую по книге графа Орнано «Жизнь и любовь Марии Валевской»):

Кернозя. 2 ноября 1804 года

Дорогая моя Эльжуня!

Вот уже три месяца, как ты меня покинула, а знать о себе давала только дважды. Неужели мои письма затерялись? А ведь я писала чуть не каждую неделю. Больше я писать не должна бы, но чувствую себя в каком-то смятении, и произошло много такого, о чем я должна тебе сказать. Дорогая, веришь ли ты в дурные предзнаменования? Я стараюсь не верить, ибо это по-детски, но последнее время я вижу столько грустных снов и пребываю в такой меланхолии, что начинаю становиться суеверной. Сегодня я намекнула матушке, что хотела бы навестить вас в Париже, но она отнеслась к этому с явным неодобрением, прервала меня и сказала: «Мне кажется, твой брат будет недоволен этой поездкой, прежде всего потому, что ты задумала ее, не спросив его совета. Ты должна понять, что брат заменяет тебе теперь покойного отца и ты должна советоваться с ним во всем». Я чуть не расплакалась: «Раньше ты мне никогда так не говорила, – сказала я. – Что случилось?» На это она мне ответила: «Теодор (?! – М. Б.) не хочет, чтобы ты рисковала, выйдя за какого-нибудь француза, и он совершенно прав». Ах, как у меня забилось сердце! «Когда дети позволяют увлечь себя чувствам, они часто не знают, что для них хорошо, что плохо, – объясняла мне дальше матушка. – Их родители, у коих более опыта, сумеют куда лучше позаботиться об их счастье». Тогда я взорвалась: «Это вовсе не Теодор запрещает мне ехать в Париж из опасения, что я выйду за какого-нибудь француза, это ты хочешь выдать меня за какого-нибудь поляка, которого сама мне выберешь, не считаясь с тем, полюблю я его или нет».

Когда все это разыгрывалось в малой зеленой библиотеке, вдруг послышался шум подъехавшей кареты. Необычайный гость, моя дорогая! Не кто иной, как графиня де Вобан собственной персоной. Она сказала, что, пользуясь легким улучшением здоровья, решила принять приглашение старосты Валевского погостить несколько дней у него, а заодно и нанести несколько визитов в округе. «Меня навещают многие, – сказала она, – а я редко езжу с визитами».

Но это не все. Через минуту я попыталась выскользнуть из комнаты, но матушка приказала мне остаться. Тогда маленькие проницательные глазки на темном узком лице этой беспокойной женщины насмешливо уставились на меня. Оно спросила, почему я плакала, а я от злости выпалила ей все: о твоем приглашении и об отказе матушки. Я даже сказала, что мама решила выдать меня замуж, чтобы отделаться от меня. «А я не выйду ни за кого, если не полюблю его», – заявила я.

Мама закричала, что я дура, что всегда ею была и что ей стыдно за меня. Но мадам де Вобан сказала, что она удивляется, почему в некоторых семьях любовь почитается запретным плодом. «Разве вы не знаете, – продолжала она назидательно, – что потребность в любви была одной из главных причин революции во Франции?» Матушка на это рассмеялась чуточку недоверчиво, что рассердило почтенную даму. «Вы не должны так смеяться, – сказала она. – Вам должно быть известно о вашей соотечественнице, жене Людовика XV, мир праху ее. Вы не представляете, как часто во время моего пребывания при дворе я видала ее в слезах. Времена это уже давние, так что вы наверняка не читали…» – Тут она назвала несколько имен, среди них и Жан-Жака Руссо. Матушка ответила запальчиво: «Мы, Лончиньские, с королями не водились, но и имена ваших великих философов не следовало бы произносить при шестнадцатилетней девице».[4] «На сей раз я согласна с вами, – улыбнулась мадам де Вобан, нюхая ароматическую соль. – Но хотя она и молода, для нее будет хорошим уроком, если она узнает от меня, что короли, женящиеся на нелюбимых, изгнанных принцессах, знатные вельможи и князья церкви, не находящие в своем сердце места для простых людей, что именно они были причиной несчастья Франции». Можешь себе представить, с каким пафосом это было сказано. Нравится мне эта мадам де Вобан, несмотря на все, что люди о ней говорят, и меня отнюдь не удивляет, что ты тоже ее любишь.

Тем временем этот разговор о любви пробудил во мне тоску по тебе, я подошла к окну и выглянула в него. Наступает зима: ветры все сильнее, а в деревне это особенно чувствуется (счастливые твои родственники – проводят зиму в Варшаве!). Такого года, пожалуй, давно не было. Ежедневно заезжают люди, расспрашивают о дороге или выпрашивают еды. Большинство – мужики, у которых отобрали землю, обрекая их тем самым на скитания в поисках заработка. Есть и священники, лишенные средств к жизни, обнищавшие; ну и, конечно, агенты генерала Домбровского, как обычно, ищущие добровольцев во французскую армию. Я молюсь за них за всех, а в особенности за тех, кто трудится на благо Франции. В один прекрасный день великий император (ах, как бы я была счастлива увидеть его!) вспомнит о верности польских легионов и, я уверена, употребит свое влияние, чтобы покончить с этим страшным положением.

Мадам де Вобан прервала мои мечты. «Иди сюда, малютка с грустными глазами, – сказала она, – покажи нам, что ты заслуживаешь быть любимой». Не желая начинать новый разговор, я попросила разрешения уйти, сказав, что у меня болит голова и я хочу немного отдохнуть. На самом деле причина была иная. В окно я заметила, что как раз приехал муж мадам де Вобан с Валевским… Я уже писала тебе о нем. Могу только добавить, что он по-прежнему докучает мне своими ухаживаниями. Когда мы в Варшаве, я не могу от него отвязаться. Поэтому я пошла к себе и стала писать тебе это письмо. Когда меня позвали обедать, я не отперла дверь, отговорившись усталостью и отсутствием аппетита, потому что мне очень важно было рассказать тебе о переменах в поведении матушки и о моих предчувствиях. Что ты обо всем этом думаешь? Каковы намерения мамы? Ответь мне быстрее, постарайся придумать что-нибудь, чтобы я могла к вам приехать, о, пожалуйста, не забывай о бедной маленькой девушке, которая чувствует себя такой грустной и одинокой в угрюмом доме, полном по ночам нетопырей, а может быть, и призраков!

Твоя верная и любящая

Мария

P. S. Передай, пожалуйста, мужу мой сердечный привет.

Я привел это длинное письмо целиком, так как оно мне показалось необычайно интересным. Мы, читатели книг Гонсёровского и Васылевского, знаем пани Валевскую издавна. Но в этом письме она впервые обращается к нам со своими словами, лично вводит нас в круг своих мыслей, переживаний, надежд и огорчении. Благодаря этому фигурка в стиле рококо из исторической легенды превращается в живую молодую девушку, впечатлительную, чуткую и мыслящую. Именно: мыслящую. Последнюю деталь я хотел бы особенно подчеркнуть. Потому что содержание письма совершенно опровергает злое мнение дам варшавского света, якобы Мария Валевская была личностью «умственно безликой».

Является ли письмо подлинным документом? Я полагаю, что в этом отношении мы должны довериться мнению такого опытного исследователя, как Мариан Кукель, который считает переписку Марии с подругами, приведенную в книге графа Орнано, «абсолютно подлинной». Что касается меня, то по-моему о достоверности письма говорит то, что набросанная в нем пластичная, насыщенная реалиями картина резко отличается от рассказа графа Орнано, локальный колорит которого основывается единственно на том, что из чужеязычного текста книги время от времени вылезают написанные курсивом такие польские словечки, как «пан», «панн», «староста», «zakonski» (т. е. zakaski – закуски), «magnaci and szlachia».

Однако убеждение в подлинности письма отнюдь не устраняет многих сомнений. Я мог бы их, разумеется, затушевать или миновать, перейдя к сути дела, но как я уже сказал, одно из главных заданий этой книги – ввести читателя в самую глубь всех забот и передряг биографического ремесла. Я заранее предупреждаю, что сомнения, которые я представлю, будут интригующими и дразнящими, как чисто детективные загадки, мало этого – не только трудно разрешимыми, но и вообще неразрешимыми.

Прежде всего: дата письма – 2 декабря 1804 года. Из содержания и дальнейших событий явствует, что письмо было написано за два-три месяца до брака с Валевским. А Мауерсбергер, проведя анализ документов бракоразводного процесса, устанавливает дату этого брака: 17 июня 1803 года, то есть за полтора года до написания письма. Напрашивается простой вывод: граф Орнано, руководствуясь какими-то неведомыми мотивами, изменил дату на более позднюю. Но это было бы слишком простое решение вопроса. В письме говорится о Наполеоне уже как о императоре, а поскольку он стал им только поздней весной 1804 года, письмо должно было быть написано во второй половине этого года. Может быть, неверна дата бракосочетания, установленная Мауерсбергером? И эту возможность нужно учитывать. Брак Валевских был расторгнут по причине «принуждения, оказанного матерью и братом Юзефом». Известно, что принуждение тем убедительнее, чем моложе его жертва. Может быть, в ходе процесса изменена ex post дата бракосочетания – на два года раньше. В бракоразводных процессах часто имеют место чудеса, особенно когда в судебном зале ощущается духовное присутствие столь могущественных покровителей, как в случае с Валевской. Но если так было на самом деле, если бракосочетание Валевской состоялось действительно не в 1803 году, а на стыке 1804–1805 годов, то нужно эту дату сопоставить с другой, также установленной Мауерсбергером, но уже не вызывающей никаких сомнений, так как выяснена она на основании метрических записей, – с датой рождения сына Валевской: Антония Базыля Рудольфа. А этот первый ее сын появился на свет 13 июня 1805 года, то есть спустя шесть месяцев (самое большее) после даты бракосочетания, которая приводится в переписке, имеющейся в книге графа Орнано.

Встав на путь головоломной гипотезы, надо ее последовательно развивать дальше, хотя бы против этого бунтовало все существо самого биографа. А опасная гипотеза притягивает, как магнит, различные с виду незначительные детали, которые сразу же приобретают значение и начинают ее подкреплять. Тут же вспоминается, что в 1807 году в сплетничающем варшавском «свете» передавали доверительно, будто в семье Лончиньских «не блюли заповедей» и что «Наполеон был последним любовником Валевской, а не первым». Новый смысл начинает усматривать биограф в фактах, мимо которых доселе спокойно проходил, как, например, «тяжелое семейное положение» Марии после ее возвращения из монастыря или «тяжкая легочная болезнь» перед самым бракосочетанием. Начинает лезть в глаза исследователя-детектива иностранное имя «Рудольф», повторяющееся у двух сыновей Марии: Антония Базыля Рудольфа Валевского и сына от второго брака Рудольфа Огюста Орнано, поскольку это имя до этого никогда не фигурировало ни в роду Валевских, ни в роду Орнано. Но над всем этим доминирует самый главный вопрос: почему молоденькую Марысю Лончиньскую заставили выйти за шестидесятилетнего камергера Валевского?

Во всех французских и польских биографиях Валевской, черпающих сведения из ее воспоминаний, подчеркивается с особенным старанием тяжелое материальное положение обедневших владельцев Кернози и огромное состояние камергера Валевского. Именно это приводится в качестве основного объяснения столь явного возрастного несоответствия супругов. Но безжалостные документы представляют это дело в несколько ином свете. Сохранившиеся ипотечные книги показывают, что владения Лончиньских, состоящие из Кернози и деревень Керноска, Соколов и Чернев, оценивались в 1806 году в 760 000 флоринов. Весьма значительная сумма по тем временам. Причем это были благополучные владения, в минимальной степени отягощенные долгами. Мария принесла мужу в приданое 100000 флоринов наличными. Стало быть, Валевский со своими обширными, но заложенными латифундиями был для Лончиньских не бог весть какой партией. Разумеется, в игру могли входить честолюбивые соображения. Широко разветвленный род Валевских насчитывал целых шестнадцать сенаторов и был связан с самой знатной польской аристократией: Фирлеями, Конецпольскими, Ланцкороньскими. Но и Лончиньские были не гольтепа. Следует напомнить, что уже двоюродный дед Марии получил в 1788 году графский титул от германского императора, тогда как первый из Валевских стал графом только лет сорок спустя – по милости царя Николая I.

А может, все было совсем не так, как мы считали раньше? Может быть, это не старый богач купил себе молоденькую, бедную девушку, а наоборот: молодой, состоятельной девице, которой по каким-то причинам понадобилось выйти замуж, семья купила старого, вечно нуждающегося в деньгах мота?

Признаюсь, я выдвигаю эту гипотезу без особой убежденности и с тяжким сердцем, потому что мне самому не нравится, когда из-за розовой романтической сказки вылезает грубая жизнь. Но пока бумаги Валевской прячут от исследователей, будет открыто поле для любых гипотез – даже самых фривольных.

Есть в письме Марии еще одна деталь, вызывающая самые оправданные сомнения. В качестве главы семьи, заменяющего покойного отца, называется там Теодор Лончиньский. Из дальнейшего рассказа Орнано мы узнаем, что этот брат Марии в 1804 году находился в Париже. И оба эти сведения не выглядят правдивыми.

Главой семьи был двадцатисемилетний Бенедикт Юзеф Лончиньский, который, как видно по документам, в 1803 году получил «абшит»[5] из легионов Домбровского и в 1804 году мог еще находиться в Париже. Зато уж никак не мог быть в Париже восемнадцатилетннй Теодор Лончиньский, так как в это время он служил в прусской армии (отставку из этой армии в чине лейтенанта он получил только в 1806 году).

Почему же вместо Бенедикта Юзефа в письме подставили Теодора Юзефа Марцина, кто это сделал? Даже если у Марии был комплекс на почве старшего брата, трудно допустить, чтобы она сознательно искажала старые письма. Исправления эти мог сделать только один Филипп Орнано – и не обязательно злоумышленно. Я усматриваю в этом скорее еще одно проявление бесцеремонности, с которой этот правнук-биограф «упорядочивал» прабабкино жизнеописание. Бенедикта Юзефа Лончиньского в семье и вне семьи звали просто Юзефом. Это же имя фигурирует в персоналиях Теодора, в чем граф Орнано имел возможность убедиться, изучая его надгробие в Кернозе. О существовании Бенедикта Юзефа он наверняка вообще не слыхал, поскольку Мария, как я уже отмечал в воспоминаниях и других личных бумагах, писала исключительно о Теодоре. И потому, наткнувшись в старом письме на имя «Юзеф», он мог без всяких колебаний и злого умысла переправить его на «Теодор».

Разумеется, все эти гипотезы не имели бы никакого значения, если бы приведенное выше письмо Марии Лончиньской было с начала до конца выдумано правнуком. Но такой возможности я не допускаю по двум причинам: во-первых, как я уже говорил, стилистика и содержание решительно отличаются от остальной книги, во-вторых, надо же держаться в границах какого-то правдоподобия. Правнук-биограф мог «беллетризовать» и «украшать» биографию прабабушки, мог даже затушевывать или переиначивать какие-то детали в документальном материале, но просто невероятно – располагая ценным историческим архивом, заменять все это плодами собственной фантазии.

И тем не менее оказывается, что при работе над биографией Марии Лончиньской, в замужестве Валевской, нельзя руководствоваться принципом «правдоподобия».

Я только что на глазах читателей произвел детальный анализ письма, которое правнук опубликовал в своем биографическом труде в качестве достоверного документа, взятого из семейного архива. Исходя из даты письма, а вернее из сопоставления этой даты с датой рождения Антония Базыля Рудольфа Валевского, я допустил рискованную, но вполне логичную гипотезу о том, что первородный сын Марии для законного сына родился несколько рановато. Гипотеза эта дала мне возможность обосновать возрастной мезальянс. И вот теперь все это трудолюбивое и хорошо пригнанное сооружение из биографических предположений и выводов я должен сам же и разрушить. Потому что в мои руки попала вторая книга графа Орнано «Marie Walewska – I'epouse polonaise de Napoleon» – «Мария Валевская польская супруга Наполеона». Это французский вариант того же самого биографического романа, изданный четыре года спустя… и «дополненный».

Новый вариант несколько отличается по стилю от первоначального, но содержит те же самые подлинные семейные документы из архива в замке Браншуар (в предисловии к французской книге автор также подчеркивает подлинность этих всех документов, как и в предисловии к английской книге). Отсюда следовало бы, что уже самые-то существенные элементы этой документации будут идентичны в обеих версиях. А это не так.

Видимо, не я один обнаружил щекотливое противоречие между датами. Видимо, кто-то обратил внимание и автора книги «Жизнь и любовь Марии Валевской» на эту конфузную деталь. И автор решил уберечь свою прабабку от возможных дальнейших покушений на ее девичью честь. В исправленной французской версии письмо Марии к Эльжуне (с некоторыми сокращениями и изменениями в тексте) фигурирует под измененной датой – 2 октября 1803 года.

Но одного изменения даты недостаточно, пришлось изменить и фрагмент письма, касающийся Наполеона. В 1804 году Мария писала о Наполеоне как об императоре, в 1803 году так титуловать его она не могла, поскольку Наполеон императором еще не был. Но родовой биограф и с этим препятствием справился. Это видно при сличении двух версий данного фрагмента.

Английская версия: «…ну и агенты генерала Домбровского, как обычно, ищущие добровольцев во французскую армию. Я молюсь за них за всех, а в особенности за тех, кто трудится на благо Франции. В один прекрасный день великий император (курсив мой. – М. Б.)… вспомнит о верности польских легионов и, я уверена, употребит свое влияние, чтобы покончить с этим страшным положением…»

Французская версия: «…и еще агенты генерала Домбровского, которые без труда находят добровольцев во французскую армию. Да хранят милостивый господь и святая дева всех их, а особенно тех, кто трудится для первого консула (курсив мой. – М. Б.), который… готов избавить нас от еретиков и тиранов, вызвавших всю эту нужду…»

Как прикажете вести себя после столь неслыханного своеволия при цитировании бумаг Валевской? Решительно отказаться от книг графа Орнано, как от достоверных источников? Нельзя, так как эти приводящие в ярость книги, при всех их ошибках и искажениях, явно содержат много подлинного и являются единственным контактом с архивными материалами, запрятанными в замке Браншуар. Разве что допустить фантастическую гипотезу, что в браншуарском архиве вообще нет никаких документов, связанных с Валевской, что они существовали только в романтическом воображении правнука. Сделают ли нынешние владельцы засекреченного архива доступными для исследователей эти документы, чтобы авторитетно и убедительно опровергнуть мою гипотезу? Я считаю, что они должны это сделать. Как в интересах скончавшейся более ста пятидесяти лет тому назад прабабушки, так и ради спокойствия скончавшегося в 1962 году дядюшки-биографа.

IV

Ни Массой, ни Орнано не приводят точной даты бракосочетания Валевских, стало быть, нет ее и в архивных бумагах. Но переписка, приведенная в книге правнука, заставляет догадываться, что не очень-то равный брак был заключен где-то между январем и февралем 1805 года.[6] В канун свадьбы надежным путем панне Лончиньской было доставлено секретное письмо от подруги.

Дорогая Мария!

Я должна найти какой-то способ доставить тебе этот листочек, так как устно я не смею этого сделать. Дорогая, человек, за которого ты выходишь, даст тебе много, но вместе с тем многого и лишит – и я боюсь, не придется ли тебе впоследствии искать где-нибудь в другом месте того, чего ты в браке с ним не найдешь. Мы, замужние женщины, наделенные красотой, подвержены стольким опасностям и соблазнам! У меня бы сердце разорвалось, если бы тебе пришлось прибегать к непотребным способам этих женщин, которые, будучи несчастны в супружестве, все же не могут обойтись без любви. Душа не единственное составное нашего существа. Материя также ее часть, а тело жаждет тела. Я знаю, что ты достаточно взрослая, чтобы понять это. Вскорости, Мария, твое тело затоскует по иному телу или, выражаясь менее деликатно, твоя молодость затоскует по другой молодости.

Уже несколько месяцев назад ты решила выйти замуж, а я, зная твое трудное положение, поощряла тебя к этому. Но теперешний брак ничего не решает. Образумься и откажись от этого.

Я готова тебе помочь. Если ради того, чтобы избежать этого брака, придется сделать что-то непоправимое, сделай это. Послушай, Мария, я знаю двух молодых людей, влюбленных в тебя.

Они не богаты, у них нет хорошего положения, но зато это чудесные юноши. Кто один из них, ты, наверное, догадываешься. Второй еще красивее и достойнее. Уедем немедленно! Нельзя терять ни минуты. Потом ты сможешь встретиться с этими молодыми людьми и сделать выбор. Одного ты выберешь или другого – это будет нормальная связь. Вы будете принадлежать друг другу полностью. Ты понимаешь, сколько спокойствия, блаженства и счастья содержится в этих нескольких словах? Ты знаешь, где меня найти. Достаточно знака от тебя – и я тут же все приготовлю.

Жду с нетерпением.

Эльжуня

Мария не решилась дать знак и не пошла на авантюрный проект подруги. Охраняемая матерью и братом, она уступила их давлению. Так во всяком случае можно заключить из материалов бракоразводного процесса, изученных Мауерсбергером.

Приговор варшавского консисторского суда от 24 августа 1812 года, расторгающий брак Валевских, приводит в качестве обоснования расторжения «отсутствие непринужденного согласия со стороны Валевской и насилие, учиненное над ее чувствами». Бригадный генерал Бенедикт Юзеф Лончиньский, который выступал тогда в качестве главного свидетеля на бракоразводном процессе и признался, что вместе с матерью вынудил сестру вступить в этот брак, – передал в своих показаниях отчаяние Марии в ту минуту, когда вел ее под венец: «Она ужасно плакала, была столь ослаблена рыданиями, что я еле довел ее до алтаря, мне казалось, что она коченеет в моих руках…» А во время венчания «она была так подавлена скорбью и рыданиями, что нельзя было понять, что она произносит вслед за ксендзом».

Письмо подруги в сопоставлении с этими документами как будто подтверждает концепцию, которую я выдвинул выше. В добрачном периоде жизни Марии Лончиньской явно была какая-то тайна, достаточно прочитать внимательно письмо Эльжуни. Сколько там загадок и недомолвок. Почему Мария вот уже несколько месяцев имела скрытые намерения выйти замуж? В чем заключалось ее «трудное положение»? Что связывало Марию с одним из молодых людей, которые должны были ей помочь бежать? Почему, решившись на брак, она так страшно убивалась, идя к алтарю с Валевским?

Я не настаиваю на гипотезе, заходящей слишком далеко. Я же сразу оговорился, что выдвигаю ее без особой убежденности. Из одних дат, приводимых биографом-правнуком, трудно сделать такие щекотливые и рискованные выводы. Более вероятным кажется мне промежуточный вариант. Было невинное любовное увлечение сыном соседа. Может быть, оно не окончилось так резко и решительно, как утверждает граф Орнано? Может быть, молодые люди по-прежнему тянулись друг к другу? Может быть, история эта получила огласку, вызвала удаление Марии из монастырского пансиона, породила сплетни среди соседей? Может быть, капитан Бенедикт Юзеф Лончиньский, бывший костюшковский солдат и легионер, имел реальные основания опасаться, что находящаяся под его опекой сестра свяжет себя прочными узами с семьей одного из тех, кто подавлял восстание и получил за это от царя имение? В таком случае нечего удивляться, что офицер-патриот сделал все, чтобы этому помешать и даже пошел на «учинение насилия над чувствами» сестры. А Мария могла возненавидеть брата, который растоптал ее первую любовь и толкнул в объятия старика.

Вскоре после невеселых свадебных церемоний Валевские выехали в недолгое – на несколько месяцев – путешествие по Италии. Надорванное здоровье Марии требовало лечения в теплом климате. И вот еще одно интересное письмо из книги графа Орнано. Мадам де Вобан, чувствующая себя призванной опекать «малютку с грустными глазами», шлет в Рим добрые советы престарелому молодожену, своему приятелю:

Варшава, 28 февраля 1805[7]

Дорогой граф! Вы, наверное, уже в Риме.

Надеюсь, Ваше долгое путешествие не оказалось слишком утомительным для Марии при плохом состоянии ее здоровья. Рим, несомненно, самое подходящее место, которое Вы могли выбрать. Там много чудесных видов, и человеку там некогда быть одиноким.

Не знаю, как долго Вы собираетесь там оставаться, но на случай, если хорошая погода будет благоприятствовать тому, чтобы побыть еще, прилагаю рекомендательное письмо к одной из моих самых очаровательных приятельниц. Баронесса де Сталь-Хольштейн собирает в Риме материалы для книги об Италии. Ей будет приятно познакомиться с Вами и сопровождать Марию в прогулках по Вечному городу.

Дорогой друг, примите от меня один совет. Речь идет о том, что по отношению к Марии Вы должны играть скорее роль отца, чем мужа. Вы вправе гордиться завоеванием такой жены, как Мария, но Вы должны понять, что победе этой Вы в большей степени обязаны тяжелым условиям ее домашней жизни. Если бы не они, Ваша фортуна не могла бы никогда заменить любви.

Ваши склонности и, могу даже сказать, поскольку знаю Вас долгие годы, Ваш характер должны были бы удержать Вас от женитьбы на девушке Марииных лет. Но это случилось. Теперь Вы можете сделать ее счастливой, только прибегнув к моему совету. Впоследствии Вы будете меня благодарить за это. Простите мне слова, которые могут показаться Вам слишком смелыми, и помните, что их вызвала искренняя симпатия к Вам обоим. Передайте дорогой жене мой поцелуй и считайте меня и далее искренне преданной подругой.

Барбентан-Вобан

Это письмо с первого до последнего слова кажется подлинным. Знаменитая метресса князя Юзефа Понятовского предстает в нем как живая. Стало быть, еще одна сенсация, на сей раз культурно-историческая. Будущая фаворитка Наполеона встречается в Италии (а из дальнейшей переписки следует, что встречается часто и сходится довольно близко) с его яростной противницей, изгнанной им из Франции, знаменитой романисткой Анной-Луизой Жерменой де Сталь. «Умственно безликая» гусыня из-под Ловича присутствовала при возникновении самого популярного романа эпохи «Corinne ou de l'Italie» («Коринна или Италия»), и как знать, быть может, даже своими высказываниями о любви обогатила сентиментальную сторону творения мадам де Сталь? Спустя два года «Коринна» покорила всю Европу. Интересовался этой книгой и сам император Наполеон, рвали ее друг у друга из рук варшавские дамы, воодушевлялись ею во время постоев гвардейские кавалеристы.

Граф Орнано приводит в своей книге еще два письма, относящиеся к итальянской поездке Валевских. В первом из них пан Анастазий выражает бесконечную благодарность теще, пани Эве Лончиньской, то что, «удостоив его руки своей чудесной дочери… сделала его счастливейшим человеком». Дальнейшая часть письма посвящена описанию благотворного влияния, которое оказывает на «дорогую Марию» ее новая подруга, «очаровательная и симпатичнейшая из женщин – баронесса де Сталь-Хольштейн».

В другом письме, написанном Марией к Эльжуне, молодая супруга расхваливает «доброту, вежливость и такт» старого камергера, но одновременно сокрушается, что «женщины никогда не выходят за своих суженых, о которых мечтают», и приводит довольно мрачноватые размышления касательно супружества вообще. Потом она описывает варшавской приятельнице достопримечательности Рима, осмотренные в обществе «талантливой писательницы… дорогой баронессы де Сталь». Описывая визит в старинный дворец римских князей Колонна, в родстве с которыми весьма безосновательно объявляли себя польские Колонна (Колумна) – Валевские, «малютка с грустными глазами» проявляет явное чувство юмора: «Было там и множество семейных портретов. Я старательно вглядывалась в них, но ни один ни капельки не напоминал Анастазия».

Несмотря на интересные детали, я не привожу эти письма целиком по двум причинам: во-первых, они слишком длинные, во-вторых, в целом они не производят впечатления подлинных документов. Слишком хорошо они скомпонованы, слишком хорошо дополняют друг друга. Каждый вопрос или недоговоренность одного письма немедленно находит ответ и дополнение в другом. Слишком долго я рылся последнее время в польской переписке наполеоновской эпохи, чтобы счесть такую гармоничность чем-то естественным. Подлинность самой материи писем вообще трудно оспаривать. Но возникает подозрение, что граф Орнано монтировал эти «письма» из. фрагментов воспоминаний и заметок прабабки, дополняя их время от времени «для лучшего понимания» собственными приложениями. Трудно быть благодарным биографу за подобного рода старания. И я не удивляюсь что Кукель, оценивая некоторые части книги Орнано, писал: «Историка может до отчаяния довести то, что находя в книге письма, обрывки дневников, записи разговоров, он не знает, имеет ли дело с подлинными документами или с романической выдумкой автора. А от этого он становится недоверчивее и оттачивает скальпель исторической критики».

Но в работе над приведением в порядок биографии Валевской огорчает то, что наточенный критический скальпель обнаруживает подделку и переделку, не только в книге ее правнука.

V

Валевские вернулись из Италии в Валевицы поздней весной 1805 года, поскольку, как уже говорилось.13 июня этого года у них родился сын Антоний Базыль Рудольф, что было обстоятельно занесено в книги соседнего прихода Белявы.

С рождением сына начинается следующий период в жизни Марии супружеская жизнь в Валевицах.

Валевицы – чудесное, богатое имение. Великолепный дворец, построенный в 1783 году архитектором Гилярием Шпилевским, большой парк с псевдоантичными статуями из белого камня и редкими образцами деревьев. Много пространства и воздуха, еще и сейчас чувствуется тут барский размах. Ныне во фронтальной части дворца помещается управление племенного коннозаводства (англо-арабская порода), а в боковых крыльях – квартиры работников этого учреждения. Директор управления, человек обожающий историю, заботится о сохранности исторического характера дворца. В главном зале устроено нечто вроде наполеоновского музея, в квартире бухгалтера бережно сохраняются старые обои, о которых Валевская якобы (но не наверняка) позаботилась в 1812 году к приезду Наполеона. Эти исторические достопримечательности весьма ограничивают и без того мизерное «жизненное пространство» работников коннозаводства, что приводит ко многим сложным конфликтам, где история комично переплетается с современностью. Я познакомил с этими конфликтами читателей журнала «Свят», что вызвало праведный гнев директора. Комичное для. наблюдателя, отнюдь не смешно для нынешних обитателей дворца. Работники коннозаводства имеют все основания не любить Валевскую, которая своим постоянным присутствием ухудшает им жилищные условия, привлекает толпы любопытствующих туристов, что мешает нормально функционировать учреждению.

Эта общая неприязнь к Валевской, что я отчетливо ощутил во время моего краткого пребывания в Валевицах, по закону контраста усилила во мне доброжелательность и сочувствие к легендарной камергерше. Бедная «малютка с грустными глазами»! И тогда – в 1805–1806 годах – ей не очень-то хорошо здесь жилось.

В имении пана Анастазия обитала в то время целая орава разных Валевских – преимущественно женщин. Правила домом единственная сестра камергера пани Ядвига, которая, разведясь с мужем, самым видным представителем этого рода, Серадзским воеводой Михалом, некогда маршалом Барской конфедерации, а потом и Тарговицкой, вернулась в родное гнездо и навсегда поселилась у брата. С нею находились три ее дочери от разных браков: княгиня Теодора Яблоновская, Тереза Бежиньская и Каролина Ходкевич, и еще целый рой племянниц и внучек во главе с Юзефиной, урожденной Любомирской, женой Адама Валевского (впоследствии жена генерала Яна Витта).

Все это бабье царство принялось энергично опекать растерянную блондиночку из Кернози. Старая пани Валевская захватила в свое ведение маленького племянника, остальные дамы занялись «светским воспитанием» его матери. А в этой области они могли дать ей много ценных уроков, особенно пани Ходкевич, Яблоновская и жена Адама Валевского, которые своими романами уже сумели заполнить не одну страницу тогдашней «скандальной хроники». Сам пан Анастазий играл в доме незначительную роль и мало уделял внимания светской жизни. Поскольку человек он был весьма тучный и плохо переносил жару, то большую часть времени проводил в подвальной части дворца, где, лежа, потягивал холодное пиво, а слуги обмахивали его опахалами.

Молоденькая камергерша не могла чувствовать себя уютно в таком окружении. «В жизни у нее остается только одна цель, – пишет граф Орнано, – освобождение Польши. Вместе с другими дамами рода Валевских Мария создает конспиративный центр патриотической пропаганды, в который вовлекли и дворцовую прислугу и кое-кого из окрестных крестьян. Весьма возможно, что так оно и было. Читатели книги „Козетульский и другие“ помнят, что спустя несколько лет экзальтированные дамы из рода Валевских создали подобный же пропагандистский центр в Монсюр-Орже под Парижем. События]805 – 1806 годов весьма побуждали к подобного рода деятельности. Наполеоновские армии сокрушали границы старой Европы и неудержимо приближались к границам Польши. В ноябре 1806 года французские передовые посты достигли Ловича, а дворец Валевских был превращен в штаб-квартиру одного из маршалов (вероятно, Даву). Сохранились две информации, касающиеся этого периода, свидетельствующие о первых отношениях Лончиньских с французами.

Первая касается капитана Бенедикта Юзефа Лончиньского. В конце ноября «Газета Варшавска» доносила из Ловича, что командование над формирующимся там полком получил бывший легионер Бенедикт Юзеф Лончиньский. И сразу же после этого характерное опровержение: «В прошлой нашей газете мы уведомили, что ясновельможный пан Лончиньский назначен шефом полка. По требованию оного сообщаем, что сей офицер по приказу маршала Даву действительно формирует в Ловиче регимент, но что касаемо командования и шефства над оным, ожидает утверждения дивизионным генералом Домбровским, каковой является генеральным организатором Польских Войск».

Это опровержение подает старшего Лончиньского в хорошем свете. Являясь капитаном-легионером, он имел все данные для командования полком, но не хотел прибегать к милости французского маршала (на что многие соглашались не особенно щепетильничая), а потребовал утверждения в нормальном служебном порядке. Это опровергает (в какой-то мере) и дальнейшие сплетни о неожиданных и неоправданных повышениях по службе братьев Марии. Оказывается, что первое фактическое повышение старшего из братьев имело место задолго до встречи Валевской с Наполеоном.

Иным образом увековечен первый контакт с французами молодой камергерши. Когда дворец Валевских заняли под французский штаб, семье владельца пришлось перебраться в домик эконома. Он был со всех сторон окружен непролазной грязью. «Когда Мария стояла как-то на пороге, колеблясь, переходить или нет, это заметил молодой офицер граф Флао, внебрачный сын Талейрана, и, скорый на оказание рыцарских услуг, перенес ее на руках через польскую пятую стихию. Вскоре после этого она получила приглашение на бал в Варшаве, данный в честь императора Талейраном».

Описание этого эпизода взято из воспоминаний близкой знакомой Наполеона, саксонской аристократки, графини Амелии Кельманзегге. Графине рассказывал об этом князь Юзеф Понятовский, объясняя, что именно это незначительное происшествие обратило внимание Талейрана на прекрасную помещицу из-под Ловича и в результате стало началом ее знакомства и романа с императором.

Эта малоизвестная версия имеет некоторые черты правдоподобия. Молодой адъютант Мюрата, Шарль-Огюст-Жозеф граф Флао де ля Биллардри, один из величайших соблазнителей во французской армии, любовник королевы Гортензии де Богарне, и по мнению некоторых, вероятный отец Наполеона III, хорошо разбирался в женщинах, а перенося Валевскую через грязь, наверняка должным образом оценил ее прелести. Так что он мог рассказать о своем приключении Талейрану, а тот в свою очередь мог обратить внимание императора на прекрасную польскую дворяночку, Я думаю, что Наполеон не раз пользовался услугами своего министра в подобных делах, говорил же он, что «у Талейрана всегда полон карман красивых женщин». Версия графини Кельманзегге подтверждается воспоминаниями генерала барона Гурго, который сопровождал Наполеона на остров Святой Елены. Гурго вспоминал, что несколько раз слышал от императора, будто «Валевскую устроил ему Талейран».

Совершенно иначе излагает обстоятельства своего знакомства с Наполеоном сама Валевская. Рассказывают об этом только два биографа, которые получили непосредственный доступ к ее бумагам: Фредерик Массой и Филипп д'Орнано. Первая встреча императора и его будущей фаворитки, якобы, произошла перед корчмой в Блоне 1 января 1807 года, когда Наполеон возвращался в Варшаву после сражений под Пултуском и Голымином. Мария, желающая любой ценой увидеть «спасителя отчизны», тайно покинула вечером мужнины Валевицы и с верной подругой добралась на двуколке до Блони. Описание этой встречи в Блоне я привожу по версии Массона, так как этот серьезный историк проявлял большую верность оригинальной мемуарной записи Валевской, нежели ее наделенный буйной фантазией правнук.

«1 января 1807 года император, возвращаясь из Пултуска в Варшаву, останавливается на миг, чтобы сменить коней у ворот города Броне (!). Народ ожидает там освободителя Польши. Восторженная, кричащая толпа, заметив императорскую карету, бросается к ней. Карета останавливается. Генерал Дюрок вылезает и прокладывает себе дорогу к почтовой конторе. Входя туда, он слышит отчаянные крики, видит простертые в мольбе руки, женский голос обращается к нему по-французски: „О, сударь, вызволите нас отсюда и сделайте так, чтобы я могла увидеть его хоть бы минуту!“ Дюрок останавливается: это две светские дамы, затерявшиеся в толпе крестьян и ремесленников. Одна из них, именно та, что обратилась к нему, кажется ребенком: блондинка с большими глазами, мягкими и наивными, полными благоговения. Ее нежная кожа, по розовому оттенку напоминающая чайную розу, алеет от смущения. Невысокого роста, но чудесно сложенная, гибкая и округлая, она само обаяние. Одета очень просто. На голове ажурная шляпа с черной вуалью. Дюрок уловил все с одного взгляда; он высвобождает обеих женщин и, предложив руку блондинке, подводит ее к дверце кареты. „Ваше величество, – говорит он Наполеону, – взгляните на ту, которая ради вас подвергала себя опасности быть раздавленной в толпе“. Наполеон снимает шляпу и, наклонившись к даме, заговаривает с нею, но она, потеряв голову от обуревающих ее чувств, восторженно восклицает, не дав ему докончить. „Приветствую вас, тысячекратно благословенный, на нашей земле, восклицает она. – Что бы мы ни сделали, ничто не может должным образом выразить наших чувств, которые мы питаем к вашей особе, и нашей радости, которую мы испытываем, видя, как вы вступаете в пределы нашей родины, которая ждет вас, дабы восстать из праха!“ В то время как она задыхающимся голосом произносит эти слова, Наполеон внимательно вглядывается в нее. Он берет находившийся в карете букет цветов и подает ей. „Сохраните его, мадам, как свидетельство моих добрых намерений. Надеюсь, что мы увидимся скоро в Варшаве, где я хотел бы услышать признательность из ваших уст“. Дюрок возвращается на свое место рядом с императором; карета быстро удаляется, какое-то время еще видна помахивающая императорская треуголка».

Эта романтическая сцена, скрепленная авторитетом Массона, долгое время существовала как первый и основной элемент легенды. Ее впечатляющей силе поддались почти все последующие биографы. Плохо разобранное Массоном в воспоминаниях Валевской название «Блоке» в искаженном написании проникло и в научные труды. Даже Шюрман (Schuermans), автор подробнейшей наполеоновской хроники «Itineraire general de Napoleon», этой библии наполеоноведов всего мира, некритично доверился Массону и поместил на трассе Пултуск – Варшава несуществующую станцию «Броне».

Только польские наполеоноведы подвергли сомнению локализацию первой встречи будущих любовников, исходя из соображений географического плана. Полемика на эту тему ведется по сей день. В общем, считают, что встреча не могла иметь место в Блоне, так как императору, чтобы проехать через этот пункт из Пултуска в Варшаву, пришлось бы дать крюк в 100 километров. Вацлав Гонсёровский, руководствуясь «чутьем», но без всякого документального обоснования, переносит место встречи из Блоне в Яблонную, через которую Наполеон действительно тогда проезжал. Только Станислав Васылевский настаивает на версии Массона (вернее, Валевской), доказывая, что забитые войсками и обозами дороги могли заставить императора выбрать кружной путь. Но если было так, то откуда могла знать об этом неожиданном изменении пути Валевская? Ведь она жила в довольно значительном отдалении от Блоне, а автомобилей, телефона и радио тогда еще не было. Ожесточенный спор окончательно разрешил Мариан Кукель. В своем очерке, опубликованном в 1957 году «Правда и вымысел о пани Валевской», он авторитетно доказал, что 2 января 1807 года Наполеон ехал из Пултуска в Варшаву прямым путем через понтонный мост на Нареве под Окунином через Яблонную. В этом же самом очерке историк высказывает предположение, что встреча могла произойти днями раньше, во время первой поездки Наполеона из Познани в Варшаву, когда он действительно ехал через Кутно, Лович и Блоне. Но тут уж и я должен вставить свое Слово. На основании внимательного чтения варшавской печати тех лет я позволю себе утверждать, что если встреча произошла действительно во время декабрьской поездки Наполеона, то выглядела она совсем не так, как сообщает мемуаристка. Ведь известно, что из-за ужасной грязи император уже от Ловича ехал не в карете, а верхом. Известно также, что в Блоне с ним не было генерала Дюрока, которому Валевская отводит такую важную роль во встрече. Гофмаршал двора лежал тогда в госпитале, пострадав при падении кареты под Кутно. С какой стороны ни рассматривай дело – фактическое положение, описанное Валевской, не согласуется с действительностью.

Читателям может показаться смешным, что столько места уделяется решению столь ничтожных мелочей. В конце концов, какая разница, где впервые встретились Валевская и Наполеон – там или где-то в ином месте, при тех или иных обстоятельствах? Самое главное, что они вообще встретились и это привело к известным последствиям. Но биограф обязан придавать значение мелочам, потому что если пани Валевская описала свою первую встречу с Наполеоном неверно, то подобных мистификаций – вольных или невольных – в ее воспоминаниях может быть куда больше. А тогда документальная ценность всех ее воспоминаний оказывается под вопросом. Но пока еще рано делать столь далеко идущие выводы.

VI

Январь 1807 года. Исторический варшавский карнавал с участием Наполеона. 7 января в Королевском замке торжественное представление императору дам столичного общества. Анна Потоцкая (урожденная Тышкевич), внучатая племянница последнего польского короля, с неудовольствием замечает, что «не слишком строгий отбор привел к тому, что толчея была довольно изрядная». И действительно! Кому это пришло в голову пригласить в дамскую элиту редко бывающую в столице провинциальную простушку из-под Ловича – камергершу Марию Валевскую, урожденную Лончиньскую? Убедительную информацию, конечно, мог бы дать только заправляющий всем этим Талейран, но могущественный министр иностранных дел и великий камергер не любит бестактных вопросов. В довершение всего, если верить другой варшавской мемуаристке, столь же осведомленной, как капризная Анетка Потоцкая, именно Мария Валевская, эта молоденькая провинциалка из-под Ловича, обратила на себя внимание императора.

Анна Накваская, чью наблюдательность и хроникерскую обстоятельность я научился ценить, собирая материалы к предыдущей моей книге, так описывает первую встречу Наполеона с варшавскими дамами:

«Император вошел в зал, как на поле битвы или на плац, быстро и радушно; но вскоре лицо его приобрело более сладкое выражение, улыбка озарила омраченное великими мыслями чело, а оглядывая эту вереницу цветов с берегов Вислы, он не мог удержаться от громкого возгласа: „Oh, qu'il у a de jolies femmes a Varsovie!“ (О, какое множество прекрасных женщин в Варшаве!) Именно тогда он остановился перед Валевской, а я, стоя рядом с нею, отчетливо слышала его слова…»

Через десять дней после представления императору состоялся первый бал. Вначале, как утверждает Анетка Потоцкая, существовал проект, чтобы бал был устроен во дворце князя Юзефа Понятовского, но князь «стеснен был присутствием императора, занявшего главный корпус здания». После нескольких совещаний было решено, что первый бал состоится у Талейрана в доме Теппероз на Медовой улице. Варшавская «Газета корреспондента» поместила потом краткое описание этого торжества: «В субботу 17-го дня сего месяца император присутствовал на бале у князя Беневентского, во время которого танцевал контрданс с супругой ясновельможного пана Анастазия Валевского и весело развлекался во время пребывания там».

