Дик Френсис

Дорога скорби

В ноябре 1994 года на втором канале Би-би-си прошел благотворительный аукцион возможностей, «которые нельзя купить за деньги». Одним из лотов было «Ваше имя будет носить персонаж следующей книги Дика Фрэнсиса».

Этот лот достался миссис Патриции Хаксфорд. Дику Фрэнсису доставило большое удовольствие ее появление в романе «Дорога скорби».

Глава 1

Беда работы детектива — а я уже почти пять лет занимался этим делом — в том, что порой случайно открываешь факты, которые ломают жизнь людям.

Он был моим другом, этот всеобщий любимец, а я усадил его на скамью подсудимых.

Решение действовать в соответствии с тем, что я узнал, стоило мне многих дней душевных мук. Я прошел дорогу скорби до конца — от недоверия к самому себе, через отрицание и гнев к решимости — и печали. Я горевал по человеку, которого, как мне верилось, знал и который оказался иным, чужим... подлым. Мне было бы куда легче оплакивать его смерть.

Скандал затронул многих. Пресса, инстинктивно и дружно вставшая на защиту моего друга, устроила мне, его обвинителю, невыносимую жизнь. На ипподромах, где я главным образом и работал, старые знакомые отвернулись от меня. Любовь, поддержка и утешение изливались на него, а во мне видели объект ненависти. Я знал, что этому настанет конец. Надо просто терпеть и ждать.

В то утро, на которое было назначено начало судебного разбирательства, мать моего друга покончила с собой.

Эта новость добралась до зала суда в Ридинге, в Беркшире, когда председатель, облаченный в мантию, уже выслушал первые заявления сторон. Я, как свидетель обвинения, ждал своей очереди в пустой комнате. Один из служащих подошел ко мне, чтобы сообщить о самоубийстве и известить, что судья отложил слушание на один день и что я могу идти домой.

— Бедная женщина! — воскликнул я с неподдельным ужасом.

Несмотря на предполагаемую беспристрастность, симпатии служащего оставались на стороне обвиняемого. Он неприязненно посмотрел на меня и сказал, что я должен буду вернуться сюда на следующее утро, ровно в десять часов.

Я покинул комнату и медленно двинулся по коридору к выходу. По дороге меня догнал старший юрист коллегии.

— Его мать заказала номер в отеле и выбросилась с шестнадцатого этажа, — сказал он без предисловий. — Она оставила записку, что не сможет пережить грядущего позора. Что вы об этом думаете?

Я взглянул в темные умные глаза Дэвиса Татума, неуклюжего толстяка с гибким и быстрым умом.

— Вы знаете это лучше, чем я.

— Сид! — выдохнул он. — Скажите мне, что вы об этом думаете.

— Возможно, он изменит тактику защиты.

Татум расслабился и слегка улыбнулся.

— Вы занимаетесь не той работой.

Я покачал головой.

— Я ловлю рыбу. Ваши парни ее потрошат.

Он добродушно усмехнулся. Я отправился на вокзал, чтобы сесть на поезд и через полчаса прибыть в Лондон, а там поймать такси и проехать на нем последнюю милю до дома. Джинни Квинт, думал я по дороге. Бедная, бедная Джинни Квинт, выбравшая смерть, которую она предпочла вечному стыду. Хлопнуть дверью — и все. Конец слезам. Конец горю.

Такси остановилось на Пойнт-сквер (рядом с Кадоган-сквер), где я жил на первом этаже в доме с балконом, выходящим в садик. Как обычно, на этой небольшой уединенной площади было тихо и малолюдно. Резкий октябрьский ветер рвал листья с деревьев, и время от времени они падали на землю, как мягкие желтые снежные хлопья.

Я выбрался из машины и расплатился с водителем через окно. Когда повернулся, чтобы пересечь тротуар и пройти несколько шагов до входной двери, человек, который вроде бы мирно шел мимо, яростно рванулся ко мне и взмахнул длинной черной металлической трубой с явным намерением размозжить мне голову.

Я скорее угадал, нежели увидел направление первого опасного удара и успел отклониться ровно настолько, чтобы пострадало плечо, но голова осталась целой. Человек заорал как бешеный, и я принял второй удар на вскинутое для защиты предплечье. Затем я с силой схватил его за запястье и сбил с ног. Он растянулся на тротуаре, выронив свое оружие. Он выкрикивал оскорбления, ругаются и угрожал убить меня.

Такси все еще стояло рядом, мотор работал, а водитель безмолвно смотрел на все это, раскрыв рот, пока я не рванул заднюю дверь и не ввалился на сиденье. Сердце глухо стучало. Что было неудивительно.

— Поехали, — нетерпеливо сказал я.

— Но...

— Поехали. Вперед. Пока он не поднялся и не перебил вам стекла.

Водитель быстро закрыл рот и вцепился в рычаги.

— Послушайте, — возмущенно сказал он, полуобернувшись ко мне, — я ничего не видел. Это мой последний рейс на сегодня, я обычно заканчиваю в восемь и еду домой.

— Поезжайте, — сказал я. Мысли путались.

— Ну... ладно, куда ехать?

Хороший вопрос.

— Он не похож на грабителя, — обиженно заметил водитель. — Только нынче никогда нельзя сказать наверняка. Он ведь вас сильно ударил. Похоже, он вам руку сломал.

— Поезжайте, ладно?

Водитель был здоровенный лондонец лет пятидесяти, но совсем не Джон Буль, и по тому, как он качал головой, и по подозрительным взглядам, которые он бросал на меня в зеркало, я понимал, что он не хочет оказаться замешанным в мои дела и ждет не дождется, когда я вылезу из машины.

Я знал только одно место, куда стоило бы поехать. Моя единственная гавань, которая много раз становилась моим убежищем.

— Паддингтон, — сказал я. — Пожалуйста.

— То есть к Святой Марии? В госпиталь?

— Нет. На вокзал.

— Но вы же только что оттуда! — возразил он.

— Да, но, пожалуйста, отвезите меня обратно.

Слегка приободрившись, он развернул машину и поехал к Паддингтонскому вокзалу, где снова заверил меня, что он ничего не видел, ничего не слышал и ни во что не собирается вмешиваться, понятно?

Я расплатился и отпустил машину, и если и запомнил ее номер, то по привычке.

Я всегда ношу с собой на поясе мобильный телефон, и теперь, неспешно прогуливаясь по пустой платформе, я набрал номер человека, которому доверял больше всех в мире, — отца моей бывшей жены, контр-адмирала королевского флота в отставке Чарльза Роланда, и, к моему глубокому облегчению, он поднял трубку после второго гудка.

— Чарльз, — сказал я дрогнувшим голосом.

Последовала пауза, затем он спросил:

— Это ты, Сид?

— Можно мне приехать?

— Конечно. Ты где?

— Паддингтон. Я поеду на поезде, потом возьму такси.

— Боковая дверь не заперта, — спокойно сказал Чарльз и положил трубку.

Я улыбнулся. Немногословность Чарльза была так же неизменна, как и его постоянство. Чарльз не любил проявлять чувства, он не относился ко мне по-отечески и не был снисходителен, тем не менее я сознавал, что ему не безразлично происходящее со мной и он предложит мне помощь, если понадобится. Как по некоторым причинам понадобилась она мне сейчас.

Поезда до Оксфорда в середине дня ходили реже, и только в четыре часа местное такси, оставив Оксфорд далеко позади, подъехало к большому старому дому Чарльза в Эйнсфорде и высадило меня перед боковой дверью. Я, неловко действуя одной рукой, расплатился с водителем и с облегчением вошел в дом, о котором думал именно как о доме, об острове среди швырявшего меня во все стороны житейского океана.

Чарльз, по обыкновению, сидел в «кают-компании» в старом кожаном кресле, которое мне казалось слишком жестким, но ему нравилось больше других. Здесь стоял его письменный стол, тут же он держал коллекцию рыболовных блесен, книги по навигации, бесценные старые пластинки с оркестровыми записями и сверкающее мрамором и сталью монументальное устройство, на котором он их проигрывал. В этой комнате он повесил на темно-зеленых стенах большие фотографии кораблей, которыми командовал, и фотографии поменьше — своих товарищей, а позднее добавил к ним фотографию, где я беру барьер на челтенхэмском ипподроме, — на этом снимке был удачно схвачен миг наивысшей концентрации той энергии, без которой не может быть скачек вообще. Раньше эта фотография висела на видном месте в столовой.

Чарльз читал. Когда я вошел, он положил книгу обложкой вверх на колени и окинул меня ненавязчиво-изучающим взглядом. По глазам его, как всегда, ничего нельзя было прочитать — я часто довольно четко улавливал мысли других людей, но с ним это не проходило.

— Привет, — сказал я.

Я услышал, как он вздохнул и выдохнул через нос. Секунд пять он разглядывал меня, затем указал на строй бутылок и бокалов на столике под моей фотографией.

— Выпей. — Прозвучало это не как предложение, а как приказ.

— Еще только четыре часа.

— Неважно. Что ты сегодня ел?

Я ничего не сказал, и это само по себе было для него ответом.

— Я так и думал, — кивнул он. — Ты выглядишь исхудавшим. А все это чертово дело. Я полагаю, что ты собирался сегодня быть в суде.

— Слушание отложено до завтра.

— Выпей.

Я покорно подошел к столу и оценивающе глянул на бутылки. Следуя своему старомодному стилю, Чарльз держал бренди и шерри в графинах. Виски «Фэймос Гроус», его любимое, — было в бутылке. Хорошо бы выпить виски, подумал я и тут же усомнился, что смогу хотя бы налить себе.

Я посмотрел на фотографию. В те дни, шесть лет назад, у меня были целы обе руки. Тогда я был жокеем, чемпионом Великобритании, лучшим в стипль-чезе. Кошмарное падение окончилось под острыми копытами, которые чуть не оторвали мне левую руку, что означало конец одной карьеры и начало другой. Мало-помалу я стал детективом — но еще два года оплакивал то, что утратил, и дрейфовал по жизни, как обломок потерпевшего крушение корабля.

Мне стыдно за те два года. В конце их безжалостный негодяй окончательно искалечил мою руку и сподвиг меня на то, чтобы сделать протез, который работает от батареек в культей выглядит так натурально, что люди зачастую не обращают на него внимания.

Сейчас проблема заключалась в том, что я не мог отвести на ней большой палец достаточно далеко от других, чтобы взять графин с бренди, а правая рука тоже не слишком меня слушалась. Я оставил эту затею, чтобы не залить бренди персидский ковер Чарльза, и сел в золоченое мягкое кресло.

— Что случилось? — отрывисто спросил Чарльз. — Зачем ты пришел?

Почему не пьешь?

Помолчав, я мрачно сказал, зная, что это причинит ему боль:

— Джинни Квинт покончила с собой.

— Что?

— Сегодня утром. Она выбросилась с шестнадцатого этажа.

Его костлявое лицо застыло, он как бы мгновенно постарел лет на десять. Глаза потемнели, словно запали в глазницах. Чарльз знал Джинни Квинт чуть ли не больше тридцати лет, любил ее и часто гостил в ее доме.

В моей памяти тоже ожили воспоминания. Воспоминания о приветливой приятной женщине, счастливой в своей роли хозяйки большого дома, безобидно богатой, искренне и великодушно занимавшейся благотворительностью, нежившейся в лучах славы своего знаменитого, красивого, добившегося успеха единственного ребенка, всеобщего любимца.

Ее сына Эллиса я, Сид Холли, его друг, усадил на скамью подсудимых.

В последний раз, когда я видел Джинни, она смотрела на меня с невероятным презрением, желая знать, как это я оказался способен низвергнуть великолепного Эллиса, который любил меня, который доверил бы мне свою жизнь.

Я встретил поток ее гнева, не защищаясь. Я в точности знал, что она чувствует. Сомнение, негодование, обиду... Мысль о том, в чем я подозреваю Эллиса, причиняла ей такую боль, что Джинни отвергала саму возможность его вины, как почти все остальные, хотя для нее это было мучительнее.

Большинство людей верили, что я совершенно не прав и что я уничтожил себя самого, а не Эллиса. Даже Чарльз в первый момент с сомнением спросил:

— Сид, ты уверен?