Принимавшая участие в празднестве Анетка Потоцкая высказывается пространнее и менее официально: «Это был один из самых любопытных балов, на каких я бывала. Император танцевал контрданс, который послужил предлогом завязать отношения с пани Валевской… За минуту до этого Наполеон сел между мною и будущей фавориткой. После краткой беседы он спросил, кто его другая соседка. Когда я назвала ее, он повернулся в ее сторону с миной человека, информированного наилучшим образом. Потом мы узнали, что Талейран простер свою услужливость до того, что устроил эту первую встречу и устранил начальные препоны. Так как Наполеон выразил желание, чтобы какая-нибудь полька пополнила список его любовных побед, выбрали такую, как положено, то есть красивую, но умственно безликую. Некоторые утверждали, будто видели, как после контрданса император пожал ей руку, что, как говорят, равнозначно просьбе о свидании. И действительно дело дошло до него назавтра вечером. Кружили слухи о том, что красотку привел один высокий сановник, а также о неожиданном и незаслуженном продвижении ее беспутного брата, об украшении из бриллиантов, которое, как утверждают, было отвергнуто. Говорили много, ничего не зная толком, чего душа пожелает. Сплетники дошли даже до того, что будто мамелюк Рустан служил горничной!.. Ведь что только не говорят в таких случаях! Мы все были в отчаянии, что особа, которую принимают в свете, уступила так легко и оборонялась столь же слабо, как крепость Ульм…»

А вот еще один рассказ об этом бале, из уст… самого Наполеона. Генерал Монтолон, который сопровождал бывшего императора на остров Святой Елены и записывал диктуемые ему воспоминания, приводит во втором томе своих «Recits»[8] интересный эпизод, имевший место за несколько недель перед смертью императора. Как-то, пишет Монтолон, «диктуя, он вспомнил Варшаву и мадам Валевскую. Он смеялся от всей души, припомнив бал, на котором увидел ее впервые. Тогда под звуки музыки он отдал генералу Бертрану и Луи де Перигору, адъютанту Невшательского князя, приказы, смысла которых они не поняли…» О смысле этих приказов мы узнаем из слов самого Наполеона: «Нисколько не подозревая, что я имею виды на мадам Валевскую, оба наперегонки ухаживали за нею. Несколько раз они переходили мне дорогу, особенно Луи де Перигор. Под конец это мне надоело, и я сказал Бертье, чтобы тот немедленно отправил своего адъютанта Перигора за сведениями о шестом корпусе, действующем на реке Пассарга. Я полагал, что Бертран окажется умнее, но того свели с ума глаза мадам Валевской. Он не отходил от нее ни на шаг, а во время ужина прислонился к подлокотнику ее кресла так, что его эполеты терлись об ее бело-розовую спину, которой я восхищался. Раздраженный до крайности, я хватаю его за руку, подвожу к окну и даю приказ немедленно отправиться в штаб-квартиру принца Жерома и доставить мне донесение, как идут осадные работы под Бреслау. Не успел еще бедняга уехать, как я пожалел, что поддался дурному настроению. Я наверняка вернул бы его, но подумал, что присутствие Бертрана при Жероме может быть мне полезным».

И наконец последнее, самое полное и больше всего говорящее, свидетельство первой встречи Валевской с Наполеоном, воспоминания камердинера Констана.

«В Варшаве император провел целую неделю в Замке. Польская аристократия старалась ему угодить. В честь его давали пышные балы и изысканные приемы, – рассказывает Констан. – На одном из таких празднеств император обратил внимание на молодую польку, мадам В. Ей было двадцать два года (двадцать. – М. Б.), и она была замужем за старым магнатом довольно сурового нрава, больше любящим свои титулы, чем жену. Мадам В. понравилась императору с первого взгляда. Блондинка, глаза голубые, кожа необычайной белизны. Была она не очень высокая, но стройная и с изумительной фигурой. Император подошел к ней и начал разговор, который она с обаянием и умением поддерживала, из чего можно было сделать вывод, что она получила очень хорошее воспитание. Тень грусти на ее лице придавала ей особую прелесть. Император понял, что она жертва и очень несчастна в браке, это привлекало его еще больше и привело к тому, что он влюбился так пылко, как еще ни в одну женщину раньше.

На другой день после бала я был удивлен необычным возбуждением императора. Он вставал, ходил, садился, снова вставал, мне казалось, что я так и не закончу его туалет. Сразу же после завтрака он отдал доверительное поручение одному большому сановнику, которого я здесь не назову. Тот должен был отправиться с визитом к мадам В., выразить ей свое почтение и передать пожелание императора. Мадам В. гордо отвергла предложение: может быть, оно было слишком неожиданным, а может быть, сделала это из присущего женщинам кокетства. Сановник вернулся, смущенный и удивленный тем, что его миссия провалилась. На следующее утро я застал императора все еще одержимого той же мыслью. Он не сказал мне ни слова, хотя обычно был со мной довольно разговорчив. Накануне он несколько раз писал мадам. В., но не получил никакого ответа. Это еще больше распалило его любовь, он не привык к сопротивлению. Однако он написал столько нежных и трогательных писем, что под конец мадам В. сдалась. Она решила навестить императора вечером между десятью и одиннадцатью. Сановник, о котором я упоминал, получил поручение отправиться к ней с каретой в условленное место. Император в ожидании ходил большими шагами и выражал столько же возбуждения, сколько и нетерпения, ежеминутно спрашивая, который час. Наконец мадам В. прибыла, но в каком состоянии! Бледная, молчаливая, глаза полные слез. Я провел ее в комнату императора. Она еле держалась на ногах и трепетно опиралась на мое плечо. Мадам В. плакала и всхлипывала так, что я даже в отдалении слышал это, и сердце у меня разрывалось. Вероятно, во время этого первого свидания император ничего от нее не добился. Около двух часов ночи император позвал меня. Я прибежал и увидел выходящую мадам В., все еще плачущую и закрывающую глаза платком. Отвез ее тот же самый сановник. Я думал, что она уже не вернется. Спустя два или три дня в то же самое время мадам В. опять прибыла в Замок и выглядела гораздо спокойнее. Страшное волнение виднелось на ее прекрасном лице, но глаза были сухие, и была она не такая бледная. Свои визиты она повторяла до самого отъезда императора».

Так представляют начало знакомства Валевской и Наполеона современники разных национальностей, занимающие различное общественное положение и по-разному относящиеся к героям романтической истории. Начиная с валевицкого приключения с рыцарственным Флао, описанного графиней Кельманзегге, все рассказы складываются в логическое и довольно убедительное целое.

Но, кроме свидетельств посторонних лиц, существуют еще засекреченные воспоминания и записки самой героини романа. Добросовестный, но слишком доверчивый Массой и обожающий беллетристические эффекты граф Орнано передали нам их деформированные обрывки – как будто специально затем, чтобы лишить равновесия все логические конструкции, с трудом возведенные исследователями, старающимися установить правду.

Потому что в воспоминаниях Валевской все выглядит иначе. Начиная с легендарной встречи у корчмы или почтовой станции в Блоке. Трудно категорически исключать возможность такой случайной встречи во время проезда императора в Варшаву, но если это действительно случилось, то или не в Блоне, или при других обстоятельствах. И уж наверняка не имело таких последствий, какие этой встрече приписывают как сама Валевская, так и интерпретаторы ее воспоминаний. Орнано утверждает, например, что встреча в Блоне якобы так подействовала на Наполеона, что сразу по приезде в Варшаву он поставил на ноги всю тамошнюю полицию, которая длительное время обшаривала варшавский повят, дотошно перебирая всех его обитателей, дабы найти таинственную незнакомку. И только анонимное письмо ненадежной подруги Валевской помогло установить ее. Но ведь Наполеон мог открыть инкогнито незнакомки и без столь радикальных средств; достаточно было одного вопроса, заданного непосредственно ей, или только одного слова, брошенного кому-нибудь из свиты еще до того, как императорская карета двинулась дальше. А если бы полиция действительно искала Валевскую, то сведения об этих поисках, несомненно, дошли бы до мемуаристок, так близко связанных с варшавскими властями, как Потоцкая и Накваская; знал бы что-нибудь об этом Констан, надзирающий за каждым шагом своего хозяина. Поскольку ни одно из этих лиц о романтическом эпизоде не упоминает, следует предположить, что или он целиком вымышлен, или непомерно преувеличен – или самой Валевской, или ее правнуком.

VII

В предыдущих главах я продемонстрировал, как трудно установить место и условия первой встречи Валевской с Наполеоном. Но это не самая запутанная загадка в этой на воде писанной биографии. В подлинное отчаяние впадает польский биограф, когда пытается распутать сложный клубок событий, интриг и побуждений, которые привели к тому, что однажды январской ночью двадцатилетняя «красотка» из Валевиц очутилась во внутренних апартаментах королевского замка один на один с «богом войны», преобразившимся в «бога любви».

Мы уже знаем, что в воспоминаниях это освещено по разному. Анна Потоцкая, например, упрекает Валевскую за то, что та не устояла перед Наполеоном, оборонялась «столь же слабо, как крепость Ульм» (в кампанию 1805 года эта ключевая австрийская фортеция пала в течение одного дня), тогда как камердинер Констан дает понять, что «польская графиня» делала все, чтобы избежать участи императорской любовницы. Противоречия между этими авторитетными свидетелями объясняются явно разной степенью их осведомленности. Варшавские дамы знали только эпизоды, разыгрывающиеся на сцене: они видели контрданс на балу у Талейрана, подсмотрели даже многозначительное рукопожатие, которым император одарил свою даму после танца, – спустя несколько дней они узнали об интимной встрече в Замке. И они имели святое право сокрушаться (искренне или неискренне), что «особа, принимаемая в свете», сдалась слишком легко и слишком поспешно. Иное дело Констан. Этот наблюдал за событиями из-за кулис и знал куда больше. Его мнение кажется более достоверным и близким к истине.

О том, что молодая камергерша упорно сопротивлялась тому, что было уготовано ей историей, лучше всего говорят письма императора, хранящиеся в архиве ее потомков. Подлинность этих документов не подлежит сомнению, поскольку их признал настоящими Фредерик Массой, который большую часть жизни посвятил изучению наполеоновских рукописей и малейшую мистификацию обнаружил бы немедленно.

Из нескольких писем Наполеона к Валевской, опубликованных Массоном и графом Орнано, только четыре, составляющие нечто вроде увертюры к роману, не имеют дат. Так что приходится верить Констану, будто император писал их в любовном возбуждении, под свежим впечатлением встречи на балу, и нетерпеливо отсылал одно за другим, не в силах дождаться ответа.

Первое письмо, которое с великолепным букетом цветов было вручено Марии на другой день после бала, напоминает по лаконичности стиля известные наполеоновские приказы по армии:

Я видел только Вас, восхищался только Вами, жажду только Вас. Пусть быстрый ответ погасит жар нетерпения… Н.

Валевская не ответила на письмо. Императорский postilion d'amour[9] (а им явно был генерал Дюрок, так как именно этому «большому сановнику» поручал обычно Наполеон подобные деликатные миссии) вернулся к своему повелителю с пустыми руками. Вскоре (возможно, в тот же самый день) его отправили с новым письмом и с новым букетом. Во втором письме уже нет императора, есть только влюбленный мужчина.

Неужели я не понравился Вам? Мне кажется, я имел право ожидать обратного. Неужели я ошибался? Ваш интерес как будто уменьшается по мере того, как растет мой. Вы разрушили мой покой. Прошу вас, уделите немного радости бедному сердцу, готовому Вас обожать. Неужели так трудно послать ответ? Вы должны мне уже два… Н.

Но и этот штурм не сумел сломить сопротивление камергерши. Второе письмо также осталось без ответа. Отправляется третье, еще более пылкое. Наполеон не ограничивается уже просьбой ответить, а прямо устремляется к цели.

Бывают минуты, когда слишком большое возбуждение гнетет, вот как сейчас. Как же утолить потребность влюбленного сердца, которое хотело бы кинуться к Вашим ногам, но которое сдерживает груз высших соображений, парализующих самые страстные желания. О, если бы Вы захотели! Только Вы можете устранить препятствия, которые нас разделяют. Мой друг Дюрок все уладит. О прибудьте, прибудьте! Все ваши желания будут исполнены. Ваша родина будет мне дороже, когда Вы сжалитесь над моим бедным сердцем. Н.

Видимо, последние слова о родине перетянули чашу весов. Патриотическая камергерша сжалилась над бедным сердцем императора и дала увезти себя в Замок. Констан предполагает, что во время первого свидания с Валевской Наполеон «ничего от нее не добился».

Так же представляет дело в своих воспоминаниях сама Мария. И все же этот вынужденный визит стал началом романа. Об этом говорит четвертое письмо императора, посланное вскоре после свидания.

Мария, сладостная моя Мария! Вам принадлежит моя первая мысль, первое мое желание – увидеть Вас снова. Вы еще придете, правда? Вы обещали мне это. Если нет, то орел сам полетит к Вам. Друг мой говорил, что я увижу Вас за обедом. Благоволите принять этот букет: пусть он станет тайными узами, которые дадут возможность негласно общаться среди окружающей нас толпы. Отданные взглядам, мы сможем разговаривать без слов. Когда я прижму руку к сердцу, Вы будете знать, что я целиком занят Вами – и чтобы ответить, Вы коснетесь этого букета. Любите меня, моя милая Мари, и пусть Ваша рука никогда не выпускает букет. Н.

Приложенный к письму «букет» был в действительности великолепной брошью с бриллиантами. Валевская не приняла драгоценности (этот жест, отлично говорящий о ее бескорыстии, получил широкую огласку и комментировался в светских кругах столицы, если о нем упоминают несколько посторонних мемуаристов), не согласилась второй раз поехать в Замок. И с тех пор она бывала там каждый вечер до самого отъезда императора из Варшавы.

Эти четыре любовных письма Наполеона являются совершенно исключительным сводом документов, особенно если рассматривать их на фоне тогдашних варшавских событий.

Мысленно перенесемся на миг в атмосферу исторического января 1807 года. «Охваченная патриотическим восторгом», Валевская переживает дни радости и надежды. Столица освобожденной родины принимает самого знаменитого в мире человека – «Героя Двух Веков, Законодателя Народов, Сокрушителя Тиранов». Все взгляды обращены в сторону Замка, который в честь гостя назван Императорским замком. Где бы император ни появлялся, его встречают восторженные толпы патриотов. «Да здравствует Наполеон Великий! Да здравствует Спаситель Отчизны!» Освобожденная от прусской неволи Польша обожает своего освободителя и старается удовлетворить все его желания. Император требует сорокатысячное войско, значит, он будет иметь это войско, даже если разоренной стране придется выпустить все свои внутренности. Император жалуется на плохое снабжение армии, и самые почтенные варшавские нотабли бредут ночами по грязи от одной мельницы к другой, лишь бы польская мука вовремя попала на французские провиантские склады. Все для великого императора! Да здравствует великий император! Только он может разбить захватчиков и возродить стертое с географических карт Королевство Польское.

Именно в этой атмосфере всеобщего обожания Освободитель изъявляет новое желание: ему угодно, чтобы молодая замужняя дама стала его любовницей. С точки зрения императора в этом желании нет ничего особенного. Оно вполне укладывается в рамки нравов эпохи. А прежний опыт дает Наполеону все основания изъявлять такое желание. Разве не сопутствует ему повсюду почти религиозное обожание? Разве германские князья не целуют ему руку? Разве самые прекрасные аристократки Австрии и Пруссии не предлагали ему себя и свои прелести? Это же честь для всей страны, что «Герой Двух Веков» желает переспать с одной из ее представительниц. Это же счастье для смертной Данаи, что громовержец Зевс готов упасть на нее золотым дождем.

Но польская Даная из Валевиц недооценивает предлагаемого ей счастья и отбивается от французского Зевса. И ее можно понять. С ее точки зрения все выглядит иначе. Воспитанная в патриотической среде, привязанная к польским легионам, она уже давно обожает легендарного императора французов. Независимо от всего, что сказано выше о встрече в Блоне, можно поверить, что как-то ночью она действительно ускользнула из-под бдительного ока семьи, чтобы в неустановленном точно месте и времени пересечь дорогу ожидаемому Освободителю и выразить ему неподдельное почтение польской патриотки. Потом, на торжественном представлении в Замке, взволнованная донельзя, она смотрела императору в глаза с такой же самой преданностью, как все прочие варшавские дамы. И как все прочие варшавские дамы, она была готова на любые жертвы ради спасения родины. На любые – кроме той единственной, которой освободитель как раз и возжаждал.

Превращение мифического героя во влюбленного мужчину, домогающегося любовного свидания, должно было явиться для Валевской жестокой и болезненной неожиданностью. Жизнь уготовила этой молодой женщине тяжкое испытание. Совсем еще недавно семья «учинила насилие над ее чувствами» выдав за старца; теперь, когда двадцатилетняя женщина смирилась со своей участью, обожаемый император посягает на единственное, что охраняло ее с трудом обретенный покой: на веру в святость супружеских уз.

Письма императора дышат искренним чувством, они соблазнительны, они полны обещаний, но Валевская расценивает их как оскорбление. Она не хочет этих писем читать, не хочет на них отвечать. Бедная, наивная польская Даная! Она верит, что слезы оскорбленной гордости защитят ее от золотого дождя божественного желания!

Решения Олимпа окончательны. Любовь императора приводит в движение (может быть, и без его ведома) могучую машину морального воздействия. Многие лица согласовывают свои усилия, чтобы довести дело до удачного завершения. Эти люди хорошо знают слабые стороны женщины, избранной в жертву, и знают, как на нее воздействовать. Не силой, не угрозами, а хладнокровным патриотическим шантажом затаскивают они Валевскую в постель Наполеона.

И вот тут-то и начинаются осложнения для польского биографа. Потому что биограф хотел бы обнаружить подлинный механизм событий, разыгравшихся за кулисами императорской переписки; хотел бы выявить подлинные действующие лица исторической мелодрамы. А сделать это, оказывается, не легко…

VIII

Из печатных источников, как я уже говорил, следует вне всяких сомнений, что вдохновителем и организатором императорского романа был Талейран. Только немногие мемуаристы приписывают главную сводническую заслугу маршалу Мюрату, адъютантом которого был молодой Флао, отличавшийся при «спасении на грязях» в Валевицах. За технической реализацией любовного сценария следил генерал Дюрок, наполеоновский «офицер Для особых поручений». Непосредственное воздействие на Валевскую оказывали ее две подруги: «поседелая в сводничестве» и охотно служащая Талейрану мадам де Вобан и ее верная ученица Эмилия (Эльжбета) Цихоцкая, «блондинка с ангельским лицом, чья жизнь была сплошной вереницей любовных похождений». Я полагаю, что этой опытной команды, при энергичной поддержке со стороны молодых Лончиньских и абсолютном попустительстве престарелого Валевского, вполне было достаточно, чтобы сломить сопротивление двадцатилетней камергерши.

Но в освещении Массона и Орнано, единственных интерпретаторов воспоминании Валевской, «сватание» ее за Наполеона выглядит совсем иначе. Бытовая драма перерастает в национальную трагедию. В ролях «сватов» предстают первые особы наполеоновской Польши. Но вскоре мы убедимся, что рассказ камергерши высказывает много (весьма оправданных) сомнений.

Валевская изображает свой роман как дело par exellence[10] политическое. Она утверждает, что уступила Наполеону под воздействием просьб и патриотических настояний со стороны варшавских правящих кругов. По ее версии, всей интригой с первой минуты руководил князь Юзеф Понятовский. Он якобы принес ей первое письмо от Наполеона, он на балу в своем дворце пытался устроить ее первое сближение с императором. Когда личные старания князя оказались безрезультатными, по его инициативе состоялось специальное заседание правительства, где обсуждали средства, которыми можно сломить ее сопротивление. Заседание, по словам Валевской, протекало довольно своеобразно. Один из министров якобы предложил просто похитить ее и «связанную, с заткнутым ртом доставить в спальню Наполеона». (Так пишет Орнано.) Но в конце победило предложение Юзефа Понятовского воззвать к ее патриотизму. В соответствии с этим предложением князь Гуго Коллонтай составил умоляющее воззвание в письменном виде, которое подписали все члены правительства. На следующий день Понятовский и Коллонтай лично вручили ей этот документ. Только под давлением правительственной делегации она согласилась впервые поехать в Замок к Наполеону.

Именно эту сцену вручения Валевской правительственного мемориала необычайно впечатляюще изображает в своей книге граф Орнано.

Сцена разыгрывается в варшавской резиденции Валевских. Мария еще завтракает, когда без предупреждения появляются Понятовский и Коллонтай в качестве посланников временного правительства. Понятовский информирует Валевскую о тяжелом политико-стратегическом положении:

«…Император колеблется, вести ли ему дальше эту долгую кровавую и сомнительную по результатам кампанию. Что будет с нами, если Наполеон выйдет из войны с врагами Польши? Россия и Пруссия опять захватят кашу несчастную страну, принеся нам нужду и месть».

Валевская не хочет верить, что Наполеон может кинуть Польшу на произвол судьбы.

«Я говорю вам то, что узнал от императора, – резко ответил Понятовский. – Ваше поведение с императорским величеством выглядит не таким, как ожидали.

Может быть, ради вас он окажется более уступчивым, к сожалению, он не столь милостив ко всему народу. И если ход событий склонит его отступить из нашей страны и перенести войну в другое место, мы не сможем иметь к нему никаких претензий. Не так ли, господин канцлер?

– Я того же мнения, ваше высочество, – грустно ответил Коллонтай.

– …Графиня, – продолжал Понятовский, – на последнем заседании кабинета было решено обратиться к вам с официальным призывом. Кто-то, пользующийся нашим доверием, непременно должен находиться подле его императорского величества… кто-то, чье присутствие доставит ему удовольствие. Прошу поверить мне, графиня, основательное изучение обстоятельств убедило нас, что полномочным представителем, который нам так нужен, должна быть женщина.

– К сожалению, я не располагаю данными для такой высокой миссии, ответила Мария. – Вы просто требуете от меня, чтобы я пошла к мужчине?

– К императору, графиня!

– Но и к мужчине!

– Мария, вы должны пойти к этому мужчине! Это не мы, а вся Польша требует того от вас! Я взываю к вашему патриотизму!

– Вы забыли, что у меня есть муж?

– А не звучит ли это несколько странно в ваших устах? – прервал ее гневно Понятовский. – Я знаю все о вашей молодости и о причинах вашего неравного брака! Допустим, что ваша красота и обаяние до такой степени очаровали императора, что он хотел бы, чтобы вы стали его… скажем… подругой… Разве это так страшно? У императора есть все, что может пожелать сердце женщины: власть, слава, необычный мир. Он еще молод и сделает много для женщины, которую любит. Неужели вы так счастливы, что эти вещи для вас ничего не значат?… Почему вы ничего не говорите? – раздраженно воскликнул он, обращаясь к Коллонтаю. – Если память мне не изменяет, на последнем заседании кабинета вы говорили об одной праведнице, которая подавила свои инстинкты и отвращение к монарху, дабы спасти свой народ от рабства.

– Это правда, ваше высочество, – ответил Коллонтай, – хотя лично я предпочел бы, чтобы графине Валевской предоставили время для самостоятельного решения, все же должен сказать, что ее долг кажется мне ясным и очевидным. Наполеон – мужчина, графиня, но он также наш государь и ваш раб…

– Стало быть, я должна, господа, понять вас так, что вы явились вручить мне почетное звание императорской метрессы?

Канцлер скривился и пожевал губами, точно хотел что-то сказать, но галантный князь опередил его:

– Ничего подобного, ничего подобного, графиня, я говорил о должности посланника!

Он приблизился к ней и отцовским жестом взял ее за руки. Дальше он говорил уже более мягким тоном:

– Ты боишься за свою репутацию, дитя? Я буду ее стеречь. Вся Польша будет охранять твою репутацию.

Твои соотечественники будут видеть только твой патриотизм и отсутствие эгоизма. В их глазах ты будешь не метрессой Наполеона, а спасительницей отчизны. А в глазах тех, кто знает, ты будешь его польской супругой, а когда-нибудь, возможно, и императрицей».

После этого разговора делегаты вручили Марии письмо правительства следующего содержания:

«Сударыня! Малые причины часто вызывают великие последствия. Женщины всегда оказывали сильное влияние на мировую политику. История с древних до новейших времен подтверждает эту истину. Пока страсти правят людьми, вы, женщины, будете одной из могущественных сил.

Будучи мужчиной, Вы, сударыня, пожертвовали бы своей жизнью ради честного и правого дела во имя родины. Будучи женщиной, Вы не можете служить ей таким образом, Ваша природа не позволяет этого. Но существуют другие жертвы, которые Вы можете принести и к которым Вы должны себя принудить, даже если они Вам неприязненны.

Вы думаете, что Есфирь отдалась Артаксерксу по любви? Разве боязнь, которой он ее наполнил до такой степени, что она пала бесчувственной при виде его, не доказывает, что чувство было чуждо этой связи? Есфирь пожертвовала собой, дабы спасти свой народ, и обрела славу, принеся ему спасение. О, если бы мы могли сказать это же, прославляя Вас и благословляя наше счастье.

Разве Вы не дочь, мать, сестра и супруга ревностных поляков, разве не составляете вместе с ними единого племени, сила коего возрастает благодаря числу и единению его членов? Помните, что сказал знаменитый человек, святой и набожный пастырь Фенелон: «Мужы, держащие публичную власть, не добьются своими постановлениями никоего доброго результата, если им не помогут женщины». Внемлите же, сударыня, голосу, который присоединяется к нашему, дабы потом Вы могли гордиться счастьем двадцати миллионов человек».

Так выглядят уговоры Валевской согласиться на роман с Наполеоном, по ее собственному рассказу, переданному нам ее родным правнуком.

Книга графа Орнано по форме действительно роман, но автор в предисловии утверждает, что разговоры и события, в нем содержащиеся, точно основываются на собственноручных записках его прабабушки. К тому же «беллетризованный» пересказ Орнано в основных пунктах совпадает с «научной» передачей Массона.

Итак, тезис Валевской, если называть вещи прямо и откровенно, звучит так: варшавские власти во главе с князем Юзефом поставили ее перед альтернативой – или лечь в постель к Наполеону, обеспечив этим свободу и счастливое будущее польского народа, или Наполеон отомстит ее отчизне и откажется от войны с государствами, разделившими Польшу.

Но тезис этот, доныне повторяемый во всех французских биографиях Валевской, вызывает серьезные сомнения, в особенности потому, что некоторые фактические ошибки в передаче родового биографа указывают на то, что у нашей Данаи из Ловича что-то там в воспоминаниях поднапутано.

Например, откуда взялся Коллонтай? Валевская отводит ему в генезисе своего романа довольно существенную роль. Он редактирует правительственный мемориал, он вместе с князем Юзефом рьяно уговаривает ее вступить в связь с Наполеоном. Но все это неправда. Коллонтай никогда не принадлежал к властям наполеоновской Польши, и вообще его не было в это время в Варшаве. После освобождения из австрийской тюрьмы он постоянно проживал на Волыни под бдительным надзором царской полиции, и как раз в январе 1807 года он по ряду причин вынужден был выехать в Москву.

На территории Варшавского Княжества он появился только в 1810 году.

Эта явная ошибка (или умышленная фальсификация) в столь существенной детали подвергает сомнению весь рассказ. Ведь если Валевская выдумала участие в своем деле Коллонтая, то могла выдумать и князя Юзефа, а также этот пресловутый мемориал, «подписанный всеми членами правительства». Возможность такой мистификации кажется мне более вероятной, чем официальное участие временного правительства в своднической сделке.

Весьма возможно, что с любовью Наполеона к польке действительно первоначально связывали определенные политические чаяния. Весьма возможно, что сопротивление камергерши действительно сламывали патриотическим шантажом. Но трудно поверить, что выглядело это именно так, как в рассказе Валевской, переданном нам Орнано и (с незначительными отличиями) Массовом.

Рассказ Валевской мог быть с полным доверием принят французскими интерпретаторами ее воспоминаний, но польский биограф вынужден отнестись к ним недоверчиво и с подозрением. Прежде всего потому, что одно отношение к фавориткам монархов было во Франции и другое – в Польше. Во Франции, в соответствии с многовековой традицией, фаворитка короля была общепризнанным политическим институтом. Любовница Людовика XV мадам Помпадур свергала правительства, принимала послов, отдавала приказания полководцам, вела переговоры с европейскими монархами. У ее преемницы, мадам Дюбарри, сидели в передних министры и епископы, а коронованные гости при версальском дворе считали своим долгом наносить ей визиты вежливости.

В Польше дело выглядело несколько иначе. Фаворитка монарха была его личной слабостью, стыдливо укрываемой от мира. Она не оказывала влияния на политическую жизнь и не выступала официально. К ее протекции охотно прибегали, но делали это скрытно, как пользуются протекцией доверенного лакея. Если ее и принимали в свете, то только как чью-нибудь официальную жену, интимные отношения ее с государем оставались по молчаливому уговору тайной. Даже известная пани Грабовская, многолетняя сожительница последнего польского короля Станислава-Августа, чьи дети от короля воспитывались в королевском дворце, хотя их происхождение всегда приписывали бедному генералу Грабовскому. Фавориток, не оберегаемых хотя бы видимостью легальности, повсюду считали обычными распутницами. Это была глубоко укоренившаяся традиция. Читатели моей книги «Племянник короля» помнят, как дерзко поступил со всемогущей мадам Дюбарри молодой князь Станислав Понятовский.

Поэтому мне кажется маловероятным, чтобы самые видные члены варшавского правительства и все правительство в целом могли официально заниматься наполеоновскими амурами. И вообще рассказ Валевской об этом непоследователен и кишит ошибками. Опирающийся на «Записки» прабабки, Орнано выставляет «сватами» Понятовского и Коллонтая, тогда как Массой, пользовавшийся «Воспоминаниями» Марии Валевской, поидает Юзефу Понятовскому в товарищи безыменного «пожилого, весьма почтенного и пользующегося большим авторитетом главу правительства», так что скорее уж Станислава Малаховского, чем Коллонтая. По-разному описывают Массой и Орнано ее разговор с членами правительства к вручение ей правительственного мемориала. Само содержание мемориала в обеих версиях идентично. Но и это не избавляет от сомнений. Потому что эта патетическая и вместе с тем беспомощная эпистола производит впечатление удивительно непольское. В авторстве ее скорее можно бы заподозрить экзальтированную и романтичную почитательницу французских философов мадам де Вобан, а не кого-то из варшавских министров. И еще одна трудно разрешимая загадка: Массон и Орнано согласно утверждают, что первое свидание с Наполеоном устроил князь Юзеф на специально ради этого устроенном балу, в своем дворце. Но печать и светская хроника того времени неопровержимо доказывают, что в январе 1807 года никакого бала у князя Юзефа не было. Так же выглядит дело со вручением первого письма. Из воспоминаний Констана и из содержания писем видно, что вручал их доверенный друг Наполеона, генерал Дюрок. Отношение императора к Понятовскому было тогда еще настолько холодным и официальным, что не могло быть и речи об использовании его для. такого рода поручений.

Еле продравшись сквозь эту гущу загадок и неточностей, теряешь последнее доверие к рассказу Валевской. В этой части своих «Воспоминаний» и «Записок» прекрасная камергерша немало насочиняла. Впечатляющая конструкция «народной драмы» рушится в прах. Исчезают Коллонтай, Понятовский, Малаховский и все правительства. На сцене остаются только две дамы – графиня де Вобан и пани Цихоцкая. Их участие в уговорах польской Данаи отдаться золотому дождю несомненно. Это подтверждают Массой и Орнано, польские и французские мемуаристы, подтверждает и Валевская, указывая в письме к матери на двух приятельниц как на главных виновниц своей капитуляции.

Кто был режиссером этих актрис первого плана, кто сверху управлял всей игрой, мы никогда не узнаем. Вероятнее всего не знала этого и сама Валевская. Но весьма возможно, что две дамы, близкие к Юзефу Понятовскому, взывая к чувству патриотизма упрямой подруги, внушали ей, что они действуют по поручению князя Юзефа и других высоких политических авторитетов. Возможно, что они выдумали для нее это заседание кабинета. Возможно даже, что подсунули ей анонимное, ad hoc[11] сочиненное письмо, представив его как правительственный мемориал и устно назвав лиц, якобы подписавших его. Может быть, позднее, уже после своей «капитуляции», Валевская разглядела фальшивую игру своих приятельниц и именно тогда написала матери: «Я не хочу их больше знать… они предали меня».

А еще позднее, спустя годы, когда она села за воспоминания, которые должны были в глазах второго мужа и сыновей оправдать ее роман с императором, она могла счесть фальшивую игру за действительность. Могла с таким же самым беллетристическим талантом, который унаследовал ее правнук, преображать мечтания и домыслы в реальных людей и в реальные факты.

Трудно иметь к ней из-за этого особые претензии. Она уступила Наполеону из эмоциональных соображений, с глубоким убеждением, что приносит жертву на алтарь отечества. И могла желать, чтобы ее близкие воспринимали эту жертву в наиболее пристойном и выгодном свете. Бояться опровержений ей не приходилось. Когда она диктовала свои воспоминания, знаменитых поляков, которых она избрала основными действующими лицами своей драмы, уже не было в живых.

IX

Массой и Орнано довольно подробно описывают два первых визита Валевской к Наполеону. У польского биографа мало возможности что-либо добавить или затеять полемику. Ему приходится полностью полагаться на пересказанный рассказ героини романа. Да и как же иначе! Только Валевская могла знать, что было тогда у нее с Наполеоном в императорских покоях, оберегаемых надежным Констаном.

Собственно рассказу предпосылается пролог. Массон изображает драматическое утро в варшавской квартире Валевских. Бедная Даная, смертельно утомленная длительными настояниями и уговорами, объявляет наконец о капитуляции: «Делайте со мной, что хотите». Дело улажено, добившиеся своего бегут к шефам за дальнейшими инструкциями. Мадам де Вобан для пущей верности запирает «малютку с» грустными глазами» на замок, чтобы та не передумала и не убежала.

До самого вечера Мария находится под замком. «Медленно текут часы, – растроганно пишет сентиментальный Массон, – а бедная женщина в муках ожидания смотрит то на стрелку часов, то на запертую и молчаливую дверь, через которую должен поступить приказ о ее казни…»

Дальнейшие события происходят, как в американском «костюмном» фильме: «В половине десятого кто-то стучит в дверь. На нее быстро надевают шляпу с длинной вуалью, набрасывают плащ и полуобморочную ведут на угол улицы, где ждет карета. Ее вталкивают туда. Человек в круглой шляпе и длинной накидке, придерживавший дверцу, поднимает подножку и садится рядом с нею. Они не произносят ни слова. Едут, останавливаются у потаенного входа в Замок, ее высаживают, ведут, поддерживая, к двери, которую кто-то уже нетерпеливо распахивает. И вот она наедине с Наполеоном. Она не видит его, плачет. Он у ее ног, старается разговаривать мягко, но в какой-то момент у него вырываются слова: „ваш старый муж“. Она вскрикивает, вскакивает, хочет бежать, ее душат рыдания. Эти слова являют ей вдруг весь ужас, всю заурядность, всю позорность поступка, который она должна совершить. Он стоит удивленный. Впервые встречается он с такой реакцией…»

Он очень добропорядочный человек, этот Фредерик Массой, и, вероятно, точно воспроизводит мелодраматический тон воспоминаний Валевской. Но хочется рвать и метать, когда узнаешь об этих событиях не по оригинальному рассказу Валевской, а из стилизованного пересказа старого наполеоноведа, который экзальтированность «Воспоминаний» еще больше усугубляет собственным старанием, ибо больше всего на свете любит своего императора, но вместе с тем искренне сочувствует «маленькой польской графине».

Опираясь на рассказ Валевской и на свои сведения о героине, Массой описывает душевное замешательство Наполеона во время первого свидания. Император не знает о моральном принуждении, которое оказали на его избранницу, поэтому не может понять ее поведения. Что это? Молодая женщина добровольно приходит на ночное свидание, а потом заливается слезами и пытается бежать? Утонченное кокетство или крайняя наивность? А может быть, разыгрывает комедию, чтобы усилить его желание? Нет, это молодое существо не может притворяться столь искусно. Мягко, но с силой он увлекает ее от двери, за которую она отчаянно цепляется. Усаживает в кресло и обо всем расспрашивает. Говорит он с нею ласково, стараясь не ранить каким-нибудь неосторожным словом, и тем не менее учиняет истинный допрос. Он вытягивает из нее информацию и неотвратимой логикой своих аргументов сокрушает ее угрызения. Добровольно ли предалась она тому, чье имя носит? Ах, это семья связала ее молодость и еле расцветшую красоту с дряхлой старостью! «И у Вас могли быть упреки совести!» – гневно восклицает он. Тогда она прибегает к религии: «Что связано на земле, может быть расторгнуто только на небе». Он смеется, она еще сильнее плачет.

В этих разговорах проходит половина ночи. Наполеона трогает и забавляет необычная ситуация. Он спрашивает у Валевской ее имя. С тех пор он будет называть ее Мари, своей сладостной Мари. В два часа ночи деликатный стук в дверь оповещает о конце свидания. На сей раз Даная спасена. Слезы спасли ее от позора. «Осуши слезы, моя сладкая трепетная голубка, и ступай отдыхать, – слышит она на прощание. – Не бойся больше орла, он не применит к тебе никакой иной силы, кроме страстной любви, а прежде всего он хочет завоевать твое сердце. Потом ты полюбишь его, он будет для тебя всем – понимаешь, всем!» (Интересно, кто же все-таки автор этого трогательного прощания: Наполеон, Валевская или старый, добрый Массой?) Император помогает Марии застегнуть плащ, провожает ее до двери и здесь, держась за дверную ручку и грозя, что не отопрет, заставляет ее обещать, что она приедет завтра.

Фильм продолжается. Ее отвозят домой с соблюдением все тех же предосторожностей. Мария засыпает счастливая. Ничего дурного не было. Император «пощадил» ее, он оказался добрый, предупредительный, чуткий. Опасения были пустыми. Но на следующий день ее будят рано. Новые признаки того, что история отнюдь не кончилась, что она только начинается. Услужливые приятельницы вручают ей новое письмо Наполеона и чудесную бриллиантовую брошь в виде букета. Генерал Дюрок приглашает ее на обед, где будет император. Доверительно информирует ее, что Наполеон хотел бы видеть ее с бриллиантовой брошью на груди. И вновь повторяется старое: настояния, уговоры, громкие слова о Польше и долге патриотки. Она еще раз уступает: соглашается идти на обед, но без бриллиантовой броши.

Во время обеда она переживает мучения. Она уверена, что все знают о вчерашнем происшествии. Каждый взгляд ранит ее и вызывает румянец стыда. Император испепеляет ее взглядом, он в гневе из-за того, что она явилась без броши. Генерал Дюрок пользуется случаем, чтобы напомнить об обещании прийти на новое свидание. В перерыве между обедом и вторым свиданием она пишет то письмо мужу, которое приводит в своей книге граф Орнано:

Дорогой Анастазий!

Прежде чем ты меня осудишь, постарайся понять, что ты так же повинен в моем решении.

Сколько раз пыталась я открыть тебе глаза, но ты умышленно или в ослеплении гордыней, а может быть, и патриотизмом не хотел увидеть опасности. Теперь уже поздно. Вчера вечером по настоянию достопочтенных членов нашего временного правительства я посетила императора. Их страстные аргументы сломили мою волю (видимо, весь мир поклялся погубить меня). И только чудом я вернулась ночью домой еще твоей женой. Сегодня мне нанесли величайшее оскорбление, которое может постигнуть женщину, во всяком случае женщину моего положения. Повторится ли чудо и сегодня вечером, когда я, послушная просьбе императора и приказу родины, снова поеду в Замок? Я столько плакала, что у меня уже не осталось слез ни для тебя, ни для Антося, которого я вверяю твоей опеке. Целую тебя на прощание. Считай меня отныне умершей, и да сжалится бог над моей душой.

Мария

Подлинное ли письмо? Если бы это знать! Во всей этой странной истории приводит в отчаяние именно то, что никогда ничего нельзя знать наверняка. Потомок Марии приводит его как подлинный документ. Но в исправленной французской версии романа то же самое письмо выглядит несколько иначе, и в нем уже нет речи о членах временного правительства.

Первым Вашим намерением, Анастазий, будет желание упрекнуть меня за мое поведение, когда Вы поймете, почему я Baм пишу. Но когда Вы прочитаете письмо, то обвините только себя. Я сделала все, чтобы открыть Вам глаза. Увы! Вы были ослеплены невыразимым тщеславием и, признаю это патриотизмом: Вы не хотели видеть опасности.

Минувшей ночью я несколько часов провела у… Ваши политические друзья скажут Вам, кто меня послал. Я ушла без обязательств, обещав вернуться сегодня вечером. Но не могу, так как слишком хорошо знаю, что произойдет!

Кто-то подумает, что я дезертирую, кто-то наверняка скажет это Вам. Прошу ответить им, что, кроме готовности принести себя в жертву родине, есть еще совесть и убеждения, и только они спасли меня от самоубийства.

Я столько плакала сегодня, что у меня нет слез, чтобы оплакать Вас и Антония. Но прошу верить мне, что при мысли о разлуке с вами обоими я невыразимо страдаю. Вы так далеко от меня, что я чувствую, как будто у меня что-то вырвали из сердца и из тела. Благослови господь вас обоих!

Ваша жена на всю жизнь

Мария.

Из измененного текста видно, что Мария готова была уклониться от второго свидания с Наполеоном. Из книги «Мария Валевская – польская супруга Наполеона» мы узнаем, что она пыталась даже бежать из Варшавы (отсюда в письме слова о дезертирстве), но ее перехватили.

Второе свидание в Замке начинается в гнетущей атмосфере. Император озабочен, хмур. Он встречает Марию почти невежливо: «Наконец-то вы пришли, а я уж и не ожидал вас увидеть». Он помогает ей снять плащ и шляпу, усаживает в кресло, после чего, стоя перед нею, строгим голосом требует оправданий. (В словах императора много места занимает та самая легендарная встреча в Блоне.)

«Зачем она приехала в Блоне? Почему старалась пробудить в нем чувство, которого сама не разделяла? Почему не приняла драгоценности? Что с ними сделала? Он связывал с этим подарком надежды на столько радостных минут, а она лишила его этого…»

В какой-то момент он ударяет себя по лбу и восклицает: «Вот она, настоящая полька. Вы укрепляете меня в мнении, которое у меня было о вашем народе!»

Мария, потрясенная этим восклицанием, этими его словами, шепчет: «Ах, сир, какое же это мнение?»

Тогда он разражается длинной тирадой: «Он считает поляков вспыльчивыми и легкомысленными. Всё делают спонтанно, ничего по плану. Энтузиазм горячий, шумный, минутный, но и тем не умеют ни управлять, ни сдерживать. И этот портрет – ее портрет. Разве она не помчалась в Блоне, как сумасшедшая, чтобы увидеть, как он проезжает мимо? Она покорила его сердце этим взглядом, таким мягким, этими словами, такими страстными, а потом исчезла. Тщетно он искал ее, а когда нашел, когда она наконец появилась… то была как лед. Но пусть она знает, что, когда он видит невозможность чего-то, стремится к этому с еще большим рвением и добивается своего… Сопротивление, оказываемое ему, оскорбляет его сердце…»

Постепенно он приходит в сильное возбуждение, гнев, не то настоящий, не то наигранный, ударяет ему в голову: «Я хочу! Ты хорошо слышишь это слово? Я хочу заставить тебя, чтобы ты полюбила меня. Я вернул к жизни имя твоей родины, она теперь существует благодаря мне. Я сделаю больше. Но знай, как эти часы, которые я держу в руке и которые разбиваю сейчас на твоих глазах, – имя ее сгинет вместе со всеми твоими надеждами, если ты доведешь меня до крайности, отталкивая мое сердце и отказывая мне в своем».

Она цепенеет от его ярости, теряет сознание. «Глаза его разили меня, цитирует дословно записки своей прабабки граф Орнано. – Мне казалось, что я вижу страшный сон, всей силой воли я хотела очнуться, но хищность его взгляда приковала меня. Я слышала стук его каблуков, бьющих в несчастные часы. Я вжалась в угол дивана… холодный пот струился по мне, я дрожала…»

«…бедная женщина падает на пол… – кончает эту сцену Массой. – А когда приходит в себя, она уже не принадлежит себе. Он рядом с нею и отирает слезы, которые капля за каплей текут из ее глаз».

Вот, значит, как все свершилось: с простого насилия начался один из знаменитейших романов истории! Так во всяком случае изображает дело Валевская. Не Массой же это придумал.

Польские биографы Валевской Гонсёровский и Васылевский тактично умолчали в своих книгах об этом щекотливом эпизоде, зато во Франции к нему обращаются часто. Три года назад по парижскому телевидению и на страницах популярного женского журнала «Мари-Клер» вели на эту тему любопытную дискуссию два известных историка-биографиста Андре Кастелло (автор известных биографических книг по наполеоновской эпохе «Жозефина» и «Бонапарт» и Ален Деко. Привожу наиболее существенные фрагменты этой беседы.

Начинает Андре Кастелло, явно симпатизирующий Валевской. Он определяет Наполеона, как «одного из величайщих людей всех времен», но его поступок с обморочной Марией считает «поведением, достойным скорее солдафона, чем монарха». Ален Деко старается оправдать поведение императора «его недостаточным умением вести себя с женщинами». Далее я привожу дословно:

Кастелло: Вы хотите сказать мне этим, что Наполеон никогда не умел разговаривать с женщинами иначе, нежели расспрашивая каждую, как рекрута, что всегда был с ними неловок и озабочен, что бессознательно и беспричинно становился с ними невежлив? Вы хотите сказать, что в молодости и в зрелый период имел мало возможности бывать в женском обществе, что не был воспитан женщинами и для женщин, что у иного человека это можно бы назвать стыдливостью и что именно это и привело к совершению постыдного и непристойного поступка?

Деко: Разумеется, в поисках оправдания поступка императора я мог бы привести все эти аргументы, потому что, конечно же, я отнюдь не одобряю того, что вы называете почти постыдным поступком.

Кастелло: Почти? Просто – постыдный поступок, да…

Деко: Я хотел бы объяснить причины… этого поведения, которое кажется мне исключительным в эротической жизни императора. Так вот, представим себе на минуту, что мы находимся в его положении: некая молодая полька, уже отнюдь не девица, а двадцатилетняя женщина и мать, в добавок насильно выданная замуж, буквально бросается ему на шею, прибегая чуть ли не к переодеванию, чтобы приблизиться к нему и поговорить с ним. Наполеон имел полное право верить, что Мария Валевская решилась отдаться ему. Он почти ничего не знает о довольно гнусном давлении, оказываемом на молодую графиню, чтобы она стала его любовницей. Ни князь Юзеф Понятовский, ни члены временного правительства не информировали его о настоящей осаде, которую им пришлось проводить, чтобы добиться своей цели: заставить Марию сдаться, дабы ради блага Польши – она согласилась лечь в постель к императору. Они скрывали от него роль сводни, сыгранную мадам Вобан. Император же видел только одно: молодую женщину, которая после периода некоторой сдержанности готова явиться на ночное свидание и соглашается стать его любовницей.

Кастелло: Сдержанность, говорите? А разве Мария не отказывалась читать письма, присылаемые ей Наполеоном? Разве она не отказывалась носить драгоценности, которые он ей преподнес?

Деко: А разве ему передали правдиво занятую ею позицию? На это нет никаких доказательств. Наполеон имел полное право считать поведение Марии Валевской проявлением кокетства, типичного для славянской женщины, которая бывает то огненной, то холодной, а в любви ее трудно превзойти в «танце сомнений» (de la valse hesitation).

Кастелло: Допускаю, что император был настолько ослеплен страстью, допускаю, что в результате прежних легких побед проявил такую наивность и такое непонимание натуры Марии, но разве все это оправдывает факт, что он использовал обморок – отнюдь не притворный, как это бывало у Жозефины, а настоящий обморок, – чтобы повести себя как дикарь? Неджентльменское поведение, вот самое мягкое, что можно об этом сказать. Кроме того, что еще меня коробит: патриотизм Марии был использован как противовес ее добродетельности. Император шантажировал Валевскую, чтобы принудить ее к свиданию, непрестанно выдвигая в качестве приманки аргумент – воссоздание польского государства, в то время как думал только о том, как заключить соглашение с Россией. Он же отлично знал, что это соглашение будет достигнуто ценой Варшавского Княжества.

Деко: Я также верю, что окружение графини Валевской использовало, если можно так выразиться, «польский» аргумент, чтобы преодолеть сопротивление Марии, однако Наполеон абсолютно не знал, что именно было предпринято, чтобы ускорить минуту, когда жена старого графа Валевского очутится в его объятиях.

Кастелло: Но он же был первый, кто воспользовался этим аргументом. Вы забываете о фразе в одном из писем Наполеона к Марии: «Ваша родина будет мне дороже, когда вы сжалитесь над моим бедным сердцем».

Деко: Когда Наполеон писал эти слова, он был вполне искренен, как бывает искренен каждый влюбленный. Он действительно хотел видеть Польшу глазами Марии, которой жаждал и которую, как ему казалось, любил. А клятвы и обещания в письмах… тут часто пожимаешь плечами, когда страсть уже погасла, воспоминания поблекли, а желания утолены.

Кастелло: Несомненно. И часто человеку бывает стыдно. Я хотел бы верить, что, когда император вспоминал о событиях той ночи в Варшаве, это не наполняло его особой гордостью.

Деко: Как бы то ни было, Мария – а дальнейшее ее поведение подтверждает это – никогда не корила императора этим насилием. Не будем более строгими, чем заинтересованное лицо, даже если некоторые, как вы, скажем, считают ее жертвой.

Такова была последняя публичная дискуссия о «деле Валевской». Я привел эту беседу не только как пример свободного и легкого отношения французов к самым щекотливым вопросам, но и для того, чтобы показать читателям, с каким удивительным доверием относятся современные французские историки к исповеди «польской фаворитки», опубликованной семьдесят лет назад Фредериком Массоном. Некоторые высказывания Валевской, взятые из ее воспоминаний, время от времени подвергаются мелким коррективам благодаря новым материалам, обнаруживаемым во французских архивах. Но первый и самый важный «польский этап» вот уже семьдесят лет без всяких изменений повторяется во всех книгах о Наполеоне. Рассеянные но журналам открытия и предостережения польских наполеоноведов не доходят до французских коллег. Наполеон по-прежнему встречается с Валевской в Блоке 1 января 1807 года, хотя польские историки считают это невозможным. Князь Юзеф Понятовский и другие члены временного правительства и далее предстают в неправдоподобной роли наполеоновских сводников. Сокрушительные рецензии Мариана Кукеля на книгу графа Орнано не привели к никаким изменениям в последующих изданиях этой книги. Не дошли до Парижа и семейно-бракоразводные открытия Мауерсбергера 1938 года. Жозеф Валензееле, автор отличного труда «La descendance naturelle de Napoleon I» – «Внебрачное потомство Наполеона I», изданного в 1964 году, пишет: «…Со времени связи Марии с императором (до смерти Анастазия Валевского в 1815 году) супруги фактически жили врозь, но не были ни разведены, ни официально разделены». А ведь Адам Мауерсбергер уже тридцать лет назад доказал, что в 1812 году брак Валевских был формально расторгнут решением двух варшавских трибуналов: духовного и гражданского.

Все это утверждает меня в том, что открытия польских ученых надо распространять как можно шире и говорить о них громче, в особенности сейчас, в связи с двухсотлетней годовщиной со дня рождения Наполеона, когда все сомнительные откровения Валевской будут вновь перепечатываться в сотнях новых изданий, посвященных Наполеону.

И подумать только, со сколькими видными учеными историками легко «расправляются» воспоминания одной прелестной блондинки.

X

«С того времени это уже любовные отношения, если можно так назвать то, что она стала каждый вечер приезжать в Замок и покорно отдаваться ласкам, за которые по-прежнему ожидала награды. Ведь она же не отдалась, или, скорее, не позволила себя взять, за такие мелочи, как учреждение временного правительства, организация польской армии или присоединение двух рот легкой кавалерии в гвардии императора французов. Единственная награда, которая могла бы ее удовлетворить, которая могла бы искупить ее грех в собственных глазах, это Польша, возрожденная как государство».

Эта цитата взята из очерка Массона «Мадам Валевская». Именно так характеризует историк сожительство Марии с Наполеоном в течение двух недель, после второго свидания и до отъезда императора из Варшавы. Приписка к очерку заставляет поверить, что автор передает нам в объективизированной форме отрывок из воспоминаний Марии, строго ужимая ее пространный рассказ.

Эта цитата наводит на размышления. Если бы не некоторые (к счастью, несомненные) исторические даты, можно было бы предполагать, что Наполеон ставил организацию польской армии и создание временного польского правительства в зависимость от окончательного улаживания своих интимных отношений с Валевской. Что касается кавалеристов, то нет даже никаких оснований считать, что было иначе, так как идея создания польской гвардейской части родилась только спустя несколько недель после драматического эпизода в Замке.

Но шутки в сторону. В рассказе Марии, переданном Массоном, действительно проступает тревожный тон. Кажется, что под влиянием истерического окружения и любовных домогательств Громовержца у патриотичной Данаи что-то забрезжило в хорошенькой головке. Или, что еще вероятнее, тон этот появился позднее, спустя несколько лет, когда она заканчивала и ретушировала свой идеализированный портрет, предназначенный для родных и потомков. Во всяком случае это краткое извлечение из спокойного и как-никак научного очерка Массона заставляет несколько иначе взглянуть на разухабистую беллетристику графа Орнано и позволяет с большей верой принимать утверждения этого автора, что фактуру своего биографического романа он черпал из «собственноручных записок» прабабки. До сих пор критики Орнано считали, что только буйное воображение правнука раздуло до невероятных размеров политическую роль Валевской. Очерк Массона заставляет предполагать, что значительную часть того, что у Орнано кажется неправдоподобным, выдумала сама Валевская.

Массона удивляет то, о чем упоминает также Юлиан Урсын Немцевич и Анетка Потоцкая, – что Мария могла заставить Наполеона вести долгие разговоры о Польше. Искушенный наполеоновед считает поведение императора в данном случае «странным и поразительным, потому что не было никогда человека менее склонного к политическим разговорам с женщинами». Но молодая полька покорила недоверчивого любовника бескорыстием и патриотизмом – «и он… поверял этому искреннему, невинному дитяти свои секреты, так как чувствовал, что обычные женские склонности по сути своей чужды ей».

Массой приводит несколько политических секретов, которые Наполеон раскрывал Марии во время вечерних разговоров в варшавском Замке. Но в них нет ничего интересного или такого уж секретного. Они точно повторяют те же самые формулировки, которыми император пользовался в официальных обращениях к полякам. Но один я должен здесь привести, так как он выставляет в особом свете главного интерпретатора воспоминаний Валевской.

«Можешь быть уверена (говорит Наполеон Марии), что обещание, которое я тебе дал, будет выполнено. Я уже принудил Россию выпустить из своих рук часть, которую она присвоила, а время сделает остальное…»

Возможно, французский читатель принимает эту информацию вполне безмятежно. Но польский-то читатель знает, что Наполеон не мог сказать подобное Валевской, так как в январе 1807 года была освобождена лишь та часть Речи Посполитой, которую захватила Пруссия. Даже если предположить, что у лица, которому диктовали воспоминания, был неразборчивый почерк и Массой слово Prusse (Пруссия) прочитал как Russie (Россия), то повторение этой ошибки в двадцати трех изданиях исторического труда выразительно говорит о том, что с рукописным наследием Валевской имели дело люди, совершенно неразбирающиеся в тогдашних польских реалиях. Ничего удивительного, что они так некритично доверяли всем утверждениям мемуаристки.

Помимо секретов, поверяемых императором Марии, Массой упоминает и о тайнах, которые император вытягивал из Марии. Требования Наполеона были куда приземлённее, а интересы – конкретнее и отчетливее.

«От этих великих мыслей, – меняя тему так, что это ошеломляет его собеседницу, – переходит (Наполеон) к салонным сплетням, разным скандальчикам и интимным анекдотцам, хочет, чтобы она рассказывала ему о личной жизни каждого, кого он встречал. А любопытство его ненасытно, он вникает в мельчайшие подробности. Такова его манера составлять мнение о господствующем классе страны, в которой он пребывает. Из этого собрания мелких фактов, запечатлевшихся в его памяти, которые он обожает, и так, что даже поражает своими познаниями в этой области слушающую его женщину, он делает выводы, а она замечает, что дала ему оружие против самой себя, и протестует, возмущается мнением, которое он изрекает, ссора кончается тем, что он пошлепывает ее по лицу и говорит: „Моя сладостная Мари достойна быть спартанкой и иметь родину“.

В том фрагменте очерка, который я привел в начале главы, поражает одна фраза. Массой дает понять, что Валевской очень важно было «искупить грех в собственных глазах». Мне кажется, что в этой фразе находится ключ всем загадкам, не дающим покоя биографам «польской супруги Наполеона». Как из рассказа Массона, так и из рассказа Орнано можно легко вычитать, что Мария считала свою «капитуляцию» перед императором тяжким грехом против веры и нравственности. Она не скрывала этого в разговорах с Наполеоном, признавалась в этом в письме к мужу и в «Записках», которые набросала после второго свидания с Наполеоном в Замке. Из ее французских заметок, цитированных в книге Орнано, точно крик отчаяния, выделяется одна фраза, написанная по-польски: ЭТО НЕ МОЯ ВИНА (ТО NIE МОЛА WINA). Чувство вины не оставляют Валевскую все последующие годы, оно навязывало ей необходимость постоянно реабилитировать себя в собственных и чужих глазах, определяло содержание ее воспоминаний, поэтому в воспоминаниях она допускала переделки и мистификацию.

Мне кажется, что Марии довольно часто напоминали об ее грехе, особенно в начале. Массой явно старается пренебречь реакцией большого света столицы на «падение» камергерши. «Ее приключение, – пишет он, – не содержало в себе ничего шокирующего для общества, в котором нравы восточной полигамии сочетались с элегантным скептицизмом, импортированным из Версаля… В те времена не было ни одного вельможного владыки, у которого помимо жены не было бы официальной великосветской любовницы и который не содержал в каком-нибудь из своих замков одну или несколько грузинских фавориток… Подобное поведение не только казалось польскому дворянству естественным, но и просто обязательным. Поскольку император прибыл в Варшаву на длительное время – ему также необходимо было обзавестись любовницей, и нужно было предоставить ему ту, которая больше всех понравилась…»

Не знаю, из каких источников черпал Массой информацию о варшавской жизни первых лет XIX века, но его обобщающая оценка польских нравов кажется мне несколько упрощенной. Во всяком случае в истории с Валевской она ничего не стоит.

Это правда, что в высших светских кругах Варшавы, как и в высших кругах всей тогдашней Европы, не особенно строго блюли нормы нравственности. Это правда, что первые недели свободы варшавский свет просто «с ума сходил» от своих французских освободителей. Это правда, что именно тогда сложили фривольную польско-французскую песенку:

Помнишь ли, ма шери,

Душку колонеля?…

Ах, ком же вудрэ

Быть в его постели!..

Но все это, вместе взятое, не исключает факта, что случай Валевской был случаем исключительным, выходящим за рамки всех принятых условностей – и как таковой должен был вызвать немалое потрясение в обществе.

Вы только представьте себе, как выглядела вся эта история для стороннего наблюдателя. Почти одновременно с великим императором французов, «спасителем Польши», появляется в столице молоденькая дама из-под Ловича. Красивая, слов нет, но, кроме этого, ничего особенного. В прошлые сезоны ее редко видели, поскольку престарелый муж «не любил бывать в свете». В обществе никто с нею особенно не считался. И вдруг извольте сенсация! На историческом балу именно эту провинциальную дурочку приглашает танцевать сам великий император. Назавтра во всех газетах появляются сообщения, что Наполеон протанцевал свой первый варшавский контрданс с супругой Анастазия Валевского, во всем городе говорят только об этом. Спустя несколько дней разрывается бомба! Молва разносит первые сплетни об интимных встречах в Замке. И вот на глазах варшавского света гадкий утенок преображается в королевского лебедя. Валевская становится центральной фигурой на всех балах и приемах. Император публично выказывает ей свою симпатию. К ней льнут французские генералы, польские сановники, немецкие герцоги. В довершение ко всему, старый муж, не зная или не желая знать ни о чем, покровительствует всей этой истории. Напрасно граф Орнано старается в своей книге спасти честь пана Анастазия и отправляет его на этот щекотливый период в Италию. Хорошо информированные польские мемуаристы решительно утверждают, что в январе 1807 года старый камергер пребывал в Варшаве и находился с женой в полном согласии. Об этом, между прочим, вспоминает Анна Накваская, которая в период первых светских триумфов Валевской часто наносила ей визиты и один из них запечатлела, изобразив такую пикантную картинку:

«Вспоминаю, как однажды, приехав к ней после обеда, я застала там баварского принца, двух помещиков из-под Ленчицы и несколько блистательных гвардейцев за круглым столом в салоне; муж этой первой красавицы беседовал в передней с двумя бородатыми евреями…»

Баварский принц, которого встретила мемуаристка у Валевской, принадлежал к числу наиболее пылких поклонников молодой Валевской. Людвиг Август Виттельсбах внешне был не очень привлекателен: глуховатый, заика, а варшавян он поражал прежде всего тем, что при любой возможности с величайшей готовностью целовал Наполеону руку. Но поскольку он представлял при императоре недавно созданный Рейнский союз, был отпрыском старой царствующей династии и со временем должен был унаследовать престол суверенного королевства, его принимали в Варшаве с величайшими почестями и считали одной из главных достопримечательностей исторического карнавала. Но все это вскоре кончилось именно по вине Валевской. Молодой немец без памяти влюбился в нашу русокудрую Марысю и принялся демонстрировать свою любовь настолько явно, что кто-то из окружения Наполеона вынужден был осторожно подсказать ему, чтобы он для своего вящего блага на какое-то время исчез из императорского поля зрения. Перепуганный принц, который, несмотря на все, куда больше был заинтересован в расположении протектора Рейнского союза, чем его фаворитки, быстро уложил вещички и тишком убрался из столицы дружественного государства.

Такого количества сенсаций из-за одной провинциальной «красоточки» Варшава еще никогда не переживала. Это уж было слишком, что могли выдержать нервы звезд тогдашнего столичного света: пани Анетки Потоцкой, Анны Накваской или Франтишки Трембецкой. Это явно чувствуется в их воспоминаниях. Сколько там неприязни и ехидства по адресу «нахалки», которая осмелилась увести у них из-под носа основную достопримечательность великолепнейшего варшавского карнавала. А ведь в воспоминаниях, написанных спустя годы, сохраняется только бледная тень прежних страстей и обид.

Можно представить, сколько убийственных взглядов, замаскированных гадостей и ядовитых шпилек приходилось сносить Валевской в начале своей карьеры императорской фаворитки.

Но обо всем этом нет ни малейшего упоминания ни в «Воспоминаниях», переданных Массоном, ни в «Записках», которыми пользовался Орнано.

Мемуаристка верна своим посылкам. Она стала любовницей Наполеона «по велению родины» и потому думает лишь об одном: старается как можно лучше выполнять обязанности политического посла при человеке, который должен спасти Польшу.

Орнано уделяет много места политической деятельности прабабки. Деятельность эта начинается с разговора с военным министром князем Юзефом Понятовским. Валевская добивается, чтобы тот подробно информировал ее о числе и размещении польских отрядов. Когда князь Юзеф противится разглашать военную тайну, она резко призывает его к порядку, напоминая, что именно он уполномочил ее быть посланником при Наполеоне. Сраженный этим аргументом, военный министр послушно сообщает все нужные ей сведения. Обстоятельно разобравшись в военном положении, Валевская произносит свое решение: поляки должны активно участвовать в наступлении, подготавливаемом Наполеоном. И приказывает князю «как можно скорее и любой ценой» сформировать несколько хорошо экипированных боевых отрядов. В конце разговора она раскрывает Понятовскому свои планы на будущее (цитирую дословно по книге Орнано): «Польша должна быть освобождена, князь! Раньше вы безустанно повторяли это, теперь это говорю я. Вот уже сорок восемь часов я не думаю ни о чем, только о том, как этой цели добиться. И я могу вам сказать больше: недавно царь предложил нам соглашение… Что ж, я не питаю к царю особой симпатии, но если Наполеон будет и дальше оттягивать, я поеду к царю, потому что Польша должна обрести свободу. Вы меня слышите? Она должна обрести свободу – и немедленно!»

Орнано пытается убедить нас, что это не художественный вымысел, а подлинный исторический разговор, точно воспроизведенный на основе «собственноручных записок» Валевской. Польскому биографу, для которого имя Понятовского не пустой звук, трудно во все это поверить.

Вскоре за всем этим мы узнаем о другом проявлении политической активности Валевской. Непосредственно перед отбытием Наполеона в армию он посылает свою фаворитку в Вену с тайной миссией (так во всяком случае утверждает граф Орнано). Необходимо расположить Австрию к восстановлению Польши. Мария для видимости едет со своей матерью. Прибыв в Вену, обе должны заняться пропагандой в пользу Наполеона среди знакомых поляков и австрийцев.

Что ж, могло быть и такое. Известно, что Наполеону в ту пору было очень важно добиться благожелательного нейтралитета Австрии. Послать в качестве политических эмиссаров двух польских дам известного дворянского рода было не так уж плохо придумано. Неизвестно только, удалось ли бы такую миссию сохранить в тайне: австрийская разведка в Варшаве тщательно собирала светские сплетни и должна была знать о романе Наполеона с Валевской. Но не стоит особенно этим заниматься, потому что дамам все равно не дали возможности выполнить их обязанности. Едва они прибыли в Вену, как Марии вручили через французское посольство письмо от Наполеона:

Эйлау, 9 февраля 1807 года

Моя сладостная подруга!

Читая это письмо, ты уже больше будешь знать о случившемся, чем я могу тебе сейчас сказать. Сражение длилось два дня, и мы остались на поле битвы победителями. Мое сердце с тобой; если бы от него зависело, ты была бы гражданкой свободного государства. Страдаешь ли ты, как и я, из-за нашей разлуки? Я имею право в это верить. Я так в этом уверен, что намерен просить тебя вернуться в Варшаву или в свое имение. Я не могу вынести такого громадного расстояния между нами. Люби меня, моя сладостная Мари, и верь твоему

Н.

И снова биограф озадаченно становится перед неразрешимой загадкой. Граф Орнано публикует в своей книге шестнадцать писем Наполеона к Валевской. Пять из парижского архива графов Колонна-Валевских (четыре первые письма связаны с началом романа, а письмо от 16 апреля 1814 года написано перед отъездом Наполеона на Эльбу). Эти письма признаны достоверными преопытнейшим Массоном, он опубликовал их как подлинные в своем очерке о Валевской. Но что же думать об остальных одиннадцати письмах, которых Массой не видел? Их оригиналы якобы покоятся в таинственном, недоступном для исследователя архиве замка Браншуар. Граф Орнано публикует их как подлинные документы, и многое говорит за то, что подлинные они и есть. Ведь не могла же переписка Наполеона с Марией ограничиваться только пятью письмами, опубликованными Массоном. Известно, что после смерти Валевской оставшиеся после нее бумаги поделили путем жеребьевки между ее сыновьями. Часть писем попала тогда в архив Валевских, другие могли очутиться в архивах Орнано. Но уже не раз установленная бесцеремонность, с которой правнук-биограф обращался с бумагами прабабки, заставляет относиться к этим документам с большей долей недоверия. Пока подлинность архивных документов не установят компетентные специалисты, об одиннадцати письмах Наполеона к Валевской можно повторить только то, что написал в рецензии на книгу Орнано Мариан Кукель: «Если они выдуманы – то это превосходная работа, если настоящие – то говорят о большой любви Наполеона и его действительной озабоченности будущим Польши».

Пока что сочтем письмо из Прейсиш-Эйлау подлинным и пойдем дальше по следу Валевской, проложенному ее правнуком.

Послушная требованию своего царственного любовника, Мария покидает Вену и возвращается в Польшу. Но не в Валевицы. После того, что произошло, она уже не может жить с мужем и его семьей. Она поселяется у матери в Кернозе. Но живет там недолго. Вскоре история постучит в дверь «посланницы народа», принуждая ее к новым политическим деяниям.

Однажды в Керзоне появляется старая приятельница Марии – Эмилия Цихоцкая. Она привозит с собой необычного гостя – генерала Юзефа Зайончека, одного из трех дивизионных командиров нового польского войска. Зайончек ищет у императорской фаворитки протекции. Он хочет послать часть своей дивизии на театр военных действий в помощь императору, но этому противится военный министр Понятовский. Пылкий генерал осыпает Марию комплиментами и буквально смешивает с грязью князя Юзефа, после чего излагает свое конкретное предложение, Наполеон должен в ближайшее время оставить неудобную квартиру в Остероде и на длительное время перебраться в замок Финкенштейн (ныне Каменец Суский), там можно будет его навещать. И вот Зайончек предлагает, чтобы Валевская поехала в Финкенштейн и поддержала его проект перед императором. Мария вначале колеблется. Она очень хотела бы помочь Зайончеку в его патриотических планах, но не хочет докучать любовнику. Конец ее колебаниям кладет неожиданный приезд брата-офицера. Лончиньский так рьяно поддерживает Зайончека, что Мария на минуту задумывается, уж не является ли вся эта история интригой с целью заманить ее в штаб-квартиру Наполеона. В конце концов она все же решается на поездку.

Чудесная работа – ничего не скажешь! Ничто в этом биографическом эпизоде не упущено. Надлежащим образом выпячена патриотическая миссия Марии, подчеркнута сила ее политического влияния, достаточно убедительно оправдана необходимость поездки в главную квартиру любовника. Орнано утверждает, что сведения о визите Зайончека он почерпнул из «интимных записок» прабабушки, но мы опять-таки имеем дело с характерным для этой биографии «смешением субстанций». Описание встречи Валевской с Зайончеком, занимающее в книге Орнано целых три страницы, кажется столь же невероятным, как описание предыдущей встречи с Понятовским. Зато сама основа события кажется правдивой. Ведь известно, как яростно дрались между собой три польских дивизионных командира; известно, что старые заслуженные генералы Зайончек и Домбровский делали все, чтобы вырваться из-под власти молодого и менее опытного «князя-министра». Сохранилось письмо этого периода от Зайончека к Понятовскому, начинающееся словами: «Господин Военный министр! Я устал от переписки с Вами. Тон Ваших писем мне не нравится; было бы умнее вообще не переписываться…» Так что Зайончек мог искать поддержки против Понятовского и у Валевской. Более того, соглашение генерала-склочника с Валевской и ее братом подполковником Бенедиктом Юзефом Лончиньским могло быть прологом серьезной политической интриги, которая разыгралась спустя некоторое время в главной императорской квартире в Финкенштейне.

XI

Наполеон перенес свою главную квартиру в Финкенштейн в начале апреля 1807 года, пани Валевская появилась там спустя две или три недели.

«Известия из главной квартиры поступали… очень часто, – вспоминает варшавская мемуаристка Анна Потоцкая (урожденная Тышкевич). – Неприятель отступил, чтобы сосредоточить свои силы. Император, уверенный в победе, не тревожился этим и, казалось, ожидал наступления. Поскольку погода была еще неблагоприятная и Наполеон не знал, чем ему заняться, он послал за Валевской. Брат прекрасной дамы, неожиданно произведенный из поручиков в полковники, взялся тайно доставить ее в штаб-квартиру… Почти тут же стало известно, что ночью прибыла карета с тщательно задернутыми занавесками, об остальном нетрудно было догадаться. Только место, где высадилась путешественница, осталось неизвестным…»

Из приведенного отрывка видно, что не коварство Зайончека, не военно-политическая миссия (как утверждает на основании «Записок» граф Орнано), а призыв тоскующего любовника был причиной приезда Валевской в Финкенштейн. Пани Анетка черпает свою информацию из достоверного источника, от ближайшей подруги Марии – Цихоцкой или Соболевской. Сведения эти находят подтверждение в записках Констана и у некоторых других мемуаристов. Но все это, вместе взятое, еще не опровергает версии Орнано. Посторонние лица могли и не знать о визите генерала Зайончека в Кернозю.

Рассказ Потоцкой довольно ехиден, особенно там, где дело касается брата героини. Следует выяснить, о котором из двух братьев Марии в данном случае идет речь. Большинство биографов настаивает на том, что фаворитку отвозил к императору Теодор Лончиньский. Но это утверждение, порожденное биографической путаницей, о которой я писал в предыдущих главах, ошибочно. В 1807 году младший из братьев Лончиньских еще не принимал активного участия в карьере сестры. Оставив в чине лейтенанта прусскую армию, Теодор надолго порвал с военным ремеслом и абсолютно отошел от жизни на людях; поселился в деревне и хозяйствовал себе спокойно в Черневе, родовом имении, доставшемся ему в наследство. Гораздо теснее был связан в это время с судьбой Марии ее старший брат, Бенедикт Юзеф, владелец Кернози, высший офицер польского войска, состоявший как раз в это время при французском генеральном штабе. Не подлежит сомнению, что именно он сопровождал сестру в поездке в штаб-квартиру. Из того, что зафиксировали некоторые мемуаристы, следует, что этот бравый офицер-легионер в морально-этических вопросах отнюдь не был Катоном. Вернувшись из Италии, он бывал довольно частым гостем во дворце князя Юзефа Понятовского, где самозабвенно играл в фараон и кутил с тогдашней компанией князя. Там-то он и завязал близкое знакомство с двумя почтенными дамами: графиней де Вобан и Эмилией Цихоцкой. Помимо разных мелких грешков, присущих большинству дворянской молодежи, «травмированной» прусской оккупацией, Бенедикту Юзефу приписывают немалое участие в том, чтобы склонить сестру к роману с Наполеоном. Но я не считаю, чтобы заслуженный офицер действовал в данном случае из низменных побуждений. Будучи экс-легионером, он, конечно же, разделял культ Бонапарта; будучи Лончиньским, он выступал как пламенный патриот, а поскольку натура не отказывала ему в честолюбии, то он мог связывать с любовью императора к сестре некие далеко идущие политические планы. Я не удивился бы, если это именно он был автором и главным вдохновителем идеи о «патриотическо-исторической роли» Марии.

Злоязычная пани Анетка преувеличивает, утверждая, что брат Валевской «был неожиданно произведен из поручиков… в полковники». В архивах французского военного министерства сохранилось личное дело генерала Бенедикта Юзефа Лончиньского, оно подробно отражает его очередные повышения по службе и присваиваемые ему воинские звания: 1792 подпоручик, 1794 – поручик, 1797 – поручик Итальянского легиона, 1798 капитан, XII.1806 – командир полка в новом войске польском, 5.II.1807 майор, 6.III.1807 – «адъютант-полковник» при штабе Бертье, 1.IX.1807 командир 3-го полка уланов, 27.11.1812 – бригадный генерал. Из этого дела видно, что военная карьера старшего брата Марии шла, в общем, нормально. Правда, после прихода французов темп его продвижения явно ускорился, но следует помнить, что это был период формирования нового польского войска, когда опытные офицеры с военным образованием и боевым прошлым ценились на вес золота. Некоторое сомнение вызывает, правда, последнее производство, связанное со службой при французском штабе. Тут действительно можно усмотреть протекцию Валевской. И в этом не было бы ничего удивительного. Если уж глава рода Лончиньских действительно хотел быть политическим наставником императорской фаворитки, то значительно легче было играть эту роль с вершин штаба Бертье, чем в положении польского строевого офицера. Так что он мог настоять, чтобы сестра проложила ему дорогу к главному алтарю.

Во французских архивных документах, связанных с пребыванием Наполеона в Финкенштейне, имя старшего брата Валевской фигурирует дважды, Впервые он упоминается 28 апреля 1807 года. В этот день шеф генерального штаба, маршал Александр Бертье, вручил императору письмо, в котором поддерживал прошение полковника Лончиньского о награждении его орденом Почетного легиона. На полях документа сохранилась собственноручная пометка императора: «A guelle bataille s'est-il trouve?» (В каком сражении участвовал?) Из этого видно, что в служебных делах Наполеон не признавал никаких личных одолжений.

Но тут дело было чистое. Для того, чтобы развеять сомнения императора, претендент на орден приложил письменное свидетельство офицеров 3-го батальона Первого польского легиона. Былые товарищи подтверждали его участие во внушительном числе итальянских сражений, подчеркивая мужество и другие качества, отличающие хорошего офицера. Короче говоря, брат фаворитки имел полное право претендовать на орден Почетного легиона и получил бы его без того, чтобы прибегать к чьей-либо протекции.

К сожалению, активность честолюбивого офицера не ограничивалась стараниями получить заслуженное отличие. Дальнейшие его действия в стенах главной квартиры имели уже более противоречивый характер и выходили за пределы лично служебных дел. Из сохранившихся документов видно, что полковник Бенедикт Юзеф Лончиньский сыграл одну из главных ролей в двусмысленной и неприятной интриге, имеющей целью произвести перемены в руководстве польскими вооруженными силами.

Атмосфера Финкенштейна весьма способствовала политическим интригам. Весной 1807 года этот маленький мазурский городок преобразился в столицу могущественной империи. Резиденция прусских юнкеров фон Финкенштейн на десять недель стала диспозиционным центром власти для половины Европы. Ежедневно отсюда высылали десятки курьеров с письмами к королям и императорам. Наполеон, играя в «очко» со своими маршалами, решал судьбы народов. В прежней бальной зале принимали экзотические посольства из Турции и Персии, а по вечерам смотрели представления, устраиваемые корифеями французского театра. В комнатах, прилегающих к императорским апартаментам, ожидали аудиенции высокие сановники из Парижа и союзных столиц. В передних гудела разноязыковая толпа политических актеров рангом поменьше. В Финкенштейне определяли границы новой Европы, добивались должностей в еще не существующих государствах, заключали конъюнктурные союзы и плели сложные интриги, искали протекции и взаимно чернили друг друга.

В главной квартире победоносного императора французов решались и важнейшие воинские и государственные проблемы возрожденной Польши. Много внимания уделяли распрям трех польских дивизионных начальников: Домбровского, Зайончека и Понятовского, претендующих на должность главнокомандующего. Этот конфликт, начавшийся с момента назначения Понятовского военным министром, набухал, как нарыв, и требовал радикального вмешательства. Больше всего интересовались этим бывшие легионеры, которых в Финкенштейне было тогда много. Ими верховодил предприимчивый и вхожий во французские штабные круги генерал Александр Рожнецкий. Легионеры не могли простить Понятовскому его несправедливого, как они считали, возвышения за счет их любимого вождя генерала Яна Генрика Домбровского. Ситуация обострилась после битвы под Тчевом, где Домбровский был тяжело ранен в ногу, что вынудило его на некоторое время уйти с действительной службы. Было сочтено это самым подходящим моментом, чтобы передать в его руки руководство военным ведомством, которое полагалось ему за заслуги и по праву старшинства, но не требовало полной физической активности. Самым рьяным заводилой в этом конфликте был приезжавший из Нейденбурга в Финкенштейн генерал Юзеф Зайончек. Он хоть и не очень жаловал Домбровского, но поддерживал его против Понятовского, которого стихийно ненавидел еще со времен восстания Костюшки.

Вероятно, уже во время визита в Кернозю Зайончеку удалось привлечь для борьбы с Понятовским экс-легионера Бенедикта Юзефа Лончиньского и его патриотку-сестру, с детства воспитанную в преклонении перед создателем легионов Генриком Домбровским. Если действительно было так, то по приезде в Фннкенштейн, когда возобновились вечерние беседы фаворитки с императором, во время которых они поверяли друг другу разные политические «секреты», Мария наверняка не преминула передать Наполеону внушенные ей соображения относительно Понятовского и Домбровского. Не исключено, что именно Валевская послужила причиной того, что 29 апреля 1807 года Наполеон написал в письме Талейрану:

«Поляки вовсе не хотят Понятовского. Было бы хорошо, если бы можно было военное министерство отдать Домбровскому, а Понятовского направить в армию».

Спустя несколько дней по приказу императора в штаб-квартире появился восторженно встреченный бывшими подчиненными сам генерал Домбровский. О дальнейшем ходе интриги мы узнаем из интересного письма, направленного князю Понятовскому 5 мая 1807 года. Автором его был не кто иной как брат Валевской, «адъютант-комендант» Лончиньский.

Вчера я был призван к герцогу Мюрату, который приказал мне написать вашей светлости, сообщив мне следующее: генерал Домбровский три дня находился в штаб-квартире и имел аудиенцию у императора, во время которой император велел ему задержаться на несколько дней в главной квартире, а в тот же самый день, призвав герцога Мюрата, сказал ему: «Я слышал, что князь Понятовский желает командовать линейными войсками, пусть сейчас же попросит об этом, и я немедленно… дам утверждение». Затем герцог Мюрат сообщил мне, чтобы я написал вашей светлости, донеся об этом, и добавил, что император настроен вручить Домбровскому военное министерство, так как сам видел его ногу, которая столь скоро не позволит ему нести службу в седле… Приезжайте, князь, как можно быстрее в Финкенштейн, не для чего иного, а только лично просить императора о командовании корпусом, а я уверен, что Вы будете удовлетворены, ибо перемене, которая имеет наступить, все, коим дана честь состоять в дружбе с вашей светлостью, будут радоваться. Именно это нам и потребно, си мое время убедить каждого в талантах, смелости и devouement pour sa patrie (преданности отчизне) вашей светлости. Не мешкайте с приездом…

Если принять во внимание цель письма и покровительственный тон, с каким штабной адъютант обращается к военному министру, трудно посчитать Бенедикта Юзефа Лончиньского ловким дипломатом и очень уж тактичным человеком. Князь Понятовский не стал пускаться в переписку с бывшим собутыльником. Он обратился прямо к Мюрату.

В пространном письме к маршалу огорченный военный министр разоблачал коварную игру противников и объяснял свои истинные намерения. Он напоминал, что не добивался исполняемой им должности, а принял ее по желанию и настоянию Мюрата. Сам он министерство оставлять не намерен, но готов в любой момент от него отказаться, поелику «не был бы достаточно счастлив, не заслужив одобрения его императорского величества», но предостерегал перед пагубными последствиями, которые могли бы возникнуть для вновь формируемого польского войска «от столь неожиданной и ничем не оправданной смены главного командования». Одновременно он со всей решительностью заявлял, что не примет никакого командования, которое может поставить его в зависимость от людей, бывших доселе его подчиненными, так как ведает, что они прибегли бы «ко всем возможным притеснениям, желая отомстить ему за усилия, кои он употреблял, дабы держать их в строгой форме и субординации».

Протест Понятовского должен был вызвать немалое замешательство в штаб-квартире. Мюрат, доброжелательно настроенный к князю, как только понял, что его ввели в заблуждение, тут же изменил фронт и поспешно отказался от прежних шагов. В сердечном письме от 11 мая он заверил Понятовского в своей неизменной дружбе и благожелательности императора. Он призывал князя остаться на посту военного министра, «на который его призвало доверие соотечественников и где он, несомненно, будет и далее заслуживать доверие его императорского величества». Одновременно маршал без всяких церемоний раскрывал виновников интриги. «Несколько польских офицеров, а среди них генерал Рожнецкий и полковник Лончиньский… заявили мне, якобы Вы желали бы оставить военное министерство и перейти на службу в армию», – писал он князю, полностью опровергая тем самым положение вещей, представленное в письме Бенедикта Юзефа.

Таким вот образом интрига против Понятовского в несколько дней разлетелась окончательно. Князь-министр, падение которого, казалось бы, уже было утверждено, вышел из всей этой истории, еще более укрепив свои позиции, компрометация его врагов была полная.

Понесли ли наказание замешанные в интригу офицеры! Явных доказательств тому нет, но надо полагать, что какие-то последствия были. Спустя некоторое время, вероятно именно в связи с этим делом, полковник Лончиньский покинул штаб Бертье и вернулся в регулярные войска. 1 сентября его назначили командовать свежесформированным 3 полком уланов. Благодаря новому назначению Бенедикт Юзеф очутился в дивизии генерала Зайончека, что вряд ли было результатом простого стечения обстоятельств.

Все это, вместе взятое, весьма странно. Французские биографы упорно подчеркивают якобы решающее участие Понятовского в свидании Валевской с Наполеоном; сама Валевская дает понять, что Понятовский назначил ее «своим политическим посланником» при императоре, а тем временем единственная серьезная политическая интрига, в которой можно бы усматривать участие фаворитки, была направлена именно на свержение Понятовского. Как после этого биограф может разрешить такие противоречия?

XII

Совместное пребывание в Финкенштейне придало новый тон отношениям Валевской с императором. Это уже не были тайные, торопливые свидания в королевском Замке в Варшаве, прерываемые бурными взрывами Наполеона, орошаемые слезами Марии. В мазурской штаб-квартире, в тиши двух смежных комнат, в отдалении от остального мира, бурный варшавский роман приобретает черты супружеской респектабельности.

«Император приказал приготовить помещение рядом с его покоями, вспоминает камердинер Констан. – Мадам В. поселилась там и уже не покидала замка в Финкенштейне, тем более, что ее старый муж, оскорбленный в своем достоинстве и в своих чувствах, не хотел принять под свой кров женщину, которая его оставила. Все три недели пребывания императора в Финкенштейне жила с ним мадам В…Все это время она проявляла самую возвышенную и бескорыстную привязанность к императору. Наполеон как будто, со своей стороны, понимал эту ангельскую женщину; ее поведение, полное доброты и самоотверженности, оставило во мне неизгладимое воспоминание. Обедали они обычно вдвоем, так что я был свидетелем их бесед – живого и возбужденного разговора императора и нежного и меланхоличного мадам В…В отсутствие Наполеона мадам В. проводила время в одиночестве, читая или же наблюдая из-за занавесок за парадами и военными учениями, проводимыми императором. Такой же, как поведение, была и ее жизнь, размеренная и всегда одинаковая…»

Правнук и биограф Валевской, граф Орнано, совершая перед войной путешествие по следам прабабки, заглянул и в Финкенштейн. Замок, где находилась некогда штаб-квартира Наполеона, стоял тогда еще целый и принадлежал юнкерскому роду графов фон Дона. Французскому гостю показали «наполеоновские покои» со старой обстановкой, сохранившиеся со времен исторического романа. Сильное впечатление произвела на правнука спальня императора. Там стояло большое супружеское ложе с балдахином и занавесями из пурпурного шелка, а рядом с ним полевая кровать – одна из тех, которые Наполеон возил с собой повсюду и на которых охотней всего спал. Внимание Орнано обратили на дырку в занавеси над супружеским ложем. Согласно легенде, поддерживаемой владельцами замка, пани Валевская, уезжая из Финкенштейна, вырезала кусочек пурпурного шелка на память о ночах, проведенных в спальне императора.

Спустя сорок лет после поездки графа Орнано, когда и я двинулся по следам наполеоновского романа, мне уже не предоставили столь богатой пищи для воображения. Прусский Финкенштейн успел превратиться в польский Каменец Суский, а бомбежки превратили родовое гнездо графов фон Дона в угрюмые, обгоревшие руины. Мало кто уже помнил, что полтора века назад здесь находилась ставка французского «бога войны». Последняя война, развязанная сородичами бывших владельцев замка, стерла следы всех предыдущих войн. Местные жители в утешение сообщили мне, что замок объявлен историческим памятником и вскоре начнется его восстановление, но моего положения биографа «польской супруги Наполеона» это никак не облегчало.

И все же я не уезжал из Каменца Суского разочарованным или удрученным. Тот предвечерний час, который я провел, бродя среди развалин замка, я отнюдь не считаю потерянным. Так как разглядывать там было мало что, все это время я размышлял о Валевской. Но иначе, чем я думаю обычно о героях моих биографических повестей. Я не ломал голову над сопоставлением дат и фактов, которые в этой запутанной биографии все равно не удастся согласовать; не пытался разгадывать загадки и ребусы прошлого, которые все равно не будут разгаданы. Я поддался магии окружающих меня исторических стен и просто думал о молодой женщине, которая апрельской ночью 1807 года приехала в главную квартиру Наполеона.

Поездка в Финкенштейн была со стороны Марии актом большой смелости. Она же знала, чем рискует. В Варшаве вся история еще укладывалась в рамки приличий. Был муж, были кузины и подруги, были те или иные ширмы. Там все еще можно было повернуть вспять, от всего еще можно было отречься. Скандалезные любовные похождения случались с самыми высокопоставленными светскими дамами. После них прибегали к карантину, уезжая на два-три месяца в деревню, и все быстро забывалось. Но здесь возврата уже не было. Это означало разрыв с мужем, отказ от сына, прощание со всей прошлой жизнью.

Валевская как будто выговорила у Наполеона, что никто не узнает о ее пребывании в Финкенштейне. Император делал что мог, лишь бы исполнить ее желание. Спальня любовников и примыкающая к ней комната фаворитки были отделены от остального замка глухой стеной.

Пани Потоцкая, которая, я уже говорил, черпала свою информацию от ближайшей поверенной Марии, так что может считаться надежным свидетелем, приводит в своих воспоминаниях следующую деталь. Военный министр, маршал Александр Бертье, имеющий доступ к императору в любое время дня и ночи, как-то утром застал любовников за общим завтраком. Валевская успела юркнуть в соседнюю комнату, но компрометирующее доказательство в виде второго столового прибора осталось. Бертье, видя на подносе две чаши, позволил себе многозначительно улыбнуться. Наполеон за это так цыкнул на него, что, как пишет мемуаристка, тот «сразу же перешел к важному делу, которое его привело к императору, зарекшись на будущее злоупотреблять правом являться без предупреждения».

Несмотря на все старания Наполеона, сохранить тайну было явно нелегко. В главной квартире на каждом шагу встречались поляки. Почти ежедневно приезжал кто-нибудь из варшавского высшего света. Под окнами замка муштровали своих солдат офицеры только что сформированного гвардейского кавалерийского полка. Постоянно находились в Финкенштейне Юзеф Выбицкин, Александр Сапега, Винцентий Красиньский, Александр Рожнецкий. Часто приезжал Юзеф Зайончек и Станислав Костка-Потоцкий. Все они знали Валевскую лично, некоторые, например Ян Леон Ипполит Козетульский, давний сосед по Ловичу, и дружившие с Лончиньскими братья Томаш и Франтишек Лубеньские, относились к кругу ее близких знакомых. Кроме того, в Финкенштейне нес свою службу посвященный во все Бенедикт Юзеф Лончиньский, который охотно встречался с варшавскими друзьями.

Чтобы укрыться от людского любопытства, Марии приходилось прибегать к самым строгим ограничениям. Все три недели она ни разу не переступила порог своей добровольной тюрьмы. К окнам подходила, только тогда, когда были опущены жалюзи. Единственными лицами, которые видели ее, кроме императора, были обслуживающий ее камердинер Констан и мамелюк Рустан. «Она было обречена, – пишет Массой, – на жизнь, полную скуки… жила отшельницей, зависимой от воли и приказаний господина, без всякого общества, без всяких развлечений…». Но как из рассказа Массона, так и из свидетельств польских мемуаристов явствует, что это с виду беспросветное пребывание вовсе не было для Валевской тягостным. Случаются такие парадоксы, особенно в женских биографиях.

Причины приезда Марии в Финкенштейн по-разному Освещаются осведомленными лицами. Констан, Потоцкая и пользующиеся их показаниями биографы полагают, что Наполеон призвал ее к себе специальным письмом (склонный к поэтическим взлетам, Станислав Васылевский пишет даже о «золотистом гонце», который доставил из штаб-квартиры «призывную мольбу»); семейный биограф Орнано уверяет, что она поехала с политической миссией, поддавшись уговорам генерала Зайончека и брата, и только потом уже император уговорил ее остаться; Массон, главный комментатор воспоминаний Марии, кратко говорит, что она «должна была поехать», а это можно толковать по-разному, допуская и возможность, что еще раз был повторен «патриотический шантаж», пущенный в ход до этого в Варшаве. Но никто не пытается утверждать, что Валевская поехала в Финкенштейн потому, что была влюблена в Наполеона. Тогда она еще не была влюблена, это признает даже обожающий императора Массон.