Я сказал, что да, уверен. Я отчаянно надеялся, что это не так... надеялся на любой другой исход... потому что знал, что я взвалю на себя, если пойду дальше. И в конце концов все вышло именно так, как я боялся, и даже хуже. После того как разорвалась первая бомба — в виде предположения, обвинение в преступлении, которое заставило половину страны жаждать крови (но только не крови Эллиса, о нет, нет, это немыслимо), и состоялось первое слушание в суде, заключение под стражу (скандал, его должны были, конечно же, немедленно выпустить под залог), в прессе наступило мертвое молчание до тех пор, пока не завершится процесс.

По британским законам ни одно свидетельское показание не может обсуждаться публично до суда. За сценой может идти дознание и подготовка к суду, но ни потенциальным присяжным, ни Джону Доу[1] на улицах не позволено знать детали. Неинформированное общественное мнение в результате застыло на стадии «Эллис невиновен», и уже третий месяц не смолкало злословие в мой адрес.

Эллис, видите ли, был сущий Лохинвар Молодой[2] пиковой масти. Эллис Квинт, в прошлом чемпион среди жокеев-любителей, кометой ворвался на телевизионные экраны.

Блистательный, смеющийся, талантливый, приманка для миллионов в спортивных новостях, хозяин ток-шоу, образец подражания для детей, звезда, которая регулярно осчастливливает нацию. Ему было к лицу все: от тиары до поношенной бейсболки.

Промышленники лезли из кожи вон, чтобы уговорить его упомянуть их продукцию, а половина английских подростков гордо щеголяла в разрекламированных им жокейских ботинках, заправляя в них джинсы. И вот этого человека, этого кумира я пытался низвергнуть.

Никто, кажется, не упрекал бульварного журналиста, который написал:

«Некогда уважаемый Сид Холли, позеленев от зависти, надеется уничтожить талант, с которым он не может сравниться даже в мечтах...» Там было еще много чего насчет «злорадного человечка, который пытается компенсировать собственные недостатки». Ничего этого я не показывал Чарльзу, но другие показали.

Внезапно висящий на поясе телефон зажужжал, и я ответил на вызов:

— Сид... Сид...

Женщина на другом конце плакала. Я уже не раз слышал, как она плачет.

— Вы дома? — спросил я. — Нет... В больнице...

— Скажите мне номер, и я тут же вам перезвоню.

Я услышал невнятное бормотание, затем другой голос, уверенный и твердый, продиктовал и медленно повторил номер телефона. Я набрал цифры на своем сотовом телефоне, так что они высветились на маленьком экране «записной книжки» и нажал кнопку «запомнить».

— Хорошо, — сказал я, повторив номер. — Положите трубку.

Потом спросил Чарльза:

— Могу я воспользоваться вашим телефоном?

Он махнул рукой в сторону письменного стола. Мне ответил тот самый уверенный голос.

— Миссис Фернс еще у вас? — спросил я. — Это Сид Холли.

— Передаю трубку.

Линда Фернс пыталась сдержать слезы.

— Сид... Рэчел стало хуже. Она спрашивает о вас. Вы можете приехать?

Пожалуйста.

— Насколько ей плохо?

— Температура все поднимается. — Она всхлипнула. — Поговорите с сестрой Грант.

Я услышал уверенный голос сестры Грант.

— Что с Рэчел? — спросил я.

— Она все время спрашивает о вас, — ответила она. — Когда вы сможете приехать?

— Завтра.

— Вы можете приехать сегодня вечером?

— Что, так плохо?

На том конце воцарилось молчание — она не могла сказать то что думает, потому что рядом стояла Линда.

— Приезжайте сегодня вечером, — повторила она. Сегодня вечером? Боже милосердный. Девятилетняя Рэчел Фернс лежала в больнице в Кенте, на расстоянии полутора сотен миль отсюда. Похоже, что в этот раз она при смерти.

— Пообещайте ей, что я приеду завтра, — сказал я и объяснил, где я нахожусь. — Завтра утром я должен быть в Ридинге, в суде, но я приеду повидать Рэчел, как только освобожусь. Обещайте ей. Скажите, что я привезу шесть разноцветных париков и золотую рыбку.

— Я передам, — пообещал уверенный голос и добавил:

— Это правда, что мать Эллиса Квинта покончила с собой? Миссис Фернс говорит, кто-то услышал по радио в новостях и передал ей. Она хочет знать, правда ли это.

— Это правда.

— Приезжайте поскорее, — сказала сиделка и положила трубку. Я тоже положил трубку.

— Что с ребенком? — спросил Чарльз.

— Похоже, она умирает.

— Ты знал, что это неизбежно.

— Родителям от этого не легче. — Я медленно опустился в золоченое кресло. — Я поехал бы сегодня вечером, если бы это могло спасти ей жизнь, но я...

Я умолк, не зная, что сказать.

— Ты только что приехал, — коротко сказал Чарльз.

— Да.

— И о чем еще ты мне не поведал?

Я посмотрел на него.

— Я слишком хорошо знаю тебя, Сид, — сказал Чарльз. — Ты здесь не только из-за Джинни. О ней ты мог бы сказать мне по телефону. — Он помолчал. — Судя по виду, ты приехал по одной очень старой причине. — Он снова помолчал, но я ничего не сказал в ответ. — Ради убежища.

Я шевельнулся в кресле.

— Неужели я такой прозрачный?

— Почему тебе понадобилось убежище? — спросил он. — Так внезапно... и срочно.

Я вздохнул и ответил со всем возможным спокойствием:

— Гордон Квинт пытался убить меня.

Чарльз застыл с открытым ртом. Я продолжал после паузы:

— Когда они отложили слушание, я поехал домой сначала на поезде, потом на такси. Гордон Квинт ждал меня на Пойнт-сквер. Бог его знает, как долго он там караулил, но, так или иначе, он напал на меня с железной трубой в руке. Он целил в голову, но я уклонился, и удар пришелся по плечу. Он ударил снова... ну, у механической руки есть свои преимущества. Я ухватил его этой рукой за кисть, применил один прием дзюдо, который долго разучивал, и бросил его на асфальт... Он все время кричал, что я убил Джинни...

— Сид!

— Он был вне себя... Он орал, что я уничтожил всю их семью. Разбил им всем жизнь... Он поклялся, что за это я умру... Думаю, он вряд ли понимал, что говорит. Это просто от отчаяния.

Чарльз удивленно спросил:

— И что ты сделал?

— Такси все еще стояло рядом, таксист тупо на это все смотрел, так что... э... я снова сел в машину.

— Ты вернулся в машину? Но... А Гордон?

— Я оставил его там. Он лежал на тротуаре, ругался, потом начал подниматься, размахивая трубой. Я... не думаю, что мне следует идти сегодня домой. Я могу остаться здесь?

Чарльз покачал головой.

— Конечно, ты можешь остаться. Это само собой разумеется. Однажды ты сказал мне, что здесь твой дом.

— Да.

— Так поверь в это.

Я верил в это, иначе не приехал бы. Надежный, все понимающий Чарльз в свое время спас меня от внутреннего разлада, и мое доверие к нему странным образом окрепло, даже после того, как наш брак с его дочерью Дженни закончился разводом.

Эйнсфорд давал мне передышку. Вскоре я вернусь, чтобы бросить вызов Эллису Квинту. Я принесу присягу в суде и выверну этого человека наизнанку.

Я поддержу Линду Фернс и, если успею вовремя, рассмешу Рэчел. Но эту единственную ночь я буду сладко спать в доме Чарльза, в отведенной мне комнате — и пусть пересохший источник душевной стойкости наполнится вновь.

Чарльз спросил:

— Так Гордон... э... ранил тебя?

— Синяк-другой.

— Я знаю твои синяки.

Я опять вздохнул.

— Думаю... мм... он сломал кое-что. В руке.

Его взор устремился на левую руку, пластиковую.

— Нет, — сказал я. — В другой.

В ужасе Чарльз спросил:

— Он сломал тебе правую руку?

— Ну да. Всего лишь локтевую кость. По счастью, не лучевую. Лучевая будет действовать как естественная шина.

— Но, Сид...

— Все лучше, чем если бы он проломил мне голову. У меня был выбор.

— Как ты можешь смеяться над этим?

— Чертовски скучно, не так ли? — Я улыбнулся без напряжения. — Не беспокойтесь так, Чарльз. Заживет. Я уже ломал эту кость, и гораздо серьезнее, когда участвовал в скачках.

— Но тогда у тебя было две руки.

— Да. По сему поводу не возьмете ли вы вон тот проклятый графин с бренди и не плеснете ли полпинты обезболивающего в стакан?

Не говоря ни слова, он поднялся и налил мне бренди. Я поблагодарил.

Он кивнул. Усевшись обратно, сказал:

— Значит, таксист был свидетелем.

— Этот таксист относится к категории людей, которые ни во что не вмешиваются.

— Но если он видел... Он должен был слышать...

— Он настаивал, что был слеп и глух. — Я с благодарностью пил обжигающую жидкость. — Все равно это меня устраивает.

— Но, Сид...

— Послушайте, — рассудительно сказал я. — Что я, по-вашему, должен делать? Жаловаться? Обвинять? Гордон Квинт — уравновешенный, достойный шестидесятилетний гражданин. Не какой-нибудь убийца. Кроме того, он ваш давний друг, да и я тоже сиживал за столом в его доме. Он и без того ненавидит меня за нападки на Эллиса, свет его жизни, а сегодня узнал, что Джинни, его обожаемая жена, покончила с собой, так как не могла вынести того, что ждало впереди. И что, по-вашему, почувствовал Гордон? — Я сделал паузу. — Я только рад, что он не проломил мне череп. И если вы можете в это поверить, я радуюсь за него почти как за самого себя. Чарльз отрицательно покачал головой. — Горе может быть опасным, — сказал я. Он не стал оспаривать это утверждение. Кровная месть стара как мир.

Мы сидели и доверительно молчали. Я пил бренди и приходил в себя.

Напряжение спадало. Я поклялся, что больше не буду ввязываться в подобные дела — но я обещал себе это и раньше и не выполнял обещаний.

Есть сотни способов провести время и заработать на жизнь. Другие бывшие жокеи становились тренерами, комментаторами или работали на скачках, и только я один пытался разгадывать загадки, разрешать сомнения и тревоги людей, которые по разным причинам не хотели утруждать полицию или службы безопасности Жокейского клуба.

Но я был нужен, и было нужно то, что я делал, а иначе я сидел бы и плевал в потолок. Вместо этого даже теперь, в атмосфере всеобщего остракизма, у меня было больше предложений, чем я мог принять. Обычно заказ занимал у меня меньше недели, особенно если дело касалось проверки чьей-нибудь кредитоспособности — букмекеры частенько просили меня об этом, прежде чем принять чек от нового клиента, а тренеры платили мне за уверенность, что, купи они дорогого двухлетку для новых владельцев, не останутся с пустыми обещаниями и кучей долгов. Я проверял предложенные бизнес-планы и тем уберег множество людей от мошенников. Я находил скрывающихся должников, воров разного рода и прослыл среди преступников отъявленным занудой.

Случалось, одни люди плакали у меня на плече от радости и облегчения, другие угрозами и побоями пытались заставить меня замолчать. Линда Фернс питала ко мне добрые чувства, а Гордон Квинт — ненавидел. И еще у меня на руках было два дела, которым я уделял слишком мало времени. Так почему я не бросил все это и не променял на спокойную и безопасную жизнь? Я ведь был бы совсем не плохим финансовым менеджером. Я ощущал последствия удара трубой от шеи до кончиков пальцев... и не находил ответа.

Опять зажужжал мой телефон. Это звонил старший юрист, с которым я говорил в коридоре суда.

— Сид, это Дэвис Татум. У меня новость, — сказал он.

— Дайте мне свой номер, я перезвоню.

— Что? А, о'кей. — Он продиктовал номер. Я снова воспользовался телефоном Чарльза.

— Сид, — сказал Татум, прямолинейный, как всегда. — Эллис Квинт изменил свою линию защиты — от невиновности до виновности с уменьшением ответственности. Кажется, от такого действенного подтверждения его матерью того, что она не уверена в его невиновности, у его адвокатов расслабило животы.

— Боже, — сказал я.