Но приехав, она очутилась в необычной ситуации. Завеса тайны полностью оградила ее от внешнего мира, обрекая одновременно на интимное общение, на постоянное нахождение один на один с человеком гениальным, властным, необычайно впечатляющим и… в полном расцвете мужских сил. («Здоровье мое еще никогда не было таким хорошим… – писал в этот период Наполеон брату Жозефу. – Я стал лучшим любовником, чем раньше».) Марии был 21 год, и она, по сути дела, еще не знала любви. Потому что если и имел место тот девический предсвадебный роман, то хрупкое воспоминание о нем наверняка уже стерлось во время трехлетнего супружества с семидесятилетним камергером. В Варшаве Марию оберегал от любви к Наполеону шок, который она пережила в ту минуту, когда обожаемый освободитель превратился вдруг в настойчивого домогателя. Но в условиях Финкенштейна, в одиночестве и монотонии супружеского симбиоза, столь отличного от того, что имело место в Валевицах, она не могла долго оставаться пассивной к стихийному чувству любовника и вынуждена была в конце концов на это чувство ответить. Тот факт, что любовник был одновременно человеком, от которого зависело будущее ее родины, перестал мешать любви, он стал интегральным элементом. Это, вероятно, еще не была большая настоящая любовь, о которой мечтала до свадьбы юная Мария Лончиньская и которую пани Валевская познает только на склоне жизни, но измерять любовь вообще очень трудно. Во всяком случае известно, что Мария подарила Наполеону в память о пребывании в Финкенштейне кольцо с надписью: «Если перестанешь меня любить, не забудь, что я тебя люблю».

Для Наполеона мазурская идиллия также должна была стать необычайным событием. То, что в Варшаве императору могло казаться только мимолетной страстью, в Финкенштейне приобрело черты прочной связи и стало, как пишет Массон, «чисто сердечными отношениями».

Почти все биографы Наполеона подчеркивают, что роман с Валевской в его биографии является совершенно исключительным явлением. Польская фаворитка очаровала его и привязала к себе не только внешностью, но и – может быть, даже более того – своими внутренними качествами. И в мазурском уединении, за трехнедельное пребывание один на один император мог лучше оценить эти достоинства.

Анетка Потоцкая, основываясь на своей интимной информации, пространно рассуждает на тему, – часто потом используемую биографами, – «эпизода с шалями». Шали были как будто роскошные и даже весьма дорогие, прислал их в Финкенштейн в подарок императрице Жозефине персидский шах. Император пытался вручить чудесные шали Валевской. Но она не согласилась принять их, так же, как и драгоценности в Варшаве. Она не хотела ни шалей, ни бриллиантов. – «она хотела только Польши».

Наполеона восхищали в Марии такие проявления бескорыстия и благородства чувств. Великий человек, высказавший вслух столько изящных и метких замечаний о женщинах, в личной жизни не был с ними счастлив. Жозефина, которую он действительно любил, отравляла ему жизнь постоянными изменами и безумным мотовством; сестры, вечно жаждущие богатства и почестей, безжалостно эксплуатировали его. Любовных приключений он пережил немного. Это были преимущественно чисто эротические, мимолетные связи с молодыми лектрисами, актрисами, женами младших офицеров, которых подсовывали ему зять Мюрат или другие сановные сводники. За каждую такую связь приходилось так или иначе платить. Валевская была первой женщиной, которая не требовала взамен никаких материальных благ. А это была молодая, красивая, умная и полная обаяния женщина, нежная любовница и идеальная подруга жизни, с которой он находил покой после трудов по управлению Европой. И это была настоящая дама, принадлежащая к старому аристократическому роду, что для императора, вознесенного революцией, было немаловажно. «Она ангел, – писал он из Финкенштейна брату Люсьену. – Можно сказать, что душа ее столь же прекрасна, как и ее черты». А камердинер Констан, непосредственный свидетель и наблюдатель мазурской идиллии, вспоминает спустя несколько лет: «Ее характер восхищал императора, и он с каждым днем все больше привязывался к ней».

Массон приводит из «Воспоминаний» Валевской трогательную сцену расставания любовников. Мария покидает Финкенштейн разочарованная и скорбная из-за того, что император все еще не вернул независимости Польше. Несмотря на страстные настояния Наполеона, она не хочет обещать, что приедет к нему в Париж. «Она сказала, что уедет в глухую деревню, чтобы в трауре и среди молитв ожидать исполнения обещания, которого он не сдержал». Тогда он начинает ее умолять: «Я знаю, что ты можешь без меня… но ты добрая, сладостная, у тебя такое благородное, такое чистое сердце. Неужели ты лишишь меня минут счастья, ежедневно испытываемых с тобой? Только ты можешь мне их дать, хотя меня считают счастливейшим человеком на земле…» Император произносит эти слова с такой грустной улыбкой, что фаворитка, «охваченная странным чувством жалости к этому владыке мира», обещает приехать в Париж.

Граф Орнано приводит в своей книге два письма Наполеона, посланные Марии Валевской вскоре после ее отъезда из Финкенштейна. Император сообщает в них о взятии Гданьска и боевых подвигах польской дивизии. Одновременно он заверяет любовницу в своих чувствах: «Всем сердцем я призываю близящийся день нашего соединения, когда мы снова сможем жить друг для друга». К сожалению, подлинность обоих этих документов остается под вопросом. Но в это же самое время из Финкенштейна было отправлено третье любовное письмо, достоверность которого оспаривать уже нельзя, так как оно приводится в официальных собраниях, неоднократно проверенных историками. В этом письме император успокаивает ревнивую жену. 10 мая 1807 года, то есть спустя несколько дней после разлуки с Марией, он пишет Жозефине:

…Я люблю только мою маленькую Жозефину, хорошую, надутую и капризную, которая даже ссориться умеет с обаянием, присущим всему, что она делает. Потому что она всегда мила, за исключением минуты, когда бывает ревнива. Тогда она становится сущей дьяволицей…

Нелегко быть биографом!

XIII

Два года между отъездом Валевской из Финкенштейна и приездом ее в Шенбрунн, где наступил апогей любовной идиллии, это период особенно трудный для того, кто отыскивает правду. В это время происходит много такого, что нас живо интересует, но что трудно проверить. Комментатор личных архивов Валевской, хранящихся в замке Браншуар, граф Орнано делает из своих таинственных бумаг захватывающий историко-любовный фильм с чисто сенсационными моментами. Мы видим Валевскую в Париже в первые месяцы 1808 года. Наполеон – «неузнаваемый в простонародной шляпе и огромном шарфе» – водит подругу по улицам столицы. Тайные встречи любовников в маленьких кафе, прогулки в сумерках по тихим аллейкам городских парков, ночные поездки в подозрительные гостиницы в предместьях, страстные политические дискуссии в кабинете императора в Тюильри. Потом весна 1809 года – австрийская кампания. После капитуляции Варшавы Валевская появляется в обозе князя Юзефа Понятовского в Праге. Снова тяжкое испытание для польского биографа, так как «сладостная Мари» ведет себя энергично и не очень тактично: тычет главнокомандующего носом в ошибки, допущенные им в кампании, поносит его от имени императора, а в довершение навязывает ему «наполеоновский план» галицийского наступления…

Граф Орнано упорно заверяет, что все, что он пишет, является «точным соответствием правде». Французская версия его книги выдержана в почти документальной форме. Развитие любовного романа Валевской часто подкрепляют дословные выдержки из ее «Записок» и письма Наполеона. Некоторые из этих документов производят весьма убедительное впечатление, особенно на читателей более или менее знакомых с наполеоновской перепиской. Для примера приведу письмо Наполеона, касающееся сражения под Сомосьеррой, документ для поляков бесценный, если он… подлинный.

Вальядолид, 14 января 1809 года

Моя маленькая Мари!

Ты резонерка, а это очень плохо; ты слушаешь людей, которые лучше бы танцевали полонез, вместо того, чтобы вмешиваться в дела страны. Я потерял четверть часа, объясняя тебе, что то, что кажется противоречивым, принесет пользу. Прочитай меня еще раз и поймешь. Французский кодекс сдал экзамен, даже за пределами Франции.

Благодарю тебя за поздравление в связи с Самосьеррой, можешь гордиться своими сородичами, они вписали яркую страницу в историю. Я наградил их вместе и по отдельности.

Скоро буду в Париже; если останусь там надолго, ты сможешь приехать. Мысленно с тобой.

У этого письма есть все признаки подлинности. Оно по-наполеоновски лапидарно и одновременно богато содержанием. Оно говорит об очень хорошем проникновении в польские дела, так что кажется просто невозможным, чтобы это был беллетристический вымысел французского писателя. Но в этой странной истории ни за что нельзя ручаться. В рассказе семейного биографа, являющемся «точным соответствием правде», много явно недостоверных элементов. Особенно это относится к датам, которые легче всего проверить. Большинство дат, приводимых Орнано, не выдерживает очной ставки с достоверными записками польских хронистов. Например, пребывание Валевской в Париже в первом квартале 1808 года. Орнано ясно пишет, что его прабабка, верная обещанию, даденному в Финкенштейне, приехала в Париж в последних числах января 1808 года и оставалась там до 1 апреля 1808 года, то есть до отъезда Наполеона в Байонну. Но существуют трудноопровержимые польские свидетельства, которые противоречат этому. Валевская не могла приехать в Париж в последних числах января 1808 года, так как егце 29 января ее видели на балу в Варшаве; ее прекрасный танец в костюме «женщины из Багдада» отметили, как карнавальную сенсацию, тогдашние хронистки светской жизни столицы – жена Станислава Грабовского и Анна Накваская. Не могла она также быть в Париже до 1 апреля, так как зоркая пани Накваская записала 26 марта в дневнике: «Супруга Анастазия Валевского (возлюбленная Наполеона) выступала во дворце князя Юзефа Понятовского в мимической сцене…» Контраргумент очевидный: следует помнить, что самолетов тогда не было и путешествие из Варшавы в Париж длилось почти десять дней. А если крайние даты парижской эскапады неверны, то перестаешь верить и в самую суть этой эскапады: в сентиментальные прогулки по паркам, в политические разговоры в Тюильри, в тайные встречи в кафе и гостиницах. И даже на письма Наполеона, по виду самые убедительные, начинаешь смотреть с подозрением.

То же самое у Орнано с датами, относящимися к 1809 году. Мариан Кукель в своем очерке «Правда и вымысел о пани Валевской» доказывает, что родовой биограф, излагая деятельность своей прабабки весной и летом 1809 года, совершенно пренебрегает исторической хронологией. Из точных расчетов ученого ясно следует, что Мария Валевская не могла оказывать приписываемого ей влияния на судьбы австрийской кампании.

Прошу поверить, что постоянная дискредитация Валевской отнюдь не доставляет мне удовольствия. Передо мною как раз ее изображение карандашный набросок Давида, перепечатанный из книги Орнано. Ни на одном другом портрете «сладостная Мари» не выглядит такой красивой и впечатляющей. На мягком сером фоне выступает нежный овал едва намеченного лица под волной светлых волос, большие глаза с рекордно длинными ресницами, благородный нос с чуть заметной горбинкой, губы, приоткрытые в очаровательной улыбке. Это единственное изображение Валевской, оправдывающее восхищение мемуаристов и позволяющее верить, что Наполеон мог действительно влюбиться с первого взгляда. Набросок постоянно лежит рядом с моей пишущей машинкой, так как я во время работы люблю на него смотреть. Но последнее время этот портрет меня раздражает. Я не могу избавиться от впечатления, что «польская Даная» издевается над моими тщетными стараниями, что она поглядывает на меня из-под длинных ресниц с укоризненной. иронией, что ее прелестная женская улыбка все больше похожа на улыбку Сфинкса. И я чувствую, что мне как-то не по себе перед этой красавицей с картинки. Чего я, собственно, от нее хочу? Непрестанно лишаю ее сияния легенды, почти ничего не давая взамен. Поведение мое явно неблагородно.

И все же я вынужден продолжать эту неблагодарную «антибиографию», потому что она, вопреки видимости, имеет определенную цель. Где-то в далекой французской Турени существует таинственный замок Браншуар, в одном из его зал, в ампирном секретере хранятся под замком несколько пачек пожелтевших документов и писем, написанных порыжелыми чернилами. Видение запрятанного архива доводит меня до исступления, как нечто навязчивое, от чего я не могу избавиться. В этих старых бумагах скрыта правда о моей героине, если не историческая, то хотя бы психологическая. Я верю, что эта правда будет когда-нибудь опубликована, и в глубине души питаю робкую надежду, что мой труд в какой-то мере послужит этому.

Но хватит отступлений, приближается вдохновенный момент для искателя правды. Победа под Ваграмом завершила австрийскую кампанию. Наполеон переходит от проблем войны к проблемам мира. Он делает главной квартирой летнюю резиденцию австрийских императоров Шенбрунн под Веной. Теперь у него есть время для любви, и он призывает к себе любовницу. С момента приезда Валевской в Шенбрунн биограф вступает на твердую почву проверенных фактов. Прекращается мучительная противоречивость между источниками, «антибиография» превращается в биографию.

«После битвы под Ваграмом в 1809 году император отправился в Шенбурнн, – сообщает камердинер Констан. – Сразу же он посетил мадам В. в чудесном доме в одном из предместий Вены. Я тайно ездил каждый вечер в закрытой карете без гербов и ливрей, с одним лакеем. Провожал ее во дворец тайным ходом прямо к императору. Дорога, хотя и краткая, была не очень хорошая, особенно после дождя, выбоины на каждом шагу. Император почти ежедневно тревожился из-за этого и наказывал: „Будь осторожен сегодня, Констан, шел дождь, и дорога раскисла. Ты уверен в кучере? Карета в хорошем состоянии?“ Этого рода вопросы свидетельствовали об искренней и настоящей привязанности к мадам В. Но император был прав, напоминая мне каждый раз об этом, как-то раз мы выехали позже обычного и возница нас перевернул. Я сидел справа от мадам В., а поскольку карета упала направо, к счастью, только я и пострадал, мадам В., упав на меня, осталась невредимой. Свою благодарность за спасение она выразила мне с присущим ей обаянием. Со смехом она рассказала сразу же по приезде во дворец все это приключение императору…»

Мария отправилась в Вену «под предлогом побывать на баденских водах» и появилась там, вероятно, в последних числах июля, спустя три недели после Ваграма. Находящийся по службе в Вене участник ваграмского сражения командир кавалерийского эскадрона Томаш Лубеньский, писал жене 31 июля 1809 года: «Позавчера в театре зашел в ложу супругов Витт, застал там жену Анастазия Валевского, которая рассказала мне о Варшаве, откуда выехала только после ухода австрияков…»

Супруги Витт преданно состояли при Валевской во время ее пребывания в Вене. Юзефа Любомирская, в первом браке Валевская, во втором Витт, бывшая в свойстве с Марией по первому браку, играла при ней роль компаньонки. Эта веселая дама, осуждаемая повсюду за то, что живет одновременно с обоими мужьями, не очень-то годилась в дуэньи, но Валевской вообще не везло на компаньонок. На будущий год, в Париже, ее будет опекать другая племянница старого камергера, княгиня Теодора Яблоновская. Эта разнообразия ради изменяла законному мужу, путешествуя повсюду с любовником, который был моложе ее на двадцать лет, что страшно огорчало Томаша Лубеньского, дружившего с ее мужем, князем Станиславом Яблоновским. «Князь сообщает мне, что княгиня едет с Носажевским и ожидает, что я буду держаться от нее на расстоянии, – писал Томаш Лубеньский в одном из писем жене. – В Париже это легче легкого. Но меня удручает, что наши женщины за границей так не скрывают своих слабостей».

Валевская делала все, чтобы «свои слабости» скрывать. Несмотря на подобные морально-нравственные качества кузин, их общество было для нее очень удобно. Присутствие при ней родственниц мужа как-то легализовало в глазах общества ее двусмысленное пребывание в Вене, а потом в Париже. Разумеется, важно было лишь сохранять видимость. О сохранении тайны не могло быть и речи. Польское общество в Вене (а потом в Париже) не имело уже никаких иллюзий об отношениях, связывающих Марию с императором. Об этом говорят письма поляков, находившихся тогда в Вене, и многочисленные визиты в виллу Валевской в Мейдлинге под Веной, наносимые людьми, добивающимися той или иной протекции.

Много говорит за то, что вилла в Мейдлинге сыграла существенную роль в интригах и спорах, раздирающих в то время офицерский состав гвардейского полка легкой кавалерии. 23 августа 1809 года Томаш Лубеньский конфиденциально доносит жене: «Я не писал тебе и о здешних интригах, потому что они малосущественны. Действуют все через жену Анастазия Валевского, хотели было и меня в них втянуть, но я, по счастью, не вмешался…»

Должен с прискорбием сообщить, что это письмо Томаша Лубеньского, два-три других подобных же письма и предположения о связи Валевской с интригой в Финкенштейне – это единственные осязаемые следы политической деятельности «польской супруги Наполеона». Орнано в некотором отношении старается уподобить свою прабабку всемогущим французским фавориткам и одновременно сделать из нее польскую национальную героиню. Он заставляет ее вмешиваться в стратегию и большую политику, совершать важные заграничные поездки, спорить с полководцами и министрами, чуть ли не командовать армией – но безжалостные документы сводят ее политическую роль к участию (допустим, что положительному) в мелких личных интригах или к улаживанию различных дел, требующих протекции императора. Если у Валевской действительно были политические амбиции, то подобное падение с высот «посланнических задач» должно было быть для нее весьма неприятны.

Спустя две недели по приезде в Вену Мария забеременела. По желанию императора, это было официально подтверждено первым императорским медиком Корвисаром. И вот же ирония судьбы! Это самое что ни есть женское достижение Марии станет одновременно ее правым политическим свершением, которое повлечет за собой ощутимые последствия общеевропейского значения. Но они не принесут проку ни самой Марии, ни ее родине.

Беременность Валевской стала для Наполеона, независимо от сентиментальных соображений, событием государственного значения. Впервые он почувствовал полную уверенность, что может стать основателем династии, вопреки утверждениям императрицы Жозефины, которая возлагала на него вину за ее бездетность. Правда, у императора уже был один незаконный отпрыск, родившийся незадолго до знакомства с Валевской от мимолетной связи с Элеонорой Денюель де ля Плэнь Ревель, хорошенькой чтицей сестры, подсунутой ему Мюратом, но в своем отцовстве он не вполне был уверен. Двухлетний Леон (впоследствии граф Шарль Леон, который в будущем должен был стать источником неустанных забот для семьи Бонапартов) был удивительно похож на Наполеона, но император не спешил его признать, так как все еще подозревал, что настоящий отец его – Мюрат. Что же касается Валевской, то даже тень сомнения не омрачала отцовской гордости. После этой героической проверки он имел право и даже обязан был развестись с Жозефиной и поискать новую императрицу, способную дать Франции наследника престола.

Все хорошо информированные мемуаристы подчеркивают заинтересованность и заботливость императора к ребенку, который должен был родиться. Об этом много пишет Констан, это признает даже не любящая Марию Анна Потоцкая, подсовывающая при случае шпильку будущей матери. «Особа, которой я обязан всеми этими любопытными подробностями, – пишет пани Анетка, – располагает письмами императора к Валевской, которые он писал тогда, когда был уверен, что станет отцом. Он именовал ее то chere, то Marie, то Madame и настаивал скорее властно, чем нежно, чтобы она берегла себя. Было видно, что он больше заботится о ребенке, чем о матери. Не так, как писал когда-то Жозефине».

В первых днях октября Наполеон отправил мать своего сына (он с самого начала не сомневался, что родится сын) из Вены в Париж. Но и сейчас еще всячески старались соблюсти видимость. Из писем Томаша Лубеньского видно, что Мария ехала вместе с супругами Витт, сообщая всюду, что возвращается в Польшу. (Некоторые биографы полагают, правда, что в действительности она поехала к матери, в Кернозю, чтобы там рожать.)

XIV

И вновь мы отданы на милость самого странного из биографов – графа Филиппа Антуана д'Орнано. Потому что только он может объяснить нам, как получилось, что внебрачный сын Марии и Наполеона родился не в отцовском Париже, не в материнской Кернозе, а в родовом поместье Валевских – в Валевицах.

И вновь мы наблюдаем зрелище, пожалуй, беспрецендентное в истории биографического жанра, – убийственную бесцеремонность, с которой этот биограф управляется с личными бумагами прабабки. Орнано представляет два совершенно различных варианта интересующего нас события. Из книги «Жизнь и любовь Марии Валевской», изданной на английском языке, мы узнаем, что наша героиня из Вены поехала не в Париж, а в родную Кернозю – и именно там получила письмо камергера Валевского, приглашающего ее рожать в Валевицах. А из этой же книги на французском языке следует, что письмо от мужа вручено было Марии в Париже. Само содержание письма, приводимого во французской и в английской версиях, также не идентично. Но покуда не станут доступными оригиналы документов из Браншуар, не стоит играть в предположения, что именно склонило семейного биографа публиковать один и тот же документ в двух вариантах.

Привожу письмо камергера по французскому изданию, именно этот вариант чаще цитируется историками и биографами.

Валевицы, 21 февраля 1810 года

Дорогая и достопочтенная супруга,

Валевицы обременяют меня все больше, возраст мой и состояние здоровья не позволяют мне никакой деятельности. И я приехал в последний раз, чтобы подписать акт, по которому мой первородный сын (от предыдущего брака. – М. Б.) становится их владельцем. Советую Вам уговориться с ним относительно формальностей, связанных с рождением ожидаемого Вами ребенка. Они будут упрощены, если этот Валевский родится в Валевицах. Таково и его (первородного сына) мнение, и я сообщаю Вам об этом. Я сознательно исполняю свой долг, призывая на Вас благословение господне.

Анастазий Колонна-Валезский.

Факт существования этого письма (в той пли иной версии) признан всеми историками, интересующимися Марией Валевской и Александром Валевским. Поступок старого камергера обычно объясняется не его врожденным благородством, а давлением со стороны императора. Наполеон по двум причинам мог желать, чтобы рождение произошло в Валевицах. Во-первых, питая к Марии любовь, он хотел, чтобы ее ребенок пользовался привилегиями законнорожденного; во-вторых, будучи в это время уже целиком захваченным приготовлениями к женитьбе на эрцгерцогине Марии-Луизе, он предпочитал, чтобы эпилог внебрачной связи разыгрался подальше от Парижа.

В результате приглашения пана Анастазня спустя неполных три месяца в селе Белява, по соседству с Валевицами, была внесена в метрическую книгу следующая запись:

«Село Валевицы. Одна тысяча восемьсот десятого года мая седьмого дня. Перед нами, белявским приходским священником, Служителем Гражданского Состояния Белявской гмины Бжезинского повята в Варшавском Департаменте, предстал ясновельможный пан Анастазий Валевский, Староста Варецкий в Валевицах, имеющий жительство семидесяти трех лет от роду, и явил нам дитя мужеска пола, каковое родилось в его дворце под нумером один мая четвертого дня сего года в четыре часа пополудни. Заявив, что рождено оно от него ясновельможной Марианной Лончиньской, дочерью Гостыньского старосты, двадцати трех лет от роду, и что желает он дать ему три имени Флориан, Александр и Юзеф. По оглашении сего заявления и предъявлении нам младенца в присутствии Вельможного пана Станислава Воловского, посессора Валевинких владений в Валевицах, имеющего жительство тридцати лет от роду, а тако же пана Юзефа Цекерского Доктора Хирургии Медицины Филозофа и Профессора Хирургии и Акушерии, Доктора Светлейшего Фридерика-Августа Короля Саксонского Князя Варшавского члена Совета Здравия, Директора Института Акушерии в городе Варшаве имеющего жительство под нумером триста тридцать два в своем особняке на Новом Месте тридцати двух лет от роду.

Акт сей по прочтению оного нами и свидетелями был подписан. Священник Ян Венгжинович Белявского прихода Служитель Гражданского Состояния, Юзеф Цекерский, Станислав Воловский посессор».

Этот еще не публиковавшийся оригинальный текст метрики Александра Валевского любезно предоставил мне из своего собрания магистр Юзеф Ветеска, священник костела в Ловиче. Содержание этого документа наверняка заинтересует французских биографов Александра Валевского, которые пользовались до сих пор не очень верной копией, обнаруженной в парижском Военном архиве.

Спустя годы Александр Валевский, председатель палаты представителей Второй империи, дополнит этот сухой документ поэтическими воспоминаниями:

«Я родился в Валевицах, в Польше, 4 мая 1810 года. Рождению моему сопутствовали громы и молнии, что было сочтено предсказанием, что жизнь моя будет бурной и необычной. При крещении меня держали, по старому семейному поверью, двое нищих, чтобы я был счастлив в жизни».

Следует добавить, что Валевский опустил существенную деталь: при его крещении присутствовал и французский резидент в Варшаве – посланник Серра.

Письмо старого камергера и метрическое свидетельство Александра Валевского составляют необычную документацию. Очень редко бывает в биографиях, чтобы щекотливая процедура придания незаконному ребенку видимости рождения законного была столь тщательно документирована и вместе с тем была бы столь прозрачна. И еще одно: сравнение дат этих документов с некоторыми известными историческими датами раскрывает нам личную драму Валевской. Почти в то же самое время, когда Мария уезжала в Валевицы, чтобы родить там императорского ребенка, – в Вене полномочный Наполеона, эрцгерцог Карл Габсбург, заключал от его имени брак per procura[12] со старшей дочерью австрийского императора, эрцгерцогиней Марией-Луизой.

Граф Орнано утверждает, что сразу после того, как была обнаружена беременность Валевской, «император чуть было не предложил ей корону». Семейный биограф любит преувеличивать, но в данном случае отнюдь не исключено, что Мария действительно могла считаться с такой возможностью. Тем более что для этого существовали некоторые реальные предпосылки, поскольку Наполеон сразу же после возвращения из Австрии решил окончательно разойтись с императрицей Жозефиной и предпринял официальные шаги для расторжения брака. Но новый брак императора зависел не от чувств, а от политически-династических соображений. И если у Марии действительно были какие-то иллюзии на этот счет, то они вскоре развеялись.

В конце 1809 года правительственно-дипломатические круги всего мира наэлектризовала весть, что Наполеон добивается руки великой княжны Анны, младшей сестры царя Александра I. Но российский двор ставил свое согласие на этот брак в зависимость от условия, убийственного для Польши. Наполеон должен был обещать, что никогда не восстановит независимого Королевства Польского. Соответствующее тайное соглашение уже было подготовлено французским послом в Петербурге – Коленкуром.

Это неопровержимые исторические факты. Многие историки считают, что Наполеон склонен был подписать такое соглашение, но отказался от переговоров с Россией и направил сватов в Австрию только тогда, когда понял, что царю важно лишь скомпрометировать его в глазах польских союзников. Семейный биограф Валевской, однако, иначе освещает причину разрыва: исключительную заслугу в срыве русско-французского соглашения он приписывает своей прабабке. Рассказ графа Орнано, как обычно, переносит нас в область мифов, в которые трудно поверить. Снова мы становимся свидетелями драматического разговора между князем Юзефом Понятовским и его «политической посланницей».

Понятовский информирует Валевскую о тайных переговорах, проводимых в Петербурге Коленкуром, и умоляет ее, чтобы она незамедлительно отправилась в Париж и повлияла на Наполеона, который должен отказаться от опасных матримониальных планов. Мария без колебаний принимает на себя эту миссию и, не взирая на плохое состояние здоровья, отправляется в дальний путь. «Об этом решении ей не пришлось жалеть, – заключает Орнано, соглашение Коленкура было расторгнуто, а император проявил большое внимание к своей сладостной подруге».

Не будем пускаться в бесплодные догадки, действительно ли Валевская сыграла какую-то роль в срыве бракосочетания императора французов с великой княжной, одно можно считать верным: браку Наполеона с австрийской эрцгерцогиней она помешать не смогла; узнала она об этом из газет уже в Валевицах, незадолго до произведения на свет наполеонида. Нетрудно представить, что она вынуждена была пережить.

Многомесячные торжества, которыми Франция отметила императорскую женитьбу, вынудили «польскую супругу Наполеона» продлить свое валевицкое говение. Только поздней осенью 1810 года она решилась покинуть родину и перебраться в Париж, на сей раз уже на постоянное жительство. Обстоятельства этого отъезда отметил в своих воспоминаниях Александр Валевский: «Спустя шесть месяцев после моего появления на свет нелады между матерью и ее мужем, всегда болезненные для детей, послужили причиной, что мать оставила Польшу вместе со мной и моим старшим пятилетним братом и переехала в Париж. Здесь я должен добавить, что нелады эти никого не удивляли, так как было известно, что мою мать в шестнадцать лет принудили выйти за шестидесятилетнего старца. Материальные соображения и, видимо, самолюбие были единственной причиной этого брака. Несмотря на различие в характерах, отец мой, видимо, смог оценить необычайные достоинства матери, со временем признанные всем миром, если при разводе отдал ей половину своего состояния».

Поездку во Францию Валевская совершала с родственниками. Кроме двоих детей, ее сопровождали еще трое взрослых: две племянницы старого камергера – Теодора Яблоновская и Тереза Бежиньская и Теодор Марцин Лончиньский, недавно поступивший на французскую службу и назначенный в чине капитан-адъютанта в штаб генерала Дюрока.

Дата производства Теодора Марцина (7 сентября 1809 года – вершинный пункт венской идиллии Марии и Наполеона) и его назначение к Дюроку, которому император официально поручил опеку над фавориткой, не оставляет никаких сомнений в том, что военная карьера младшего Лончиньского тесно связана с карьерой сестры. Теодор Марцин занял при Марии место опекуна, оставленное Бенедиктом Юзефом, и выполнял эти функции уже до конца. В отличие от старшего брата он не проявлял особых политических притязаний и, судя по имеющимся документам, не доставлял сестре особых хлопот. Александр Валевский, который после смерти матери воспитывался у дяди Теодора, дает ему в воспоминаниях следующую оценку: «Это был человек очень добрый к родным, друзьям и вообще к людям равным себе, но необычайно строгий к подчиненным и крестьянам. Он не только подвергал их телесным наказаниям, но даже и бил собственноручно. Отнюдь не хочу его оправдывать, но присовокуплю только, что за малыми исключениями, все помещики в Польше так же обращались со своими подданными, что меня, воспитанного вне Польши, возмущало до глубины души. Дяде Лончиньскому, человеку необычно дотошному и скрупулезному в расходах, я многим обязан именно в этом, мне не раз в жизни пригодились его принципы добросовестного ведения дел».

Заключительные слова этой характеристики дают основания сделать вывод, что Теодор Марцин был вполне подходящим опекуном для Валевской, особенно в парижский период. Его «дотошность», скрупулезность в расходах и «добросовестность в ведении дел» были в это время куда больше нужны Марии, чем политические притязания старшего брата. С политикой ей в Париже приходилось иметь мало дела, а вот с деньгами – очень много.

Наполеон, как бы желая вознаградить Валевскую за разочарование в области чувств и матримониальных видов, устроил ее в Париже чисто по-императорски. Это подчеркивают все мемуаристы и биографы. По повелению своего властителя, гофмаршал Дюрок снял для нее чудесный особняк на улице Монморанси. Наполеон якобы лично позаботился о соответствующей обстановке в этом доме. Не забыл он и о других нуждах Валевской. «Каждое утро император присылает узнать о ее распоряжениях, – пишет Массой. – К ее услугам ложи во всех театрах, раскрыты двери всех музеев. Корвисару поручена забота о ее здоровье. Дюроку специально поручено удовлетворять ее желания, он должен обеспечить ей наиболее удобное и приятное материальное существование. Император платит ей ежемесячно пенсион в 10000 франков».

Станислав Васылевский в очерке о Валевской выражает опасение, хватало ли пенсиона, выплачиваемого Наполеоном, на оплату ее парижских расходов. Но опасение это явно неоправданно. Пенсион фаворитки в переводе на нынешнюю валюту составлял почти 200000 новых франков в год, а по тем масштабам сумма эта была лишь вчетверо меньшей той, которую принесла Наполеону в приданое эрцгерцогиня Мария-Луиза, и в шестьдесят раз больше баронской ренты, которую назначили Яну Леону Иполиту Козетульскому за Сомосьерру и Баграм.

Среди привилегий, дарованных императором Валевской, Массой называет и доступ во все музеи. Современному читателю это может показаться смешным. Но нужно помнить, что парижские музеи являлись предметом особой любви Наполеона и право доступа в некоторые из них действительно считалось высокой привилегией. Валевская же не только пользовалась этой привилегией, но еще и позволяла себе видеть в драгоценных музейных экспонатах предметы для всяких развлечений.

«В Спа молодой англичанин М. С. позволил себе дурную шутку с княгиней Яблоновской, – читаем в очерке Массона. – Вернувшись, княгиня приглашает его сопровождать ее и мадам Валевскую при посещении Музея артиллерии. В зале, где были выставлены доспехи, общество останавливается перед доспехами Жанны д'Арк, и в то время, как М. С. разглядывает их, героиня вытягивает руки, хватает молодого англичанина и прижимает к себе. Он вырывается, задыхается, умоляет пощадить его, но только по приказанию мадам Валевской Жанна д'Арк возвращает ему свободу. Разве это не явное доказательство ее (Валевской – М. Б.) власти, если знать к тому же ревнивое отношение Наполеона к своим музеям?»

Несмотря на великолепные материальные условия и различные привилегии, жизнь пани Валевской в Париже не была ни особенно разнообразной, ни веселой. Несостоявшаяся «посланница народа» переживала горечь поражения. Она уже знала, что не станет исторической фигурой, ниспосланной провидением, которая спасает родину, а с ролью официальной фаворитки императора ей трудно было смириться. Тем более, что с момента вторичного брака Наполеона роман, собственно, кончился. У императора, увлеченного молодой женой, нетерпеливо ожидающего наследника трона, оставалось мало времени для любовницы. Камердинер Констан еще появлялся время от времени в доме на улице Монморанси, забирал Марию с сыном в Тюильри и проводил потайным ходом, по так называемой «черной лестнице», в личные апартаменты императора, но с течением времени встречи эти становились все реже, короче и ограничивались исключительно обменом мнениями о воспитании и будущем маленького Александра.

Фредерик Массой, описывая в своем очерке пребывание Валевской в Париже, рисует почти аскетическую картину жизни.

«Мадам Валевская почти не показывается, принимает только нескольких соотечественников. Поведение ее безупречно, образ жизни скромный, проявляет она себя весьма сдержанно. Если едет на воды в Спа, то ее сопровождают племянницы мужа. Лето проводит у княгини Яблоновской, в доме, снятом у герцогини Ришелье в Монсюр-Орже, называемом замком Бретиньи. Напрасно стараются извлечь ее оттуда… Ее миром является этот дом в деревне, очень скромный и стоящий совершенно в отдалении; покидает она его только в случае крайней необходимости…»

Массон несколько преувеличивает насчет одиночества и скромности. Не так-то уж плохо ей жилось. Козетульский и прочие польские гвардейцы-кавалеристы, находящиеся в Париже, весьма расхваливали веселые «вечеринки» у княгини Яблоновской и пани Валевской. Знаем мы также, что дом на улице Монморанси был устроен на широкую ногу, что восемь приборов на столе всегда ожидали случайных польских гостей, что Валевская охотно принимала и охотно выезжала, что любила наряжаться, что позировала знаменитым художникам.

Весной 1811 года де Флао (тот самый Флао, который четыре года назад переносил молодую камергершу через валевицкие лужи) писал находящейся в Париже Анетке Потоцкой: «Вы позволите сопровождать Вас завтра к Жерару? Весь Париж едет туда смотреть портрет мадам Валевской, о котором все говорят, что это самое прекрасное произведение, которое выходило из его мастерской».

Спустя несколько месяцев – 30 июля 1811 года – Токаш Лубеньский писал жене: «Графиня Валевская и княгиня Яблоновская хотели проехать через Антверпен, ноу Валевской столько платьев, говорят, 150, так что пришлось отправиться другой дорогой, потому что таможня сочла ее за модистку и хотела, чтобы она заплатила за все это пошлину…»

Ни одно из этих двух сообщений урона Валевской не причиняет. В конце концов должна же она была как-то утешаться в своем разочаровании и одиночестве.

XV

Фридерик Скарбек, давний товарищ маленькой Марыси Лончиньской по детским играм, бывал частым гостем в парижском доме графини Валевской в 1811–1813 годах; хозяйка дома очень пришлась ему по душе. «В это время, – пишет он, – она имела большой вес, могла бы в гордыне своей вознестись над сородичами или с помощью интриг играть определенную политическую роль, но подобное стремление не было согласно ни с ее скромно443 стыо, ни с добротой ее сердца. Она делала добро, кому только могла, никому не чиня зла, посему и была повсюду почитаема и любима». Скарбек не одинок. Почти все польские и французские мемуаристы, встречавшиеся в то время в Париже с Валевской, превозносят достоинства ее характера и образ жизни, подчеркивая популярность и уважение, которыми она пользовалась не только среди соотечественников, но и в самых высоких светских кругах Франции.

Даже Анна Потоцкая, которая в 1807 году так ехидно проезжалась насчет «провинциальной красотки» за то, что та слишком быстро капитулировала перед Наполеоном, в последней фазе угасающего романа оценивала Валевскую совсем иначе: «…время, которое каждому событию придает истинную окраску, оставило на этой связи, столь легкомысленно заключенной, печать постоянства и бескорыстия, стерев начальную бестактность, а в конце поставило пани Валевскую в ряд интереснейших лиц этой эпохи… Одаренная тонким чувством правил приличия, она сумела великолепно держать себя во Франции. Приобрела скрытую уверенность в себе, что было довольно трудно в ее двусмысленном положении. Вынужденная считаться с Марией-Луизой, очень, по словам ее окружения, ревнивой, пани Валевская сумела в самом центре Парижа заставить людей усомниться, действительно ли она продолжает поддерживать тайные отношения с императором. Потому это и была единственная любовная связь, которую Наполеон поддерживал».

Такую же оценку дает Валевской и камердинер Констан: «Мадам В. весьма отличалась от прочих женщин, даривших своей благосклонностью императора. И справедливо ее прозвали Лавальер императора[13]… Те, кто имел счастье знать ее близко, наверняка сохранили воспоминание, сходное с моим, и понимают, почему я вижу столь большую разницу между мадам В, кроткой и скромной женщиной, воспитывающей в тишине своего сына, и фаворитками победителя под Аустерлицем».

О светском положении Валевской в Париже лучше всего говорит расположение, оказываемое ей супругами Красиньскими. Командующий польской легкой кавалерией, граф империи, генерал Винцентий Красиньский, и жена его Мария, урожденная Радзивилл, падчерица маршала Малаховского – уж никак не относилась к людям, склонным водиться с особами сомнительной репутации или плохо принимаемыми в свете. Известно, что пан Винцентий был большим снобом и очень соблюдал декорум. И уж если Красиньские «афишировали» себя с Валевской на торжественных парижских премьерах, если принимали ее у себя и бывали у нее, если в феврале 1812 года именно ее пригласили в крестные матери к своему сыну Зигмунту (впоследствии великому поэту), то факты эти говорят сами за себя.

Среди многих доказательств, подтверждающих популярность и авторитет Валевской в кругах польской колонии, часто упоминают о визите, который в 1812 году нанес фаворитке сам Костюшко. Это, кажется, исторический факт, так как упоминание о нем сохранилось в царских дипломатических архивах. Но сам визит освещается настолько по-разному, что мне приходится использовать его как веский аргумент в моей полемике с тенью Валевской и интерпретаторами ее воспоминаний.

Дело происходило в летней резиденции княгини Теодоры Яблоновской, в замке Бретиньи, в Монсюр-Орже под Парижем, весной или летом 1812 года, в наивысший период пропагандистской подготовки похода на Москву. Княгиня Яблоновская, экзальтированная патриотка, всем сердцем преданная Наполеону и идее будущей войны, сделала из своего дома один из активнейших центров военно-патриотической агитации. Ближайшими соратниками княгини были две ее сестры Тереза Бежиньская и Каролина Ходкевич и кузина – Мария Валевская. Эти четыре дамы состязались в придумывании и устройстве самых различных патриотических демонстраций. Одна из таких антреприз была организована в связи с поступлением из Варшавы кокард и шарфов национальных цветов. На церемонию раздачи патриотических украшений в Бретиньи съехалась почти вся польская колония в Париже. Для придания церемонии большей торжественности пригласили живущего неподалеку в Бервиле Тадеуша Костюшку. Старый руководитель восстания, обычно уклоняющийся от публичных выступлений, на сей раз, ко всеобщей радости, принял приглашение. Когда он подъехал на своей скромной таратайке к замку Бретиньи, его встретили овацией и музыкой. На лестнице национального героя ожидали четыре дамы из клана Валевских с малиново-бирюзовыми бантами и шарфами. О поведении Костюшко во время этой торжественной встречи информируют записки присутствовавшей на приеме французской писательницы мадам де Бавр.

«Я все еще вижу этого почтенного старца, – вспоминает мадам де Бавр, отлично помню выражение его лица, отмеченного меланхоличностью, исполненного суровости. Вижу, как не говоря ни слова, он медленно приближается к сестре хозяйки дома графине Бежиньской и преспокойно срывает с ее плеча бант национальных цветов. Дамы бледнеют. Мороз прошел по коже всех, несмотря на жаркий июльский вечер. Ведь кто же лучше, чем Костюшко, мог знать, как далеко заходят намерения Наполеона в отношении Польши!.»

Допускаю, что многие читатели знают эту сцену по известному рассказу Станислава Васылевского «Сорванный бант», основанному именно на воспоминаниях мадам де Бавр. Но пани Валевская, которая деятельно участвовала в этой сцене, описывает ее совсем иначе. К сожалению, по причинам уже неоднократно приводимым выше, оригинального текста Валевской мы не знаем, знаем только то, что пишут интерпретаторы ее воспоминаний: Массон и Орнано.

Массон точной даты события не приводит, пересказ его краток, общего характера: «Как-то приходит к княгине (Яблоновской) Костюшко. Видит весь этот энтузиазм, это лихорадочное волнение, эти ленты, приближается к хозяйке дома и, ничего не говоря, отвязывает ленту и прижимает к сердцу…»

Вот тебе и на! – все навыворот, все не так как у мадам де Бавр: героиня события не пани Бежиньская, а княгиня Яблоновская; Костюшко демонстрирует не против Наполеона, а за Наполеона.

Чтобы запутать дело еще больше, граф Орнано презентует третий, совсем новый вариант. По его рассказу, торжество в замке Бретиньи состоялось не в июле (как утверждает мадам де Бавр), а третьего мая, в годовщину конституции, и во встрече с Костюшко главную роль сыграла не графиня Бежиньская, не княгиня Яблоновская, а графиня Валевская. Привожу этот фрагмент по книге «Жизнь и любовь Марии Валевской».

«…Костюшко поднялся по лестнице и, ловко миновав княгиню Яблоновскую и госпожу Ходкевич, приблизился к Марии (Валевской). Молча поклонился ей и – все еще в полупоклоне – осторожно потянул к себе шарф польских национальных цветов, который у нее, как и у остальных дам, был на плече. Прижал шарф к сердцу и так и застыл. Никогда еще Мария не была предметом такого публичного почитания, такого признания ее роли в освобождении Польши».

В свидетели подлинности этой возвышенной сцены Орнано призывает самого Наполеона. Из этой же книги мы узнаем, что спустя два дня после происшедшего в Бретиньи доверенный лакей императора вручил Валевской следующее письмо:

Мари, мне рассказали о том, что случилось в прошлую субботу в Бретиньи. Считаю это запоздалым, но вполне заслуженным признанием твоих усилий и патриотизма. Поговорим об этом и о других интересных делах завтра (во вторник) в час, если тебе угодно повидать меня до моего близкого отъезда в Дрезден. Войди в Тюильри через малый вход с реки. Я отдал приказ, чтобы тебя провели прямо ко мне.

Н. 5 мая

До сих пор ни один из критиков Орнано не осмеливался категорически утверждать, что какое-то из приводимых им в биографии наполеоновских писем фальсификация или, мягче выражаясь, беллетристический вымысел. Боюсь, что мне первому выпала в удел эта неприятная роль.

Как я уже упоминал, в начальной фазе этой работы я пользовался исключительно английской версией романа графа Орнано; это первоначальная версия, и я полагал, что она верно передает содержание документов, найденных в замке Браншуар, и больше заслуживает доверия. Французская версия, измененная и исправленная, попала в мои руки несколько позднее.

Поскольку в книге Орнано меня интересуют прежде всего документы, а я считаю (или вернее – считал), что биограф не может допустить разночтения одних и тех же документов, приводимых им как по-английски, так и по-французски, к французскому изданию раньше я обращался только тогда, когда возникала надобность сопоставить детали, не вполне ясные по английской версии. В случае со встречей Костюшко сопоставление двух версий выявляет существенную разницу, события в Бретиньи в обоих текстах описаны идентично, но во французском тексте нет императорского письма, которое подтверждало бы это событие.

Из книги «Мария Валевская – польская супруга Наполеона» мы узнаем, что сразу же после торжества в Бретиньи Мария обратилась к Наполеону с просьбой об аудиенции (в английском варианте инициатором встречи был Наполеон). В ответ на просьбу император 5 мая 1812 года уведомляет Марию, что примет ее в Тюильри «завтра, во вторник, в час», и советует ей пройти «через малый вход с реки». Кавычки как будто подтверждают существование письма Наполеона от 5 мая. Но замечание о событии в Бретиньи, составляющее в английской версии интегральную часть этого письма, во французской версии Наполеон произносит устно в последующем разговоре с Марией. Что вызвало это непонятное превращение документального сообщения в беллетризованное? Трудно поверить, чтобы граф Орнано ради литературной прихоти пожертвовал подлинным императорским письмом, наиболее авторитетно подтверждающим патриотические заслуги Валевской. Возникает, скорее, иная гипотеза: возможно, Орнано нашел в семейном архиве письмо Наполеона от 5 мая 1812 года, приглашающее Марию в Тюильри, и с присущей ему свободой беллетриста включил в него выдуманный фрагмент об эпизоде в Бретиньи, дабы придать своей прабабке больший ореол в глазах английских читателей; возможно, что позднее, готовя версию, предназначенную для искушенных французских читателей, он счел эту мистификацию слишком рискованной и решил от нее отказаться.

Так что у нас есть еще одно доказательство довольно своеобразного поведения семейного биографа Валевской.

Просто трудно поверить, что вот уже тридцать лет серьезные историки разных стран некритически ссылаются на слова графа Орнано как на источник информации.

XVI

Нам не удалось разрешить загадку, является ли подлинным документом приведенное в книге Орнано письмо от 5 мая 1812 года, в котором Наполеон приглашал Валевскую в Тюильри. Зато мы точно знаем, что 5 мая 1812 года, правда не в Тюильри, а в летней резиденции в Сен-Клу, император думал о своей подруге и занимался ее делами. Об этом говорит дарственный акт обеспечения двухлетнего Александра Валевского.

Этот сухой, канцелярский документ куда лучше показывает исключительный характер «польского романа», чем пламенные любовные письма Наполеона в январе 1807 года, чем все трескучие вымыслы графа Орнано. Содержание декрета я привожу целиком:

Дворец Сен-Клу 5 мая 1812 года.

Наполеон, император французов, король Италии, протектор Рейнского союза, медиатор Швейцарской конфедерации и проч., и проч…постановили и постановляем нижеследующее:

Статья 1. Владения, находящиеся в Неаполитанском королевстве, названные в приложенном перечне, составляющие часть наших личных земель, даруются графу Александру-Флориану-Жозефу Колонна-Валевскому для образования майората, который мы учреждаем для него, жалуя ему титул графа Империи.

Статья 2. Владения эти будут наследоваться потомством названного графа Валевского прямым и законным, внебрачным или усыновленным, в порядке первородства по мужской линии.

Статья 3. Если случится, что граф Валевский скончается без мужского потомства, повелеваем, чтобы его дочери, если он их будет иметь, рожденные от законного брака, были введены во владение землями, входящими в майорат, и могли разделить их между собой в равных долях.

Статья 4. В случае, предусмотренном в предыдущей статье, часть вышеназванных владений, приходящаяся каждой из дочерей графа Валевского, будет наследоваться по мужской линии вместе с графским титулом прямым, законным, внебрачным и усыновленным потомством в порядке первородства той дочери, которая их получит.

Статья 5. В соответствии с нашим установлением от 1 марта 1808 года, владения, входящие в состав майората графа Валевского, возвращаются в наши личные земли:

1) если названный граф Валевский скончается бездетным, 2) по пресечении рода по мужской линии, 3) по пресечении рода по мужской линии потомства каждой из дочерей названного графа Валевского, которые в силу статьи 3-й вводились во владение частями майората.

Статья 6. Повелеваем, чтобы до совершеннолетня графа Александра Валевского графиня Мария Колонна-Валевская, урожденная Лончиньская, его мать, целиком и полностью пользовалась доходами и плодами с майората, с обязанностью доставлять средства на содержание м воспитание ее сына в соответствии с его положением, равно как и с обязанностью управлять названными владениями так, как бы это делал хороший отец семейства, причем госпожа Валевская не обязана давать никаких отчетов в доходах и плодах от названных владений, от каковых отчетов мы специально ее освобождаем.

Статья 7. Начиная с совершеннолетия графа Валевского, когда он переймет все доходы от своего майората, обязываем его выплачивать госпоже Валевской, своей матери, пожизненный пенсион 50000 франков в год.

Статья 8. Если произойдет случай, предусмотренный в статье 3-й, когда после смерти графа Валевского без мужского потомства майорат будет поделен между дочерями названного графа Валевского, каждая из них будет обязана выплачивать вышеназванный пенсион пропорционально той части майората, каковую она унаследует.

Статья 9. Если майорат вернется в наши личные земли, повелеваем, чтобы госпожа Валевская сохранила до своей кончины полное и абсолютное право пользования доходами и плодами от владений, составляющих майорат.

Статья 10. Перечень владений, кои мы включаем в майорат графа Валевского, будет направлен вместе с данным декретом нашему кузену, великому канцлеру Империи, дабы он по ходатайству названной госпожи Валевской приказал изготовить в принятой форме патенты, на основании данного декрета, а равно бы совершил акт инвеституры, каковой по нашему дозволению госпожа Валевская примет от имени своего сына, причем, в случае надобности, дозволяется обойти все права, законы и обычаи, с данным актом не соответственные.

Статья 11. После вручения наших патентов и принятия инвеституры госпожой Валевской генеральный интендант наших личных земель введет названную госпожу Валевскую от имени ее сына во владение майоратом и выдаст ей все документы, подтверждающие право на владение оным.

Статья 12. Кузен наш, герцог великий канцлер Империи, а также генеральный интендант наших личных земель обязываются каждый в той области, каковая их касается, выполнить данный декрет.

(-) Наполеон

по приказу императора

статс-секретарь

генеральный интендант личных земель

(-) граф Дарю.

Майорат, пожалованный Александру Валевскому, состоял из шестидесяти девяти усадеб, приносящих вместе 169516 франков 60 сантимов (около 273000 новых франков) дохода. Массой и другие французские историки обращают внимание на исключительный характер некоторых статей дарственного декрета: на удивительно либеральные основы наследования владений и титула, на необычную заботу о сохранении прав матери, на освобождение ее от обязанности давать какие-либо отчеты. «Ни один из многих декретов, изданных по случаю дарования титулов и владений, не содержит подобных статей, – пишет Массой. – Этот единственный в своем роде. Он явственно отступает от всех правил, которые служили основой для императорского дворянства, и напоминает в некоторых статьях повеления Людовика XIV об узаконенных детях».[14]

Наполеон отдавал себе отчет в том, что исключительные привилегии декрета каким-то образом нарушают обязательный юридический порядок. Историк Жозеф Валензееле, собирая материалы для своей работы об Александре Валевском, тщетно искал оригинал декрета в том отделе государственного архива, где во время Первой империи хранились все предварительные экземпляры бумаг, представляемых на утверждение императору. Не нашел и в архиве министерства юстиции никаких следов об отправке Валевским патентов на титул и владения. «Император, – делает отсюда вывод Валензееле, хотел, вероятно, провести декрет и патенты помимо нормального делопроизводства, чтобы избежать огласки привилегий, которые он не мог обосновать ничем иным, как только сугубо личными мотивами».

15 июня 1812 года – за неделю до начала «второй польской войны» Наполеон подписал в главной квартире в Кенигсберге патент, дарующий Александру Валевскому звание графа Империи. В патенте описан и герб нового графа; он составлял сочетание трех элементов: занесенного меча, гербового знака так называемых «военных графов», золотой колонны, напоминающей о «Колонне» Валевских, и обвязанного вокруг нее серебряного платка со свисающими концами, взятого из родового герба Лончиньских – «Перевязь». Акт инвеституры был парафирован великим канцлером Империи Камбасересом спустя два месяца, 13 августа 1812 года. Мария в это время уже находилась в Польше.

«Как-то летом прибыла в Варшаву Валевская под предлогом семейных дел, требующих ее присутствия, – вспоминает Анна Потоцкая. – Никто, однако, не обманывался на этот счет, а поскольку при жизни престарелого мужа она никогда не занималась своими делами и поскольку ее небольшое имение было сдадено в аренду, нетрудно было угадать истинную причину поездки: надежда, что ее призовут в главную квартиру. Но Наполеон со времени своего брака избегал всякой видимости отступления от строгой морали».

Граф Орнано, в соответствии с общей тенденцией своего романа, объясняет возвращение прабабушки на родину политическими соображениями. Наполеон перед отъездом из Парижа, во время той самой встречи в Тюильри якобы поручил Валевской важную политическую миссию. Она должна была мобилизовать общественное мнение поляков, подготовив их к войне и общему восстанию, а также помогать своими советами и информацией новому французскому посланнику в Варшаве, архиепископу Прадту. Но поскольку эмиссарше не удалось наладить сотрудничества с посланником, она быстро покинула столицу и поспешила за императором в Вильно. Только там она нашла подходящее поле деятельности, покровительствуя прибывшей в это же время из Варшавы делегаций сейма под предводительством Юзефа Выбицкого. Из книги графа Орняно мы узнаем, что именно Валевская, поддавшись на мольбы Выбицкого, добилась аудиенции у императора и благоприятного ответа для делегации варшавского сейма.

Все это, разумеется, беллетристические измышления. Из переписки, детально освещающей пребывание Наполеона в Литве (например, из писем Яна Леона Ипполита Козетульского), видно, что Валевской тогда в Вильно не было. Зато находилась там – и вела себя довольно шумно – ее сердечная подруга Эмилия Цихоцкая-Абрамович. Весьма возможно, что именно присутствие «Эльжуни» (подтвержденное многими мемуаристами) дало семейному биографу предлог развить виленскую линию.

Орнано, как всегда, «беллетризирует». Но нельзя в данном случае полагаться и на Массона, который, хотя и в общих чертах, тоже утверждает, будто «Валевская приехала в Варшаву, чтобы присутствовать при возрождении своей родины». Ошибается в своих домыслах и пани Потоцкая. Видимо, никто из этой троицы не знал истинных дел Марии в Варшаве. Стало быть, они были хорошо замаскированы, если уж ускользнули от внимания обычно столь хорошо информированной Анетки Потоцкой и если не говорится о них в воспоминаниях самой героини, которые просматривали два ее биографа.

Вопреки мнению Потоцкой, Валевская действительно приехала в Варшаву «по семейным делам, требующим ее присутствия», – короче говоря: она приехала главным образом затем, чтобы развестись с мужем.

Валевские уже четыре года пребывали в полном, хотя и неофициальном раздельном жительстве, но брак их все еще существовал как юридически-имущественный контракт, создающий основу для взаимных алиментарных притязаний. Необычная дарственная Наполеона великолепно обеспечивала будущее Александра и Марии, но вместе с тем весьма усложняла имущественные отношения между неожиданно разбогатевшей женой и мужем, владения которого тем временем обросли долгами и пришли в запустение. При обязывающей и далее имущественной общности, львиная часть доходов от наполеоновского дара могла быть легко поглощена долгами камергера. Забота об интересах младшего сына и ее собственных вынудила Валевскую добиваться развода.

16 июня 1812 года супруги заключили нотариальный акт, в котором Мария выражала желание порвать с мужем, но обязывалась воспитывать обоих сыновей и образовать майорат для старшего (видимо, из половины имущества, переписанного на нее камергером, о чем упоминал Александр Валевский). В случае, если бы она это не сделала, все ее имущество должно было отойти старшему сыну.

Нотариальное обязательство было куплено ценой согласия камергера на развод. Спустя два дня, 18 июня 1812 года, Валевская обратилась в гражданский трибунал I инстанции Варшавского департамента, добиваясь расторжения брака, который был навязан ей «принуждением, оказанным матерью и братом Юзефом», и во время которого «она не познала радостей от обращения с нею мужа… и многократно была заключаема в одиночестве».

Разводный процесс в гражданском трибунале и рассмотрение дела об отмене брака в консисторском суде длились около пяти недель. Снова появился на сцене угрюмый честолюбец Бенедикт Юзеф Лончиньский, на сей раз в новеньком генеральском мундире (неужели купили ради такого случая?). Свежеиспеченный бригадный генерал откладывает свой отъезд на театр военных действий, чтобы дать решающие показания перед судом. С трогательной откровенностью он рассказывает суду, как заставил полуобморочную от слез восемнадцатилетнюю сестру обвенчаться с семидесятилетним старцем. И старый камергер вносит свой покаянный вклад: признает, что «питал подозрения к своей жене, которая якобы супружеской верности не блюла». По согласию обеих сторон – 24 августа 1812 года брак Валевских был официально расторгнут.

О благополучном разрешении процесса заботился якобы сам французский посланник в Варшаве, его превосходительство Доминик де Риом де Прольяк дю Фур де Прадт, архиепископ Малинский, прозванный варшавскими шутниками «паном Малиновским». Весьма возможно, что так оно и было. Император должен был каким-то образом поручить Прадту Марию Валевскую, поскольку знаки внимания, оказываемые ей этим не очень искусным дипломатом, заставляли бурлить весь варшавский «свет», Это довольно подробно описывает Анетка Потоцкая.

«Во время пребывания пани Валевской в Варшаве его превосходительство считал своим долгом принимать ее и относиться к ней как к факсимиле (наподобие) императрицы. Она первенствовала перед всеми дамами, нимало не взирая на возраст и положение. На званых обедах ей первой подавали блюда, сидела она на почетном месте, ей воздавались почести и знаки уважения!.. Это, видимо, задело почтенных матрон и разозлило их мужей, тогда как молодые женщины, не очень считаясь с этикетом, покатывались над любовным экстазом, с которым его превосходительство архиепископ лорнировал красивые плечи и пухлые белые ручки маленькой графини… Чрезмерная ревностность Прадта привела к тому, что красотка быстро уехала из Варшавы. Видимо, была смущена и предпочла уединиться в своем скромном имении, где ожидала дальнейшего развития событий…»

Валевская оставалась в Польше до трагического конца московского похода. Где она жила, в Кернозе или в Валевицах, трудно установить. Для этого надо знать все подробности соглашения, заключенного между супругами перед разводом. Биографы, как правило, считают, что в Валевицах, хотя это кажется менее вероятно.

В декабре 1812 года через Варшавское Княжество проехал побежденный император французов. В окрестностях Ловича живет легенда, будто Наполеон проездом остановился у подруги и провел там ночь. В Валевицах доселе можно видеть комнату, оклеенную старыми облезлыми французскими обоями, которую Валевская якобы приготовила для приема царственного любовника. Легенда эта, вероятно, вызвана к жизни мемуарами Анны Потоцкой.

«Проезжая через Лович, – пишет пани Анетка, – Наполеон решил свернуть и навестить панн Валевскую, которая… жила одиноко в своем имении. Коленкур, которому император сказал о своем намерении, воспротивился капризу влюбленного. Он имел смелость представить все неприличие поступка, подчеркивая впечатление, которое данный поступок произведет на императрицу, и доказывая, что все, кто считал положение безнадежным, не простят Наполеону, что он думал о своих амурных делах в минуту, когда покинул армию в беспорядке. Император в первый момент нахмурился, но, будучи слишком справедливым, чтобы оскорбляться этим очередным доказательством, привязанности и здравомыслия туч же уверил Коленкура в своем уважении и дружбе, которые приносят честь им обоим. Полковник Вансович (второй муж Анетки Потоцкой. – М. Б.), свидетель происходящего в карете, не будучи связан тайной, описал мне все это весьма живо».

Граф Орнано, который в тридцатых годах посетил Валевицы и осматривал «наполеоновскую комнату», был, видимо, иного мнения, нежели Коленкур, и заставил императора вести себя иначе. В обеих версиях биографического романа, являющегося «самым точным соответствием правде», Наполеон проводит ночь в Валевицах. Мы видим, как он с удовольствием рассматривает приготовленные в его честь обои, а потом, побежденный сном, спит несколько часов, лежа головой на плече затаившей дыхание Марин. Отправляясь в далекий путь, император так прощается с подругой: «Польша возродится, я уверен в этом. Так написано в книге се судеб. Но не скрываю от тебя, что ее ждут страдания. И потому возвращайся в Париж как можно скорее».

Насколько же убедительнее этой вымышленной сцены звучит яркий и, пожалуй, подлинный анекдот, обнаруженный Станиславом Васылевским в книге Глэя «Путешествие в Германию и Польшу», изданной в Париже в 1816 году. Глэй приводит разговор Наполеона с дворянкой из-под Ловича, к которой император заехал на чай, возвращаясь из России.

«– Что поделывает старый Валевский? – спросил он.

– Живет неподалеку отсюда в своем имении. Добряк барахтался в долгах, но милость, которую ваше величество оказали его супруге, поправила ему самочувствие.

– А мадам… она что поделывает?

– Мадам Валевская провела лето в Варшаве, в заботах и тревогах. Как только прибывал курьер из Москвы, неустанно бегала из дворца Потоцких во французское посольство и назад, отыскивая людей, от которых можно что-то узнать Всячески старалась получить разрешение поехать в Москву. С удивительным упорством ей в этом отказывали. Теперь-то видно, что и к лучшему.

Наполеон на это:

– Так вот всегда с польками, которые ни на что не смотрят, когда им придет в голову фантазия. Потому-то я и боялся, что Валевская поступит, как прочие одержимые, поехавшие искать своих мужей в этой проклятой русской стране. Вы слышали о мадам Д.? Растрепанная, осунувшаяся, прибыла она в Вильно и тут же попала в руки казаков. И это же могло случиться с графиней Валевской, если бы я уступил ее просьбам. А как дети?

– Растут, сир. Старший сын, говорят, очень похож на пана Валевского».

1 января 1813 года пани Валевская уложила вещи, забрала с собой двоих сыновей и горничную – и следом за Наполеоном поспешила в Париж.

XVII

Вернувшись во Францию, Мария тут же очутилась в шумном водовороте светской жизни, Париж веселился, стараясь забыть о проигранной войне и не думать о новой. Фредерик Массой, Гектор Флейшман, Жан Саван и другие историки наполеоновского двора, рывшиеся в счетах тогдашних портных, утверждают, что для карнавала 1813 года для пани Валевской были сшиты два «больших туалета», вероятнее всего для придворных приемов: платье черного бархата, с отделкой из тюля в этрусском стиле, обшитое чистым золотом, второе – из белого тюля и ток с перьями. Историки делают из этого вывод, что «мадам Лавальер императора» в последней фазе своей карьеры официально принималась при дворе.

2 марта 1813 года Валевскую видели в Тюильри в известной «Кадрили инков», устроенной по желанию Наполеона его падчерицей – королевой Гортензией. Саван отметил, что Мария была одета «по-польски» в платье из малинового бархата и в белом токе с бахромой.

Видали ее и в резиденции экс-императрицы Жозефины. После второго брака Наполеона его разведенная жена воспылала бурной симпатией к бывшей сопернице и часто приглашала ее, вместе с маленьким сыном, в свой дворец в Мальмезоне. «К мадам Валевской императрица относилась с большим благорасположением, – пишет в воспоминаниях мадемуазель д'Аврийон, первая дама двора Жозефины. – Она не раз хвалила ее исключительные достоинства, признавая, что эта добрая женщина никогда не была причиной ее огорчений. Она делала ей подарки и одаряла ребенка, который весьма напоминал чертами императора».

Среди ближайших друзей Марии в этот период выделяются, наряду с Красиньскими, две звезды парижского света: прославленная писательница Жермена де Сталь (баронесса Хольштейн) и герцогиня де Монтебелло, вдова знаменитого маршала Ланна. В особняке на улице Монморанси, как прежде, встречаются старые знакомые по Польше: Фридерик Скарбек и офицеры польской императорской гвардии. В 1813 году к числу постоянных гостей присоединяется молодой французский генерал-корсиканец, с которым Мария познакомилась несколько лег назад в Варшаве через своих родственников Ледуховских. Этот новый поклонник Валевской вскоре после падения Наполеона займет главное место в ее жизни и сердце. Так что стоит присмотреться к нему поближе.

Дивизионный генерал граф Филипп-Антуан д'Орнано, командующий императорскими кирасирами, всего лишь на два года старше Марии, но биография у него богатая. Он из старинного корсиканского рода, который, как и Валевские, считает себя в родстве с римским родом Колонна. Род Орнано – клан военных, за триста лет они дали французской армии трех маршалов и пять генералов. Филипп-Антуан через свою мать Изабеллу Бонапарт находится в близком родстве с императором. Верный родовой традиции, он уже имеет на своем счету ряд блистательных военных подвигов, особенно в испанской и русской кампаниях. В битве под Москвой он прославился, отбив атаку десяти тысяч казаков атамана Платова. Поляки знают Орнано еще по Сан-Доминго, где он служил адъютантом генерала Леклерка и приобрел знаменитость как, пожалуй, единственный офицер во всей экспедиции, которому удалось не пострадать от желтой лихорадки. Следует добавить, что тридцатилетний генерал Орнано принадлежит к самым красивым и блистательным французским кавалеристам и чго с первой встречи с Валевской он влюблен в нее по уши.

В книге «Жизнь и любовь Марии Валевской» правнук генерала приводит несколько его писем. Первое обозначено 2 мая 1813 года, стало быть, относится к первой фазе саксонской кампании. Орнано сообщает в нем Валевской о военных событиях, о смерти маршала Бессьера в битве под Лютценом, об отступлении корпуса Понятовского из Кракова, о своем назначении командующим гвардейской кавалерии (вместо Бессьера).[15] Письмо выражает глубокое чувство к адресату. Генерал называет Марию «своей драгоценной подругой», растроганно вспоминает дни, проведенные вместе в Париже, заверяет, что ни на минуту не перестает о ней думать. «Смотрю на часы, – пишет он, – и говорю себе: сейчас она смотрит, как купают Александра, а сейчас ее нет дома… в это время она, наверное, у мадам X. или у мадам У., а сейчас собирается в театр». Письмо подписано не именем генерала, не его именами, данными при крещении, а именем «Огюст», потому что так называла друга Валевская, «руководствуясь трудно объяснимым капризом». Генерал, верный своей большой любви, сохранил это имя до конца жизни; после смерти любимой женщины он подписывался так даже на официальных документах.

Мария ответила на письмо только 20 июня 1813 года. Вот заключительный отрывок ответа:

Нет, дорогой Огюст… я не собираюсь с визитом к мадам X. и не вспоминаю наших вечеров в театрах, ни наших ужинов у Бери. Те дни дороги мне, потому что позволили узнать и оценить Вас, но я не жалею, что они миновали. Никто не заставляет меня отрекаться от житейских удовольствий потому лишь, что моя родина и мои близкие страдают, но у меня нет сил смеяться и развлекаться в эти грустные времена. Если случится, что великий господин вспомнит мое имя, уверьте его, пожалуйста, в моем неизменном почтении. Благодарю Вас за письмо, которое доставило мне удовольствие. Очень приятно также, что я могу послать этот запоздалый ответ. Скоро уеду куда-нибудь на воды, наверное, в Спа. А потом куда-нибудь в путешествие, когда вернусь в Париж – не знаю.

Из книги графа Орнано следует, что пани Валевская находилась в Спа несколько месяцев. Там дошло до нее известие о гибели князя Юзефа Понятовского под Лейпцигом и об отходе французских войск за Рейн. Сразу же после этих печальных известий она вернулась в Париж.

Последнюю фазу войны она провела в столице. Две краткие заметки из ее воспоминаний, приведенные в книге «Мария Валевская – польская супруга Наполеона», как будто заключают этот период в скобки.

25 января 1814 года Мария записала:

«Император уезжает, чтобы принять командование над армиями, которые защищают страну от вторжения. Не могла решиться проститься с ним. Обратил ли он на это внимание? С нервами у меня очень плохо…»

И спустя два месяца – накануне битвы за Париж:

«Римский король[16] и императрица с довольно большой свитой уехали к месту назначения, пока что неизвестного. Я смешалась с толпой любопытных и хорошо видела, как малютка садился в карету. Храни его бог, дай ему вернуться как можно скорее».

Между этими заметками – несколько документов, связанных с имущественными интересами маленького Александра, несомненно подлинных, проверенных историками. После измены Иоахима Мюрата, неаполитанского короля, под угрозой оказался майорат Валевских. Но император проявил удивительную заботу о материальном благополучии своего внебрачного сына. Несмотря на все военные неудачи, он не забыл приказать Буйери, генеральному казначею Империи, чтобы тот на всякий случай установил для Александра новую ренту в 50 000 франков, обеспеченную государственным достоянием Франции. Впоследствии он засыпает генерального казначея требованиями ускорить это дело, отправляя их с биваков. Он упрекает Буйери, что составляющие главную часть ренты акции французских каналов до сих под не изъяты из обращения, что оставшаяся часть пожалования до сих пор не вписана в «Большую книгу» государственных обязательств. Одновременно он приказывает купить для Александра за 137 500 франков особняк на улице Виктуар, № 48. В самый напряженный момент войны, в перерыве между сражениями под Бриенном и Шампобером, он собственноручно пишет генеральному казначею:

…Я получил ваше письмо касательно молодого Валевского. Представляю вам действовать самостоятельно. Прошу сделать что положено, но сделать это немедленно. Меня интересует прежде всего ребенок, а мать потом.

Ножам, 8 февраля (1814)

Наполеон.

Последняя фраза, видимо, должна была отвести от императора подозрения в том, что он в самые тяжкие моменты войны занимался любовницей. Но эта формальная оговорка никак не ущемляла Валевской. Ее имущественные интересы были застрахованы столь же предусмотрительно, как при первом пожаловании.

Наступают последние дни Империи: капитуляция Парижа, отречение Наполеона. Драматическая ночь в Фонтенебло с 12 на 13 апреля. Мы знаем о ней по французским мемуарам и по изданной 1968 году в Париже книге Андре Кастелло «Наполеон». Поверженный император переживает тягчайшее поражение почти в полном одиночестве. Императрица Мария-Луиза бежала с наследником в Блуа, сановники и придворные покинули двор, который перестал быть двором. Подле лишившегося трона повелителя остались лишь немногочисленные слуги, врач, доктор Юван и «вернейший из верных» – генерал Коленкур, герцог Виченцский. Из Парижа приходят вести о восторженной встрече, которую подготовила столица возвращающимся Бурбонам. От Марии-Луизы нет писем, Наполеон догадывается, что жена и сын – пленники Австрии. «Жизнь стала для меня невыносимой, – жалуется он Коленкуру, – невыносимой!»

В три часа ночи будят герцога Виченцского: император зовет его к себе как можно скорее! Генерал бежит в комнату Наполеона и застает его в постели. Лицо императора искажено, черты искривлены страданием, тело сотрясают страшные конвульсии. Он сообщает Коленкуру, что решил покончить с собой и принял яд, который носил при себе со времени битвы под Малоярославцем, где он чуть не попал в плен к русским. Он вручает Коленкуру прощальное письмо к императрице Марии-Луизе:

Тебя я люблю больше всех на свете. Несчастья мои удручают меня больше всего потому, что причиняют боль тебе… Поцелуй моего сына. Прощай, дорогая Луиза. Твой…

Но яд не подействовал, он утратил силу от времени, мучения затягиваются. Напрасно экс-император умоляет доктора Ювана дать ему более сильную дозу. Испуганный врач выбегает из кабинета, садится на коня и галопом уносится из Фонтенебло.

Наполеон уже знает, что он не умрет, Страшная боль в желудке постепенно проходит, он впадает в оцепенение и отупение. В эти самые тяжкие часы в Фонтенебло появляется Валевская. Она предприняла опасную поездку, чтобы еще раз увидеться с отцом своего ребенка перед его отъездом в изгнание. Подробности этого визита описывает камердинер Констан.

«Когда мадам В. прибыла в десять, я вошел в кабинет, чтобы доложить об этом императору. Он лежал в постели, погруженный в свои мысли. Не ответил мне ни словом. Только после того, как я повторил, он буркнул: „Попроси подождать!“ Она сидела в примыкающей комнате, я же составлял ей компанию. Часы тянулись бесконечно. Она все ждала. Наконец стало тяжело смотреть на ее глубокое, тихое страдание. Я снова пошел туда. Император не спал. Но он был так глубоко погружен в свои раздумья, что снова не ответил мне. Наконец, когда уже настал день, мадам В. покинула дворец из опасения, что ее увидят. Спустя какое-то время император вышел и сказал, что хочет ее принять. Я рассказываю ему все, ничего не скрывая. Наполеон был тронут до глубины души: „Бедная женщина! Как она должна была принять это к сердцу. Констан, это для меня очень прискорбно. Как только увидишь ее, объяснись за меня. Ведь у меня столько… столько забот“. Бросив слова почти со злостью, он стал судорожно тереть рукой лоб».

Усталой и удрученной Марии только через два дня удалось добраться до своего дома на улице Виктуар. Тут же она написала «узнику Фонтенебло». Ответ императора на ее письмо сохранился в парижском архиве графов Колонна-Валевских.

Мари, я получил твое письмо от 15. Чувства, которые ты выражаешь, меня глубоко трогают. Они достойны твоей прекрасной души и твоего доброго сердца. Если, уладив свои дела, ты будешь ехать в Пизу или в Лукку, я повидаюсь с тобой с величайшим и искреннейшим интересом, а также с твоим сыном, к которому чувства мои остаются неизменными. Будь благополучна, не грусти, думай обо мне только приятное и никогда не сомневайся во мне. 16 апреля. Н.

Спустя четыре дня после написания этого письма – 20 апреля 1814 года Наполеон покинул Фонтенебло, направляясь на маленький островок в Тирренском море, который союзные монархи назначили ему местом ссылки. Опасного «возмутителя спокойствия Европы» сопровождал на Эльбу большой эскорт королевских войск под командованием только что обретенного Бурбонами… генерала Огюста Орнано.

Судьба уберегла Марию от тягостной сцены прощания с двумя близкими ей людьми, из которых один отбывал в роли конвоируемого, другой – в роли конвоира. Она провела этот день в столице, занятая улаживанием нотариальных формальностей.

Сразу же после объявления перемирия в Париже появился освобожденный из прусского плена генерал Бенедикт Юзеф Лончиньский и поселился в доме сестры, как обычно вовлекая ее в свои дела. 20 апреля 1814 года, в канцелярии парижского нотариуса Тибера, Валевская дала старшему брату полномочия на поездку в Неаполь, дабы разобраться в положении имущественных дел маленького Александра. Бенедикт Юзеф весьма подходил для этой миссии, так как знал Неаполитанское королевство еще по службе в польских легионах и неплохо говорил по-итальянски. Подозреваю, однако, что поездка в Италию была прежде всего предлогом, чтобы облегчить генералу возможность открутиться от возвращения с польским войском в занятое русскими Варшавское Княжество. Оба брата Лончиньские, из-за особого характера своих связей с Наполеоном, могли опасаться преследований со стороны царских властей. Теодор, как французский офицер, имел право оставаться во Франции, но Бенедикт Юзеф должен был чем-то мотивировать свой отказ возвратиться на родину. Имущественно семейные дела в таких случаях были наиболее часто используемым аргументом.

Итальянская поездка длилась два месяца. В конце июня генерал Лончиньский вернулся в Париж. Известия, которые он привез сестре, были не очень утешительны. Мюрат намеревался конфисковать майорат Валевских вместе с прочими наполеоновскими пожалованиями на территории своего королевства.

28 июня 1814 года Мария подписала у нотариуса Массе другой нотариальный акт, вручая полномочия на ведение своих парижских дел брату Бенедикту Юзефу и адвокату де Жоли. Вскоре – в сопровождении брата Теодора, сестры Антонины и маленького Александра – она едет в Италию, чтобы лично спасать ускользающие владения сына.

Валевская не забыла о приглашении, присланном ей в последнем письме Наполеоном. Во время длительного пребывания во Флоренции, где ждал корабль, идущий в Неаполь, она решила нанести визит экс-императору в его новом миниатюрном государстве. Сначала на Эльбу был отправлен полковник Лончиньский, чтобы увидеться с высоким изгнанником и получить от него формальное согласие на приезд. Спустя несколько дней Теодор вернулся во Флоренцию с письмом императора.

Мари, я получил твое письмо, беседовал с твоим братом. Поезжай в Неаполь по своим делам, с интересом, который ты всегда во мне вызываешь, увижу тебя, когда ты поедешь туда или на обратном пути. Малыша, о котором мне говорят столько хорошего, обнимаю с настоящей радостью. До свидания, Мари, с беспредельной нежностью

Наполеон.

Французский историк Андре Кастелло, который в своей последней книге впервые опубликовал это письмо, раскрывает помимо этого другое сенсационное обстоятельство. Полковник Теодор Лончиньский якобы привез с Эльбы два письма Наполеона. Второе предназначалось для таинственной «герцогини де Колорно», пребывающей в то время на курорте Экс-ле-Бен. Под этим именем скрывалась экс-императрица Мария-Луиза, которая инкогнито поехала на французские воды в обществе неотступного генерала графа Нейперга, исполняющего при ней обязанности стража и опекуна по велению ее отца, австрийского императора. Кастелло сообщает, что Наполеон воспользовался встречей с польским офицером, чтобы поручить ему деликатную, хотя и не совсем тактичную для данного случая, миссию. Он послал через него жене – неизвестно, которую уже по счету, – просьбу приехать на Эльбу. Таким образом, полковник Лончиньский стал двойным «любовным посланником». Герцогиня де Колорно получила письмо и успела на него ответить еще до отъезда Марии из Флоренции. Экс-императрица в своем ответе заверяла мужа, что всем сердцем жаждет соединиться с ним как можно скорее, но этому препятствуют непреодолимые преграды. Она писала неправду. В действительности, она вообще не собиралась ехать на Эльбу. День ото дня она все больше чувствовала себя австриячкой и все больше поддавалась мужским чарам красавца Нейперга.

Если Теодор угадал истинное настроение Марии-Луизы, то с чистой совестью мог склонять свою сестру поспешить с визитом. После его вторичного возвращения во Флоренцию, вся семья погрузилась на нанятый корабль и поплыла к Эльбе.

Тем временем на острове готовились к приему гостей. Наполеон позаботился, чтобы все состоялось в тайне, опасаясь, что весть о визите бывшей фаворитки может дойти до экс-императрицы и настроить ее против встречи с мужем. Положение осложняло еще и то обстоятельство, что на Эльбе находилась в это время мать изгнанника, почтенная Летиция Бонапарте.

Чтобы скрыть визит Валевской от жены и матери, император выбрал местом встречи самый отдаленный и труднодоступный уголок этого острова – обитель Мадонна-дель-Монте, расположенную на высокой горе над селением Марчиана-Альта.

Поздним вечером 1 сентября 1814 года в главном портовом городе Эльбы, Порто-Феррайо, заметили приближающийся корабль; на палубе его стояли четыре человека: две женщины, маленький мальчик и «высокий мужчина в мундире и в очках в золотой оправе» (это единственный портрет Теодора Марцина Лончиньского, оставленный нам мемуаристами!). Таинственный корабль, вместо того чтобы войти в порт, пристал к безлюдному берегу в глубине залива. Там ожидали гостей: гофмаршал Бертран и капитан Бернотти с коляской, запряженной четверкой коней. После того как пассажиры пересели с корабля в экипаж, кони рысью пошли к Марчпане. На половине дороги экипаж вдруг остановился. Путешественников наэлектризовал возглас: «Император!» Они увидели трех всадников с факелами. Это Наполеон с офицерами личной охраны выехал верхом встречать Валевскую и сына. Дальше ехали уже вместе. За селением Марчиана-Альта вся компания вылезла из коляски и принялась взбираться по крутой тропинке, ведущей в пустынную обитель Мадонна-дель-Монте. Маленького Александра несли на руках поочередно Наполеон и один из офицеров гвардии. К цели следования добрались в час ночи.

В горной обители гостей ждал ужин. После ужина отправились на отдых. В домике, откуда были выселены монахи, приготовили две комнатки для Марии и ее сестры. Император ночевал в палатке под деревьями. Под утро разразилась гроза. Разбуженный громыханием, Наполеон покинул палатку и перебрался «в ночном одеянии» в комнату Марии. «Наверное, он знал, что его прекрасная полька боится грозы, и хотел ее успокоить», – пишет историк Андре Кастелло, завершая этим предположением подробное описание первого дня пребывания Валевской на Эльбе.

Следующий день прошел в идиллической атмосфере. Наполеон был весел и беззаботен, ласкал маленького Александра, нежно беседовал с Марией, показывал им обоим видную вдали Корсику, рассказывал о своем детстве. Вспоминая спустя много лет этот чудесный день, Александр Валевский писал: «Удивительно, я был маленьким ребенком и все же отлично помню домик, в котором мы жили, помню Наполеона и все, что он мне говорил, припоминаю его палатку и даже сопровождающих его генералов».

В полдень в честь гостей был устроен завтрак под навесом, с участием польских офицеров из находящегося на Эльбе эскадрона легкой кавалерии полковника Павла Ежмановского. Один из приглашенных принес флейту и играл на ней мазурки и полонезы. Император оживился настолько, что пригласил Марию танцевать.

Тем временем в Порто-Феррайо происходила радостная манифестация в честь императрицы Марии-Луизы. Все были уверены, что именно она прибыла на таинственном корабле, чтобы разделить с мужем изгнание. Кого же еще мог приветствовать с непокрытой головой гофмаршал Бертран? Да и моряки, доставившие незнакомцев, рассказывали повсюду, что самая красивая из пассажирок, мать мальчика, несколько раз говорила о нем как о «сыне императора». Конечно же, это МарияЛуиза, а мальчик – римский король. Расшифровать, кто остальные пассажиры, также было нетрудно. Высокого мужчину в мундире сочли императорским пасынком, вице-королем Евгением Богарне, женщину придворной дамой императрицы.

Наполеон узнал об этом от своего врача Фуро де Борегара, который примчался галопом в горную обитель, чтобы засвидетельствовать почтение высоким гостям. Эхо, которое вызвало таинственное посещение, очень встревожило императора; он решил прервать визит Валевской, пока обо всем не узнала ревнивая (так он считал) экс-императрица. Вечером он сообщил подруге свое непреклонное решение – на следующий день им надо расстаться. Глубоко оскорбленная Мария подчинилась этому решению без единого слова. Сочувствующий Марии французский историк, который на основании рассказа очевидцев описал ее пребывание на Эльбе, замечает в этом месте, что дело приняло бы иной оборот, знай Наполеон, что произойдет месяц спустя. Это намек на то, что произошло с герцогиней де Колорно на обратном пути из Экс-ле-Бен в Вену. 27 сентября 1814 года, во время ночлега в гостинице «Золотое солнце» в Рижи, экс-императрица, в чьей любви и верности Наполеон был так уверен, стала любовницей генерала Нейперга.

3 сентября 1814 года Валевская с сестрой и сыном покинула обитель Мадонна-дель-Монте. Посланный вперед Теодор Лончиньский уже находился на маленькой пристани Марчиана-Марина, где стоял на якоре корабль, который должен был отвезти их в Неаполь. Император проводил Марию до самой Марчианы-Альты. Там состоялось прощание. Кастелло утверждает, что экс-фаворитка хотела в последний момент отдать императору все свои драгоценности, но он не принял жертвы. Другой историк, Жан Саван, утверждает, что Валевская получила от Наполеона большую сумму наличными и банковский перевод на 61 000 ливров. Чувствительные мемуаристы обращают внимание на мрачную обстановку, в которой происходило расставание любовников. На острове царил невыносимый зной, небо было затянуто черными низкими тучами, с моря доносился гул приближающегося шторма.

В Марчиане-Марине волна была такая высокая, что сесть на корабль оказалось невозможно. Эскортирующий путников капитан Бернотти отослал корабль к пристани Порто-Лоньоне на другом конце острова. Марии со свитой пришлось на лошадях проделать почти тридцатикилометровый путь между двумя пристанями. Это было слишком утомительное и опасное путешествие. Ехали ночью по скользкой горной дороге, под проливным дождем, под непрестанный свист ветра и раскаты грома.

К утру измученная процессия добралась наконец до Порто-Лоньоне. Море было по-прежнему бурное, комендант порта и полковник Павел Ежмановский, командующий гарнизоном местной крепости, пытались отговорить Валевскую от опасного плаванья. Но она не хотела и слышать об этом, ссылаясь на приказ императора. Согласно ее воле, сразу же, как только четыре пассажира поднялись на борт, корабль отошел от берега.

Спустя неделю Наполеон получил письмо из Неаполя, что его недавние гости благополучно прибыли в порт.

Пребывание Марии в Неаполе длилось почти полгода. Во Францию Бурбонов фаворитке Наполеона незачем было возвращаться, в Польше ситуация еще была неясной, а материальные дела Валевских были связаны именно с Неаполитанским королевством. Благодаря письму императора, привезенному с Эльбы, Мюрат согласился исключить майорат Александра из перечня конфискуемых наполеоновских пожалований. Валевским были выплачены единовременно все накопившиеся за 1813–1814 годы доходы. Это обеспечило мать и сына, позволив им беззаботно наслаждаться всеми прелестями солнечного Неаполя. Приятное времяпрепровождение только раз было омрачено скорбной вестью, которая в начале февраля 1815 года пришла из Валевиц.

«Во время нашего пребывания в Италии, – вспоминает Александр Валевский, – мать получила известие о смерти своего мужа. Ее скорбь я хорошо помню. Так же помню Неаполь, Везувий и море. Вижу все это, как сквозь дымку, четче вспоминается король Мюрат и неаполитанская королева Каролина (сестра Наполеона. – М. Б.), которая задаривала меня игрушками…»

Траур камергерши по мужу был недолгим, вскоре Марию захватили новые события. Во второй половине февраля 1815 года к ней явился (как утверждает Кастелло) эмиссар с Эльбы, кавалер Колонна, и вручил важное письмо Наполеона, адресованное Мюрату. Этот исторический документ (или его копия) сохранился в парижском архиве Валевских и был опубликован только недавно вместе с неизвестными письмами Наполеона к Валевской. Вот оно:

17 февраля 1815 года

Мой дорогой Мюрат, благодарю тебя за все, что ты сделал для графини Валевской; поручаю тебе ее, а особенно ее сына, который мне очень дорог. Колонна сообщит тебе об очень больших и важных вещах. Рассчитываю на тебя, а прежде всего на величайшую быстроту. Время торопит.

Кланяйся королеве и всем детям. Твой…

Время действительно торопило. Спустя несколько дней мир потрясло необычное известие: Наполеон бежал с Эльбы и высадился во Франции.

Мария, недолго думая, ликвидировала все свои неаполитанские дела и отправилась со своей свитой во Францию. Она не могла предвидеть, ч го возрожденное наполеоновское государство войдет в историю под невеселым названием «Империя ста дней».

XVIII

28 июня 1815 года, спустя десять дней после поражения под Ватерлоо, Валевская приехала с сыном в Мальмезон, чтобы в последний раз увидеться со свергнутым императором «ста дней», который готовился вновь покинуть Францию, Александр Валевский описал эту встречу в своих воспоминаниях.

«…Мы прибыли к вечеру в Мальмезон. Настроение было грустное, похоронное. Подробности этого визита очень смутно сохранились в памяти. Правда, у меня перед глазами фигура императора, я вижу черты его лица, вспоминаю, что он меня обнимал и, кажется даже, слеза покатилась у него по лицу… Но что из того? Я не помню ни слов, которые он мне сказал, ни одной другой подробности…»

И та же самая сцена в изложении французского историка Андре Кастелло:

«Мальмезон… Наполеон принимает графиню Валевскую и маленького Александра. Она долго плачет в его объятиях и предлагает ехать с ним в изгнание… Он обещает вызвать ее к себе, если позволит ход событий. Но ход событий – и она хорошо это знает – обяжет императора творить свою легенду, остаться в памяти своих потомков в роли мученика, создать тем самым трон для Орленка, а не доживать по-обывательски с одной из фавориток, будь ею даже сладостная Мари».

Встреча в Мальмезоне – это заключительный аккорд исторического романа. С этой минуты Наполеон исчезает из биографии Валевской. Его место занимает генерал Огюст (Филипп-Антуан) д'Орнано.

Все, что я знаю о генерале Орнано и его романе, а затем и о браке с Марией, взято из книг уже столь критикованного мною правнука-биографа. Но заключительная часть семейной биографии не вызывает таких сомнений, как центральная часть. Тут нет вопиющих противоречий между двумя версиями романа, балласт беллетристической фикции не подминает под себя документальную правду. Видно, что с прадедом-французом у биографа куда меньше хлопот, чем с прабабкой-полькой. Над правнуком-биографом уже не висит обязанность творить героическую легенду, поэтому не надо во имя родственных чувств подправлять исторические события и исторические фигуры. Он ограничивается изложением бесспорных биографических фактов, подкрепленных полным составом переписки, метриками и живой семейной хроникой.

Попытки генерала Орнано добиться руки Марии начались еще во время пребывания Наполеона на Эльбе, сразу же после известия о кончине старого камергера Валевского, умершего в Валевицах 18 января 1815 года. Орнано, верный принципу «военный служит родине, а не правительству», после отречения императора остался в армии и командовал драгунским корпусом в Туре. Переписка между Туром и Неаполем, где находилась Мария, была очень оживленная. Генерал настаивал, чтобы возлюбленная встретилась с ним в Париже, а в одном из писем делал ей официальное предложение. Семейный биограф приводит содержание письма военного министра от 11 февраля 1815 года, разрешающего «генерал-лейтенанту графу д'Орнано месячный отпуск в Париж для женитьбы».