Татум усмехнулся. Я представил, как колыхнулся его двойной подбородок.

— Суд теперь отложат на неделю, чтобы психиатры сделали свое заключение. Другими словами, вам не нужно завтра приезжать.

— Это хорошо.

— Но я надеюсь, что вы приедете.

— Что вы имеете в виду?

— Тут есть для вас работа.

— Какого рода?

— Расследование, конечно. Что же еще? Я бы хотел лично встретиться с вами где-нибудь.

— Хорошо, но завтра я должен ехать в Кент, проведать девочку, Рэчел Фернс. Она опять в больнице, и ей плохо.

— Черт.

— Согласен.

— Где вы? — спросил Татум. — Пресса вас ищет.

— Они могут подождать денек.

— Я сказал людям из «Памп», что после издевательства, которое они над вами учинили, могут и не мечтать о встрече с вами.

— Я это ценю, — улыбнулся я.

Он усмехнулся.

— Так как насчет завтрашнего дня?

— Утром я еду в Кент, — сказал я. — Не знаю, сколько я там пробуду, это зависит от Рэчел. Как насчет пяти часов в Лондоне? Подходит? Конец вашего рабочего дня.

— Хорошо. Где? Только не у меня в офисе. В вашем наверное, тоже не стоит, если «Памп» гоняется за вами.

— А как насчет, скажем, бара в ресторане «Ле Меридиен» на Пиккадилли?

— Не знаю такого.

— Тем лучше.

— Если мне понадобится что-то изменить, я могу позвонить вам на сотовый телефон?

— Всегда.

— Отлично. Увидимся завтра.

Я положил трубку и снова уселся в кресло. Чарльз посмотрел на сотовый телефон, который я на этот раз положил на стол рядом со стаканом, и задал напрашивающийся вопрос:

— Почему ты перезваниваешь им? Почему бы тебе Просто не поговорить?

— Ну, эту штуку кто-то прослушивает.

— Прослушивает?

Я объяснил, что открытая радиопередача небезопасна, потому что позволяет всякому достаточно знающему и ловкому человеку слушать то, что для него не предназначено.

— И что тебя навело на эту мысль?

— Множество мелочей, которые недавно стали известны разным людям и о которых я с ними не говорил.

— И кто же это?

— Я точно не знаю. А еще кто-то залез в мой компьютер по сети. Кто — я тоже не знаю. Сейчас это на удивление легко — но опять же, только для специалиста — взломать личные пароли и прочесть секретные файлы.

Слегка нетерпеливо Чарльз заметил:

— Компьютеры не по моей части.

— А мне пришлось научиться. — Я коротко усмехнулся. — Это не намного сложнее скачек с препятствиями в Пламптоне в дождливый день.

— Все, что ты делаешь, поражает меня.

— Я хотел бы остаться жокеем.

— Да, я знаю. Но даже если бы все было хорошо, тебе все равно пришлось бы вскоре оставить это дело, ведь так? Сколько тебе уже? Тридцать четыре?

Я кивнул. Скоро будет тридцать пять.

— Немногие жокеи продолжают выступать, став старше.

— Чарльз, вы делаете жизнь такой приятно простой.

— Ты приносишь больше пользы людям на своем нынешнем месте.

Чарльз имел обыкновение вести разговоры, вселяющие бодрость духа, когда считал, что мне это нужно. Однажды он сказал о том, что я похож на кирпичную стену, — когда замыкаюсь в себе и отгораживаюсь от всего света, дела плохи. Может быть, он и прав. Но, по-моему, замкнуться в себе вовсе не означает отрешиться от внешнего мира. Даже если окружающие думают иначе.

Дженни, моя любимая и ныне бывшая жена, сказала, что не сможет с этим жить. Она хотела, чтобы я оставил скачки и стал помягче, а когда я не захотел или не смог, — мы разошлись. Она недавно снова вышла замуж, и на этот раз связала свою жизнь не с тощим темноволосым клубком комплексов, склонным к риску, а с мужчиной, который больше ей подходит, — надежным, седеющим, приветливым и незакомплексованным человеком с рыцарским званием. Дженни, воинственная и несчастливая миссис Холли, стала теперь безмятежно спокойной леди Вингхем. Ее фотография с сэром Энтони, красивым и довольным, стояла в серебряной рамке у Чарльза на столе рядом с телефоном.

— Как там Дженни? — вежливо спросил я.

— Прекрасно, — без выражения ответил Чарльз.

— Хорошо.

— По сравнению с тобой он человек скучный, — отметил Чарльз.

— Вам не следует так говорить.

— В своем собственном доме я могу говорить все, что мне заблагорассудится.

В согласии и взаимном удовольствии мы провели тихий вечер, течение которого нарушили только пять вызовов по моему сотовому телефону: всем с разной степенью безапелляционности требовалось узнать, где они могут найти Сида Холли. Каждый раз я отвечал:

— Это справочная служба. Оставьте номер своего телефона, и мы передадим ваше послание.

Все звонившие, кажется, работали в газетах, чем я был несколько озадачен.

— Не знаю, как они все разнюхали этот номер, — сказал я Чарльзу. Он нигде не значится. Я даю его только тем людям, с которыми работаю, чтобы они могли связаться со мной днем и ночью, чьи звонки я не хочу пропускать.

Я говорю им, что это личная линия связи только для них. Этот номер не указан на моей визитной карточке, его нет в моих записях. Я довольно часто переадресовываю на этот номер звонки со своего домашнего телефона, но сегодня я этого не сделал из-за Гордона Квинта. Так откуда половина газетчиков Лондона узнала номер?

— Как ты будешь это выяснять? — спросил Чарльз.

— Ну... думаю, что найму Сида Холли.

Чарльз засмеялся. Мне было немного не по себе. Кто-то прослушивал этот номер, а теперь кто-то его разгласил. Не то чтобы мои телефонные разговоры были совершенно секретными — я обзавелся номером с ограниченным доступом почти единственно ради того, чтобы телефон не жужжал без необходимости в самые ответственные моменты, — но теперь у меня было такое чувство, что кто-то умышленно оказывает на меня давление. Кто-то влез в мой компьютер — не очень глубоко, поскольку я знаю множество способов защиты.

Кто-то достает меня через электронику. Выслеживает.

Довольно — значит довольно. Пять репортеров — это слишком. Сид Холли, как я сказал, займется расследованием этой загадки.

Миссис Кросс, домоправительница Чарльза, приготовила нам простой ужин и хлопотала вокруг меня, как наседка. С некоторым чувством вины я иногда находил ее заботы слишком назойливыми, но всегда посылал ей открытки ко дню рождения.

Я рано отправился в постель и, как всегда, обнаружил, что миссис Кросс зажгла в моей комнате свет, приготовила свежую пижаму и пушистые полотенца.

Какая жалость, что дневные неприятности нельзя забыть так легко.

Я разделся, почистил зубы и снял протез. Левая рука «кончалась» в четырех дюймах ниже локтя — привычно, но все же до сих пор напоминает об утрате. Правая рука при каждом движении болела нестерпимо. Черт бы все побрал, подумал я и провалился в сон.

Глава 2

Утро не принесло облегчения. Я иногда пользовался услугами одной лондонской частной фирмы, которая предоставляла автомобиль с шофером, для того чтобы перевозить людей и вещи, которые я хотел укрыть от слишком любопытных взглядов.

Поскольку обе руки у меня были не в порядке, я позвонил от Чарльза, с его безопасного телефона, своим друзьям в «Теле-Драйв».

— Боб? Мне нужно попасть из места к северо-западу от Оксфорда в Кент, в Кентербери. По дороге сделать пару коротких остановок, а примерно во второй половине дня вернуться в Лондон. Это возможно?

— Давай адрес, — тут же сказал он. — Мы выезжаем.

Я позавтракал вместе с Чарльзом. Миссис Кросс на свой старомодный лад накрыла стол — тосты, кофе, каша и омлет. Чарльз не представлял себе утра без яиц. Он ел и смотрел, как я пью кофе, пользуясь только левой рукой.

Зная мою нелюбовь к объяснениям, он не делал никаких замечаний касательно железных труб.

Он читал газету, которая, как он мне дал понять, сделала сенсацию из смерти Джинни Квинт. Две колонки занимала фотография, на которой Джинни улыбалась. Я постарался не думать о том, как она могла выглядеть после падения с шестнадцатого этажа. Чарльз прочитал вслух:

— "Друзья говорят, что она была удручена предстоящим судом над сыном. Ее муж, Гордон, отсутствует". Другими словами, репортеры не могут найти его.

Суровое испытание прессой, подумал я. Мучение последних нескольких дней.

— Как ты считаешь, Сид, — сказал Чарльз самым своим спокойным и вежливым тоном, — ярость Гордона была преходящей или... э-э... маниакальной?

— Я считаю, — повторил я за ним, — что не стоит судить так поспешно. Гордон, возможно, и сам этого не знает.

— Будь осторожен, Сид.

— Разумеется. — Я проанализировал впечатления, оставшиеся у меня от коротких секунд нападения на Пойнт-сквер. — Не знаю, где была Джинни, когда она выбросилась из окна, но не думаю, что Гордон был с ней. Я имею в виду то, что, когда он напал на меня, он был одет так, как одевался во время пребывания в деревне. Ботинки в грязи, вельветовые брюки, старая твидовая куртка, голубая рубашка с открытым воротом. А металлическая труба, которой он ударил меня... Это был не прут, а двухфутовый кусок стального столба, вроде тех, на которые крепят сетчатые ограды. Я видел в нем дырки для проволоки.

Чарльз выглядел изумленным. Я продолжал:

— Думаю, что он был дома, в Беркшире, когда ему сказали о Джинни.

Если бы я поискал в окрестностях, то нашел бы «Лендровер» Гордона где-нибудь поблизости от Пойнт-сквер.

Гордон Квинт, хотя и был землевладельцем, сам работал на своих акрах.

Он водил трактор, косил траву, вместе с работниками чинил изгороди, огораживал пастбища и прореживал лес, наслаждаясь как самим физическим трудом, так и удовлетворением от хорошо сделанной работы.

Я знал, что он к тому же любуется собой и ждет восхищения всех вокруг, включая Джинни. Ему доставляло удовольствие быть радушным хозяином, чтобы у его гостей не возникало сомнений в его превосходстве.

Человек, которого я видел на Пойнт-сквер, забыл все свои «помещичьи» манеры и был грубым, жестоким, разъяренным — и странным образом куда более естественным, чем тот Гордон, которого я помнил. Но пока я не узнаю наверняка, каким еще образом может проявить себя эта сторона его натуры, я постараюсь держаться подальше от труб и всех остальных сельскохозяйственных приспособлений, которые имеются у него под рукой.

Я сказал Чарльзу, что позвонил в «Теле-Драйв» и они за мной приедут.

Он вскинул брови, и я объяснил ему, что вставлю цену в счет расходов. Каких таких расходов? А текущих, сказал я.

— Миссис Фернс платит тебе? — нейтральным тоном спросил Чарльз.

— Уже нет.

— А кто тогда? — Ему нравилось, когда я получал прибыль. Я и получал, но он редко верил этому.

— Я не голодаю, — сказал я, глотая кофе. — А вы не пробовали добавлять три или четыре яйца в грибной суп? Получается грибной омлет, быстро и не так чтобы плохо.

— Отвратительно, — сказал Чарльз.

— Все выглядит иначе, когда живешь один.

— Тебе нужно снова жениться. Как насчет той девушки, которая снимала квартиру вместе с Дженни в Оксфорде?

— Лиза Макиннес?

— Да. Я думал, что вы состояли в любовной связи.

Любовных связей больше не заводят. Слова Чарльза опоздали на полвека.

Но хотя называлось это по-другому, само явление было вечным.

— Летний пикник, — сказал я. — Зимний мороз убил его.

— Почему?

— Она испытывала ко мне скорее любопытство, чем любовь.

Он это хорошо понимал. Дженни рассказывала своей подруге обо мне так много и подробно и по большей части не в мою пользу, что — как я понял уже потом — подруге захотелось проверить информацию лично. Это была легкая пробежка от встречи до расставания. Приятно, но неглубоко.

Когда машина приехала, я поблагодарил Чарльза за то, что он приютил меня.

— В любое время дня и ночи, — кивнул он. Мы расстались, как обычно, без рукопожатия. Все сказали взгляды.

Предоставив водителю выбирать путь по городку Кингстаун в Суррее от одной стоянки до другой, я купил шесть разноцветных париков в магазине подарков, а в зоомагазине — золотую рыбку в пластиковой банке. Вооружившись таким образом, я наконец прибыл к клинике для детей, больных раком, в которой находилась Рэчел Фернс.

Линда встретила меня с блестящими от слез глазами, но ее дочь была все еще жива. На самом деле во время одного из этих непредсказуемых колебаний, которые делают лейкоз похожим на непрерывный переход от надежды к отчаянию, Рэчел стало немного лучше. Она не спала — полусидела в постели и обрадовалась моему приезду.

— Вы привезли золотую рыбку? — требовательно спросила она вместо приветствия.

Я показал на банку, покачивавшуюся в моей искусственной руке. Линда взяла ее, сняла водонепроницаемую крышку и показала дочери сверкающую черно-золотую рыбку, которая кружила внутри. Рэчел смягчилась:

— Я назову ее Сид.

Некогда она была живым очаровательным ребенком со светлыми волосами, если судить по фотографиям. Теперь остались только огромные глаза и лысая головка. Апатия и анемия сделали ее пугающе хрупкой.

Когда ее мать впервые обратилась ко мне, чтобы я занялся расследованием нападения на пони Рэчел, болезнь девочки была в стадии ремиссии, дракон на время заснул. Рэчел стала для меня кем-то особенным, и я подарил ей аквариум с лампочками, аэрацией, водорослями, готическим замком, песком и сверкающими тропическими обитателями. Линда расплакалась. Рэчел часами наблюдала за жизнью своих новых друзей — одни прятались по углам, другие распоряжались всем. Половина рыбок носила имя Сид.

Аквариум стоял у Фернсов дома, в гостиной, и было неясно, увидит ли Рэчел нового Сида в компании ему подобных.

Именно там, в удобной среднего размера комнате с дорогими современными диванами, стеклянными столиками и цветными лампами от Тиффани, я впервые встретился со своими клиентами, Линдой и Рэчел Фернс.

В комнате не было книг, только несколько журналов, посвященных моде и лошадям. Светлые занавески в малиново-кремовую полоску, ковер с геометрическим узором в серых и желтовато-коричневых тонах, светло-розовые обои.

Все это создавало впечатление некоторой несогласованности, что, вероятно, отражало характер хозяев. Состояние Фернсов не относится к числу «старых», решил я, но денег у них хватает.

Линда Фернс позвонила мне и упросила приехать. На пять или шесть пони в округе были совершены варварские нападения, и один из этих пони принадлежал ее дочери. Полиция не нашла вандалов, прошел уже месяц, а ее дочь все еще очень подавлена, и — «пожалуйста, ну пожалуйста» — не смогу ли я приехать и посмотреть, нельзя ли помочь.

— Мне сказали, что вы — моя единственная надежда. Я заплачу вам, конечно, заплачу. Я заплачу вам сколько угодно, если вы поможете Рэчел. Ей снятся кошмары. Пожалуйста!

Я назвал свой гонорар.

— Все, что угодно, — обрадовалась она.

Пока я не приехал в деревню неподалеку от Кентербери, она не сказала мне, что Рэчел смертельно больна.

Когда я встретился с большеглазой лысой девочкой, она серьезно пожала мне руку.

— Вы правда Сид Холли? — спросила она. Я кивнул.

— Мама сказала, что вы приедете. А папа сказал, что вы не работаете для детей.

— Иногда работаю.

— У меня отрастают волосы, — сказал она, и я увидел редкие светленькие завитки на бледном черепе.

— Я рад.

Она кивнула.

— Я частенько ношу парики, но они чешутся. Ничего, что я без парика?

— Ладно уж.

— У меня лейкоз, — спокойно сказала она.

— Вижу.

Рэчел изучала мое лицо — девочка выглядела старше своих лет, как и все больные дети.

— Вы найдете того, кто убил Силвербоя, правда?

— Я попытаюсь, — сказал я. — Как его убили?

— Нет, нет, — вмешалась Линда. — Не спрашивайте ее. Я расскажу вам. Она так волнуется. Просто скажите, что найдете этих свиней. Рэчел, возьми Пеготти в садик и покажи ему цветы.

Пеготти, как выяснилось, был довольным толстощеким младенцем, упакованным в коляску. Рэчел без возражений вывезла его в садик, и мы увидели в окно, как она знакомит его с азалией. Линда Фернс посмотрела на них и заплакала.

— Ей нужна пересадка костного мозга, — сказала она, пытаясь справиться с рыданиями. — Можно подумать, что это просто, но ей не смогли найти ничего подходящего, даже в международном регистре «Энтони Нолан траст».

— Простите, — не к месту сказал я.

— С ее отцом мы в разводе, — сказала Линда без тени горечи. — Развелись пять лет назад, и он снова женился. Такое бывает.

— Да.

Я приехал в дом Фернсов в начале июня, стоял солнечный день, напоенный сладким запахом роз, — совсем не время для ужасов.

— Шайка вандалов, — сказала Линда с яростью, от которой содрогнулась всем телом. — Они покалечили множество пони в Кенте... и у нас в округе... бедные детишки входили в загоны и обнаруживали, что их любимые пони изранены. Что это за сумасшедшие могли ослепить бедного беззащитного пони, который никому не причинил никакого зла? Три пони были ослеплены, другим воткнули ножи в задний проход. — Она смахнула слезы. — Рэчел была потрясена. Все дети в округе безутешно плакали. А полиция не может найти тех, кто это сделал.

— Силвербоя ослепили? — спросил я. — Нет... нет... хуже... Для Рэчел это куда хуже. Она нашла его, понимаете... возле загона... — Линда всхлипнула. — Рэчел хотела спать во временном стойле... на самом деле это просто навес. Она хотела спать там, и чтобы Силвербой был привязан рядом, а я ей не разрешила. Она больна уже почти три года. Это такая страшная болезнь, и я чувствую себя такой беспомощной... — Она вытерла глаза салфеткой, вынув ее из полупустой коробки. — Рэчел говорит, что это не моя вина, но я знаю — она думает, что Силвербой остался бы жив, если бы я позволила ей спать там.

— Что с ним случилось? — спросил я нейтральным тоном.

Линда жалко кивнула головой, не в силах говорить. Она была симпатичной женщиной старше тридцати — стройная фигура, ухоженные короткие светлые волосы, образец здоровой и красивой женщины с журнальной обложки. Только тоска во взгляде и сотрясающая ее время от времени дрожь свидетельствовали о постоянном напряжении.

— Рэчел пошла туда, — наконец сказала Линда. — Хотя было очень холодно и начинался дождь... февраль... Она всегда ходила проверить, чтобы его поилка была полной, чистой и вода не замерзала... Я одела ее потеплее, закутала шарфом и надела теплую шерстяную шапку... Рэчел прибежала обратно с криком... она кричала...

Я ждал, когда Линда справится с невыносимыми воспоминаниями.

— Рэчел нашла его ногу, — решительно выпалила Линда.

Наступила тишина — как отголосок оглушающего неверия того страшного утра.

— Это было во всех газетах.

Я кивнул. Я читал — несколько месяцев назад — об ослепленных пони в Кенте. Я тогда был занят и потому невнимателен — не запомнил ни имен, ни деталей, даже не отметил, что у одного пони отсекли ногу.

— После того как вы позвонили мне, — сказал я, — я выяснил, что не только здесь, в Кенте, было совершено примерно полдюжины актов вандализма против пони и лошадей на пастбищах.

— Я читала о случае с лошадью в Ланкашире, но спрятала газету, чтобы Рэчел ее не увидела. Каждый раз, когда ей что-то напоминает о Силвербое, ей неделями снятся кошмары. Она просыпается вся в слезах. Прибегает ко мне в постель, дрожит и плачет. Пожалуйста, ну пожалуйста, выясните, зачем... найдите, кто... Она так больна... и хотя сейчас у нее ремиссия и она может жить нормально, это почти наверняка ненадолго. Врачи говорят, что ей нужна пересадка.

Я спросил:

— Рэчел знает каких-нибудь других детей, у которых пострадали пони?

Линда покачала головой.

— Полагаю, большинство из них — члены Пони-клуба, но Рэчел не очень хорошо себя чувствует, чтобы посещать его. Она любила Силвербоя — его подарил ей отец, — но все, что она могла, это сидеть в седле, когда мы водили его под уздцы. Он был милым спокойным пони, очень симпатичным — серый с дымчатой гривой. Рэчел назвала его Силвербой, Серебряный, но у него было длинное имя, записанное в родословной. Ей нужно было кого-то любить, понимаете, и она так хотела пони.

— Вы сохранили какие-нибудь газеты, которые писали о Силвербое и других пострадавших пони? Я могу взглянуть на них?

— Да, — неуверенно ответила она. -Но я не вижу, чем это может помочь. Полиции не помогло.

— Эти газеты дадут нам отправную точку, — сказал я.

— Ну тогда ладно.

Она вышла из комнаты и вскоре вернулась, неся маленький синий кейс, размеры которого как раз позволяли уместить его под сиденьем в самолете.

— Все здесь, — сказала она, протягивая мне кейс. — Включая запись телепрограммы, на которой были мы с Рэчел. Не потеряйте, ладно? Мы никогда ее не показываем, но я не хотела бы ее потерять. — Она сморгнула слезинку.

— Это был единственный проблеск в том кошмаре. Эллис Квинт приехал, чтобы встретиться с детьми, и был очень мил. Рэчел его любит. Он такой замечательный.

— Я его довольно хорошо знаю, — сказал я. — Если кто умеет утешать детей, так это он.

— Он действительно приятный человек.

Я взял синий кейс, заключающий в себе тяжесть множества маленьких трагедий, в Лондон и провел несколько часов, с негодованием читая рассказы о нанесенных пони увечьях, которые должны были просто сводить с ума обнаруживших их детей. Двадцатиминутная видеозапись показывала Эллиса Квинта во всем блеске — мягкий, сострадательный целитель невыносимых печалей, чувствительный, заботливый комментатор, побуждающий полицию отнестись к этим преступлениям серьезно, как к убийствам. Я подумал — как хорошо он умеет добиваться нужной реакции зрителей. Он обнимал Рэчел и говорил с ней без сентиментальности и до самого конца программы, когда детей уже не было на экране, не сказал ничего о том, что для Рэчел Фернс утрата пони — это еще один нестерпимый удар в ее жизни, и без того тяжелой. Для участия в программе Рэчел выбрала симпатичный светлый парик, в котором выглядела так же, как и до химиотерапии. Как завершающий драматический штрих Эллис показал на несколько секунд фотографию безволосой и хрупкой Рэчел — опустошающе горький финал.

Я не видел программу, когда она выходила в эфир в марте — я был тогда в Америке и пытался разыскать вскрывающегося владельца лошади, который не уплатил по совершенно чудовищному счету. Так или иначе, я не видел многих программ Эллиса — его двадцатиминутное шоу показывали два раза в неделю в составе часовой программы спортивных новостей, так что Эллис появлялся на экране слишком часто, чтобы каждое его явление приветствовать фанфарами.

Встретив Эллиса на скачках, как обычно, я рассказал ему о звонке Линды Фернс и спросил, не разузнал ли он чего нового о кентских пони.

— Сид, дружище, — улыбнулся он, — все это было несколько месяцев назад, так?

— Пони калечили в январе и феврале, а твоя программа вышла в марте.

— А сейчас у нас июнь, верно? — Он покачал головой без огорчения или удивления. — Ты же знаешь, на что похожа моя жизнь. У меня есть специальные люди, которые разыскивают для меня разные истории. Телевидение это ненасытная прорва. Конечно, если бы с этими пони что-нибудь прояснилось, я бы сказал и непременно сделал бы продолжение, но мне ничего не известно.

— Рэчел Фернс, девочке, больной лейкозом, до сих пор снятся кошмары.

— Бедная девочка.

— Она сказала, что ты был очень добр.

— Ну... — он мотнул головой, — это не так уж сложно. Честно говоря, та программа сделала чудеса с моим рейтингом. Сид, ты знаешь что-нибудь об этом скандале с букмекерами, который я предполагаю выставить на всеобщее обозрение на следующей неделе?