Валевская вернулась с Эльбы, полностью сознавая, что связь ее с Наполеоном окончательно оборвана; и все же она еще не могла решиться принять предложение Орнано. Уступая его страстным мольбам, она, правда, приехала на три дня в Париж, но расстались они, не приняв какого-либо решения.

Возвращение Наполеона во Францию и исторические последствия этого события вызвали длительный перерыв в матримониальных переговорах. Генерал Орнано одним из первых вернулся под знамена возрожденной Империи и по приказу своего царственного кузена стал формировать новые отряды на юге Франции, но неудачный случай помешал ему довести их до поля сражения. Накануне ухода на театр военных действий генерал был тяжело ранен на дуэли.

Причина для поединка была довольно необычной. Императорским приказом командующим южной группой войск назначался «старший из имеющихся генералов». Военный министр сначала выписал назначение для дивизионного генерала графа Орнано, но потом изменил решение, сочтя дивизионного генерала графа Боне, который был старше его по возрасту, более подходящим для этой должности. Орнано доверительно информировали, что просто сам Боне «подладился» к императору. Между соперниками произошла острая стычка, были произнесены слова, которые, по тогдашним понятиям, можно было только смыть кровью. Поскольку оба генерала стреляли метко, результат дуэли превзошел ожидания. За несколько дней до битвы под Ватерлоо два командира высокого ранга покалечили друг друга так, что это делало их абсолютно непригодными к участию в военных действиях.

Семейный биограф, излагая злополучный инцидент, приводит в форме комментария отрывок из «Воспоминаний» Валевской:

«Два часа я умоляла Огюста, чтобы он отказался от этой дуэли, оскорбительной моим принципам, да и его принципам противной. И что он мне на это ответил? Что этот господин заслужил себе урок, что их стычка произошла при свидетелях, что если известие о ссоре и ее последствиях дойдет до начальства, то оно все равно заставит вытащить шпагу. А совесть? А мои мольбы? Была хорошая возможность проявить ко мне уважение и доказать любовь. Он не сделал этого. Помешала гордость».

Несмотря на эти горькие слова, Мария заботливо ходила за раненым другом. В последний раз она навестила его 28 июня, перед самой поездкой в Мальмезон на последнее свидание с Наполеоном. Организм ее, ослабленный двухнедельным бдением подле раненого, не выдержал. Вернулась она из Парижа тяжело больная.

В течение нескольких недель болезни она не виделась с генералом, все еще прикованным к постели. Сразу же после выздоровления, не уведомив об этом друга, она уехала в Голландию. С этой страной ее связывали дела, так как в 1814 году она почти весь капитал – и свой и сына – вложила в голландские ценные бумаги. Пребывание в Голландии затянулось до конца октября 1815 года.

Вернувшись в Париж, она не возобновила контактов с Огюстом, более того – пряталась от него. Генерал, уже успевший выздороветь, не мог понять этой неожиданной перемены в поведении любимой женщины и неоднократно пытался проникнуть в особняк на улице Виктуар, № 48, но каждый раз или заставал запертую дверь или его спроваживали под каким-нибудь предлогом.

Семейный биограф Валевской, опираясь на «Записки» прабабки, следующим образом объясняет ее странное поведение. Мария уже тогда любила своего преданного поклонника, но выйти за него не хотела, чтобы не портить ему карьеру. Опасения ее имели все основания. Молодой генерал, верный принципам своеобразно понимаемого патриотизма, намеревался вновь поступить на действительную военную службу. Историческое имя, способности, состояние и популярность в светских кругах открывали ему дорогу к высоким постам. Но Мария сознавала, что высокий офицер королевской армии не может, без ущерба для своего будущего, жениться на женщине, которая, считаясь экс-фавориткой Наполеона, является в бурбоновской Франции особой подозрительной и неугодной. Поэтому, вопреки своим действительным чувствам и желаниям, она отталкивала от себя любимого человека. Из ее «Записок» явствует, что эта благородная самоотверженность давалась ей такой ценой, что она не раз была близка к самоубийству.

Но счастливый, хотя и не очень приятный, случай вынудил ее в конце концов изменить поведение и прекратить героическое сопротивление. Однажды, в начале 1816 года, генералу Орнано все же удалось проникнуть в особняк на улице Виктуар. Состоялся решающий разговор с любимой, в ходе которого он… получил отказ. Выйдя от Валевской, несчастный претендент на руку своей возлюбленной направился на прием к одному из товарищей, закоренелому роялисту. На приеме беседовали о деле, которое занимало тогда весь Париж. В королевском трибунале судили за измену государству прославленного наполеоновского маршала Нея. Генерал Орнано, несмотря на намерение вновь вступить в бурбоновскую армию, не перестал быть сторонником Наполеона. Взвинченный разговором с Марией, слегка оглушенный вином, он вмешался в политический разговор и принялся громогласно выражать свои взгляды. «Будь у меня сто верных человек, – сказал он, – я бы отбил Нея». О неосторожных словах узнала полиция. При случае было установлено, что Орнано не продлил себе разрешение на пребывание в Париже. Генерала арестовали и посадили в тюрьму л'Аббэй.

Валевская, когда ей сообщили о происшедшем, была в отчаянье. Наделенная от природы склонностью к угрызениям, она приписала главную вину себе: она была уверена, что обойдись она с Огюстом иначе, он не пошел бы на этот злополучный обед Искусственно подавляемое чувство к Орнано проявилось со всей силой. Она лихорадочно принялась ходатайствовать об освобождении узника, обращалась с этим делом к старым знакомым – Талейрану и Фуше. (Саван утверждает, что обращалась даже к царю Александру.) Одновременно она каждый день посылала трогательные письма в л'Аббэй. В них она призналась Огюсту, что любит его, и соглашалась стать его женой.

В марте 1816 года в результате ходатайства разных высокопоставленных лиц (премьер-министра Ришелье и директора полиции Декара) генерал Орнано был выпущен из тюрьмы и «выслан в отпуск в Англию». После краткого пребывания в Лондоне он перебрался в Бельгию, где решил поселиться на длительное время и приготовить кров для будущей семьи. О дне свадьбы договорились письменно.

Летом 1816 года Валевская, распродав все движимое с торгов, выехала с сыном в Бельгию, чтобы начать там новую жизнь.

Свадьба, отложенная первоначально из-за смерти отца жениха, состоялась только 7 сентября в монастырской церкви святых Михаила и Гудулы в Брюсселе. Сразу же после окончания церемонии молодые уехали в свадебное путешествие в Спа и Шофонтен. Вернувшись, они поселились в вилле, окруженной садом, в пригороде Льежа.

Здесь я хотел бы сделать одно существенное отступление. Семейный биограф сообщает, что Мария, полюбив Огюста и согласившись стать его женой, решила рассказать ему о себе все, посвятить его в самые интимные подробности своей жизни. Уже во время длительной переписки с женихом она начала прилагать к письмам записки (recits), наброски воспоминаний и размышлений; устроившись в новом доме в Льеже, она решила обстоятельно осветить мужу два самых щекотливых момента в прошлом: причины брака с Валевским и генезис романа с Наполеоном; чтобы облегчить себе задачу, она набросала его в виде сокращенного дневника (account). Эти «записки» и эти «сокращенные воспоминания» составили биографический материал, который спустя сто двадцать лет послужил главной документальной основой для двух книг «The Life and Loves of Marie Walewska» – «Жизнь и любовь Марии Валевской» и «Marie Walewska – J'epouse polonaise de Napoleon» – «Мария Валевская – польская супруга Наполеона».

Ситуация, в которой возникли эти документы, в какой-то мере объясняет характер основанных на них книг. Тридцатилетняя женщина – после событий бурной молодости, которые постоянно противоречили ее естественным склонностям и системе моральных понятий, – встречает наконец человека, любимого и любящего, подходящего ей по возрасту и общественному положению, способного обеспечить ей спокойный, устойчивый уклад и нормальную семейную жизнь, словом, предоставляющего все то, чего ей до сих пор недоставало и по чему она постоянно тосковала. В вершинный момент супружеской идиллии эта самая женщина исповедуется и реабилитируется перед любимым мужем; она стремится уверить его (и сама глубоко в это верит), что он – ее первая настоящая любовь, что все, что было до этого, разыгрывалось вне сферы чувств. И разве могла подобная позиция кающейся женщины не отразиться на описываемых событиях? Разве не исключала она объективный подход к прошлому? Не способствовала ее мифологизации?

В конце 1816 года Мария сообщила мужу, что ожидает ребенка и поэтому хочет съездить на родину, чтобы посоветоваться со знаменитым варшавским гинекологом, доктором Чекерским, который ассистировал при родах Александра. Генерал пытался отговорить жену от далекой и утомительной поездки, но она стояла на своем и не дала себя переубедить. В первых днях января 1817 года она выехала из Льежа в сопровождении двух бельгийских домочадцев: своего секретаря Карите и горничной Розы.

Сохранилось следующее письмо, приведенное в книге «Жизнь и любовь Марии Валевской».

Валевицы, 24 января (1817)

Мой единственный, дорогой Опост!

Я прибыла в Валевицы вчера в девять вечера.

Карите и Роза были прелестны в поездке и охраняли меня от всяких хлопот и утомления. Сегодня утром меня разбудило твое письмо, озарившее мне день. Оно пришло быстрее, чем доехала я, но что поделаешь, у него нет старых костей и ему не приходится трясти их на ухабах. Дорогой, ты не представляешь себе здешних дорог!

Я думаю, что до тебя уже дошли некоторые из писем, отправленных мной, когда только бывала возможность; но я хотела бы, чтобы это было другим. Это ответ, дорогой Опост, на твое письмо, которое я поняла и которое меня сделало счастливой. То и дело читаю его и буду еще перечитывать.

Наша разлука часто гнетет меня своей тяжестью, но эта тяжесть исчезает, когда я полностью сознаю, как мы тесно друг с другом связаны… О муж мой, который является мною, в каком бы ни был ты отдалении, ты всегда со мной!

То, что ты пишешь об Александре, радует меня и наполняет весельем. Поцелуй его и потрепли за волосы от моего имени.

Не хочу скрывать от тебя, что чувствую себя довольно слабой. Иногда бывает предчувствие чего-то, чего я страшусь. Делаю все, чтобы этому не поддаваться; стараюсь думать, как бы ты над этим подшучивал; стараюсь бороться с глубоко укоренившейся во мне, я знаю об этом, склонностью не противодействовать беде, которая мне угрожает. Ничто не помогает, даже мысль о спящем во мне ребенке. Какое-то глупое состояние, и сегодня, когда буду в Кернозе, помолюсь еще раз в часовне и найду силы посмеяться над своими страхами.

Я вижу, что это письмо, которое должно было быть таким теплым и нежным, опечалит тебя. Но все же пошлю его, потому что как же я могу что-то скрывать от тебя? Ты будешь хотя бы знать, что я отношусь к нашей женитьбе так же, так ты.

Это сущая правда. Если бы я знала, что умираю, то плакала бы не оттого, что ухожу из этого мира, а от мысли о твоем одиночестве после моего ухода. По мере того как я пишу тебе, моя смелость оживает, но письмо посылаю тебе трусливое, потому что я трусиха. Прости меня, дорогой.

Малышу напишу.

Твоя всегда любящая жена

Мария

P. S. С удовольствием сообщаю тебе, что Антуан выглядит сейчас гораздо крепче. Теодор и прочие расспрашивают о тебе и жаждут новостей.

P. S. S. Уже закончила, когда пришла записка от доктора Чекерского, который получил твое письмо. Спрашивает, приеду ли я к нему пли он сам должен меня навестить. Я передала посланцу, что завтра еду в Варшаву.

Еще раз заверяю в любви

М.

Доктор Чекерский после тщательного исследования давно не виденной пациентки серьезно встревожился состоянием ее здоровья. Он установил у нее полное истощение организма и застарелую болезнь почек, которая под влиянием беременности угрожающе обострилась. Врач заявил будущей матери, что ей ни в коем случае нельзя будет самой кормить ребенка, так как она может поплатиться за это жизнью.

С таким диагнозом графиня Орнано вернулась в Бельгию. Спустя несколько месяцев, 9 июня 1817 года, она родила сына, который был записан в книгах актов гражданского состояния города Льежа как Рудольф Огюст. Мальчик был большой и хорошо развитый, но мать, произведя его на свет, начала все больше и больше недомогать; несмотря на это, вопреки наказам Чекерского, она не согласилась отдать сына кормилице, а кормила сама.

В начале осени стало ясно, что болезнь Марии (вероятнее всего это была почечно-каменная болезнь) действительно угрожает ее жизни. Лучше всех это сознавала сама больная. Ее все больше угнетали черные мысли и предчувствия, чаще возникали приступы страшных болей. Она начала настаивать, чтобы муж добился у военных властей разрешения вернуться в Париж. В Польшу вместе они вернуться не могли, и она хотела хотя бы умереть во Франции, ставшей дня нее второй родиной.

Последние два месяца в Льеже она посвятила подготовке к отъезду более далекому и важному, чем отъезд в Париж. Она часто и горячо молилась о легкой смерти – заставляла молиться вслух окружающих. Приведя в порядок все имевшиеся у нее записки, она начала диктовать Карите воспоминания. Закутанная в одеяла и пледы и все равно дрожащая от озноба, в полуобморочном состоянии от лихорадки и боли, она несколько недель вела последнюю полемику с тенями прошлого, боролась за свою реабилитацию. Уже не перед одним мужем, а перед всем миром: перед своими сыновьями, которые войдут в жизнь с клеймом материнского греха, перед варшавским ч дамами, которые некогда обвиняли ее, что она слишком быстро уступила императору; перед бонапартистами, которые не могли ей простить, что она после падения императора снова вышла замуж; перед будущими историками и биографами, перед всеми, кого будет интересовать судьба «польской супруги Наполеона». Не знающий польской истории и географии, Карите еле успевал за бурной диктовкой, спотыкался на чужих названиях мест, путался в гуще событий и лиц. Но работа была доведена до конца. За два месяца на ста пятидесяти страницах форматом в тетрадь была написана история одного из знаменитейших романов в истории «Memoires de la contesse Walewska» – «Воспоминания графини Валевской».

В начале ноября 1817 года генералу Орнано удалось перевезти жену в Париж. После утомительного путешествия с долгими остановками на каждой станции больную уложили на удобную постель в ее парижском особняке, подаренном маленькому Александру Валевскому Наполеоном. Во французском армейском архиве сохранился лаконичный рапорт генерала от 30 ноября 1817 года, посланный военному министру: «Генерал граф д'Орнано имеет честь уведомить ваше превосходительство, что после истечения своего шестимесячного отпуска он вернулся во Францию и проживает с семьей на улице Шантерен (Виктуар), 48».

Мария уже не вставала с постели. Умерла она 11 декабря 1817 года, спустя четыре дня после 31-й годовщины своего рождения. «Весь дом погрузился в страшное отчаянье, – вспоминает Александр Валевский, страдания генерала Орнано я не могу описать. Воистину моя мать была одной из лучших женщин, какие вообще были на свете. Я могу заявить это без всякой предвзятости, поскольку,, кровные узы никогда не влияли на мое мнение».

XIX

В связи с двухсотой годовщиной со дня рождения Наполеона, которая отмечалась в 1969 году, еще в марте 1968 года в Париже вышел обширный биографический труд «Наполеон», написанный популярным историком-наполеоноведом Андре Кастелло. Книге предшествовала широкая реклама в печати, по радио и телевидению, анонсирующая, что Кастелло впервые опубликует неизвестную переписку Наполеона и Валевской. Обещание было исполнено лишь частично. Писем Валевской в книге нет, зато есть 15 доселе не печатавшихся писем Наполеона, взятых из парижского архива Валевских. Письма эти предоставил Кастелло владелец архива, потомок по прямой линии Наполеона и Марии, граф Роже Колонна-Валевский, крупный французский промышленник, который недавно побывал с визитом в Польше. Владелец писем не дождался их публикации. Пока книга находилась в печати, шестидесятилетний граф Роже и его жена Мишелин (урожденная Поль-Кавалье) погибли в авиационной катастрофе.

Прежде чем я приведу из книги Кастелло неизвестную любовную переписку Наполеона, стоит ответить на интригующий вопрос: как получилось, что этих писем не знали Фредерик Массой и Филипп Орнано, которые обшарили самые укромные парижские архивы задолго дэ Кастелло. Автор «Наполеона» отвечает на это в послесловии: просто потому, что этих писем в архиве Валевский не было ни тогда, когда к ним получил доступ Массон, пи тогда, когда собирал материалы для своих книг граф Орнано; они попали туда значительно позже совершенно случайно. В 1953 году в парижском аукционном зале некое не назвавшее себя лицо выставило на продажу пачку писем Наполеона к Валевской. Уведомленные об этом наследники Марии внесли протест. На письма был наложен секвестр, и после судебного разбирательства они были вручены законным владельцам. Благодаря этому они очутились в семейном архиве Роже Валевского, который спустя пятнадцать лет позволил Кастелло опубликовать их.

Но возникает и второй вопрос: как и когда дошло до того, что такая интимная и ценная переписка могла вообще выскользнуть из рук адресата или ее наследников. Этого автор книги «Наполеон» уже не объясняет. Попробуем ответить сами. Анна Потоцкая пишет в своих воспоминаниях о «недобросовестной подруге Марии Валевской», у которой «есть письма, написанные императором, когда тог уже был уверен, что будет отцом». Кастелло публикует два письма, когда Мария ожидала ребенка, можно предполагать, что и остальная корреспонденция, опубликованная в книге «Наполеон», находилась некогда в руках этой «недобросовестной подруги Валевской. Героиня романа, видимо опасаясь, что письма царственного любовника могут попасть в руки мужа, предпочитала хранить их у одной из своих доверенных подруг (Соболевской, Дзержановской или Цихоцкой). Потом, когда она перебралась на постоянное жительство в Париж, вероятно, о них забыла. Присвоенная переписка осталась у „недобросовестной подруги“ и перешла к ее наследникам или была уступлена третьим лицам, а через сто сорок лет в результате перипетий, которые уже невозможно проследить, попала в парижский „Salle Drouot“, где происходят аукционы.

После этих вступительных разъяснений перехожу к самим письмам. Первые не имеют дат, но из содержания их видно, что Наполеон диктовал письма[17] во второй половине января 1807 года, уже после того, как установились близкие отношения с Валевской.

Мадам,

Лицо, которое вручит Вам письмо, именно то, о котором я Вам говорил. Оно выразит все чувства, которые я питаю к Вам, Мари, и доставит мне известие от Вас… Ваше письмо очаровательно, целую прекрасную руку, которая его писала, сердце, которое его диктовало, и красивые глаза, которые я люблю до безумия.

Мадам,

Вы были восхитительны вчера вечером; но я нашел Вас молчаливой. Где были Ваши мысли?…

Как Вы себя чувствуете сегодня?… Я увижу Вас сегодня вечером, чтобы произнести Вам тысячи, тысячи раз vi amo.[18] Неужели Ваше сердце не ответит на это? Мари, целую Ваши такие недобрые глаза!

Мадам,

Страстно жажду узнать, не мешали ли Вам и как Вы провели ночь. Сегодня ночью Вы все время были мысленно со мной. Я надолго сохраню воспоминание об этой ночи… Я чувствую потребность выразить Вам, как вы мне дороги; если Вы в этом усомнились, это серьезно бы меня огорчило. Вы обещали мне так много, не могли бы Вы прислать сегодня? (Неизвестно, о чем идет речь о поцелуях или о каких-то известиях? – М. Б.)

Мари, думайте о том, что я люблю Вас, что Вы снизошли ко мне, разделив мои чувства. Будете ли Вы мне верны? Тысячи поцелуев запечатлеваю на руках, а один на сердце, покой которого я желал бы возмутить. Вот это и будет моя месть.

Прощайте, моя подруга, которую я с радостью увижу сегодня вечером.

Мадам,

Ваше письмо совершенно, как и Вы сами, оно напоило меня счастьем… Я бы очень хотел побеседовать с Вами вчера, я чувствовал, что подсознательное желание все время приводит меня туда, где были Вы, но приходилось удерживаться…

Я нашел Вашу чудесную ленту, не знаете, от чего? А Ваши серьги, подвески, нехорошая, у меня тоже будут? Нехорошая, нет, хорошая, хорошая, красивая, великолепная Мари… Сейчас Вы спокойно спите… Жажду увидеть Вас сегодня вечером, хотя бы на миг, чтобы услышать то, что Вы написали и что я так хочу услышать… Подруга моя, страдает ли хоть Ваше сердце от того зла, которое Вы мне причинили? Не знаю, но мне казалось вчера, что я вижу в Ваших глазах какую-то грусть! Осыпаю их поцелуями, чтобы они стали еще больше, и припадаю к Вашим ногам.

Вы были так добры и так хороши сегодня вечером, ночью мне казалось, что я Вас вижу. Нет такой тьмы, которая помешала бы мне Вас видеть. Вы ангел. Я был плохой из-за того, что велел Вам прийти на парад, было так холодно, Вы могли простудиться. Я был так счастлив, видя Вас танцующей сегодня вечером, когда читал в Ваших глазах порывы сердца… mio dolce amore,[19] нежный поцелуй запечатлеваю на чудесных губах и тысячи, полных почтения, на Ваших руках.

Последнее из варшавских писем датировано рукой императора. Наполеон продиктовал его в среду 28 (января) в одиннадцать утра, значит, за два дня до отъезда из Варшавы.

Мадам,

в понедельник Вы были грустны, и это меня угнетает… Я написал Вам дважды, но все ушли, и мои письма не попали к Вам… Жажду, Мари, увидеть Вас сегодня вечером в семь. Ступайте к своей подруге, о которой рассказывали мне. Карета придет, чтобы забрать Вас…[20]

Следующее письмо было послано 17 марта 1807 года из главной квартиры в Остероде.

Я получил два Ваших прелестных письма, чувства, которые они выражают, отвечают чувствам, которые я питаю к Вам, не было дня, когда бы я не жаждал этого выразить. Я хотел бы Вас увидеть; это зависит от Вас… Мари, Вы никогда не должны сомневаться в моих чувствах, это была бы ошибка, дурно о Вас свидетельствующая. Тысячи раз целую руки и один раз очаровательный ротик.

И снова письмо без даты из главной квартиры в Финкенштейне:

Ваше письмо большая радость для меня. Вы все такая же, и нельзя сомневаться в чувствах, которые я к вам питаю. Итак, Вы согласны снести тяготы пути? Я увидел бы Вас с искренней радостью, которую Вы могли бы мне доставить.

Только чтобы это не повредило Вашему здоровью. Думаю, что вскоре я Вас увижу. В ожидании целую Ваши прекрасные руки. Кстати, мне говорили, что у Вас в Варшаве много поклонников; называют одного, весьма настойчивого, это правда?

Следующее письмо от 23 апреля Валевская получила уже по дороге в Финкенштейн.

Мадам,

я получил Ваше прелестное письмо. Погода для Вас выдалась ужасная. Вы утомлены плохой дорогой, но чувствуете себя хорошо, и это самое главное. Рассчитываю на Ваше обещание. Прежде всего тысячи сердечных заверений и нежный поцелуй в чудесные уста, Мари!

Наступает июль 1809 года. На следующий день после победы под Ваграмом император пишет любовнице из главной квартиры в Шенбрунне:

Мари,

я получил Ваше письмо. Прочитал его с радостью, которую мне всегда доставляет воспоминание о Вас. Чувства, которые Вы питаете ко мне, переживаю и я. Приезжайте в Вену, я желаю Вас видеть и дать Вам новые доказательства нежной дружбы, которую я питаю. Вы не должны сомневаться, что я придаю большую цену всему, что касается Вас.

Тысячу раз нежно целую руки и один раз прекрасные уста.

После австрийской идиллии наступает длительная разлука любовников. Валевская ожидает ребенка. В письмах императора на первый план выступает забота о здоровье будущей матери.

Трианон, 18 декабря (1809)

Мадам,

я получил Ваше письмо. Меня тронуло его содержание. С радостью я узнал, что Вы прибыли в Варшаву без происшествий. Берегите здоровье, которое мне так дорого. Отгоняйте мрачные мысли; будущее не должно Вас так тревожить. Пишите мне часто; помните, что меня это интересует, постарайтесь уведомить меня, что Вы счастливы и довольны; это мое величайшее желание.

16 февраля (1810)

Мадам,

с величайшим удовольствием получил известие о Вас, но Вам не следует вынашивать такие черные мысли. Я не хочу, чтобы у Вас были такие мысли Сообщите мне быстрее, что у Вас чудесный мальчик, что Вы здоровы и веселы. Будьте уверены, что увидеть Вас доставит мне большую радость, а интересует меня все, что Вас касается. Прощайте, Мари, с доверием жду новостей.

И последнее письмо из этого собрания,[21] написанное спустя четыре месяца после рождения Александра Валевского.

3 сентября (1810)

Мадам,

герцог Фриульский (генерал Дюрок. – М. Б.) показал мне письмо; по нему я сужу, что вы не получили моего, в котором я описывал Вам радость, которую мне доставили вести, привезенные Вашим братом. Если Вы уже полностью обрели здоровье, то я хотел бы, чтобы Вы приехали осенью в Париж, где жажду Вас увидеть. Никогда не сомневайтесь в моей заинтересованности к Вам и в чувствах, о которых Вы знаете.

Письма, опубликованные Кастелло, не обогащают биографии Валевской новыми фактами и не заставляют вносить какие-либо коррективы или дополнения в наш рассказ. И все же они являются необычайно ценным биографическим материалом, так как показывают подлинное отношение Наполеона к Марии на различных стадиях их романа. Эта переписка наносит удар по мифам, творимым семейным биографом: в них нет никаких политических намеков, речь в них идет исключительно о любви и о личных делах. Как жаль, что не сохранились и письма Валевской к императору! К сожалению, Массой и другие биографы Наполеона столь тщательно перебрали самые сокровенные архивы императорского двора, что это дает нам основание грустно полагать, что царственный адресат уничтожал письма любовницы. То ли из боязни перед ревнивыми женами, то ли просто потому, что не хотел посвящать потомков в свои интимные дела.

XX

Запутанная и испещренная вопросительными знаками повесть о «польской супруге Наполеона» близится к концу. Последнюю главу я собираюсь посвятить потомкам Марии Валевской и архивным документам, находящимся в их распоряжении.

Как я уже упоминал, после смерти героини романа все ее личные бумаги были путем жеребьевки поделены между тремя сыновьями от разных отцов: Антонием Базылем Рудольфом Колонна-Валевским (сыном камергера), Александром Флорианом Жозефом графом Колонна-Валевским (сыном Наполеона) и Рудольфом О постом д'Орнано (сыном Огюста).

Что досталось из этого наследства первородному сыну, видимо, останется навсегда тайной. Антоний Базыль Рудольф половину жизни провел в Польше, но подробности его биографии и место проживания неизвестны даже самым дотошным исследователям. Известно о нем только, что умер он двадцати с чем-то лет и был женат из Констанции Гротовской, которая, вероятно, унаследовала от мужа бумаги его матери. Может быть, эта информация наведет кого-нибудь на след пропавших документов. Потому что часть рукописного наследства Валевской наверняка находилась (а может быть, и сейчас находится) в Польше; об этом говорит хотя бы рукопись, которую видел в 1938 году в варшавской библиотеке Пшездзецких Ян Вегнер.

Александр Валевский унаследовал от матери ее «Воспоминания» («Memoires») и часть писем Наполеона. Установить дальнейшую судьбу этих документов не было большого труда, так как биография Александра и судьбы его потомков в общем-то известны.

В момент смерти Марии Валевской Александру было семь лет. Опеку над ним и его старшим братом взял дядя Теодор Лончиньский, который увез племянников на родину.[22] Три года мальчики жили в дядиной Кернозе, приобретая там знания у частных учителей. Вспоминая это время, Александр Валевский писал: «Дядя Лончиньский почти в каждом разговоре чтил память своей сестры, так что уже с детских лет мы научились понимать размены понесенной нами утраты. Рассказывал он нам и о своей военной службе, причем об императоре отзывался с восхищением и преданностью… а мы слушали его с понятным, трудно выразимым любопытством. Мечтой дяди было свозить нас на остров Святой Елены, но он ждал, пока мы подрастем…»

Узник Святой Елены также не забывал о внебрачном сыне. Об этом говорят упоминания в записках, которые он изо дня в день диктовал товарищу по изгнанию, маршалу Бертрану. 22 апреля 1821 года, за две недели до смерти экс-императора, Бертран, как обычно переводя слова Наполеона в третье лицо, записал под его диктовку следующее: «…У него было двое незаконных детей, один известен – сын от Валевской, у которого должно быть 200000 франков ренты; но поскольку у Валевской есть другой сын, которого она захочет обеспечить, он (Наполеон) предполагает, что у его сына будет не больше 120 000 франков. Надо будет охранять его интересы даже от Орнано… он поручает заботиться о нем… надо будет дать ему место в полку французских уланов и опекать его; он желает, чтобы тот никогда не обращал оружия против Франции, чтобы стал французом…» В тот же самый день, несколько позлее, экс-император еще раз позаботился о будущем Александра: «Если бы Бертран мог в свое время выдать свою дочь за одного из сыновей Люсьена (брат Наполеона. – М. Б.) или за сына Валевской, он был бы рад. Валевские – польские герцоги; молодой Валевский – не бастард: подобные генеалогические казусы бывают во всех родах; тем более что тот действительно его (Наполеона) крови, а это тоже что-то значит…»

В составленном на острове Святой Елены завещании Наполеон назвал Александра дважды. Оставляя 300000 франков своему первородному сыну Леону, он выражал волю: «Если этот ребенок умрет до совершеннолетия… состояние получает Александр Валевский», а в последнем пункте добавил: «Желаю, чтобы Александр Валевский служил Франции в рядах армии».

После смерти Наполеона его завещание было конфисковано и хранилось в архиве британского правительства. По случайности, тридцать два года спустя этот документ от имени Франции принимал не кто иной, как Александр Валевский, который представлял в Лондоне правительство его императорского величества Наполеона III. 19 марта 1853 года Александр писал из Лондана своему парижскому начальству: «Адвокат Воден выедет отсюда в понедельник, везя с собой драгоценный документ, возвращение которого Франции будет величайшей честью и благодеянием, которое могла мне оказать моя дипломатическая карьера».

Но до того, как сын Марии и Наполеона стал французским послом в Лондоне, в жизни его произошло много других событий, о которых стоит упомянуть. Когда ему исполнилось десять лет, дядя Лончиньский послал его учиться в Швейцарию. Обучение в солидном женевском пансионе длилось четыре года, в 1824 году молодой Валевский вернулся на родину. Ему еще не было пятнадцати лет, но он был не по годам развитый, образованный и очень привлекательный мальчик. Кроме того, вокруг него витала наполеоновская легенда, поскольку происхождение его не было тайной для варшавских нотаблей. Благодаря этим достоинствам, его быстро заметили в «свете». Но заинтересовались им и шпионы великого князя Константина. Сын Бонапарта, носящий, кроме того, историческое польское имя, встревожил царского правителя. Сначала Константин пытался привлечь его к себе и, невзирая на его молодой возраст, даже предложил ему должность личного адъютанта. Но поскольку Александр решительно был против военной службы под командованием «цесаревича», отношение к нему властей круто переменилось, и над несостоявшимся адъютантом великого князя был установлен полицейский надзор Сыну Наполеона быстро надоело это стеснение, и он стал хлопотать о выезде во Францию. Когда длившиеся несколько месяцев попытки получить паспорт оказались безрезультатными, он решил уехать нелегально. С многочисленными похождениями он добрался до Петербурга а там пробрался переодетым на английский корабль, на котором доплыл до Франции.

В Париже он объявился в 1827 году. Семнадцатилетний польский аристократ, красивый, умный и наделенный необычайным обаянием, в короткое время стал интереснейшей фигурой самых изысканных салонов столицы И тут сопутствовала ему молва о знатном происхождении что подтверждало и поразительное сходство с императором, миф которого вновь возрождался во Франции Но Александр не привязывал себя к своему великому отцу и никому не позволял обсуждать истинность своей официальной метрики. Одной почтенной даме, которая осмелилась встретить его словами: «Ах, как вы похожи на своего отца!», он холодно ответил: «Я не знал, что граф Валевский имел честь быть с вами знакомым».[23]

В декабре 1830 года, после начала восстания в Польше, Александр получил первое дипломатическое поручение. Министр иностранных дел короля Луи-Филиппа генерал Себастьяни (некогда командовавший гвардейской кавалерией Наполеона I), послал его с тайной миссией к польским повстанческим властям: поездка молодого эмиссара изобиловала необычайными перипетиями в Познани он был арестован пруссаками, но сумел бежать и пересек границу. Выполнив порученную ему миссию, он вступил в польское войско в чине подпоручика и некоторое время исполнял обязанности адъютанта главнокомандующего повстанческими войсками князя Михала Радзивилла. Потом он был произведен в поручики и капитаны а за доблесть в битве под Гроховом получил золотой крест «Виртути Милитари». В конечной фазе войны повстанческое правительство послало двадцатиоднолетнего капитана своим представителем в Лондон. Так как восстание было подавлено, поручение выполнить не удалось. В 1832 году Валевский снова очутился в Париже.

1833–1837 годы Валевский провел в армии. Получив французское подданство, он тотчас отправился в Северную Африку, в отряд африканских стрелков. Здесь он нес армейскую и дипломатическую службу, часто ведя переговоры с арабскими предводителями. В 1835 году его перевели во Францию с зачислением в гусарский полк. Спустя два года он покинул армию и целиком отдался литературно-политической деятельности. Редактировал газету, издавал политические брошюры, писал даже пьесы, которые ставились в театрах, но без большого успеха.

В 1840–1848 годах занимался дипломатической деятельностью. Посылаемый правительством с различными политическими или торговыми поручениями, объехал почти весь свет. Под конец был назначен французским послом в Копенгагене, но революция 1848 года не дала ему возможности доехать до места назначения.

Настоящая политико-дипломатическая карьера Валевского началась с приходом к власти Луи-Наполеона (впоследствии императора Наполеона III). В 1849–1855 годах Александр занимал поочередно посты: посланника во Флоренции, в Неаполе, а потом посла в Мадриде и Лондоне. На последнем посту сын замученного англичанами Наполеона не раз попадал в затруднительное положение. В 1852 году ему пришлось участвовать в качестве официального представителя Франции на погребении герцога Веллингтона, победителя под Ватерлоо, спустя два года на балу во французском посольстве ему выпала честь танцевать кадриль с королевой Викторией.

В апреле 1855 года он стал сенатором, а спустя неполный месяц получил от Наполеона III портфель министра иностранных дел. В следующем году он председательствовал в этом качестве на Парижском конгрессе, завершившем Крымскую войну, надолго вписав себя таким образом в историю европейской дипломатии.

Министерство иностранных дел Валевский возглавлял пять лет. В награду за заслуги перед Второй империей Наполеон III даровал ему обширные земельные владения.

В шестидесятые годы, перестав руководить иностранными делами, он еще оставался на вершине государственной иерархии. Поочередно исполнял обязанности: статс-секретаря, председателя палаты представителей, председателя Законодательного корпуса. В начале 1868 года он был избран членом Академии изящных искусств. Это была последняя почесть, которой он удостоился. 27 сентября 1868 года, возвращаясь из длительной поездки по Германии, граф Александр Колонна-Валевский неожиданно умер от удара в Страсбургской гостинице, прожив пятьдесят восемь лет.

От сына Наполеона и Марии идет французская ветвь графов Колонна-Валевских, не имеющая ничего общего и не связанная никаким родством с польским родом этого же имени.

Александр Валевский был женат дважды. Впервые он женился в 1831 году в Лондоне на леди Кетрин Керолайн Монтегю, дочери Джона Монтегю графа Сендвич, которая умерла через три года после женитьбы; второй раз – в 1846 году на маркизе Мари Риччи, внучке князя Станислава Понятовского, старшего племянника последнего польского короля. Графиня Мария Валевская, урожденная Риччи, приобрела широкую известность как одна из шикарнейших дам Второй империи. Несколько лет она играла при Наполеоне III ту же роль, что и ее свекровь и тезка при Наполеоне I.

От этих браков у Александра было всего шестеро детей, но только трое из них дожили до зрелых лет; сын Шарль и дочери Элиза и Эжени. В соответствии с установившейся традицией, часть бумаг Валевской, унаследованная Александром, после его смерти должна была перейти к сыну Шарлю. Но получилось иначе.

Фредерик Массой, публикуя в 1893 году бумаги Валевской, ясно сказал, что бумаги эти ему предоставил для ознакомления их владелец граф Антуан Колонна-Валевский, сын Александра. Польские историки, которые знали имя единственного законного сына Александра, отнеслись к информации Массона с сомнением. Мариан Кукель в своем последнем очерке о Валевской, хоть и повторяет этот факт, но после имени Антуан ставит в скобках знак вопроса. Но Массой, кажется, не допустил никакой ошибки. Загадку объясняет полная генеалогическая таблица французских Валевских, помещенная в книге Жозефа Валензееле «Внебрачное потомство Наполеона I». Из этой таблицы видно, что у Александра Валевского, кроме брачных детей, был еще внебрачный сын Александр Антуан, от его связи с известной актрисой Рашель (Элиза Рашель Феликс). Сына этого он признал сразу же после рождения, дав ему право на имя и титул. После смерти Рашель молодой граф Александр Антуан Колонна-Валевский воспитывался вместе со своими законными братьями и сестрами. То, что именно этому сыну Александр оставил в наследство самые ценные и интимные семейные бумаги, хорошо говорит о нем, как об отце. Видимо, он хотел избавить сына от комплекса внебрачного ребенка, открывая ему тщательно оберегаемую тайну своего собственного внебрачного происхождения. Александр Антуан Валевский с помощью Массона раскрыл эту тайну всему миру. Можно сказать, что почти всем, что мы сейчас знаем о Валевской, мы обязаны, с одной стороны, тактичности ее сына, с другой – бестактности ее внука. Потому что, если бы бумаги Марии унаследовал законный сын Александра – Шарль, история знаменитого исторического романа доныне оставалась бы личным секретом семьи Валевских. Следует добавить, что граф Роже Колонна-Валевский, который спустя семьдесят лет второй раз допустил в семейный архив историка, был внуком по прямой линии Александра Антуана.

Еще несколько сведений о живущих потомках Александра Валевского, сына Марии и Наполеона. Ныне их существует около тридцати. Материальное и общественное положение их весьма различно. Большинство из них принадлежат к высшей французской аристократии и одновременно занимают видные посты председателей контрольных советов и генеральных директоров в крупной промышленности и финансовых концернах. Другие утратили родовые титулы, деклассировались и обеднели. В генеалогической таблице я нашел среди прочих: кадрового унтер-офицера, частного учителя музыки, циркового наездника, фабричного служащего, лаборанта и шофера. В 1964 году сенсацией Парижа стал процесс двадцатипялетнего шофера Юга Матье, обвиненного в убийстве своей жены, горничной. Убийца, правнук дочери Александра Валевского Эжени, был потомком по прямой линии императора Наполеона I и князя Станислава Понятовского.

Теперь можно заняться младшим сыном Марии и унаследованной им частью бумаг. Рудольф Огюст д'Орнано, или, как писался он после смерти отца, граф д'Орнано II,[24] имел биографию простую, бесконфликтную, лишенную осложнений, необычных событий или трагических коллизий. По способностям и наклонностям он был литератором и поэтом. При случае можно подчеркнуть, что оба сына Марии (биографии третьего, Антония, мы не знаем) были наделены литературным даром, несомненно унаследованным от матери; при оценке писем и фрагментов воспоминаний Валевской нельзя ни на минуту забывать, что в писавшей их скрывалась потенциальная писательница-беллетристка.

Рудольф Огюст издал несколько книг, но литература не была для него главным средством существования. Был он высоким чиновником государственной администрации, а в последние годы жизни исполнял обязанности камергера и первого церемониймейстера при дворе Наполеона III. Кроме того, он был крупным землевладельцем и владельцем двух родовых замков: Браншуар и Орм. В 1845 году он женился на графине Элизе-Алин де Вуайе д'Аржансон, аристократке, чей род триста лет поставлял Франции государственных деятелей и крупных чиновников. От этого брака родилось шестеро детей: два сына и четыре дочери. Граф Орнано II умер в 1865 году, прожив всего лишь сорок восемь лет. Его потомство обильно разрослось, что, в результате постоянных наследственных разделов, привело к серьезному обнищанию рода. Только после первой мировой войны Орнано материально выправились, поместив остатки капиталов в парфюмерную промышленность. Постепенно они стали ведущими людьми в этой области. Ныне живет двенадцать человек этой фамилии, идущих по прямой линии от героини романа. Настоящим сеньором рода и шестым официальным обладателем родового титула является граф Рудольф д'Орнано – сорокавосьмилетний промышленник, живущий в Париже.

Об интимных бумагах Валевской, хранящихся в семейном архиве замка Браншуар в Турени, мир узнал из книг графа д'Орнано IV – Филиппа Антуана, историка и литератора, автора многочисленных биографических трудов. Граф Орнано в предисловии к книге «Мария Валевская – польская супруга Наполеона» вводит читателя в атмосферу замка Браншуар, рассказывает о своем роде и подробно объясняет обстоятельства, при которых занялся бумагами прабабушки. Это предисловие, основанное на собственных переживаниях автора и рассказах его отца, который, когда умер муж Валевской (и его дед), был уже шестнадцатилетним юнцом, покоряет несомненной подлинностью и в некоторой мере смягчает претензии, которые «семейный биограф» заслужил бесцеремонным обращением с наследием Валевской.

Итак, мы в старом феодальном замке Браншуар во французской Турени. Замок наполняют памятные вещи выдающихся представителей рода Орнано. Гости и туристы, которым позволяется осматривать замок, с почтением разглядывают мраморные бюсты предков нынешних хозяев, маршалов и генералов, и застекленные шкафы с мундирами, оружием и воинскими отличиями разных периодов истории Франции, начиная с Людовика XIV и кончая Второй империей. Особенный интерес у посетителей вызывает замковая библиотека. Там висят рядом два больших портрета кисти Жерара. Один изображает красивую молодую даму с розами в волосах, в ампирном платье из темного бархата с треном и в туфельках светлого шелка. На другом портрете – представительный военный в голубом мундире, богато расшитом золотом, в белых штанах и высоких лакированных сапогах. Перед этими портретами посетители задерживаются дольше, благоговейно перешептываясь: «Мадам ля марешаль!.. Мосье ле марешаль!..»

Дети и племянники владельцев замка, будущий биограф и его братья и сестры, родные и двоюродные, отлично знают, чьи это портреты в библиотечной зале. Это их прадед маршал Филипп Антуан Опост граф д'Орнано I и его жена, полька, которую зовут в роду «мадам ле марешаль», хотя муж ее стал маршалом только через тридцать лет после ее смерти. Дети неоднократно слышали от отца, как горячо маршал любил свою рано умершую жену. За сорок шесть лет вдовства он ни разу не пытался жениться второй раз. Когда в семье случалось что-нибудь приятное, он созывал сына и внуков в библиотечную залу и, собрав их у портрета жены, говорил: «Пусть и мадам ля марешаль примет участие в нашей семейной радости».

Для правнуков маршала их польская прабабка – фигура странная и таинственная. Они не могут понять, почему ее портрет интересует посетителей гораздо больше самых эффектных достопримечательностей рода Орнано, почему часто называют ее непривычно звучащим именем «Валевская», почему ее связывают с великим императором Наполеоном.

Дети ищут разгадки у родителей, но родители дают им понять, что эту тему в замке Браншуар затрагивать не следует, поэтому молодежь обращается к энциклопедии. На «О» не находят ничего, «В» объясняет им все.

Вскоре происходит нечто такое, что вызывает бурное волнение в семье владельцев замка. Из подслушанных разговоров родителей, из недомолвок домочадцев молодежь узнает, что один из дядьев совершил непростительный грех: предоставил какому-то историку сокровенные бумаги «мадам ля марешаль», а этот «неделикатный историк» (речь явно идет о Фредерике Массоне) разгласил тайну в книге. «Мальчик заполучил „отреченную“ книгу только с совершеннолетием, – пишет о себе будущий семейный биограф. – Она не удовлетворила его. Не хватало ей точности и подробностей. Такого же мнения были и его братья и сестры, которые так часто с ним разглядывали на портрете мадам ля марешаль».

Это сообщение весьма важно, оно объясняет первопричину позднейших биографических замыслов Филиппа Антуана д'Орнано: уже тогда он решил обогатить новыми подробностями публикацию «неделикатного историка» Массона и придать ей большую точность. Но осуществить этот замысел удалось только много лет спустя, когда Филипп Антуан стал уже графом д'Орнано IV, а замок Браншуар в результате наследственных разделов стал собственностью его кузенов Луи и Ванины д'Орнано.