— Вообще ничего, — с сожалением сказал я. — Но, Эллис, возвращаясь к этим нападениям, — ты не следил за другими несчастными случаями с чистокровными жеребятами и двухлетками?

Он легко пожал плечами.

— Мои агенты считают, что эти случаи достойны лишь пары упоминаний.

Это дело подражателей. Я имею в виду — тут нет ничего столь же сильного, как эта история о детях. — Он усмехнулся. — Ничего, что задевает за душу.

— Ты циник, — сказал я.

— Да разве все мы не циники?

Мы много лет были близкими друзьями, Эллис и я. Мы состязались на скачках, он — как одаренный любитель, я — как преданный делу профи, но в нас обоих был тот внутренний огонь, который делает скачки с препятствиями на полудиких лошадях со скоростью тридцать миль в час вполне приемлемым способом проводить время.

Подумав о том, что раз за три или четыре месяца ни полиция, ни программа Эллиса Квинта не добились результатов, я тоже могу потерпеть неудачу в поисках вандалов, я тем не менее сделал все возможное, чтобы отработать свой гонорар, и зашел с другого боку — стал задавать вопросы не владельцам пони, а журналистам, которые писали об этом в газетах.

Я методически опрашивал их по телефону, начав с местных кентских газет и перейдя затем к репортерам ежедневных лондонских газет. Большинство ответов были одинаковыми: история стала известна из сообщения агентства новостей, которое снабжает все газеты информационными сводками. Продолжения и интерпретация — это уже дело самой газеты.

Из всех газет, которые дала мне Линда Фернс, «Памп» раздула это дело самым отвратительным образом, и после примерно шести звонков я наткнулся на человека, который буквально прожигал дырки в страницах своим пылом. Это был Кевин Миллс, главный репортер «Памп».

— Выпить кружечку? Почему бы и нет, — откликнулся он на мое приглашение.

Он встретился со мной в пабе (хорошо, когда кругом тебя никто не знает) и рассказал мне, что сам лично ездил в Кент ради этой истории. Он взял интервью у всех детей и их родителей, а еще у одной свирепой дамы, которая возглавляла отделение Пони-клуба, и так надоел полиции, что они вышвырнули его вон.

— Поразительно, — сказал он, попивая джин с тоником, — никто не заметил ничего. Все эти пони были на пастбищах, на всех совершено нападение в какой-то момент между закатом и восходом, что дает вандалам в январе и феврале несколько часов на то, чтобы сделать свое дело и удрать.

— Но ведь ночью темно, — сказал я.

Он покачал головой.

— Все нападения происходили в светлые ночи, близко к полнолунию и в само полнолуние каждого месяца.

— И сколько их было, ты не помнишь?

— В январе сразу четыре. Два пони были ослеплены. Еще было две кобылы с резаными ножевыми ранами в их... ну, в родильном проходе, как заставил меня написать наш разборчивый редактор.

— А в феврале?

— Один ослеплен, еще две порезанных кобылы, одна отсеченная нога.

Бедная девочка нашла эту ногу рядом с поилкой, из которой пил ее пони. Эллис Квинт сделал об этом великолепную телепрограмму. Ты ее не видел?

— Я был в Америке, но слышал о ней.

— Анонсы этой программы шли всю неделю. Ее смотрела почти вся страна. Она вызвала чудовищную волну. Этот пони был последним пострадавшим в Кенте, насколько мне известно. Полиция думает, что это была местная банда подонков, которые почуяли, куда ветер дует. А люди перестали выпускать пони на неохраняемые пастбища, понятно?

Я заказал ему еще выпивку. Кевин был человеком средних лет, наполовину облысевшим, с небольшим брюшком. Он утер тыльной стороной ладони свои усы и сказал, что за свою карьеру брал интервью у стольких родителей изнасилованных и убитых девочек, что делать материал о пони было большим облегчением.

Я спросил его о подражаниях — последующих нападениях на чистокровных лошадей в других местах, не только в Кенте.

— Подражание? — переспросил он. — Это они так говорят.

— А что?

— Все остальные были не такими кучными, как в Кенте. Насколько мне известно — а могли быть и другие, — было еще пять очень молодых лошадей, жеребят и годовичков, с которыми происходили отвратительные вещи, но ни один из них не был ослеплен. Одному рассекли морду. Кобыл среди них не было. Но... — Он заколебался.

Уверен в истинности фактов, подумают я, но не в моей реакции на них.

— Продолжай.

— Понимаешь, там были три двухлетки, и у каждой из них была отрублена нога.

Я почувствовал то же отвращение, которое видел у него на лице.

— Один жеребец в марте, — сказал он. — Один в апреле. Один в мае.

— И не в полнолуние?

— Не совсем. Просто в лунные ночи.

— Но почему ты не написал об этом?

— Меня посылали писать о крупных бедствиях, — терпеливо объяснил он. — Воздушные катастрофы, массовые убийства, десятки несчастных случаев.

Какой-то псих, который раз за разом рубит ноги лошадям, — это не самое главное, но, может быть, я этим займусь. Агентство новостей ничего на этот счет не добыло, но я намерен почитать провинциальные газеты. Старая привычка. Где-нибудь да промелькнет что-то о нападениях на животных. Такое постоянно случается. Лошади, овцы, собаки — психи ко всем тянут свои грязные лапы. Давай займемся, и, если в этом месяце еще что-нибудь такое случится, я буду не прочь обсудить это за кружкой. А пока не отдавай чего накопаешь... в другие газеты. Я хочу получить свою сенсацию.

— Буду молчать, — пообещал я. — Если:

— Если что? — с подозрением спросил он.

— Если ты сможешь дать мне список людей, чьи чистокровные лошади стали жертвами.

— Это будет тебе кое-чего стоить, — предупредил Кевин.

— Согласен, — ответил я, и мы сошлись в цене и в том, что я ему первому отдам любую историю, которую раскопаю.

Он выполнил свои обязательства в тот же день, прислав с курьером запечатанный коричневый пакет с фотокопиями небольших заметок из газет Ливерпуля, Ридинга, Шрусбери, Манчестера, Бирмингема и Йорка. Во всех газетах указывались имена и адреса владельцев пострадавших лошадей, так что я сел в машину и навестил их. Четыре дня спустя, когда я вернулся в дом Линды Фернс в Кенте, я уже наслушался о негуманном отношении людей к лошадям столько, что хватит на всю жизнь. Причиненные увечья и в самом деле превосходили все мыслимые пределы, но по сравнению с тем, что случилось с тремя двухлетками, все они были случайными и цельной картины не составляли. Связь прослеживалась в случаях с отрубленными ногами.

— Я нашла его ногу возле поилки на пастбище, — сказала мне одна женщина. — Я не могла в это поверить. Просто нога. Правду говоря, меня вырвало. Он был такой симпатичный жеребчик. — Она вздохнула. — Его не было возле этой ноги. Он бродил неподалеку на трех ногах и щипал траву. Просто пасся, как будто ничего не случилось. Похоже, он совсем не чувствовал боли.

— Что вы сделали? — спросил я. — Я вызвала ветеринара. Он приехал... Он дал успокаивающее мне. Он сказал, что мне это нужно больше, чем жеребцу.

— Был ли ваш жеребец застрахован?

Она не обиделась на этот вопрос. Я подумал, что ее уже много раз об этом спрашивали. Страховки не было. Они сами разводят чистокровных лошадей, сказала она. В этот день они были на состязаниях в Челтенхэме и выиграли Золотой кубок — это был день триумфа, а на следующее утро...

Я спросил имя и адрес ветеринара и отправился навестить его.

— Как была отрублена нога? — спросил я.

Ветеринар наморщил лоб.

— Я точно не помню. Сделано было аккуратно, кровь почти не шла. На траве примерно в ярде от отрубленной ноги была лужа крови — и все. Жеребец позволил мне подойти. Он выглядел спокойно и нормально, вот только передняя нога кончалась у щетки.

— Это было сделано топором?

Он задумался.

— Я бы сказал, что скорее это было мачете. Всего один удар, быстрый и точный. Тот, кто это сделал, знал, куда целиться, если только это было не просто везение.

— Вы говорили с полицией?

— Конечно. Приехал детектив в чине сержанта. Его тоже вырвало. Потом я позвал живодеров, и они завалили жеребца. Проклятые вандалы! Я бы им самим ноги поотрубал и посмотрел, как им понравится ковылять на обрубках.

Тут он вспомнил о моей покалеченной руке и покраснел, смущенный и сконфуженный. Это дело насчет моей руки было шумным. Все знали, что произошло. Я в конце концов перестал вздрагивать, когда мне об этом напоминали.

— Да ничего, — сказал я.

— Простите. Язык у меня длинный...

— Как вы думаете — может, ампутацию произвел ветеринар? Или кто-то, знакомый с хирургией? Было ли это сделано скальпелем? Делали ли жеребцу местную анестезию?

— Не знаю, — расстроенно сказал он. — Я только могу сказать, что, кто бы это ни сделал, он умеет обращаться с лошадьми. Этот жеребец бродил на пастбище, хотя и был объезжен.

Я поехал повидаться с сержантом, который выглядел так, будто от одного воспоминания его опять вывернет наизнанку.

— Я видел множество покалеченных людей. И трупы тоже видел, — сказал он. — Но это совсем другое дело. Бессмысленное. У меня даже желудок взбунтовался.

У полиции не было подозреваемого. Для них это было отдельное событие, а не часть общей картины. Единственное свидетельство, которое они имели, это :что от поля, где пасся жеребец, удалялся голубой «Лендровер», а «Лендроверов» в сельской местности тринадцать на дюжину. Дело не закрыли, но и не вели активного расследования. Жеребец и его копыто давно отправились на фабрику по производству клея.

— У вас есть какие-нибудь фотографии? — спросил я. Сержант ответил, что фотографии — дело полиции, а не общественности.

— Я знаю, кто вы, — добавил он, — но для нас вы — общественность.

Извините.

Хозяйка жеребца сказала, что была слишком потрясена, чтобы заботиться о фотографиях.

Я поехал дальше, на север Ланкашира, и попал в бурю эмоций. Рослый, шумный и взбешенный фермер — из тех, кто всегда знает все лучше других, дал волю своему праведному гневу, кричал мне в лицо, брызгал слюной и тыкал в воздух пальцем, выпятив челюсть в классическом животном выражении агрессии.

— Лучший жеребец, какой только у меня был, — бушевал он. — Он стоил мне кучи денег, но был хорош. Порода, стать и все такое. И быстрый, скажу я вам. Он должен был скакать в Ньюмаркете на следующей неделе.

Он упомянул известного тренера, который, как я знал, не работал с пустышками.

— Прекрасный жеребец, — продолжал фермер. — И потом эти полицейские спрашивают, не убил ли я его, чтобы получить страховку! Я вас спрашиваю, что это такое! Он не был застрахован. Я им так и сказал. Они сказали, что я не могу подтвердить, что он не был застрахован. Вы понимаете? Вы знаете, что можно подтвердить, застраховано ли что-то, но нельзя подтвердить, что вы ничего не застраховали? Вы это знаете?

Я сказал, что слышал об этом.

— Я их послал! Они не искали того, кто отрубил моему коню ногу, они только проверяли, не я ли это сам сделал. Они так меня обозлили...

Ему не хватило слов, и он умолк. Я встречал людей, которых несправедливо обвиняли в поджогах, избиении детей, воровстве и взяточничестве, и поэтому я знал этот тон оскорбленной невинности. Я готов был поспорить, что разозленный фермер не рубил ногу своему жеребцу, и так ему об этом и сказал. Он сильно удивился.

— Вы мне верите?

— Конечно, — кивнул я. — Все дело вот в чем: кто знал о том, что вы купили прекрасного быстрого жеребца и держите его на своей ферме в поле?

— Кто знал? — Он выглядел виноватым, как человек, столкнувшийся с неприятным фактом. — Я трепал языком направо и налево. Да половина графства знала. И еще я хвастался им в Эйнтри, накануне Большого национального.

Я был одним из спонсоров этого ленча — ну, «Топлайн фудс», — и с жеребцом было все в порядке. Утром я его проведал. А на следующую ночь, после Национального, это и случилось.

Он сам сделал цветные фотографии, не доверяя полиции, и с готовностью показал их мне.

— Передняя бабка, — сказал он, тыкая пальцем в сделанный крупным планом снимок отрубленной ноги. — Отсечена точно под щеткой. Почти в суставе. Вон, видите — белые концы костей.

Фотографии дрожали в руках. Не помогло и то, что я видел собственную левую кисть почти в таком же состоянии.

— А что думает ваш ветеринар? — спросил я.

— То же, что и я.

Я отправился к ветеринару. Одним ударом, сказал он. Только одним. Никаких пробных ударов. Точно в самом уязвимом месте конской ноги.

— Каким орудием?

Он не знал.

Я поехал в Йоркшир, где месяцем раньше, во время Йоркских весенних скачек, в лунную ночь лишился передней бабки каштановый жеребец-двухлеток.

Один удар. Страховки нет. Потрясенные владельцы. И никаких зацепок.

На этот раз владельцами оказались сдержанные супруги со старомодными манерами и непоколебимым достоинством. Они были крайне возмущены и потрясены, столкнувшись с таким открытым злом, которое могло без причин уничтожить прекрасное создание — в данном случае превосходного, быстрого, благородного коня.

— Зачем? — спрашивали они меня. — Зачем кому-то совершать этот бесцельный и безнравственный поступок?

Я не мог ответить. Я только побудил их поговорить, излить страдание и сожаление о потере. Они говорили, а я слушал.

— У нас была такая хорошая неделя, — сказала жена. — Каждый год во время Йоркских весенних скачек у нас останавливаются гости... потому что, вы сами видите, у нас большой дом... человек шесть-семь, мы приглашаем прислугу и устраиваем вечеринку, а в этом году была прекрасная погода, и мы хорошо провели время.

— Удачно, — добавил ее муж.

— У нас в гостях был Эллис Квинт, — улыбнулась хозяйка. — И он так всех веселил — в своем легком стиле, — мы как будто всю неделю только и делали, что смеялись. Он снимался для телепрограммы на Йоркских скачках, так что нас всех пригласили посмотреть на съемки, и это было очень приятно.

А потом... потом... в ту самую ночь, когда гости уехали... ну...

— Пришел Дженкинс — это наш грум — и сказал, когда мы сидели за завтраком, что наш жеребец... наш...

— У нас три чистокровных кобылы, — сказала его жена. — Мы любим, когда жеребята вольно резвятся на пастбище... обычно мы продаем годовалых жеребят, но этот был таким красивым, что мы оставили его... Все наши гости им восхищались. — Дженкинс превосходно объездил его.

— Дженкинс плакал, — добавила жена. — Дженкинс! Непробиваемый старик. Он плакал.

— Дженкинс нашел его ногу у ворот, рядом с поилкой, — с трудом выговорил муж.

— Дженкинс сказал, что Эллис несколько месяцев назад сделал программу о пони с отрезанной ногой и бедных детях. Так что мы написали Эллису о нашем жеребце, и Эллис сразу позвонил. Он был крайне любезен. Милый Эллис!

Но он ничего не мог сделать, конечно же, только посочувствовать.

— Да, — согласился я и ощутил слабый всплеск удивления, что Эллис словом не обмолвился о йоркском жеребце, когда я говорил с ним меньше недели назад о Рэчел Фернс.

Глава 3

Вернувшись в Лондон, я встретился с Кевином Миллсом, репортером из «Памп», за ленчем в том же самом пабе, что и в прошлый раз.

— Пора нам обоим выпить, — сказал я.

Он потягивал свой двойной джин.

— Что ты обнаружил?

Я рассказал ему в общих чертах о других случаях, помимо тех, с четырьмя двухлетками в лунные ночи, о которых он рассказал мне. Один удар чем-то вроде мачете. Везде отрубленная нога. Почти всегда рядом с поилкой.

И всегда сразу после местных главных скачек — Золотого кубка в Челтенхэме, Большого национального в Ливерпуле, Весенних скачек в Йорке.

— А в эту субботу, через два дня, — ровно сказал я, — у нас Дерби.

Он медленно поставил свой стакан и после минутного молчания спросил:

— А что насчет пони?

Я пожал плечами:

— Это первый случай, о котором мы узнали.

— Но он не укладывается в общую картину. Этот пони ведь не был двухлетним жеребцом? И никаких скачек там не было, ведь так?

— Отрезанная нога лежала возле поилки. Передняя нога. Луна была в нужной фазе. Одним ударом. Страховки не было.

Он вздохнул и задумался.

— Вот что я тебе скажу, — вдруг начал он. — Об этом стоит предупредить. Я не спортивный репортер, как тебе известно, но я помещу в газете объявление. «Не оставляйте своих двухлетних жеребцов без охраны в поле во время и после скачек в Эпсоме». Не думаю, что могу сделать больше.

— Хоть это.

— Да. Если все владельцы двухлеток читают «Памп».

— Пойдут разговоры на ипподроме. Я об этом позабочусь.

— В день дерби? — скептически прищурился он. — Ну, это все же лучше, чем ничего. А что нам на самом деле нужно, так это поймать мерзавцев.

Мы мрачно обдумывали эту возможность. Каждый год на Британских островах рождается примерно пятнадцать тысяч чистокровных жеребят. Половина из них — жеребцы. Многих из них в два года начинают тренировать для скачек и держат в безопасности в стойлах, но всех прочих оставляют без присмотра на пастбищах. А еще в июне годовалых жеребят, которые быстро растут, можно ночью по ошибке принять за двухлеток. И ни один не будет в безопасности от этих ублюдков.

Кевин Миллс ушел писать свою колонку, а я поехал в Кент.

— Вы нашли их? — требовательно спросила Линда.

— Пока нет.

Мы снова сидели у окна в гостиной, глядя, как Рэчел возит Пеготти в коляске по лужайке, и я сказал Линде о трех жеребцах и их потрясенных хозяевах.

— Еще три, — ошеломленно повторила она. — В марте, апреле и мае? А в феврале — Силвербой?

— Верно.

— А сейчас? В этом месяце? В июне?

Я рассказал о предупреждении, которое будет напечатано в «Памп».

— Я не стану говорить Рэчел об этих трех, — сказала Линда. — Она и без того просыпается среди ночи с криком.

— Я навел справки о прочих покалеченных лошадях по всей Англии, сказал я. — Но все они были ранены по-другому. Я думаю... ну... что в этом замешаны совершенно разные люди. И я не уверен, что мерзавцы, которые ослепляли и калечили пони в округе, имеют какое-то отношение к Силвербою.

— Но они должны иметь отношение! — возразила Линда. — Не может же быть две банды вандалов!

— Почему бы нет?

Линда посмотрела на Рэчел и Пеготти, и слезы привычно навернулись ей на глаза. Рэчел щекотала брата, чтобы тот засмеялся.

— Я должна была сделать все, чтобы спасти свою дочь, — пробормотала Линда. — Врач сказал, что, если бы у нее было несколько сестер, у одной из них мог бы оказаться нужный тип тканей. Джо — отец Рэчел — родом из Азии.

Так что найти донора со стороны очень сложно. И я родила еще одного ребенка. Я родила Пеготти пять месяцев назад. — Она вытерла слезы. — У Джо другая жена, он не хотел спать со мной, даже ради Рэчел. Мне сделали искусственное осеменение, сработало сразу. Это показалось мне знамением... и я родила ребенка... а его ткани не подходят Рэчел... был только один шанс из четырех, что у него будет тот же тип тканей и антигенов... Я надеялась и молилась... но не вышло. — Она сглотнула, ей перехватило горло. — И вот у меня есть Пеготти... на самом деле он Питер, но мы зовем его Пеготти... а Джо не привязан к нему... и мы по-прежнему не можем найти никого, кто подходил бы Рэчел, и у меня уже нет времени попробовать с еще одним ребенком... да и все равно Джо не хочет. Его жена против... он и в первый раз не хотел.

— Мне очень жаль, — сказал я.

— Жена Джо все ворчит, что Джо должен платить алименты на Пеготти... а теперь и она сама беременна.

Жизнь, подумал я, источник нескончаемых и изощренных жестокостей.

— Джо об этом не думает, — сказала Линда. — Он влюбит Рэчел, и он купил ей пони, и содержит нас, но его жена говорит, что я могу родить хоть шесть детей, а результата не будет... — Ее голос задрожал и прервался. Помолчав, она добавила:

— Не знаю, почему я взваливаю это все на вас. С вами так легко говорить.

— Мне интересно.

Она кивнула, всхлипнула и вытерла нос.

— Посидите поговорите с Рэчел. Я сказала ей, что вы вернетесь сегодня. Вы ей нравитесь.

Я послушно вышел в садик и серьезно поздоровался за руку с Рэчел, после чего мы сели на скамью рядышком, как старые друзья.

Хотя было еще тепло, дни в начале июня были сумрачными и влажными хорошо для роз, но плохо для дерби.

Я извинился за то, что пока не нашел того, кто напал на Силвербоя.

— Но вы его найдете, правда?

— Надеюсь, — сказал я.

Она кивнула.

— Я сказала вчера папе, что уверена в этом.

— Это правда?

— Да. Он катал меня на своей машине. Он меня катает иногда, когда Диди ездит в Лондон за покупками.

— Диди — это его жена?

Рэчел сморщила нос, но не высказалась.

— Папа говорит, что кто-то отрубил вам руку, совсем как Силвербою.

Она серьезно смотрела на меня, ожидая подтверждения.

— Ну, не совсем так, как Силвербою, — растерянно сказал я.

— Папа говорит, что человека, который это сделал, посадили в тюрьму, но он снова вышел под честное слово.

— А ты знаешь, что означает — под честное слово? — с любопытством спросил я.

— Да. Папа мне объяснил.

— Твой папа много знает.

— Да, но это правда, что кто-то отрубил вам руку?

— Для тебя это так важно?

— Важно, — сказала она. — Я думала об этом вчера в постели. Мне снятся страшные сны. Я стараюсь не заснуть, потому что не хочу спать и видеть во сне, как вам отрубают руку.

Она старалась быть взрослой и спокойной. Но я чувствовал: истерика слишком близко, так что, задушив собственное постоянное нежелание говорить об этом, я вкратце рассказал, что со мной случилось.

— Я был жокеем, — начал я.

— Да, я знаю. Папа сказал, что вы много лет были чемпионом.

— Так вот, однажды моя лошадь упала, и, пока я лежал на земле, другая лошадь приземлилась после прыжка прямо мне на руку и... э... рассекла ее. Кисть срослась, но я не мог как следует пользоваться этой рукой. Мне пришлось уйти из жокеев, и я начал заниматься тем, чем занимаюсь и сейчас, — расследовать разные дела, как сейчас я ищу, кто напал на Силвербоя.

Рэчел кивнула.

— Однажды я обнаружил нечто, а один отвратительный человек не хотел, чтобы я это узнал, и он... м-м... он ударил меня по раненой руке и опять сломал ее. На этот раз врачи не смогли ее вылечить, они решили, что мне будет лучше с пластиковой рукой, чем с бездействующей.

— Так на самом деле он... на самом деле он ее не отрубил. Не как топором или еще чем?

— Нет. Так что не мучай себя мыслями об этом.

Она улыбнулась с явным облегчением и, поскольку усидела слева от меня, положила свою правую руку на мой протез — деликатно, но без колебаний.

Она потрогала прочный пластик, бесчувственную кожу и с удивлением посмотрела мне в глаза — Она не теплая, — сказала она.

— Но и не холодная.

Рэчел весело засмеялась.

— А как она работает?

— Я говорю ей, что делать, — просто ответил я. — Я посылаю команду из мозга через руку и говорю: отогнуть большой палец, или прижать его, или схватить что-нибудь. Приказ добегает до очень чувствительных приборов, которые называются электроды, — они спрятаны под пластик и касаются моей кожи. — Я сделал паузу, но Рэчел ничего не спросила, и я продолжал:

— Моя настоящая рука кончается вот здесь. — Я показал. — А пластиковая доходит до самого локтя. Электроды спрятаны внутри, вот здесь, и прилегают к коже.

Они чувствуют, когда мышцы начинают напрягаться. Вот так они и работают.