Как-то раз граф Орнано IV навестил кузенов, чтобы спустя годы воскресить детские воспоминания. Перемены, которые произошли в Браншуар, огорчили его. Орнано переживали тогда тяжелые времена и родовую резиденцию использовали только частично. Библиотека и комната маршала были заперты, жераровские портреты проданы, другие памятные вещи прекрасной польки рассеялись. В одной из комнат, которыми не пользовались, он нашел среди рухляди старый поломанный секретер, который оставили там, так как он был немодный и его нельзя было использовать. С разрешения владельца он решил его открыть. Долго подбирали ключи – и вот крышка секретера отскочила. Оказалось, что в его секциях и ящиках полно всего. Там было множество старых счетов и вырезок из столь же старых газет, были коробочки с молочными зубами и волосами детей и разной толщины пачки писем и бумаг. На каждой из пачек четким почерком жены Рудольфа Орнано (невестки Марии Валевской) надписано: «Письма мадам ля марешаль…», «Бумаги мадам ля марешаль», «Записки М.», «Воспоминания М. о Польше», «Письма маршала».

«Это было целое сокровище!» – восторгался необычайным открытием граф Орнано. Но он не сразу приступил к работе над семейной биографией. В это время у него были другие творческие планы: его интересовала история… гуронов, первых союзников французских колонистов в Канаде. Поэтому он поехал в Монреаль собирать материал о гуронах. «Во время одного завтрака разговор перешел на исторические темы, – рассказывает Орнано в интервью, данном в 1938 году парижской корреспондентке „Курьера Познаньского“. Моим соседом был некий монреальский издатель. Узнав, что я прямой потомок Валевской и могу воспользоваться ее не изданными доселе бумагами, он стал так настаивать, что я решил отложить индейцев и заняться прабабушкой».

В результате этого заказа возникла книга «The Life and Loves of Marie Walewska» – «Жизнь и любовь Марии Валевской», а четыре года спустя «Marie Walewska – L'epouse polonaise de Napoleon» – «Мария Валевская – польская супруга Наполеона». В предисловии к французской версии автор писал: «Много времени понадобилось правнуку „мадам ля марешаль“, чтобы проследить шаг за шагом ее жизнь. Ради этого он объехал Польшу по следам Марии Валевской. Ее собственноручные записки подтверждают все, что может показаться странным в этом романе, который не отходит от правды, а напротив: является самым точным соответствием правде».

Что из этих красивых обещаний получилось – читатели уже видели.

Начиная мою «антибиографию» Валевской, я намеревался закончить ее сильным и эффектным аккордом: репортерским отчетом о вскрытии гроба «польской супруги Наполеона». Я зажегся этим замыслом под влиянием рассказа одного реставратора древностей, что если гроб плотный и находился в сухом месте, то после вскрытия, пусть даже через сто пятьдесят лет, можно с минуту видеть (и даже сфотографировать) покойного в таком состоянии, в каком его похоронили. Длится это, конечно, очень недолго, потом останки рассыпаются в прах.

Возможность увидеть настоящую Валевскую заставила разыграться мое воображение и мобилизовала всю мою энергию. К сожалению, дело оказалось труднее, чем я думал. Полковник Теодор Лончиньский, после перенесения останков сестры из Парижа в Кернозю, похоронил ее 27 сентября 1818 года в подземелье часовни, специально пристроенной для этого к кернозинскому костелу.

Перед первой мировой войной один из настоятелей приказал вход в склеп замуровать. В результате возникла такая ситуация, что для того, чтобы проникнуть к гробу, надо было разбирать церковную стену. Такую ответственность не хотело брать на себя ни одно из компетентных лиц. Переговоры, проводимые через третьих лиц, тянулись долго и медленно, тем временем я рылся в биографических материалах и… постепенно утрачивал рвение. Чем больше я встречался с фальсификациями и ловушками в этой необычайной биографии, тем чаще приходила ко мне страшная мысль: а что, если мы проникнем в склеп, а гроб окажется пустым, а что, если в нем нет Валевской?! Что я тогда скажу читателям?

И потому, когда недавно меня уведомили, что проникнуть в склеп пока что невозможно, я принял это с облегчением. Ничего не поделаешь! Я уже никогда не узнаю, какой Валевской была на самом деле, но уберегусь от величайшего разочарования. Пусть «сладостная Мари» спокойно спит в склепе кернозинского костела. Не буду я нарушать ее вечный сон. И без того я слишком много переворошил!

Неожиданный эпилог

Процесс из-за Валевской

Я как раз держал корректуру книги «Мария Валевская», когда мне вручили бандероль из Франции. Это была работа известного историка-биографа Жана Савана «L'affarie Marie Walewska» – «Дело Марии Валевской», изданная в Париже в 1963 году.

Эту книгу я ждал давно. Впервые я обратил на нее внимание год назад, просматривая французскую библиографию первоисточников, связанных с жизнью Марии Валевской. Меня заинтриговал странный подзаголовок книги «Процесс Орнано – Жан Саван», позволяющий предполагать, что родовой биограф «польской супруги Наполеона» граф Орнано затеял судебный спор с одним из наилучших знатоков, личной жизни Бонапарта, автором многих замечательных биографических трудов. Из-за чего же могли судиться эти два биографа, если не из-за правды о Марии Валевской? С первой минуты я почуял, что в книге Савана содержится какая-то тайна, тесно связанная с моими хлопотами и сомнениями относительно архивных данных, хранящихся в замке Браншуар, и я должен эту тайну узнать, чтобы получить точное представление о биографических материалах, приводимых в английском и французском вариантах романа графа Орнано.

Но найти книгу Савана оказалось делом трудным. Она была издана небольшим тиражом, как специальное издание, вне книготоргового обращения (edition hors commerce), так что ею не располагал ни один книжный магазин, и даже антикварный; экземпляр в парижской Национальной библиотеке был постоянно занят, издательские фирмы, в которых появлялись до этого труды Савана, не хотели или не могли дать мне его адрес.

В поисках помогали мне многие добрые знакомые во Франции, среди них два видных историка. Корреспонденция по этому вопросу и перипетии, сопутствующие поискам, могли бы составить дополнительный том документации по «делу Валевской». Таинственную книгу искали через опытных парижских антикваров, давая объявления в печати и прибегая к разным протекциям и связям. Все напрасно, книга казалась недосягаемой.

И вот спустя долгие месяцы, когда я уже утратил всякую надежду, книга пришла. Благодаря совместным стараниям моих двух особенно энергичных и самоотверженных парижских друзей был найден путь к «законспирированному» мосье Савану и непосредственно от него был получен для меня один из последних авторских экземпляров.

Добытая с таким трудом книга не разочаровала меня. Материал оказался столь интересным, что я решил дополнить свою книгу о Марии Валевской еще двумя главами.

Характер книги Савана, как и обстоятельства ее появления, объясняет краткая надпись на обороте титульного листа: «Этот защитительный мемориал Жана Савана по „делу Марии Валевской“, представленный им председателю и судьям девятой палаты Парижского апелляционного суда, опубликован благодаря благородной поддержке коллег, сотрудников, друзей и родственников Жана Савана во имя защиты его чести и во имя защиты труда всех историков».

Эти патетические слова выражают чистейшую правду. Занимающая почти сорок страниц историческая речь Ж Савана, изданная самим автором и его друзьями, действительно является обоснованием и документацией его апелляции на приговор суда первой инстанции, вынесенный в процессе, который в 1961–1962 годах получил во Франции широкую известность под названием «дело Марии Валевской».

Так как я не знаю, удастся ли кому-нибудь из моих читателей заполучить оригинальный текст Савана, то постараюсь по возможности исчерпывающе ответить на три возникающие вопроса. Вопрос первый: в чем обвиняли и за что осудили Жана Савана? Вопрос второй: почему в обвинительном приговоре он мог усматривать не только моральный и материальный ущерб для себя, но и опасный прецедент, угрожающий всем историкам, занимающимся биографиями? Вопрос третий: какую роль сыграла в этом деле умершая более ста пятидесяти лет назад Мария Валевская?

Начну с краткого представления Ж– Савана как историка и писателя. Он член и непременный секретарь Французской академии истории, автор пятидесяти с лишним исторических трудов, в большинстве своем посвященных Наполеону и его эпохе. Некоторые из этих книг я знаю и с благодарностью вспоминаю: по темпераментному изложению и точности документирования ставлю их в первые ряды французской биографической литературы. И в этом отношении я не одинок. На последних страницах книги «Дело Марии Валевской» известный историк Жак Кастельно дает обширную подборку отрывков из печатных рецензий и читательских писем о творчестве Ж– Савана.

«Великий преследователь поддельных святых, защитник правды в истории», – так определяет Савана голландский историк проф. Ж. Прессер из Амстердама.

«Жан Саван, – великий историк великого периода нашей истории», – пишет известная французская публицистка Женевьева Табуи.

А вот письмо читателя, служебное положение которого выглядит довольно своеобразно в контексте «дела Валевской».

Восхищен Вашим творчеством… Вы непревзойденный исследователь… В восторге от Вашей манеры писать и от того, что Вам удается извлечь из архивов. Вы знаете, как я люблю Ваши книги. Восхищен Вашим умом, Вашим необычайным знанием истории, новым взглядом на нее, Вашим стилем, который поистине оживляет прошлое…

Рене Морис, председатель Парижского апелляционного суда.

Необычайное писательское злоключение историка-биографа Ж. Савана, описанное в книге «Дело Марии Валевской», началось с самого заурядного дела в жизни каждого писателя, с авторского договора.

15 марта 1961 года Саван заключил с известным парижским издательством «Либрери ашет» («Librairie Наchette») договор на биографическую книгу о Марии Валевской. Цикл больших исторических монографий, много лет выпускаемый издательством в серии Le Rayon d'Histoire (Историческая серия), пользуется во Франции огромной и заслуженной популярностью. Сразу надо отметить, что в 1938 году именно в этой серии появилось первое издание книги графа Орнано на французском языке «Мария Валевская польская супруга Наполеона».

«Ашет» относится к своим издательским обязанностям со всей серьезностью, а к авторам, независимо от их писательского ранга, весьма осторожно. Подписанию договора с Саваном предшествовали длительные переговоры, во время которых были детально оговорены форма и характер будущего произведения. Новая книга о Марии Валевской должна была явиться «историческим произведением, по возможности самым полным, суммирующим все известное об этом эпизоде истории».

Для Савана это не было новой темой. Уже в 1956 году, также под эгидой «Ашет», он опубликовал труд «Les Amours de Napoleon» – «Любовные увлечения Наполеона», в котором была обширная глава, посвященная Марии Валевской. Как обычно у Савана, глава эта содержала обильную документацию. Наряду со многими первоисточниками, автор приводил факты, содержащиеся в книге графа Орнано.

В соответствии со сроком, предусмотренным договором, Жан Саван представил издательству «Ашет» 1 сентября 1961 года рукопись книги «Мария Валевская», включающую 59 глав, эпилог, обширную биографию и 403 подробные сноски, в которых (Саван подчеркивает это специально) имя графа Орнано как автора труда «Мария Валевская – польская супруга Наполеона» упоминалось 68 раз.

В начале октября 1961 года издательство отдало книгу в производство. Но вскоре вся работа была приостановлена. Причиной этой задержки оказались неожиданные последствия, вытекающие из второго издательского договора, заключенного Ж. Саваном в феврале 1961 года с популярным женским журналом «Эль» – «Она».

Общепринято во всем мире, что автор в период, предшествующий появлению книги, имеет право публиковать свое произведение (целиком или в отрывках) на страницах журнала. Обычай этот выгоден как для автора, так и для издателя, ведь публикация в отрывках в популярном журнале отличная реклама для книги. Охотнее всего пользуются этой практикой авторы исторических произведений, так как она дает им возможность получить во время печатания дополнительную информацию, которая еще может быть использована в книжном издании.

Жан Саван в половине февраля 1961 года (то есть за месяц до подписания договора с «Ашет») уже далеко продвинулся в работе над книгой. Не удивительно, что он принял предложение главного редактора «Эль», который предложил ему в этом широко известном еженедельнике опубликовать пятнадцать отрывков о жизни Марии Валевской.

Материал, предоставленный Саваном редакции «Эль», в смысле содержания абсолютно совпадал с книжным текстом, но отличался от него распределением материала, был соответственно сокращен, лучше приспособлен к потребностям и вкусам широкого читателя и не имел сносок и ссылок, так как нет на свете массового журнала, который согласился бы отягощать материал балластом библиографических приписок, занимающих четвертую часть места, отведенного для всего текста. Отсутствие ссылок оказалось роковым по последствиям для автора.

Отрывки были опубликованы в пятнадцати номерах: с № 800 от 21 апреля 196Л года по № 814 от 28 июня. Во время печатания, а также в течение трех последующих месяцев в редакцию журнала «Эль» не поступали никакие жалобы или претензии. Ни один из авторов многих исторических трудов, которые Саван использовал как первоисточники, не обвинил его в нарушении авторских прав. И не удивительно. Факты и документы, однажды опубликованные, становятся частью общего исторического свода знаний и каждый имеет право ими пользоваться. Указывать на источники, из которых берутся такие факты и документы, должно, разумеется, быть хорошим тоном, но и отступление от этого обычая в оправданных случаях (как, например, печатание в популярном журнале) не может считаться нарушением авторского права.

После шести месяцев спокойствия Савана атаковали. Произошло это в тот самый момент, когда издательство «Ашет» начало готовить к печати его рукопись. Возможно, что это совпадение не было случайным. Возможно, что граф Орнано, информированный об издательских планах «Ашет», решил помешать опубликованию книги, которая, несомненно, затормозила бы на много лет последующие издания его книги «Мария Валевская – польская супруга Наполеона». А заблокировать текст Савана, подготовленный к книжному изданию, можно было только одним способом: скомпрометировать текст, напечатанный Б «Эль».

17 октября 1961 года, то есть ровно полгода спустя после появления первого отрывка в «Эль», «граф д'Орнано, проживающий в Париже на улице Эжен Манюэль, Л° 8», возбудил иск против Жана Савана и издателей журнала «Эль», требуя от них солидного возмещения убытков в сумме 100000 новых франков за нарушение авторского права и дополнительной суммы в 3000 новых франков на покрытие расходов по опубликованию приговора в печати.

Сформулированное в иске обвинение в нарушении авторского права содержало несколько пунктов. В целом Саван обвинялся в том, что «содержание» и «стиль» отрывков, печатавшихся в «Эль», «заимствованы» из книги «Мария Валевская – польская супруга Наполеона». Кроме того, в иске приводятся пять «фрагментарных совпадений» в опубликованных отрывках с вышеназванной книгой. В последнем пункте Савану вменяется самая тяжкая вина: «копирование писем, которые граф д'Орнано целиком выдумал и которые для целей своей книги приписал Анастазию Валевскому» (речь идет о неоднократно воспроизводимом историками и биографами письме, в котором камергер приглашал жену рожать в Валевицах). В заключение иск утверждал, что Жан Саван совершил умышленный «плагиат» из произведения графа Орнано, которое находится под защитой авторского права, так как является «романом, построенным на историческом материале», а не исторической биографией.

Спустя десять дней после обращения в суд, 27 октября 1961 года, почти восьмидесятилетний граф д'Орнано, автор книги «Мария Валевская – польская супруга Наполеона», умер, не оставив потомства. Инициативу в затеянном процессе переняла вдова покойного, Марсель-Франсуаз д'Орнано (урожденная Фине), владелица косметического салона в Париже.

Вначале казалось, что дело будет разрешено полюбовно. Издатели журнала «Эль», панически боясь публичного скандала, склонны были на далеко идущие уступки. Без ведома Савана они повели переговоры с противной стороной и добровольно согласились уплатить огромное возмещение (85 000), лишь бы избежать громкого процесса. Но Саван узнал об этом соглашении достаточно своевременно, чтобы иметь возможность категорически воспротивиться. Для него полюбовное соглашение было равнозначно признанию в плагиате. Он не мог на это согласиться, так как действовал добросовестно и не видел за собой никакой вины. Он решил защищать свою честь перед судом.

И вот начался один из самых странных судебных споров не только в истории исторической биографии, но и в истории литературного плагиата. Мне трудно подробно описать ход процесса, который, неоднократно откладываясь, тянулся в первой инстанции почти год. Ограничусь лишь изложением аргументов обвиняемого и обвинителей и изображением двух разных аспектов этого дела: формально-юридического и морального.

Саван имел в свое оправдание ряд серьезных и убедительных аргументов. Книга графа Орнано, определяемая в иске как роман, повсюду считалась историческим первоисточником. Два ее издания появились в популярных издательских сериях, служащих знакомству с историей. Ни одно из трех очередных изданий не имело на обложке стереотипного названия «роман», которым во Франции обозначаются обычно произведения, принадлежащие к беллетристическому жанру. Сам Орнано в предисловиях ко всем изданиям заверял читателей, что его труд, «хотя и написанный в романтической форме, является точно документированной биографией и точно соответствует правде». На каждой странице своей книги он ссылался на различные бумаги Валевской, унаследованные Орнано: «письма», «записки», «воспоминания». Он точно описывал, каким образом нашел эти документы в «старом секретере» в замке Браншуар. Давал понять весьма однозначно, что письма и разговоры, приводимые в книге, основаны на подлинных архивных данных. Все это давало Савану возможность пользоваться трудом графа Орнано как историческим источником.

В защиту Савана на суде выступало много свидетелей с известными в литературе и науке именами. Историки защищали его от обвинения «в заимствовании содержания», заявляя, что содержание биографических произведений определяется жизнью исторических личностей, а не воображением того или иного биографа; литераторы восхваляли индивидуальные стилистические достоинства Савана, отводя обвинение в «заимствовании стиля». В пользу Савана говорила также груда серьезных трудов историков-наполеоноведов разных стран, которые в течение четверти века (начиная с первого издания книги) ссылались на «биографические открытия» графа Орнано как на первоисточник.

Несмотря на столь разностороннюю убедительную защиту, положение Савана с формально-юридической точки зрения было не очень завидным. Опытный биограф пал жертвой собственной небрежности. Собирая документы к книге о Валевской, он не подумал о том, чтобы сравнить две разноязычные версии романа графа Орнано. Сделай он это, он пришел бы к выводу, что имеет дело с ублюдочным творением, где историческая правда перемешена с литературной фикцией так, что их трудно разделить. Тогда он бы уже не цитировал с таким доверием фактические данные и документы из книги графа Орнано или уж, во всяком случае, не цитировал бы их без ссылки на источник.

Противная сторона эту неосторожность Савана использовала полностью. По мере развертывания процесса обвинители постепенно отказывались от обвинений общего характера, касающихся «содержания» и «стиля» всего произведения, а сосредоточили главный удар на совпадении отдельных фрагментов, с удовлетворением подчеркивая, что обвиняемый «дословно переписал» из книги графа Орнано «воображаемый» разговор между Валевской и Понятовским и «абсолютно выдуманное» автором письмо Анастазия Валевского. Перед этими обвинениями трудно было устоять. Действительно, он дословно привел инкриминируемые фрагменты. Привел, потому что легкомысленно поверил в многократные заверения графа Орнано, что это исторические материалы, почерпнутые из архива его прабабки.

Мне кажется, что если бы граф Орнано был жив и лично выступал в суде в качестве обвинителя, процесс пошел бы несколько иначе. Тогда бы это был историко-литературный спор между двумя биографами. Жан Саван защищал бы право историка на пользование первоисточниками, граф Орнано доказывал бы свое право литератора на беллетризацию и украшение истории. Но не представляю себе, чтобы граф Орнано в обвинительном рвении подпилил сук, на котором сидел, чтобы он осмелился пренебречь своим торжественным заверением в полной документированности биографии Валевской, повторяемым в предисловиях к шести (трем французским и трем английским) изданиям, чтобы решился сам попрать свое достоинство писателя и историка.

Но граф Орнано умер через десять дней после подачи иска, задолго до первого рассмотрения дела. Саван не приводит причин и обстоятельств смерти своего противника, вероятно, он их и не знал. Но удивительное совпадение дат смерти и процесса невольно вызывает предположение, что смерть родового биографа как-то связана с «делом Валевской». Может быть, граф Орнано знал, что выигрыш дела в суде обесценит и подвергнет осмеянию в глазах общественного мнения все его литературное творчество. Может быть, он повел себя, как те американские биржевики, которые за минуту до банкротства покупают страховой полис, чтобы своей смертью поправить материальные дела наследников.

Наследники графа Орнано, перенявшие его обвинение в процессе о плагиате, не имели ничего общего ни с историей, ни с литературой. Это были деловые люди, промышленники от парфюмерии. Их не касались ни сложные хитросплетения исторической биографистики, ни тонкие проблемы писательской этики. Им важно было получить возмещение.

Один из защитников Савана в предоставленной суду «юридической консультации» писал следующее: «…когда видишь его (графа Орнано) наследников, парфюмеров с Елисейских полей, затеявших этот низкий процесс против одного из самых добросовестных историков нашего времени с надеждой получить несколько миллионов франков, которые дали бы им возможность увеличить на два-три кресла парикмахерский салон, испытываешь только глубокое презрение…»

Но ораторское красноречие адвокатов не могло поколебать конструкцию обвинения. «Парфюмеры с Елисейских полей» стояли на почве формального права и твердо отстаивали унаследованную собственность. В борьбе за возмещение они не поколебались даже прибегнуть к самым сомнительным средствам.

На одной из стадий процесса защитники Савана решили сличить текст книги «Мария Валевская – польская супруга Наполеона» и архивные материалы из замка Браншуар, на которых строил свой роман правнук-биограф. Такое сличение казалось необходимым для установление, что в книге графа Орнано является наиболее существенным: история или литература? Результат сличения должен был окончательно установить вину или невинность Жана Савана. Если книга действительно роман (как утверждали обвинители), плагиат Савана налицо, но если бы защитникам удалось доказать ее историко-документальный характер, обвинение в плагиате отпадало.

Тогда обратились к вдове Фине-д'Орнано с требованием представить бумаги Валевской, на которые ссылался в своей книге граф Орнано. В ответ на это последовал поразивший всех отказ. Почтенная дама заявила суду, что бумаги эти вообще не существуют. Письма, заметки и разговоры, приводимые в книге «Мария Валевская – польская супруга Наполеона» были придуманы покойным графом.

Можно представить, каким потрясением было это заявление для почтенных историков-наполеоноведов Франции и других стран, которые двадцать с лишним лет ссылались в своих научных трудах на первоисточник родового биографа Валевской, в какое ошеломление должны были прийти тысячи читателей его книги, которым почти на каждой странице демонстрировали подлинные «записки» и «заметки» сладостной Мари.

А сам несчастный «родовой биограф»? Не перевернулся ли он в гробу в респектабельном фамильном склепе на кладбище Пер-Лашез?

А мраморные бюсты маршалов и генералов рода Орнано? Не повалились с пьедесталов в родовом замке в Турени?

Ведь если это заявление правдиво, если знаменитый архив из замка Браншуар действительно не существует, то граф Орнано IV должен войти в историю биографической литературы как один из величайших мистификаторов.

Жана Савана не убедило заявление старой графини.

«Документы существуют, – категорически утверждает он в книге „Дело Марии Валевской“, – но если бы их представили, посылка „роман“ рухнула бы. И пришлось бы проститься с миллионами… А документы существуют».

В подкрепление своих слов Саван приводит все места книги, где граф Орнано ссылался на архив в Браншуар, различая «фрагменты воспоминаний», «записки» и «заметки».

Прибегает Саван и к другой биографической книге графа Орнано, посвященной Александру Валсвскому (Париж, 1953 г.). Говоря там о Валевской, Орнано писал: «Жизнь польской супруги Наполеона явилась предметом труда, основанного на ее воспоминаниях, записках и переписке». Чтобы не было сомнений, о каком труде идет речь, родовой биограф добавил сноску: «Ф. д'Орнано. „Мария Валевская – польская супруга Наполеона“.

Но суд, основываясь исключительно на формальном праве, не углублялся в сложности биографического дела, не вникал в мотивы обвиняющей стороны. Ее заявление об отсутствии документов он признал убедительным доводом.

На открытом заседании 6 декабря 1962 года XVII уголовная палата трибунала первой инстанции департамента Сены огласила приговор, признающий Жана Савана виновным в плагиате и обязывающий его выплатить в качестве возмещения убытков сумму в 2000 новых франков и внести штраф в размере 500 франков, а также покрыть расходы по опубликованию приговора в пяти журналах, чтобы сумма не превышала 3000 новых франков.

В обоснование приговора суд подтвердил, что книга графа Орнано, несмотря на декларацию автора в предисловии, не является историческим произведением. «История выступает в книге Орнано… как второстепенный элемент и в пропорции, определить которую невозможно из-за отсутствия определенных источников…» Так что Саван допустил плагиат из литературного произведения, совершив «довольно значительные перепечатки, которые были обнаружены и произвели смятение в умах третьих лиц».

«Судьи покинули зал, – пишет Саван в книге „Дело Марии Валевской“. Адвокат и я переглянулись, задав себе вопрос: не сон ли это?…»

Обвиняемый подал апелляцию. Написал он ее в виде книги. «Внесенный приговор не зиждется на законе, он несправедлив, – читаем мы в „Деле Марии Валевской“, – ибо он не принял во внимание и не рассмотрел моральный элемент преступления… Он несправедлив, ибо не посчитался со всем тем, что говорит в пользу Жана Савана, что говорит о его добронамеренности. Если против этого будут возражать, заявляя, что суд принял во внимание некоторые моральные элементы, поскольку были учтены смягчающие вину обстоятельства (возмещение назначено в пятьдесят раз меньше, чем требовалось в иске. – М. Б.), то это отнюдь не аргумент… Ибо благонамеренность не дозируется. Ее или признают, или не признают. Если ее не признают, то нужно хотя бы путем дискуссии доказать, что ее не было, чего суд не сделал. Или признать ее. Но тогда отпадает преступление».

«Дело Марии Валевской» – необычайная книга, но читать ее не очень приятно. Слишком много в ней яду и злости. Жан Саван, защищая свои права и мстя за нанесенную ему обиду, не выбирает средств. Он ненавидит своих противников по процессу, которые загнали его в ловушку; ненависть свою он распространяет на весь род Орнано и даже на Валевскую. Некоторые мнения Савана о нашей соплеменнице и об ее отношениях с Наполеоном следует счесть слишком опрометчивыми, а то и просто несправедливыми. Но это можно простить, потому что за одержимостью, грубостью и злословием (не лишенными острых классовых акцентов) Савана чувствуется праведный гнев оскорбленного гуманиста, который пытается противопоставить существо дела бездушной букве закона.

Вот образец стиля этого историка-памфлетиста. После злого портрета покойного графа Орпано (где особенно выпячена его любовь к скачкам) Саван набрасывает собственный портрет:

«После обвинителя обвиняемый. Обвиняемый со стыдом признает, что ни одна из его бабушек не делила ложе с королями или императорами. Так что он родился без состояния. А посему он не имел возможности сорить деньгами на беговых дорожках. Происходя из рабочей семьи, он не познал, что значит иметь уйму свободного времени, что является принадлежностью праздных существ. Зато, не будучи слишком компетентным в скаковых „породах“, он полагает, что довольно хорошо знает историю.

Обвиняемый не граф… Он признается в этом. Но это несчастье он разделяет с Пастером, Бальзаком, Корнелем, Сервантесом, Тэном, Мишле, Альбером Швейцером, Данте, Гёте, Вийоном, Вольтером и многими другими. И если бы ему все равно было горько от этого, он утешался бы мыслью, что ни Тацит, ни Геродот, ни Плиний, ни Фукидид, ни Фюстель де Куланж… не имели графского титула.

Обвиняемый всего лишь историк. Но в любой из своих книг он приводит много неизвестных фактов, обстоятельств и документов. А в случае Марии Валевской ему важно установить, кто лучше знает предмет и располагает большей документацией: обвинитель или обвиняемый. Если обвиняемый – то обвинение отпадает само собой».

Не знаю, сумела ли аргументация, приведенная в последнем абзаце этого «автопортрета», убедить судей парижского апелляционного суда. Но она полностью убедила польского биографа Марин Валевской.

Потому что Жан Саван совершил в своем «защитительном мемориале» необычайную вещь, не имеющую прецедента ни в истории судебных процессов, ни в истории исторической биографии. Он провел «следствие», реабилитирующее память покойного Филлипа-Антуана графа д'Орнано как писателя и историка. В своих интересах и в интересах всех других биографов, он доказал, что мнимый «роман» его противника является по сути дела исторической биографией, что абсолютное большинство приведенных в нем фактов, обстоятельств и документов находит подтверждение в истории.

Превосходно зная тему, благодаря работе над книгой «Мария Валевская», Саван сделал все, чтобы углубить свои знания по этой теме. Не имея возможности доказать, что браншуарские документы существуют, он решил доказать, что существование их вполне вероятно. Эта работа заняла у него несколько месяцев. Он кропотливо проследил пути Марии Валевской и ее правнука-биографа. Он проследил с начала до конца всю жизнь покойного графа Орнано. Ему удалось воспроизвести случайные разговоры родового биографа с издателями, редакторами и историками, которые явно указывали на существование бумаг в Браншуаре. В нотариальном архиве города Тур он нашел записи, позволяющие установить дату, когда Орнано обнаружил эти бумаги. В актах прихода св. Михаила и Гудулы в Брюсселе он нашел доказательства, подтверждающие, что граф Орнано старался дополнить имеющиеся у него семейные документы некоторыми датами, касающимися брака Валевской. Саван представил свидетельство поисков графом Орнано документов, сохранившихся в архиве военного министерства. Из архивов парижских нотариусов он извлек целый ряд неизвестных документов, касающихся имущественных и семейных отношений «польской супруги Наполеона», и т. д., и т. д., и т. д…

В результате «скандального процесса» Жана Савана напуганное издательство «Либрери Ашет» отказалось от издания его книги «Мария Валевская». Вместо нее, иждивением около 250 частных лиц, была издана книга «Дело Марии Валевской». Саван вложил в нее в совокупность доступных знаний о Валевской. Аргументы, представленные в книге «Дело Марии Валевской», в конце концов одержали победу. Апелляционный суд отменил приговор первой инстанции, освободив Жана Савана от вины и наказания. Орнано подали апелляцию, но проиграли и ее. Процесс тянулся до сеоедины 1966 года, то есть почти пять лет.

Говорит Мария

В своих поисках, имеющих целью сокрушить противников по процессу и восстановить полную правду о Валевской, Жан Саван добрался и до бумаг, оставшихся после Фредерика Массона. Умерший в 1923 году историк завещал все свое литературное наследие Французской Академии. Ныне его бумаги хранятся в одной из зданий Академии – в библиотеке Тьера. Саван извлек из этого архива и впервые опубликовал полностью в книге «Дело Марии Валевской» необычайно важный документ: собственноручные выписки Массона из неизданных «Воспоминаний» Марии Валевской, на время предоставленных ему наследниками. Эти собственноручные выписки послужили историку материалом для известного очерка «Мадам Валевская», из которого черпали сведения все последующие биографы «польской супруги Наполеона». Но в очерке Массой передавал воспоминания Валевской своими словами, тогда как в выписках сохранились обширные куски оригинального текста «Воспоминаний».

Впервые представляя польским читателям эти легендарные мемуары, я испытываю немалое волнение. Почти на двухстах страницах, борясь с фальсификациями, ловушками и подвохами косвенных источников, я старался воссоздать правдивые переживания, мысли и чувства героини романа, но только сейчас, на последних страницах, благодаря счастливому стечению обстоятельств нам дана будет возможность общаться с Валевской непосредственно. Теперь нам уже не надо опасаться фальсификаций или переделок, внесенных редакторами и комментаторами. Если какое-то утверждение героини покажется нам сомнительным, ответственность за это будет нести исключительно она сама.

Сличение рукописи Массона с очерком «Мадам Валевская» наводит на некоторые размышления. Прежде всего бросается в глаза, что в рассказе Марии нет дат и (за редкими исключениями) нет имен, их заменяют инициалы. Некоторые из криптонимов Массон расшифровывает довольно произвольно. Так подруги Марии обозначены в «Воспоминаниях» четырьмя инициалами: Ц. (Цихоцкая), Д. (вероятно, Дзержановская), С. (вероятно, Соболевская), М. (трудно установить, кто это может быть). Массон облегчает себе дело так, что все инициалы относит к Цихоцкой. Другой пример: хозяйку одного из варшавских приемов автор «Воспоминаний» обозначает буквой К… Массон усматривает за этим инициалом какую-то неизвестную «мадам Коллонтай», что, в свою очередь, видимо, вдохновило графа Орнано включить в дело Валевской… князя Гуго Коллонтая. В некоторых сценах, изображенных мемуаристкой с умышленной недоговоренностью, историк ставит «точку над i» (злополучная сцена «наследия» во время второго свидания Марии с Наполеоном в Замке). Досвадебную историю с молодым русским Массон кратко пересказывает своими словами, но обширнее и несколько иначе, нежели в опубликованном позже очерке. Мы узнаем, что с этим молодым человеком, обозначенным в «Воспоминаниях» инициалом «de S…», панна Лончиньская познакомилась на балу, который давал в Валевицах камергер Валевский.

«Бал устраивался в следующее воскресенье (…) Мать сказала дочери, что только от нее зависит, стать ли графиней В. (Валевской). А когда Мария возразила: „избави боже“, мать отпустила ей звонкую пощечину.

Перед началом бала старый граф, в камергерской форме, с голубой лентой и звездой, ждал на дворе, держа большой букет роз.

На балу находился один восхитительный юноша, который Марии страшно понравился и которому она понравилась не меньше. Но это был русский. Старый граф представил ей de S., сказав, что она разбила его сердце. Она этого не хочет. Боролась с собой. Молила небо.

Назавтра визит графа В. (Валевского) вместе с его гостем. Русскому в руке отказано, хотя ей он бесконечно понравился.

На следующий день новый визит графа, на сей раз одного. Мария не появилась в гостиной. Когда граф уехал мать пришла к ней и сказала, что она получила два предложения: русского и старика. Надо выбирать.

Решение Марии в пользу старика (sic!).

Но вскоре она заболела воспалительной горячкой и три месяца находилась между жизнью и смертью. Придя в себя, обнаружила у своего изголовья старика (sic!). Возвращение болезни еще на три месяца.

Наконец она согласна выйти за графа. Тот ей сказал что он уже не в том возрасте, чтобы пробуждать чувство любви, но предлагает ей дружбу, доверие и т. д.».

Таким вот образом Массон пересказывает всю первую часть «Воспоминаний». Сама Валевская получает слово только за миг до встречи с Наполеоном. С этого места ее текст я привожу полностью, а от оговорок и отклонений Массона оставляю только по несколько слов (в скобках), необходимых для связности действия.

«Я была больше, чем другие, снедаема лихорадкой нетерпения, так что наконец придумала опрометчивый план и попросила одну из моих кузин сопровождать меня. План состоял в том, чтобы выехать навстречу Наполеону и хотя бы взглянуть на него. Эта неосторожность решила мою судьбу, лишила меня покоя, хотя я все время полагала, что поступаю вполне правильно.

Надев черную шляпу с черной ваулью, я села с подругой в полной тайне в повозку, запряженную четверкой лошадей, в тот миг, когда прибыли курьеры, оповещая, что император находится уже в Блоне.[25]

Я была не способна поступать рассудительно, охваченная энтузиазмом, всеобщей экзальтацией и убежденная, что каждый поляк и каждая полька могут выразить свой восторг, только приблизившись к этому человеку, которого мы считали спасителем нашей родины».

(Массон: При появлении экипажей Мария издала возглас отчаяния. Появляется какой-то высокий французский военный из свиты императора, как предполагала Мария, и толпа расступается перед ним.)

«Я простерла к нему руки и умоляюще воскликнула по-французски: „Сударь, вызволите нас отсюда и сделайте так, чтобы я могла увидеть его хоть минуту, хоть бы минуту!“

Он вызволил нас из толпы, улыбаясь и держа меня за руку, подвел к окну кареты императора, коему сказал, представляя меня: «Сир, прошу взглянуть на ту, которая ради вас подвергалась опасности быть раздавленной толпой!»

Наполеон снял шляпу и нагнулся ко мне. Не знаю, что он тогда сказал мне, так как я слишком спешила выразить то, что меня переполняло: «Сир, я приветствую вас, тысячу раз приветствую вас на нашей земле. Все, что бы мы ни сделали, не передаст должным образом ни чувств, которые мы питаем к вашей особе, ни радости, с которой мы видим, что вы ступаете по пределам нашей страны, ожидающей вас, чтобы воспрянуть».

Я была в каком-то трансе, в каком-то ошеломлении, позволив себе это бурное выражение чувств, которые мною тогда обуревали. Не знаю, как я могла это сделать, будучи по натуре робкой.

Наполеон посмотрел на меня внимательно. Он взял букет, бывший у него в карете, подал мне его со словами: «Прошу сохранить это как заверение в моих добрых намерениях. Увидимся в Варшаве, и тогда я попрошу благодарности из ваших чудесных уст».

Военный тут же занял место подле императора. Карета быстро покатилась вперед, а великий человек долгое время махал мне шляпой.

Я неподвижно провожала взглядом удаляющийся экипаж, пока он не исчез вдали. Моя спутница вынуждена была привести меня в чувство, хлопнув меня рукой. Я завернула мое сокровище в батистовый носовой платок. Мы быстро уехали и были дома уже поздно ночью. Я пошла спать, утомленная физически и от счастливых эмоций».

«Я узнала, что император обедал у графа С. П. (Станислава Потоцкого), который пригласил избранных дам из высшего общества».

(Массон: Как-то утром Марии сообщили, что некое весьма влиятельное лицо (Юзеф Понятовский) спрашивает, в котором часу она может его принять. Приняла она его в полдень.)

«…Мадам, я пришел спросить, почему вы лишаете нашего гостя возможности любоваться одним из прелестнейших цветков нашей страны. Я пришел также просить, чтобы вы не были впредь так суровы и приняли приглашение быть у меня на балу. Я думаю, что вам уже нет никакой нужды знакомиться. Прошу прощения, но мы все знаем.

Его смех, ехидный и громкий, вывел меня из равновесия, я покраснела и не пожелала понять его намек.

– Нет, нет, не будьте больше столь скромной, не скрывайте свой триумф. Ваша тайна уже разглашена».

(Массон: Едва лишь Понятовский ушел, как ей доложили о появлении нескольких лиц, столь же известных как Понятовский.)

«Мне было восемнадцать с половиной лет, я не знала света, у меня не было никакого опыта, и патриотический триумвират мне так импонировал и я чувствовала к нему такое уважение, что уступила его настояниям».

(Массон: Мария прошла сквозь толпу гостей… к тому салону, где находилась хозяйка дома и звезда, которую принимали… Ее поместили между двумя незнакомыми дамами. Но тут же Понятовский стал за ее креслом и приступил к атаке.)

«– Вас с нетерпением ожидали. С радостью заметили ваше появление. Полное удовлетворение тем, что вы найдены. Приказано повторять ваше имя, пока его не выучат наизусть. Спрашивали о вашем муже. Пожали плечами со словами: „бедная жертва“. Мне дано поручение пригласить вас на танец.

– Я не танцую и вовсе не собираюсь танцевать.

– Это приказ, прошу прощения, вы не можете уклониться от него.

– Приказ! Приказ танцевать? Нет, нет! Я не флажок на крыше, который крутится, как его заставят, – ответила я со смехом.

– Это что, бунт?

– Да, я всегда бунтую против несправедливости и безрассудных требований.

– Но ради бога! Вы только поднимите глаза и взгляните. Он за нами наблюдает. Я заклинаю вас!

– Я не покину своего места.

– Вы шутите. Не собираетесь же вы скомпрометировать меня.

– Это вы компрометируете меня, настаивая с таким жаром. Прошу оставить меня, на нас обращены все взоры».

(Массон: Вынужденный удалиться, Понятовский пошел прямо к маршалу Дюроку, чтобы доложить ему о состоявшемся разговоре, который Дюрок тут же передал императору. Вскоре прервали танцы…)

«Сердце мое колотилось от страха. Он был всего лишь в нескольких шагах от меня. Не спускал с меня глаз.

Я вся дрожала. Дамы, мои соседки, подталкивали меня локтями, желая мне подсказать, что я должна встать, чтобы выслушать его слова. С опущенными глазами, я услышала обращенную ко мне фразу.

– Белое на белом плохо выглядит.

А потом совсем тихо:

– Не на такой прием я рассчитывал после… ожидания…

Я стояла неподвижно, как статуя, не отвечая и не поднимая глаз. С минуту он внимательно смотрел на меня и пошел дальше. Вскоре он покинул бал, и я почувствовала облегчение, словно избавясь от страшной тяжести.

(…)

– Что он вам сказал?

Мои объяснения вызвали у всех удивленный смех.

– Что он сказал мадам В.?

– О! – воскликнули две мои соседки. – Он вежливо сказал, что белое на белом плохо выглядит. Остального мы не слышали, за исключением: «после ожидания…»

(Массон: Сразу же после возвращения домой Юлия, горничная, подала ей таинственное письмо со словами: «жду ответа…»

«Я видел только Вас. Восхищался только Вами. Жажду только Вас. Быстрый ответ может успокоить нетерпеливый жар.

Н.»)

«Стиль этот возмутил меня, я небрежно бросила письмо на пол, я была в каком-то окаменении.

– Прошу прощения, а вы знаете, кто ждет на улице?

Это…

– Тем хуже, Юлия, ступай и скажи, что ответа не будет, пусть не ждет никакого ответа.

(…)

Наполеон был в моих глазах гигантской фигурой, гением, надеждой народа. Я призывала его, обожала издалека, но боялась приблизиться к нему».

(Массон: Едва она открыла глаза после утреннего пробуждения, как увидела подходящую с новым письмом Юлию. Она даже не вскрыла его, а присоединила к первому. Оба вложила в конверт. Не надписав адреса и не запечатывая, велела отдать доставившему.

Двери не закрывались все утро… Граф вошел оказать давление, чтобы она была на приеме. Пришли выдающиеся люди того времени и гофмаршал Дюрок. (…)

Задетая небрежным и неуместным тоном первого письма, возмущенная, что ее чувства были так дурно поняты… она решила не принимать участия в обеде, о котором думала с трепетом.)

«Но могла ли я сделать, что хотела, одна против всех?»

(Массон: Муж сказал строго:)

«Вы не можете отказать в полной поддержке нашему делу. Ваше присутствие обязательно, как сказал гофмаршал. Этого требует этикет двора. Без этого вы не можете находиться в обществе императора.

(…)

– Все должно отступить, сударыня, перед обстоятельствами столь великими, столь важными для всего народа.

Надеюсь, головная боль пройдет до обеда, от которого вы, как настоящая полька, не можете отговориться.

(…)

– Все это не нравится мне Я не хочу выглядеть в глазах света ревнивым старцем. Вы делаете меня таким.

А я считаю необходимым, чтобы моя жена занимала надлежащее ей место.

(…)

– Пусть будет по-вашему!

(…)

Я не люблю его. Так чего же я должна бояться?»

(Массон: Когда выходили из кареты, господине., кузен ее родственницы, ждал ее и подал ей руку.)

«– Вас ждут, – сказал он. – Вы затмите всех собравшихся там красавиц. Прошу меня не забывать. Я первый, кто публично возгласил вашу победу».

(Массон: Мадам К. ждала ее с распростертыми объятьями).

«– Входите же, я страшно боялась, что вы не приедете. Надеюсь, что одержанная победа вернет вам здоровье».

(Массон: Вошел император. Приблизился к кругу собравшихся (…) Но когда подошел к мадам Валевской и услышал ее имя.)

«Я услышала сухой вопрос:

– Я думал, вы недомогаете. Вы уже чувствуете себя лучше?

Я осмелилась взглянуть на императора. Он заметил это, как признался потом, и счел это одобрением его деликатности».

(Массон: В течение обеда…)

«Я встречалась с его взглядом, потому что он наблюдал за мной постоянно. Это составляло резкий контраст с серьезным разговором, в котором он принимал участие».

(Массон: Маршал (…) Дюрок разговаривал с нею вполголоса, все по поручению своего повелителя.)

«…с которым как будто объяснялся многозначительными взглядами.

– Успех зависит, возможно, только от вас. Требуйте – и получите, а пока что вы отвергаете.

Во время этого диалога мой высокий визави все время делал вид, что принимает участие в общей беседе, не упуская нити нашего разговора. Я видела знаки, сходные с языком глухонемых, как будто диктующие слова, передаваемые мне Дюроком.

На один из знаков императорской руки, которую он приложил к левому лацкану своего мундира, «телеграф»

пришел в замешательство. Несколько секунд он колебался, а потом, как будто уверясь, что понял смысл жеста, сказал:

– Да, а букет? Что вы с ним сделали?

– Он слишком мне дорог, чтобы я могла дать ему засохнуть или потерять хоть один листочек. Он будет наследием, которое я передам своему сыну.

– О, сударыне стоит только повелеть, и ей предложат в подарок нечто более достойное ее.

– Он любит только цветы, – покраснев, поторопилась я с ответом довольно громко, чтобы отвергнуть намек, который меня возмутил.

Маршал взглянул на меня с удивлением.

– Ну что ж. – сказал он после минутного колебания, – будем собирать плоды на вашей земле и подносить их вам.

– Если так будет. Ах, господин маршал!.. Вот букет, который всем нам нужен.

Таким образом прошел весь обед.

Общество перешло в салоны. Его императорское величество воспользовался замешательством, чтобы приблизиться ко мне. Во взгляде его, который он хотел сделать проницательным, я видела блеск огня; его нельзя было выдержать, не отведя своих глаз. Такое впечатление произвел он на меня. Затем, беря меня за руку и пожимая ее изо всех сил, он сказал совсем тихо:

– Нет, Нет! С такими сладостными, такими нежными глазами, с таким выражением доброты уступают, не мучают, или же вы величайшая кокетка, самая жестокая из женщин.

Произнеся эти слова, он быстро отошел. Все вновь последовали за ним».

(Mассон: Она очутилась в кругу, состоящем исключительно из посвященных… Все подошли к ней.)

«– Он видел только вас. Он бросал на вас пламенные взгляды. Это было заметно».

«Искушение начинало действовать. Я была склонна поверить в то, что являюсь орудием провидения».

(Массон: Вошел маршал. Видимо, так уже договорились или предвидели. Остались только трое: мадам Ц., она и Дюрок.)

«Заняв место подле меня, Дюрок положил мне на колени письмо, взял мою руку и сказал умоляющим тоном:

– Неужели вы могли бы отказать в просьбе тому, кто никогда не знал отказа? Слава соседствует с грустью; от вас зависит заменить ее несколькими минутами счастья.

Меня душил стыд. Я подняла руки к лицу. Даже если бы меня убили, я не смогла бы ни произнести слово, ни поднять глаза на Дюрока.

– Кто не говорит «нет», соглашается; да, господин маршал, заверьте е. и. в., что прекрасная птичка еще не освоилась, но вскоре станет ручной.

– Ради бога, что вы говорите! – воскликнула я.

– То, что должны бы сказать вы сами. Я в большей мере поляк, чем вы, и думаю, как все преданные своей стране люди, что нет такой жертвы, которую нельзя было ради нее принести Наполеону. Вскройте это письмо, умоляю вас. Надеюсь, что, прочитав его, вы станете более уступчивой.

Он вышел, а мадам Ц. поспешила вскрыть письмо».

(Массон: Как вы можете отказать, – сказала ей мадам Ц., – спасение страны в ваших руках.)

«– Не бойтесь, – говорила мадам Ц. (Цихоцкая). – Я прошу только следовать советам пламенных сторонников отчизны. Что касается прославленных женщин, которые… и так далее… вы можете их презирать. Это жалкие принципы провинциального воспитания, а то, что им недостает разума, это вы поймете позже. Вы считаете, что место, которое вам предлагают, не вызывает зависти у других? Поверьте мне, поспешите с согласием, а не то случай может быть упущен. Почему вы сомневаетесь в добре, которое можете совершить? Нежели вы не знаете, что повелитель, полагая, что отдает лишь сердце, часто кладет и корону к ногам прекрасной дамы, сумевшей его зажечь? Пусть он и император, но все же мужчина, и ничего больше.

– Ну, хорошо, – сказала я. – Делайте со мной что хотите.

– Вот это я понимаю. Наконец-то вы облагоразумились. Вы ответите на письмо.

– У меня никогда не будет сил написать его. Располагайте мной. Совершите жертвоприношение, на которое я обречена, но не требуйте, чтобы я написала хоть одно слово, чтобы хоть одно слово произнесла об этом».

(Массон: Мадам Валевской пришла в голову мысль, возможно химеричная.)

«А не могла бы я (…) дать согласие на тайные свидания, не уступая ни в чем? Не могла ли бы я, заручившись его уважением и дружбой, обрести такое доверие, чтобы передать ему наши чаяния, чтобы решиться нашептать ему слова, которые другие не смеют или не в состоянии сказать? Чтобы передать ему те патриотические голоса, которые полностью владеют моей душой?

Неужели его душа невосприимчива к этим мужским, энергичным акцентам? Неужели он унизится до применения силы, чтобы сломить сопротивление женщины, которая хочет остаться чистой и не может предложить ему любви, но желает отдать восхищение, восторг, дружбу?

Да, я буду искренней, такой, какая я есть. Я скажу ему все то, что сказала в Блоне, предложу ему дар спокойной нежности (…) дружбу, готовую на пожертвование, свободную от всяких личных прихотей. Перестав меня любить, он тем больше будет уважать».

(…)

«Со мной сделали, что хотели. Одна только мысль:

страх ожидания.

Между десятым и одиннадцатым часом раздался стук в дверь Это был условленный сигнал.

– Идемте, прошу надеть шляпу с вуалью. Закутайтесь в плащ и идите за мной. Вас ждут на углу. Все уже предусмотрено, все приготовлено, чтобы вас приняли с величайшей осторожностью.

Я так и не знаю, как прошла по улице. Карета ждала. Человек в плаще и круглой шляпе ждал у открытой дверцы. Меня не то подняли, не то втолкнули в карету. Человек поднял подножку и устроился рядом со мной. Мы двинулись и прибыли на место, не проронив ни слова. Но это был Дюрок.

Когда пришло время, меня почти поднесли к двери, которая нетерпеливо открылась. Меня усадили в кресло. Я упала в него, рыдая. Платок я прижимала к глазам. Н. был у моих ног.

– Вы меня ненавидите, я вызываю у вас страх. Вы любите другого, более счастливого, чем я? О, скажите, скажите.

Всхлипывая, дрожащим голосом я осмелилась ответить:

– Нет, это совсем не так. Я боюсь вас, я боюсь самой себя.

– Дорогой ангел, как ты можешь бояться доброго деяния? Ты приносишь мне счастье. Минута счастья.

Я, кому завидует весь мир, ты думаешь, я счастлив? Ты считаешь, что я более страшен здесь, у твоих ног, моля о любви? Твое прекрасное сердечко принадлежит другому, я в этом уверен, поскольку ты так рыдаешь. Но мне все равно, я вижу твое сладостное личико.

(…)

– Сир, прошу вас, сжальтесь надо мной.

– Мне правильно сказали, что ты птичка, которую надо приручить. Бедная жертва! И твой старый муж! Как же он до этого дошел?

При этом имени я вздрогнула, издала возглас, хотела бежать. Слезы душили меня, тысячи острых клинков вонзились мне в сердце. Мое преступление было в этом произнесенном имени, и оно явилось мне во всем своем ужасе.

Он смотрел на меня недвижным взглядом, явно с удивлением.

Я подбежала к двери.

– Да, ты ненавидишь меня. Я пробуждаю в тебе страх?

– О небо! Как же полька может вас ненавидеть? Нет! Нет! Я восхищаюсь вамп, я люблю вас как единственную опору в наших дорогих надеждах! Я доказала это в Блоне; ваш образ не покидает меня, с тех пор моя молитва к небу о вас! Почему же я не могу быть понята?

И я снова заплакала.

– Имя, которое вы произнесли, звучит там. R глубине моей души упреком… – П и заломила руки.

– Это хорошо, что я тебе не ненавистен, – сказал он, отводя меня к креслу. – Послушай… Ты отдалась добровольно тому, чье имя носишь?

Я не ответила.

– По любви к богатству, знатности, или бог весть почему еще, согласилась ты связать свою судьбу с его судьбой?

– Боже снятый! Любовь к богатству, к знатности – я никогда этого не знала, – ответила я.

– Но ответь на мой вопрос. Должен же быть веский резон, чтобы такую молодость, чуть распустившуюся красоту могла заполучить клонящаяся к закату, почти восьмидесятилетняя старость. Не было ли одной из причин богатство и титул, ответь мне.

– Моя мать хотела этого, – сказала я, все еще плача – А, теперь понимаю. И у тебя могли быть угрызения совести!

– Сир, то, что связано на земле, может быть разрешено лишь на небе. Это сказал могущественный из законодателей.

Он засмеялся. Это меня возмутило. Его веселила новизна того, что он слышал, как он потом сам признался.

– Ты знаешь, если бы не твое такое чистое личико и не слезы, бившие фонтаном, я бы подумал, что я игрушка в руках кокетки.

Он задавал еще много вопросов о моем воспитании, образе жизни в деревне и тому подобном, о моем именин, полученном при крещении.

В два часа кто-то постучал в дверь.

– А, уже! – произнес он. – Итак, моя сладостная и слезоточивая голубка, осуши слезы, ступай отдохни и больше не бойся орла. У него нет для тебя никакой другой силы, только сила любви, жаждущая прежде всего твоего сердца. Кончится тем, что ты его полюбишь, так как он для тебя сделает все, слышишь?

Он помог мне закутаться в плащ и, подведя к двери, остановил меня; держась за дверную ручку, он сказал:

– Обещан мне, что вернешься сюда завтра, или я не дам тебе уйти отсюда. Я завладел тобой. Какое мне дело, что скажут люди. Ты для моего сердца самое драгоценное, страстно желанное завоевание.

Я пообещала. Знала ли я, что делаю?

Меля отвезли точно так же, как привезли; но я была уже спокойнее, так как питала надежду, хотя и химеричную, что приплыву на моей утлой лодке к берегу. Заснула я оглушенная эмоциями и трудами дня.

В девять мадам Ц. (Цихоцкая) стояла у моего изголовья с большим свертком, который таинственно развернула, предварительно заперев дверь на ключ. В шкатулке красной кожи я увидела букет цветов с веточками лавра; к свертку было приложено запечатанное письмо.

– Прежде всего взгляните на это, – сказала она, достав из шкатулки чудесный букет из бриллиантов. – Какая вода! Какой огонь! С каким вкусом сделано! Это будет вам к лицу. – Она приложила ко мне драгоценность, а во мне вздымалось возмущение. Я вырвала у нее украшение, которым она восхищалась, и швырнула им об пол.

– Что вы делаете? – сказала она, удивленная взрывом моего гнева, которого никогда во мне не подозревала.

– Знайте же, – сказала я, – что я ненавижу эти драгоценности, Извольте их немедленно забрать. Умоляю вас. Если уж я соглашусь продаться, то совсем за другую цену, чем эти пустые стекляшки, которые я презираю.

– Дорогая подруга, вы, наверное, не в своем уме! Чтобы я отнесла их назад? Да я не осмелюсь это сделать! Я подниму их и уберу от вашего гнева. Но я забыла о письме.

«Мари, сладостная моя Мари, моя первая мысль о тебе, первое мое желание видеть тебя.

Ты вернешься, правда? Ты обещала. Если это не случится, орел полетит к тебе. Я увижу тебя за обедом; друг сказал мне это. Соизволь принять эти цветы; пусть они станут тайными узами между нами, соединяют нас скрытно в толпе, которая нас окружает. Когда я коснусь рукой сердца, ты будешь знать, что оно целиком занято тобой, и ты, чтобы ответить, коснешься твоих цветов. Люби меня, моя дорогая Мари, и пусть твоя рука никогда не отвергает эти цветы. Н.»

– Ну и что? Как вы теперь будете выглядеть? Вот треснувшая брошь. Надо все же ее приколоть…

… … … … … … … … …… … …

Храни меня Бог! Мой лоб не медный, и я никогда не буду гордиться позором, который вы зовете моим триумфом. Я могу появиться кающейся грешницей, но никак по триумфаторшей.

Но нужно было что-то решить. Все голоса настроены на один лад. Притязания всех одинаковы. Моя семья заодно с тем, кто должен бы ясно провидеть, все разделяли одно и то же восхищение.

Я быстро оделась. Цветы приняты только к бальному платью. Это избавило меня от букета и от листьев зеленого лавра, хотя они были для меня символом надежды.

Мое появление в салоне мадам М. М. (Мостовская, Малаховская или Матушевич) вызвало сенсацию. Вокруг меня толпились. С любопытством разглядывали меня. Большинство были мне незнакомы, и все же мне казалось, что все видят на моем челе следы вчерашней встречи.

Совершив требуемые обычаем формальности по отношению к хозяйке дома и дамам выше меня рангом, е. и. в. обратил на меня внимание. Брови его вскинулись вверх. Неудовольствие как будто виднелось во всех чертах лица. Он смерил меня проницательным и пытливым взглядом, потом вдруг приблизился ко мне. Я чувствовала себя, как под пытками, опасаясь публичной сцены.

Чтобы избежать ее. я приложила в знак примирения руку на то место, где должен был находиться букет. Я увидела, что это успокоило его. Его рука ответила на этот знак. Он затрепетал.

Когда садились за стол, он подозвал к себе Дюрока и что-то сказал ему на ухо.

Меня усадили, как в первый раз, и как только представилась возможность, мой сосед засыпал меня упреками.

– Я понимаю, – ответила я как можно тише, – что вы удивлены, приглядевшись ко мне; я не притронулась к шкатулке, она осталась в руках особы, которой вы ее вручили. Я никогда не приму подобных подарков. Господин маршал, расценивайте это как категорический ответ. Неужели я осмелилась бы явиться сюда, украшенная такими подарками? Скажите ему, что мою привязанность и живое восхищение не покупают дорогими подарками. Надежда на наше будущее, вот что нужно…

– И вы, сударыня, еще сомневаетесь? Неужели он не дал вам ее? Ведь несмотря на вашу несправедливость, он вамп очень захвачен. Я понимаю его взгляд. Посмотрите, он как будто принимает участие в общем разговоре, а его рука на сердце показывает, что отсутствие бриллиантового букета беспокоит его. Садясь за стол, он велел мне напомнить вам об обещании быть вечером. О, сударыня, не обманите, если вам очень важно, чтобы он сдержал свое обещание. Вы должны сознавать цену подобной победы, а тем временем, осмелюсь это сказать вам, я нахожу вас совсем иной, совершенно лишенной пламенного порыва, иной, чем в Блоне. А что меня еще больше удивляет, так это то, что он гораздо больше влюблен, чем когда-либо.

Успех, о котором мечтают все, завидовать которому будут все, этот успех достался вам. Устелите же цветами тернии его жизни, ибо у него их так много. На высокое положение люди смотрят с завистью…

Что я могу вам[26] сказать? Вторая встреча была окружена такими же предосторожностями, как и первая.

Он был какой-то оживленный, озабоченный, взгляд угрюмый. Помог мне снять плащ.

– Ах, пришли наконец-то. Я уже лишился надежды увидеть вас, – сказал он, помогая мне снять шляпу и усаживая в кресло. – Ну что ж, оправдывайтесь в тех прегрешениях, в коих я вас виню. Зачем было вызывать во мне чувство, которое вы не разделяли? Почему отказ распространился и на лавр? Почему вы это сделали? Я рассчитывал на столько приятных минут, а ты лишила меня их. Моя рука не покидала сердца, а твоя оставалась недвижной. Только один раз ты ответила на мой знак. О Мари, ты не любишь меня, а я тебя люблю страстно. Откуда это все?

Он гневно ударил себя в лоб. После минутной тишины, которой я не смела прерывать, он воскликнул:

– Вот она, истинная полька! Это только утверждает меня во мнении, которое я имел о вашем народе!

Я обрела речь и воскликнула:

– Помилосердствуйте, сир, скажите мне его!

– Хорошо, Мари, я считаю этот народ пылким и легкомысленным. Считаю, что поляки делают все, повинуясь фантазии, а не рассудку. Энтузиазм у них бурный, шумный, минутный, но они не умеют им управлять и преодолевать его. Не ваш ли это портрет, прекрасная полька?

Разве не примчалась ты, как безумная, рискуя, что тебя задавят, лишь бы увидеть меня, лишь бы меня разжечь? Мое сердце похитили эти взгляды, такие прочувствованные, эти слова, такие страстные… а потом ты исчезла. Я ищу тебя повсюду, не могу найти, а когда ты являешься, одной из последних, я нахожу в тебе только лед, тогда как я горю.

Послушай, Мари! Знай, что я всегда, сочтя что-либо невозможным или трудно достижимым, стремился к этому с еще большим жаром. Меня ничто не отвратит. «Нельзя» – пришпоривает меня, и я иду вперед. Я привык к тому, что судьба всегда уступает моим желаниям, твое сопротивление меня покоряет, твоя красота ударяет в голову, хватает за сердце.

Я хочу, хорошо пойми это слово, я хочу тебя заставить полюбить меня. Мария, имя твоей родины возродится благодаря мне. Благодаря мне ее ядро еще существует. Я сделаю больше того. Но помни, как эти часы, которые я держу и которые разбиваю на твоих глазах (и действительно часы полетели к моим ногам), точно так же исчезнет ее название и все твои надежды, если ты доведешь меня до отчаяния, отвергая мое сердце и отказывая мне в своем.

Обессиленная тревогой, я рухнула у его ног. Он был в состоянии невыразимого неистовства.

Опустим занавес перед сценой, которую я хотела бы вычеркнуть из жизни ценой своей крови.

Вы знаете, что это необычайный человек, это вулкан, охваченный честолюбивыми страстями, но его любовная страсть не менее бурная, хотя не столь продолжительная.

Тот, кто видел мир у своих ног, был у моих. Он осушал мои слезы, которые струились потоками.

(…)

Я не могла отступить. Оставалось идти вперед по этой каменистой стезе, которую проложила моя безумная экзальтация.

Жертва была принесена. Теперь оставалось только пожинать плоды, получить то единственное, что могло бы оправдать мое предосудительное состояние. Вот мысль, которая меня проникала. Властвуя над моей волей, она не дала мне пасть под тяжестью упреков совести и отчаяния.

С того случая мои посещения стали ежедневными, а мои надежды находились все в той же точке, всегда были только предвестием будущего.

Как-то вечером он сказал мне:

– Признайся, Мари, ты не меня любишь, ты родину любишь во мне.

– Да, сир, это правда. Я вижу в вас спасителя, который возродит эту страну, столь дорогую нам. Вы для меня божество, к коему возносятся миллионы голосов и рук, взывающих о помощи во всех селениях этого несчастного края.

Весь его люд почитает вас тем, кто одним дуновением, одним движением воли может поднять уже столько лет униженный рабством народ, который своими силами безуспешно пытался сделать это, но наверняка добьется всего с вашей помощью.

Все сердца преданы вам. Разве можете вы сомневаться в моем, когда вы уже довели меня до того, что я обо всем забыла? Обо всем! – и я расплакалась. – Но угрызения и сокрушение не будут меня терзать, если я получу единственное удовлетворение, достойное вас, достойное меня, возрождение моей отчизны.

Вот страстно желанный букет, вот единственный подарок, единственная награда, которую я могу принять без стыда и которая навсегда привяжет мое сердце. Вы обещали мне это! – сказала я, припадая к его ногам.

Он растроганно поднял меня.

– Можешь быть уверена, Мария, что обещание, которое я дал, будет выполнено. Ты же видишь, что частично оно уже исполнено. Я заставил Пруссию отдать ту часть, которую она захватила. Время сделает остальное. В одну минуту все не совершить. Нужно иметь терпение. Политика – это веревка, которая рвется, если ее чрезмерно натягивают.

А пока что пусть формируются ваши государственные деятели. Сколько их у вас? У вас много добрых патриотов, да, я признаю это, отдаю им должное: честь и отвага так и бьют из ваших храбрецов. Но этого недостаточно. Чтобы помочь моим видам, моим усилиям, нужно большое единомыслие и много хороших голов.

– Ну конечно, сир, они наверняка найдутся, можете в этом не сомневаться.

– Хорошо, но чем же тогда станет ваша власть, сударыня? Когда мужчины ведут праздную жизнь, правят женщины. Но если вы заставите их действовать, горе вашей власти! – сказал он, похлопав меня по щеке.

Так начинались обычно наши вечера, но любая мелочь быстро изменяла их. Император сам старался отгонять политические и серьезные мысли, переходя к нейтральным темам.

Он любил слушать салонные сплетни, расспрашивал о семейных тайнах, обожал неизвестные светские анекдоты. Ничья личная жизнь не уходила от его внимания.

Я исполняла его желания, говоря, что никто на свете не поверит, что величайший человек столетия, чья голова отягощена делами всего мира, забавляется такими пустяками.

– Наблюдательный человек, – отвечал он, – не гнушается ничем. Изучение человека, вот что меня больше всего интересует. Я дошел до материальных границ, переступить их я могу только изучая моральную сторону.

Нравы великих и малых влияют на судьбы народов. Отыскивая причины разлада, который подтачивает вашу страну и рушит ее устои, я распахнул золотые двери ваших дворцов, ваших салонов, поднял завесы ваших будуаров и альковов и именно там увидел источники зла.

Ваши граждане слишком вознеслись. Вы позволили им это. Сделали малыми тех, кто их окружает и кто, может быть, действовал бы лучше их. Чтобы задобрить, их приглашают на пиры. Чтобы помешать им в походах, в действиях, им в изобилии льют в глотку вино, а чтобы располагать их голосами – дают им деньги.

Дух семейственности, чисто личного преуспеяния, заглушил в видных людях гражданские добродетели, которыми отличались и гордились их предки.

Народы, единственное стремление которых ничего не делать, только есть и пить, не имеют воображения. Стоит лишь раз впасть в бездействие, как это уже конец. Приходится одурманивать себя, лишь бы не терзаться необходимостью выполнять всю работу.

– Сир, – сказала я, – эти времена уже прошли. Несчастье возродило моих соотечественников. Они осознали грехи отцов. Они готовы на все жертвы и лишения.

Кончилось это похлопыванием по щеке и словами:

– Моя славная Мари, ты достойна быть спартанкой и иметь родину.

Как-то вечером, вернувшись с пышного банкета, который дал в честь его граф М., он почувствовал себя не совсем хорошо и потребовал чаю. Я подала его ему.

– Я слишком много там ел, – сказал он, – вопреки своему обыкновению. Это выводит меня из равновесия. Должен признать, Мари, что вы великолепно разбираетесь в том, как принимать властителей. Я вижу, что все сведения и новшества в формах светских развлечений, удовлетворении жизненных потребностей и украшении дворцов осуществляются со вкусом и изобилием.

Но, дорогая моя Мари, не сердись, не делай сердитые мины, если я скажу, что, любуясь вашими городами, вашими деревнями, роскошными домами, колоннами, въездами в просторные парки, китайскими павильонами, греческими и римскими храмами, чудесными цветами и различными торжествами, я был неприятно поражен нуждой масс, общим видом тонущих в грязи городов, бедными деревнями, заваливающимися домишками и лохмотьями, прикрывающими весь люд.

Когда мои солдаты просят хлеба, им говорят: «Нету». Когда просят воды, им отвечают: «Товар, товар», как будто воду имеют исключительно для продажи.

Мари, только общим усилием всего народа, который населяет этот несчастный край, можно добиться осуществления надежды на прочный успех.

– Боже милостивый, сир, что вы говорите! – Я смертельно побледнела, и мне казалось, что я потеряю сознание. Я упала на ковер к его ногам, точно пораженная громом.

– Мари, ты не дала мне договорить. Ты не поняла. Приди в себя, Мари, моя сладостная Мари.

Он побежал за солью, одеколоном и стал растирать мне лоб и побелевшие виски.

– Сир, перемените это ужасное мнение, это роковое предсказание. Это смертный приговор для меня и для моей отчизны, ибо без вас, без вашей помощи она не может существовать.

Я судорожно простерла к нему руки.

– Ах, эти женщины, эти женщины! Ничего не понимают. Совсем не имеют терпения. Плохо понимают и беспричинно страдают. Если бы ты дала мне договорить, это хорошенькое личико не побледнело бы. Я очень люблю это личико, и мне больно, когда я вижу на нем страдание.

Ты хорошо знаешь, Мари, что я люблю твой народ. Мои стремления, мои политические воззрения, все склоняет меня к тому, чтобы желать его полного возрождения. Я хочу помочь его усилиям, поддержать его права. Я наверняка сделаю все, что в моих возможностях, если это не нарушит моих обязательств перед Францией. Но я считаю., что нас разделяет слишком большая разница. То, что я могу сделать сейчас, завтра может рухнуть.

Но прежде всего у меня имеются обязательства перед Францией. Я не могу позволить проливать французскую кровь ради дела, чуждого интересам Франции; я не могу вооружать мой народ, чтобы он бежал к сам на помощь каждый раз, когда это нужно.

Ввиду неясного будущего, я на всякий случай считаю необходимым улучшить положение народа, хотя бы это было сделано ценой замков, чтобы развить те всеобщие силы, которые могут стать постоянной основой и заставить молчать ваших врагов.

Верь мне, Мари, единство усилий и мыслей всего вашего народа и есть та страшная сила, которая может противостоять даже больше, чем трем врагам. Но я буду помогать, поддерживать, буду с вами, уверься в этом, во всех обстоятельствах.

Герои-поляки, которые сражались со мной, и их правое дело имеют все права на мою поддержку.

Таким образом меня успокоили и дали мне надежду, которой я тотчас поделилась с другими, чтобы соотечественники могли порадоваться и почувствовать себя счастливыми.

Я делала успехи в безмолвном и таинственном языке, которому он учил меня каждый вечер, и наконец стала понимать его лучше Дюрока. А когда я призналась, что меня удивляет это его двойное умение выражать одновременно великие политические мысли и сокровеннейшие движения сердца (среди самой оживленной беседы, на виду у внимательной толпы его мимолетные взгляды, движения руки и пальцев ухитрялись передать мне, что он хочет сказать), он ответил:

– Тебя это удивляет, Мари. Так знай же, что я должен достойно выполнять обязанности, диктуемые положением, которого я достиг. Я имею честь приказывать народам. Я был только желудем, Мари, теперь я стал дубом. За мной следят, за мной наблюдают и издали, и вблизи.

Такое положение заставляет меня играть роль, которая часто не в моей натуре, но играть я должен, не только ради людей, чье мнение и голос мало меня волнуют, а ради себя самого, так как положение, которое я занимаю, налагает на меня обязанности по представительству.

Но тогда, как для всех я – дуб, для тебя хочу быть желудем, для тебя одной, моя дорогая, моя сладостная Мари. Понимаешь? А как же мне еще поступать, если за нами наблюдает целая толпа, а я хочу сказать тебе, что я тебя люблю? Каждый раз, когда я на тебя взглядываю, я чувствую потребность сказать эти слова и не могу приблизиться к твоему уху, чтобы не обратить на это внимание. Вот что наделяет меня способностью, которая тебя удивляет.

Он часто ворчал на меня из-за простоты моего туалета и цвета его. Я носила только белые, серые или черные платья. Он не любил этих цветов и жаловался на то, что я мало считаюсь с его вкусами. Я оправдывалась, говоря, что полька должна носить траур по своей родине.

– Разве мы не сироты? Когда вы нас воскресите, я буду всегда носить розовый цвет.

Любой разговор и любая тема служили великолепным поводом, чтобы затронуть эту всегда главенствующую мысль. Только воплощение мечты могло как-то оправдать меня в общественном мнении. Только благодаря ей я могла выносить положение, противоречащее моим принципам и причиняющее мне боль.

Император вообще-то не любил разговаривать с женщинами о политике. Даже высмеивал всех, кто ею занимался.

– Ненавижу женщин-мужчин. Лучше им вязать и рожать детей, чем соваться в область, которая для них недоступна.

Вот слова, которые я выслушивала. Часто я даже брала под защиту женщин, которых он обвинял в этом недостатке. И что же! Совершенно не понимаю, как удавалось мне вести разговоры такого рода, не раздражая императора. Думаю, что это объяснялось уверенностью в моем бескорыстии и отсутствии личных видов. Он читал в моей душе, что ее наполняет чистая любовь к отчизне, без всякой задней мысли, и что моя мольба к нему приносит облегчение моей душе.

Добрый, хороший маршал Дюрок также питал меня надеждой. Он любил и уважал наш народ. Накануне отъезда императора он сказал мне:

– Терпение – и вы достигнете цели, выношенной в сердце. Говорю вам, что полное восстановление вашей родины стоит на первом месте в его политических намерениях. Но чтобы эффективнее помочь вам, нужно устранить прежде всего многие серьезные препятствия, которые мы несомненно преодолеем.

Действительно, на другой день после этого разговора прибыли курьеры из Франции и из всех стран Европы, что ускорило отъезд его императорского величества.

Континентальная блокада, покорение Испании, английские заговоры, которые надо было расстроить, удержание Австрии от активных действий – вот великие дела, которые целиком его занимали.

Я была подавлена, когда е. и. в. сказал мне:

– Мари, завтра я уезжаю. На мне лежит великая ответственность. Я должен развеять бурю, готовую разразиться над моими народами. Ты лишишь меня навсегда своего присутствия? Я для тебя ничто?

Я залилась слезами и воскликнула:

– Вы уезжаете, ничего для нас не сделав!

Чувство удрученности проникало все мое существо. Я смогла только произнести:

– Всемогущий боже, что с нами будет?

– Ты приедешь в Париж, добрая моя Мари. Даю тебе в опекуны Дюрока. Он будет заботиться о тебе. Ты же знаешь его. Можешь всегда обратиться к нему, и твое желание будет выполнено, если только ты не будешь желать непомерного.

– Сир, вы знаете, что у меня лишь одно желание, одно чаяние, и оно вам известно. Сердце мое всегда одно и то же. Я не хочу другого подарка из ваших рук. Все сокровища всего света не могут меня успокоить и возвысить в собственных глазах. Сир, возвратите мне мою родину. Тогда я буду спокойна и свободна от заслуженного презрения. Этой минуты я буду ждать, с верой в ваше обещание, под сенью моего сельского прибежища.

Память о вас вместе с идеей, царящей в моих мыслях, будет скрытым и священным огнем культа, которому я себя посвящаю. Он будет сокрыт в глубочайших тайниках сердца, я буду питать его надеждой, воспоминанием и доверием.

– Нет, нет, Мари. Все будет не так. Я знаю, что ты можешь без меня, Я знаю, что твое сердце не принадлежит мне. Ты не любишь меня, Мари, я знаю это, ведь ты же искренняя, безыскусная женщина, и именно этим покорила меня так, как никто не покорял. Ты добрая, хорошая, сладостная, у тебя такое благородное и чистое сердце. Неужели ты лишишь меня этих минут счастья, ежедневно испытываемого с тобой? Ах, Мари, я могу изведать его только с тобой, А ведь меня считают счастливейшим из людей!

Эти слова были произнесены с усмешкой, такой горькой, такой печальной, что я испытала странное чувство к владыке мира. В его объятия толкнула меня жалость. Я поклялась сделать все, чего он желал».

Драматическая сцена прощания с Наполеоном – это последний фрагмент рассказа Валевской. Из рукописи Массона как будто видно, что героиня романа довела свои воспоминания только до отъезда из Финкештейна.[27] Судить об объективной и субъективной истинности ее рассказа предоставляю читателям, я на эту тему уже несколько раз высказался.

В заключение моего затянувшегося рассказа я хотел бы выразить благодарность трем французским историкам: Жану Савану, Андре Кастелло и Жозефу Валензееле, чьи труды дали мне возможность познакомить польских читателей со всеми новейшими открытиями, связанными с Марией Валевской. Единственной неразрешенной загадкой остается все еще таинственный архив Орнано, хранящийся в замке Браншуар.

Заключение

Пока рукопись этой книги находилась в типографии, появились новые факты, о которых следует здесь рассказать. В начале октября 1968 года в связи с ремонтом приходского костела в Кернозе был вскрыт подземный склей, так что появилась возможность доступа к покоящимся там гробам. По приглашению из Кернози я с фоторепортером Яном Косидовским посетил склеп, после чего опубликовал в журнале «Свят» отчет об этом, выразив полную поддержку продолжаемым попыткам обнаружить гроб Валевской. Статья моя как будто осталась без отклика, но спустя несколько недель на страницах нескольких столичных и провинциальных журналов взорвалась сенсационная бомба: «Найдены останки „польской супруги Наполеона“. Это известие перепечатали французские и английские газеты.

Под триумфальный, хотя и преждевременный шум идентифицировать гроб Валевской вызвалось отделение антропологии при Лодзинском университете. В ночь с 16 на 17 декабря сотрудники этого отделения, в присутствии местных властей и французского посольства, а также нескольких приглашенных гостей, вскрыли три находящихся в склепе гроба. Но ни в одном из них не были установлены останки Марии Валевской. Трудно сказать, что было причиной этой неудачи. Может быть, антропологическим исследованиям не предшествовали исследования историков искусства, которые из многих гробов, стоящих в подземелье костела, сумели бы безошибочно выделить один, сделанный во Франции и относящийся к первому двадцатилетию XIX века. Результат такой предварительной экспертизы избавил бы антропологов от ненужного вскрытия других гробов и дал возможность сделать окончательное заключение. А может быть, причины были в другом. Старожилы Кернози, основываясь на устных рассказах своих дедов, выдвигают две гипотезы. Одни говорят, что гроб Валевской в начале этого столетия перенесли в глубину костельских катакомб и заставили другими гробами. Другие считают, что гроб Валевской находился среди исследованных, но к моменту исследования был уже полуоткрыт и так поврежден, что находящихся в нем костных фрагментов уже было недостаточно, чтобы произвести идентификацию. По словам последних информаторов, за сто пятьдесят лет этот гроб дважды переносили из костела на кладбище. Вероятно, во время этого переноса и во время нахождения на кладбище Б него проникали охотники до наполеоновских сокровищ – они-то и привели к уничтожению останков. Так или иначе, Валевскую пока что в Кернозе не обнаружили. Многообещающие перспективы, которые несколько недель рисовали перед читателями некоторых журналов, сменились горьким разочарованием, а оно в свою очередь привело к новым легкомысленным высказываниям. На страницах польской и французской печати стали делать предположения, что вся история была вымыслом, что останки Валевской вообще не привозили в Польшу и что она по-прежнему покоится на парижском кладбище Пер-Лашез. Вот против этих безосновательных концепций я, как биограф Валевской, вынужден решительно воспротивиться. Факт привезения Валевской в Кернозю и погребение ее там подтверждают трудно опровержимые свидетельства.

Привожу некоторые из них:

Доказательство первое. Старая латинская запись, сохранившаяся в приходских книгах Кернози: «1817 года декабря 11-го дня в городе Париже во Франции на улице Виктуар в собственном доме № 48 умерла ее Светлость госпожа Марианна, урожденная Лончиньская, в первом браке Валевская, во втором браке за его Светлостью Огюстом графом д'Орнано, дивизионным генералом Французской империи, тело коей, перевезенное в приходский костел в Кернозе, 1818 года сентября 27-го дня настоятель костела Юзеф Деметрий Будный похоронил в склепе часовни, вознесенной в поминание богобоязненной души покойной».

Доказательство второе. Свидетельство правнука Валевской, писателя и историка Филиппа Антуана графа д'Орнано. Этот беспечный биограф, при всем своем легкомыслии, может все же считаться надежным источником информации там, где дело касается семейного склепа. А в заключении своей книги «Жизнь и любовь Марии Валевской» граф Орнано пишет: «На алтаре часовни, осеняющей семейный склеп Орнано на кладбище Пер-Лашез, стоит урна. На ее пьедестале видно имя Марии, внутри покоится ее сердце. Урну поставили там 15 декабря 1817 года, а останки поместили в подземелье, где они оставались до момента перевоза их в Польшу, согласно последней воле покойной».

Доказательство третье. Письмо пани Михалины Гротовской (свойственницы Марии Валевской), написанное в межвоенный период Вацлаву Гонсёровскому, автору романа «Пани Валевская»), сохранившееся в посмертном архиве писателя. Опровергая неточное указание на могилу героини романа, Гротовская писала следующее: «…Пани Валевская похоронена не на кладбище, а за алтарем в Кернозе, куда, если вам угодно, мы как-нибудь отвезем Вас на нашем автомобиле, поскольку Кернозя близко находится от нашего имения Залусково…»

Доказательство четвертое. Передаваемый из поколения в поколение устный рассказ жителей Кернози. Этот рассказ не только полностью подтверждает факт погребения там Валевской, но и приводит некоторые характерные детали, связанные с церемонией перенесения останков и с позднейшими драматическими перипетиями с ее гробом.

Но это еще не все. Шум, поднятый вокруг неудачных поисков в Кернозе и переносимые на страницы заграничной печати скоропалительные высказывания наших доморощенных наполеоноведов о том, что прах Марии Валевской по-прежнему находится в Париже, вызвали неожиданную реплику солиднейшего французского издания, посвященного вопросам наполеонистики, исторического ежеквартальника «Revue de l'Institut Nanoleon». В одном из номеров этого журнала (от января 1969 г.) появилась интереснейшая статья «Возвращение праха Марии Валевской» Пьера Риберета, хранителя библиотеки административного трибунала. На основании документов, найденных среди бумаг министерства внутренних дел в Национальном архиве, Риберет подробно описывает обстоятельства, при которых произошел перевоз из Парижа останков Марии Валевской.

Спустя шесть недель после смерти сестры полковник Теодор Лончиньский, несмотря на противодействие графа Орнано, направил министру внутренних дел от своего имени и от родственников следующее прошение:

«Ваше Превосходительство,

Юзеф Лончиньский, генерал польских войск, Теодор Лончиньский, полковник кавалерии и графиня Гонората (урожденная Лончиньская) Ледуховская и графиня Антонина (урожденная Лончиньская) Лясоцкая, братья и сестры Марии Лончиньской, в первом браке Колонна-Валевской, во втором браке графини Орнано, умершей в Париже 12 декабря 1817 года, имеют честь уведомить Ваше Превосходительство, что после горестной утраты своей блаж. памяти сестры, умершей в Париже на улице Шантерен, № 48, II округ, уполномочили своего брата Теодора Лончиньского добиться у французского правительства печального права погрести останки своей сестры на их общей родине.

Ввиду погребения покойной декабря 14-го на Восточном кладбище, на участке, купленном и выбранном ею, эксгумация не может доставить каких-либо трудностей и каким-либо образом противоречить правилам кладбищенского управления или нарушить покой приватных могил.

Семья позволяет себе питать надежду, что французское правительство не откажет ей в этом утешение. Посему, приняв во внимание, что Мария Лончиньская родилась полькой и что все члены ее семьи погребены в одном месте, просим Ваше Превосходительство разрешить нижеподписавшемуся немедленно по выполнении поставленных ему условий и требуемых формальностей произвести эксгумацию останков Марии Лончиньской, в первом браке Валевской, во втором графини Орнано, и перевезти их в Польшу с целью погребения в склепе своих отцов, с тем чтобы перевоз и экспортация повсюду на территории Франции происходили согласно принятым условиям.

Париж, января 27-го дня 1818 года.

Вашего Превосходительства

покорный и преданный слуга

Т. Лончиньский

улица Шантерен, № 48».

Из дальнейших документов видно, что прошение полковника Лончиньского лично поддержал русский посланник, который уже 3 февраля получил от министра заверение, что тот предпримет все шаги, необходимые для эксгумации. И все же формальности тянулись еще несколько недель. Господин Риберет публикует содержание служебной ноты, в которой нижестоящие инстанции излагали министру сложную процедуру эксгумации и транспортировки останков.

Содержание ноты полностью объясняет, почему приготовления к экспортации останков длились так долго. Но предприимчивому брату удалось преодолеть все трудности. 17 марта 1818 года префект полиции, граф Англес, уведомил министра внутренних дел, что траурный конвои, возглавляемый лично полковником Лончиньским, покинет Париж в воскресенье, 22 марта, и, следуя на Санлис, Руан, Бонави и Кьеврен, направится в Халле под Брюсселем, куда прибудет 26 марта. Это последнее известие. Ни донесений с трассы конвоя, ни уведомления о погребении в Кернозе в бумагах, найденных Риберетом, не обнаружено. Может быть, какой-нибудь другой исследователь найдет их когда-нибудь в архивах департамента Сены. Но и то, что есть, является открытием для биографов Валевской. Парижские документы и приходская запись в Кернозе складываются в единое логическое целое, которое не опровергнуть. Единственное сомнение вызывает слишком большая растяженность дат. Скорость продвижения конвоя на первом этапе трассы заставляет предполагать, что места назначения он достиг самое позднее в конце апреля. Тем временем погребение в кернозинском склепе состоялось пять месяцев спустя. Но во время моего посещения Кернози мне неоднократно говорили, ссылаясь на дедов и прадедов, что в момент прибытия останков Валевской предназначенная для нее часовня еще не была готова и гроб временно пришлось похоронить на кладбище и только спустя несколько месяцев его перенесли в подземелье костела. Что ж, все сходится.

Открытие Риберета важно для биографов и в ином отношении. В письме Теодора Лончиньского впервые названа вторая сестра Марии – Гонората, фигурирующая под этим же именем в записи о крещении, найденной в 1938 году Адамом Мауерсбергером. Тот факт, что она была женой графа Ледуховского, объясняет наконец упоминание, повторяемое всеми французскими и польскими биографами, что Валевская познакомилась с будущим мужем, графом Орнано, у своих родственников Ледуховских. Зато нет в письме остальных упомянутых в записи о крещении: брата Иеронима и сестры Уршули-Терезы, что подтверждает мою гипотезу об их ранней смерти.

В заключение своей интереснейшей статьи Пьер Риберет пишет:

«Несмотря на отсутствие в представленных мною документах прямых утверждений, ясно видно, что таинственную могилу Марии Валевской следует искать только в Польше».

Я того же мнения. Но после недавнего опыта никого уже ни на какие поиски подбивать не буду.

Маленькую Кернозю под Ловичем все же нельзя лишать глубоко укоренившейся и полностью обоснованной веры в то, что в подземелье тамошнего костела покоится известная всему миру героиня исторического романа. Вопреки мнению некоторых романтических агиографов, Марию Валевскую трудно считать польской национальной героиней. И все же читатели этой книги, пожалуй, согласятся со мной, что у Кернози, а вместе с нею и у всей Польши нет никаких оснований стыдиться этой фигуры или открещиваться от нее.

Примечания

1

Вацлав Гонсёровский (1869–1939) – польский писатель, автор исторических романов, в том числе «Пани Валевская». Станислав Васылевский (1885–1953) – польский писатель-романист, автор эссе «Портреты выдающихся женщин». Прим. перев.

2

Мариан Брандыс брат известного писателя Казимежа Брандыса, – Прим. перев.

3

Метрика Марии Валевской давно утрачена, но сведения о месте ее рождения сохранились в устных преданиях жителей Кернози. – Прим. автора.

4

По дате письма Марии тогда должно было быть 18 лет. – Прим, автора.

5

Oт Abschied (нем.) отставка

6

Так получается по первой (английской) версии биографии, тогда как в последующей версии (французской) в результате изменений в датах писем свадьба передвинута на начало 1804 года. – Прим. автора.

7

Во французской версии биографии это же самое письмо, приведенное с некоторыми сокращениями, имеет дату «28 февраля 1804 г.» – Прим, автора.

8

«Recits de la captidte de L'Empereur Napoleon a Sainte-Helene, Paris, 1847 – „Заметки о пребывании императора Наполеона на острове Святой Елены“, Париж, 1847 г.

9

Любовный посланник (франц.)

10

Преимущественно (франц.)

11

Для данного случая (лат.)

12

Через своего представителя (лат.)

13

Герцогиня Луиза-Франсуаза Лавальер (1644–1710), фаворитка Людовика XIV, была добродетельна и религиозна, тридцати лет вступила в нищенствующий орден кармелиток. Прим. автора.

14

Наиболее привилегированная категория королевских внебрачных детей, Обычно узаконенные дети становились основателями знатных аристократических родов. – Прим. автора.

15

Здесь ошибка. После гибели маршала Бессьера командующим гвардейской кавалерией стал маршал Сульт. – Прим. автора.

16

Сын Наполеона и Марии-Луизы, Орленок (1811–1832), которого с колыбели прочили в римские короли. – Прим. перев.

17

Довольно поразительно, что эти страстные, сугубо личные письма Наполеон не писал собственноручно, а диктовал секретарю, ограничиваясь подписью. Андре Кастелло предполагает, что император «опасался, что его почерк будет совершенно неразборчив». – Прим, автора.

18

Люблю вас (итал.)

19

Моя сладостная любовь (итал.)

20

В письмах много отточий. Вероятно, по требованию владельцев писем Кастелло опускал некоторые фрагменты. – Прим. автора.

21

Четырнадцатое письмо, разрешающее Валевской приехать на Эльбу, и пятнадцатое, адресованное Мюрату, приведены в XVII главе. – Прим. автора.

22

Историк Жан Саван подчеркивает энергию и предусмотрительность, с которыми Теодор Лончиньский перенял от генерала Орнано имущество своих подопечных. В начале 1818 года дом на ул. Виктуap, № 48 был продан, а капитал от продажи употреблен на выкуп валевицких земель. Саван утверждает, что генерал Орнано отписал пасынкам 100 000 ливров, принесенных ему женой по брачному контракту. – Прим. автора.

23

Я привожу этот известный анекдот по Жозефу Валензееле, другие биографии Валевского излагают его в несколько иной версии и связывают не с Францией, а с Англией. – Прим, автора.

24

Муж Валевской, генерал, а под конец жизни маршал, Огюст Орнано в 1808 году получил от Наполеона графский титул, наследуемый на основе майората. Титул переходил по наследству к сеньору старшей липни рода, который ставил его перед фамилией вместо имени. – Прим. автора.

25

Описание легендарной встречи в Блоне в непосредственном рассказе Марии так убедительно, что само содержание вряд ли выдумано. Но следует обратить внимание на три момента: 1. из пересказа Массона следует, что Мария выехала навстречу не из Валевиц, а из Варшавы; 2. о приближении императора оповестили курьеры; 3. приезда императора ожидали толпы. Все это говорит за то, что встреча произошла не в Блоне (19 декабря 1806 года), где Наполеон появился неожиданно, а в Яблонпе (1 января 1807 года), где его ожидали 24 часа. Спустя десять лет названия этих двух мест могли у Валевской перепутаться, тем более, что этот длительный период она провела вне родины. Характерно, что в черновике Массона написание «Блоне» безошибочно, переделка в «Броне» происходит только в его опубликованном очерке. – Прим. автора.

26

Некоторые абзацы воспоминаний обращены прямо к лицу, для которого были предназначены, то есть к генералу Опосту Орнано, – Прим. автора.

27

Возможно, что наследники Валевской предоставили Массону только некоторые части воспоминаний. – Прим. автора.

Content

Мариан Брандыс
Мария Валевская

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

Неожиданный эпилог

Процесс из-за Валевской

Говорит Мария

Заключение

Примечания