— А эта пластиковая рука — она привязана или как?

— Нет. Она просто хорошо подогнана и туго сидит сама по себе. Ее делали специально для меня.

Как все дети, Рэчел принимала чудеса как данность, а для меня техника, приводимая в движение сигналами нервов, оставалась чем-то необычным, хотя я носил пластиковую руку уже три года.

— Тут три электрода, — продолжал я. — Один — чтобы открывать ладонь, другой — чтобы закрывать, и еще один — чтобы поворачивать кисть.

— А электроды работают от электричества? — спросила она. — Ну, вы же подключаетесь к розетке в стене и все такое?

— Ты сообразительная девочка, — сказал я ей. — Они работают от специальной батарейки, которую вставляют снаружи на том месте, где я ношу часы. Я заряжаю батарейки в зарядном устройстве, которое включается в розетку.

Она оценивающе посмотрела на меня.

— Должно быть, иметь такую руку очень полезно.

— Просто превосходно, — согласился я.

— Папе Эллис Квинт говорил, что и не скажешь, будто у вас пластиковая рука, пока не прикоснешься к ней.

— Твой отец знает Эллиса Квинта? — изумленно спросил я.

Она спокойно кивнула.

— Они вместе ездят играть в сквош. Он помог папе купить Силвербоя. И он был так огорчен, когда узнал, что это случилось именно с Силвербоем, и поэтому сделал свою программу о нем.

— Да, он это может.

— Я хотела бы... — начала Рэчел, взглянув на мою руку, — чтобы Силвербою можно было сделать новую ногу... с электродами и батарейкой.

— Может быть, искусственная нога ему бы и подошла, но он не смог бы ни идти рысью или галопом, ни прыгать. Он не был бы счастлив, если бы мог только ковылять понемногу.

Она провела своими пальчиками по моим пластиковым — ее это не убедило.

— Где вы держали Силвербоя? — спросил я.

— За тем забором, в конце сада, — указала она. — Отсюда не видно из-за деревьев. Нам придется пройти через дом, выйти и пройти по дорожке.

— Ты мне покажешь?

Она на мгновение отпрянула, потом сказала:

— Я вас проведу, если всю дорогу буду держаться за вашу руку.

— Конечно. — Я встал и подал ей настоящую, теплую, обычную руку.

— Нет... — Она покачала головой, вставая. — Я хотела сказать можно мне держаться за эту руку, которой вы ничего не чувствуете?

Мне показалось, что для нее это важно — сознавать, что у меня чего-то не хватает, что я могу понять больную, у которой нет волос.

— Ты можешь держаться за ту руку, которая тебе нравится, — легко сказал я.

Она кивнула и повезла Пеготти в дом. Рэчел сказала Линде, что поведет меня на поле показать, где жил Силвербой. Линда испуганно посмотрела на меня, но разрешила пойти, и странная пара — безволосая девочка и однорукий мужчина — прошла по короткой дорожке до закрытых ворот.

Поле было чуть побольше акра, трава на нем стояла густая, зеленая, нетронутая. Поблизости проходила труба, от которой шло ответвление к простой оцинкованной поилке. Возле поилки трава росла гуще, как это всегда бывает.

— Я не хочу туда входить, — сказала Рэчел, отвернувшись.

— Нам это и не нужно.

— Его нога лежала возле поилки, — отрывисто сказала она. — Я хотела сказать... было видно кровь... и белые кости.

— Не говори об этом. — Я обнял ее и повел назад по дорожке, желая, чтобы мне никогда не пришло в голову попросить ее показать это.

Она вцепилась в протез обеими ручками, и я замедлил шаг.

— Все в порядке, — сказала она. — Это было уже давно. А теперь все в порядке, когда я не сплю.

— Это хорошо.

— Я не боюсь засыпать!

Это был крик души, мольба, которую надо было обратить к кому-нибудь. Я остановился, не доходя до двери в дом.

— Я обычно никому этого не рассказываю, но тебе скажу. Я до сих пор вижу плохие сны о своей руке. Мне снится, что я могу хлопать. Мне снится, что я по-прежнему жокей. Мне снится, что у меня кисть разбита. С дурными снами ничего поделать нельзя. Они внушают страх, когда приснятся. Я не знаю, как их прекратить. Но ведь можно проснуться.

— А тогда у тебя лейкоз... или пластиковая рука.

— Жизнь — сволочная штука, — сказал я.

Она прикрыла рот рукой и захихикала.

— Мама не разрешает мне так говорить.

— Говори это в подушку.

— А вы так делаете?

— Довольно часто.

Мы вошли в дом, и Рэчел снова вывезла Пеготти в садик. Мы с Линдой стояли в гостиной и смотрели на них в окно.

— С ней все в порядке? — тревожно спросила Линда.

— Она очень храбрая девочка.

Линда заплакала.

— Вы слышали что-нибудь в ту ночь, когда напали на Силвербоя? спросил я.

— Все об этом спрашивают. Я ничего не слышала.

— Шума машины не было?

— Полицейские сказали, что они должны были оставить машину на дороге и идти по тропинке пешком. Ни окно моей спальни, ни окно комнаты Рэчел туда не выходят. Но эта дорожка ведет только до поля. Вы же видели — на самом деле это всего лишь тропинка, она кончается у ворот.

— Мог ли кто-нибудь увидеть Силвербоя с дороги?

— Да, полицейские и об этом спрашивали. Можно было увидеть, как он подходит попить. С дороги видно поилку, если знать, откуда смотреть. Полицейские говорят, что эти подонки должны были высматривать по всей этой части Кента оставленных без присмотра пони, таких, как Силвербой. Что бы вы ни говорили о двухлетках, Силвербоя, должно быть, покалечили эти подонки. Почему бы вам не спросить полицейских?

— Если вы всем сердцем верите полиции, вам незачем было просить меня о помощи.

— Только что позвонил Джо, — призналась она. — Он сказал, что звать вас на помощь — это пустая трата денег.

— А!

— Я не знаю, что и думать.

— Вы платите мне за день работы плюс расходы. Я могу оставить это дело прямо сейчас, если хотите.

— Нет. Да. Я не знаю. — Она вытерла глаза и нерешительно сказала:

— Рэчел снится, что Силвербой стоит в поле, в луче лунного света. Он сияет, говорит она. А по дорожке наползает темная волна текучих чудовищ...

«Текучих» — так она говорит... Они бесформенные и злобные и собираются убить Силвербоя. Она говорит, что старается обогнать их, чтобы предупредить его, но не может пробиться, они цепляются за нее, как паутина. Она не может освободиться. А они добираются до Силвербоя и высасывают его свет, и у него вылезают волосы, а она просыпается и кричит. Всегда один и тот же кошмар. Я подумала, что, если бы вы смогли найти, кто отрубил бедняге ногу, у чудовищ появились бы имена и лица, об этом напечатали бы в газете, и Рэчел знала бы, кто это был, и перестала думать о них как о текучем скопище без глаз, которое не дает ей пройти.

Помолчав, я сказал:

— Дайте мне еще неделю.

Она резко отвернулась от меня и, наклонившись над столом, выписала мне чек.

— Две недели — одна прошла, и еще одна.

Я взглянул на сумму.

— Здесь больше, чем мы договаривались.

— Что бы там ни говорил Джо, я хочу, чтобы вы попробовали.

Я осторожно поцеловал ее в щеку. Она улыбнулась, хотя глаза оставались сумрачными и влажными.

— Ради Рэчел я заплачу сколько угодно, — сказала она.

Я не спеша вернулся в Лондон, думая по дороге о старом циничном бывшем полицейском, который преподал мне основы розыска.

— В этом деле есть два главных правила, — говорил он. — Первое.

Никогда не верь ничему, что говорит тебе клиент, и всегда будь уверен, что он может сказать больше. Если задавать правильные вопросы. И второе. Никогда, никогда не заводи с клиентом «эмоциональных» отношений.

Это, конечно, хорошие правила, но не в том случае, когда твой клиент — умная и искренняя девочка девяти лет, ведущая безнадежное сражение с повышающимся уровнем лимфобластов.

По дороге домой я купил кэрри и съел его, прежде чем сесть за обычную вечернюю работу с бумагами.

Я предпочитаю ту часть работы, которая требует действия, но клиенты хотят все точно знать — и заслуживают этого, и платят по подробным счетам с описанием того, что я для них сделал, предпочитая те результаты, которые им нравятся. Закончив печатать отчет, я выставил итоговый счет, добавив подробный список дополнительных расходов с квитанциями. Я почти всегда играл честно, даже если клиент мне не нравился, — детективов обычно обвиняют в том, что они растягивают на семь дней ту работу, которую при минимальном старании могут сделать за три. Мне такая репутация была не нужна. В моем новом занятии, как и в старом, к успеху приводила скорость.

Помимо кухни и ванной, моя славная квартира прямо скажем, довольно дорогая, состояла из трех комнат: спальни, большой светлой гостиной и небольшой комнаты, которую я использовал как офис. У меня не было ни секретаря, ни помощника, никто не был посвящен в расследуемые мной тайны, кроме меня и клиента, и, что бы клиент с этой информацией ни делал, то, за что он платил, было его личным делом. Конфиденциальность — вот что заставляло множество людей консультироваться у меня, и они эту конфиденциальность получали.

Я прослушал несколько незначительных посланий, записанных на автоответчике, завел отчет в компьютер, отпечатал его и положил отдельно, чтобы отправить по почте. Для составления отчетов и всяких личных дел я пользовался компьютером, который не был подключен к сети. Никто не мог в него залезть, а для защиты от воров я пользовался паролями. В мой второй компьютер теоретически можно было залезть — он был подключен через модем к глобальной сети. Любой проныра мог свободно пошарить там.

Насчет соблюдения секретности мой циничный наставник сказал так:

— Пусть никогда твоя правая рука не знает, что делает левая. Э... Он закашлялся и добавил:

— Извини, Сид.

— Это обойдется вам в пинту пива.

— А еще, — продолжал он позже за кружкой, — храни запасные копии законченных расследований в банковском сейфе, а из всех компьютеров в офисе стирай. Если ты пользуешься случайными паролями и меняешь их каждую неделю, этого хватает, пока ты ведешь дело, но, как только ты закончил, прячь копии в банк и уничтожай в офисе, как я уже говорил.

— Хорошо.

— Никогда не забывай, — сказал он мне, — что люди, против которых ты ведешь расследование, могут прибегнуть к насилию, чтобы остановить тебя.

И в этом он был прав.

— Никогда не забывай, что у тебя нет такой защиты, как у полицейского. Ты должен сам позаботиться о себе. Ты должен быть осторожен.

— Может, мне следует поискать другую работу.

— Нет, Сид, — горячо возразил он. — У тебя же дар. Слушай, что я говорю, и все будет в порядке.

Он учил меня в течение двух лет, которые я провел в одном детективном агентстве после того, как закончилась моя жокейская карьера, и теперь, три года спустя, я был жив в основном благодаря его советам. Но теперь он был мертв, и мне приходилось полагаться только на себя, что не всегда давало результат.

Я мог попробовать утешить Рэчел, сказав ей, что я тоже вижу плохие сны, но я не мог сказать ей, насколько эти сны яркие. После того как я снял свою руку, принял душ и мирно улегся в постель, я заснул с мыслью об этом и оказался в знакомой темнице. Там все было как всегда.

Мне снилось, что я нахожусь в большом темном пространстве и какие-то люди собираются отрезать мне обе руки. Обе.

Они оставили меня ждать, но они придут. Впереди — агония, унижение, беспомощность и никакого выхода.

Я проснулся весь мокрый, с сильно бьющимся сердцем и осознал с огромным облегчением, что ничего этого нет, я лежу в собственной постели — и тут вспомнил, что на самом деле это уже наполовину исполнилось. Как только я проснулся настолько, чтобы осознать свое нынешнее не такое уж плохое состояние дел, я соскользнул обратно в сон, и всю ночь этот кошмар повторялся снова и снова.

Я заставил себя проснуться, сесть, выбраться из постели и прийти в себя. Я встал под душ и включил холодную воду. Затем надел махровый халат, выпил стакан молока и сел в кресло в гостиной, включив свет.

Я посмотрел на пустое место, где некогда была моя левая рука, потом на сильную здоровую правую, в которой держал стакан, и понял, что очень часто, не только во сне, но и наяву, я чувствую страх, который не могу подавить, приступы дикого, цепенящего страха, что однажды действительно лишусь обеих рук. Все дело было в том, чтобы не выказывать этого страха, не позволять ему победить и управлять моей жизнью. Было бесполезно рассуждать о том, что я сам навлек на себя этот страх. Я решил стать жокеем. Я решил идти дальше, несмотря на угрозы. А сейчас я активно разыскивал человека, который знал, как отрубить лошади ногу одним ударом.

Отрубленная нога лошади... рука, в которой я держу стакан молока...

Все это могло лишить меня рассудка. Но на этот случай существовали люди, подобные Рэчел Фернс.

Так или иначе, а я пережил много страданий и большинство из них мог бы позабыть, если бы не мое упрямство. И поэтому я знал — что бы ни ждало впереди, я смогу с этим справиться. Но у этой девочки выпали волосы, потом она нашла отрубленную ногу своего любимого пони и ни в том, ни в другом не было ее вины. Ни один девятилетний ребенок не сможет сладко спать после такого.

Господи, Рэчел, я смотрел бы твои кошмары вместо тебя, если бы мог.

Утром я составил аналитическую таблицу и занес в нее все о пони Фернсов и трех двухлетках. Получилось пять колонок — «Обстоятельства», «Фернс», «Челтенхэм», «Эйнтри» и «Йорк». В левой колонке, «Обстоятельства», я написал: «дата», «имя владельца», «программа скачек», «мотив» и, наконец, «кто знал о доступности жертвы». Я обнаружил, что, хотя я могу думать об ответах на последний вопрос, у меня нет желания записывать их, и после некоторого колебания я позвонил Келвину Миллсу в «Памп» и благодаря настойчивости добрался до него.

— Сид, — приветливо сказал он, — предостережение будет в газете завтра. Ты сделал все, что мог. Хватит агитировать.

— Отлично, — сказал я. — Но ты можешь сделать еще кое-что? То, что будет выглядеть совершенно невинно для «Памп», но вызовет бурю.

— Какого рода?

— Ну, спросить у «Топлайн фудс» список гостей, которых они приглашали на спонсорский ленч в Эйнтри за день до Большого национального.

— За каким чертом?

— Ты сделаешь это?

— Да зачем это тебе?

— Сенсация по-прежнему твоя. Эксклюзив.

— Не знаю, почему я тебе верю.

— Это окупится сполна, — улыбаясь, ответил я.

— Хорошо бы. — Он с треском бросил трубку, но я знал, что он выполнит мою просьбу.

Было утро пятницы. Сегодня в Эпсоме будут разыгрывать Королевский кубок и Оукс, эквивалент дерби для кобыл. Шел мелкий дождь, над Южной Англией зависла облачность.

Меня по-прежнему тянуло к ипподромам, но, прежде чем выехать из дому, я позвонил женщине, жеребцу которой отсекли ногу в ночь после Челтенхэмского золотого кубка.

— Извините, что снова беспокою вас, но не могли бы вы ответить на несколько вопросов?

— Ничего, особенно если вы сможете поймать этих ублюдков.

— Ну... ваш двухлеток был в поле один?

— Да. Там только загон. Огороженный, конечно. Мы держали его в загоне поближе к дому, вот что больше всего бесит. У нас есть еще две старых полукровки на дальнем поле, но эти варвары к ним не прикоснулись.

— А сколько человек знало, что к вашему жеребцу можно подойти? спросил я нейтральным тоном. — И насколько это было просто сделать?

— Сид, — воскликнула она, — не думайте, что мы не ломали голову над этим! Проблема в том, что все наши друзья знали о нем. Мы восхищались его перспективами. А тогда, в Челтенхэме, мы говорили насчет тренера. Старый Ганнерс, у которого мы тренировали жеребца раньше, умер, а нам не нравился этот его наглый помощник, которому досталась конюшня, так что мы спрашивали у всех вокруг.

— Ясно. И вы нашли тренера?

— Нашли, но, конечно...

— Такая досада, — посочувствовал я. — С кем вы договорились?

Она назвала мне имя первоклассного специалиста.

— Несколько человек сказали, что с ним у нас не будет проблем.

— Верно. — Я мысленно вздохнул и спросил больше по обязанности: Чем вам больше всего понравился праздник?

— Приехала королева, — сразу отозвалась она. — На мне были толстые теплые ботинки, и я чуть не упала из-за них, когда кланялась. — Она рассмеялась. — А, вот еще что! Я думаю, вы знаете, что там, в Зале славы, есть ваши фотографии?

— Это большая честь, — сказал я. — Мне вручили золотой кубок с выгравированной надписью, который я как раз вижу с того места, где сижу.

— Ну вот, мы стояли перед этой выставкой о вашей жизни, читали надписи, и сам Эллис Квинт подошел к нам, положил руку мне на плечо и сказал, что наш Сид замечательный парень во всем.

Вот дерьмо, подумал я.

— Конечно же. Мы много лет знакомы с Эллисом. — На том конце провода она тепло улыбалась.

— Он ездил на наших лошадях в любительских скачках. Так что мы пригласили его к нам выпить после Золотого кубка. Такой был приятный день. Она вздохнула. — А потом эти ублюдки... вы поймаете их, правда, Сид?

— Если смогу, — сказал я.

Оставив множество незаполненных клеток в своей таблице, я поехал в Эпсом в сумрачном расположении духа, соответствующем погоде. Ворота были закрыты. Зонтики свернуты. Яркие цвета июня поблекли под дождем, и счастливой выглядела одна герань.

Я уныло прошел к линии старта, где уже толпились двухлетки, ожидая сигнала к скачке на короткую дистанцию, и стал задумчиво обозревать передние ноги лошадей. Тонкие мускулистые ноги несли тысячефунтовые тела со скоростью почти сорок миль в час. Я скакал по большей части на жеребцах постарше, взрослых лошадях для стипльчеза, почти в полтонны весом, несколько менее резвых, способных преодолеть четыре мили от старта до финиша, сделав по пути тридцать прыжков, но ноги у них были едва ли толще, чем запястье крупного мужчины.

С анатомической точки зрения передняя нога лошади состоит — начиная от плеча и вниз — из предплечья, колена, берцовой кости, щетки (она же лодыжка), бабки и копыта. На фотографии разъяренный ланкаширский фермер показывал, что ампутация была произведена точно в самой узкой части ноги, у основания лодыжки, где она переходит в бабку. В результате вся бабка вместе с копытом были отрезаны.

Лошади очень остро чувствуют опасность, и их легко испугать. Молодые лошади редко стоят спокойно. И каждый раз все дело ограничивалось одним ударом. Почему все эти бедолаги стояли спокойно, когда это было уже сделано? Ни один из них не заржал достаточно громко, чтобы услышал хозяин.

Я прошел к трибунам и посмотрел, как двухлетки несутся к вершине холма, потом летят вниз, как стая скворцов вокруг Тоттенхэм-Корнер, и разделяются на победителей и проигравших на прямой с ее обманчивой трудной кривизной, которая может отклонить лошадь к ограждению, если у нее неопытный наездник. Я смотрел и вздыхал. Прошло уже целых пять лет с тех пор, как я последний раз участвовал в скачках. Пройдет ли когда-нибудь это сожаление?

— Что такой печальный, Сид? — спросил пожилой тренер, беря меня под локоть. — Лучше пойдем выпьем!

Он увлек меня к ближайшему бару, и я пошел за ним без возражений, как всегда в подобных ситуациях. Он творил чудеса с лошадьми и здорово распоряжался своими деньгами.

— Я слыхал, ты чертовски дорого стоишь, — необидно начал он, вручая мне стакан. — Что возьмешь с меня за день работы?

Я сообщил ему.

— Многовато. Сделай бесплатно, по старой дружбе.

Я улыбнулся:

— Сколько лошадей ты тренируешь за бесплатно?

— Это совсем другое.

— А сколько раз ты просил меня скакать за бесплатно?

— Ну тогда ладно. Я заплачу эти проклятые деньги. На самом деле я думаю, что меня обманывают, и хочу, чтобы ты это выяснил.

Оказывается, он получил блистательную рекомендацию от прежнего нанимателя одного шофера (слуги) посыльного, который обратился к нему по объявлению. Тренер хотел знать, стоит ли ему приглашать этого человека для беседы.

— Он служил у женщины, — сказал он. — Я позвонил ей, когда получил от него письмо, чтобы проверить сведения. Она не могла бы дать более лестный отзыв об этом человеке, даже если бы постаралась, но... не знаю... Отзыв был слишком лестный, если ты понимаешь, о чем я говорю.

— Ты имеешь в виду, что она была бы рада избавиться от него?

— Ты не ходишь вокруг да около, Сид. Это именно то, что я имел в виду.

Он дал мне рекомендательное письмо с блестящей характеристикой.

— Без проблем, сказал я, читая его. — День работы плюс транспортные расходы. Я позвоню тебе, а потом вышлю письменный отчет.

— Ты по-прежнему выглядишь как жокей, — позавидовал он. — Смотришься просто чертовски дорого.

Я улыбнулся, положил письмо в карман, допил скотч и похвалил победителей, которых он тренировал, подбодрив его перед тем, как лишить наличных.

Я прослонялся на ипподроме остаток дня с удовольствием, но без пользы и благодаря этому спал без кошмаров. А наутро, когда наступил сухой и солнечный день дерби, обнаружил, что мой приятель из «Памп» сделал свое дело.

«Запирайте своих жеребцов, — писал он в статье. — Вы слыхали о фетишистах, которые любят копыта? Один такой существует».

В нескольких абзацах он описывал сходство в «деле о четырех ногах» и указывал, что в эту самую ночь после дерби лунного света будет достаточно и в три часа ночи фонарик не понадобится. Все двухлетние жеребцы должны, как Золушка, быть дома после полуночи и к тому же заперты в безопасных стойлах.

«И если вы увидите, как кто-то крадется через поля, вооруженный мачете, предупреждал он, — звоните бывшему жокею, а ныне сыщику Силу Холли, который предоставил нам эту информацию и с которым вы можете связаться через „горячую линию“ нашей газеты. Звоните в „Памп“! Спасите лошадей! Холли, на выручку!»

Я не мог себе представить, как он протащил эти последние фразы включая номер телефона — мимо всех редакторов, но мне не нужно было беспокоиться о распространении сообщения на ипподроме. Всю вторую половину дня со мной никто не говорил ни о чем другом.

Я сам позвонил в «Памп» и дозвонился до человека, который сказал мне, что Кевин Миллс уехал на железнодорожную катастрофу, к сожалению.

— Черт возьми, — сказал я. — Так как же вы переадресуете мне эти звонки насчет лошадей? Я этим не занимался. Как это будет делаться?

— Подождите минутку.

Я подождал. Ответил мне уже другой голос.

— Поскольку Кевина нет, мы переадресовали все звонки для Холли на этот номер. — И он назвал номер моего телефона на Пойнт-сквер.

— Где этот чертов Миллс? Я сверну ему шею.

— Уехал на крушение поезда. Перед отъездом оставил нам этот номер, чтобы связаться с вами. Он сказал, что вы можете захотеть узнать обо всех жеребцах.

Это была правда — но со звонками вышла полная друида, я смог бы устроить это лучше, если бы он меня предупредил.

За дерби я наблюдал невнимательно. Победил аутсайдер.

Эллис поддразнивал меня из-за этой статьи в «Памп».

— Звоните Холли по «горячей линии», — смеясь, сказал он и хлопнул меня по плечу, сметая вспышки сомнений, которые у меня были. — Это невероятное совпадение, Сид, но я действительно видел одного из этих жеребцов.

Живым, конечно же. Я был у одних приятелей в Йорке, а после того, как мы разъехались по домам, кто-то покалечил их жеребца. Они веселые люди и не заслужили этого.

— Никто не заслужил.

— Это верно.

— Самое загадочное — это мотив, — сказал я. — Я виделся со всеми владельцами. Ни один жеребец не был застрахован. Пони Рэчел Фернс тоже не был застрахован, конечно же.

Он с интересом спросил:

— Ты думаешь, это связано со страховкой?

— Это напрашивается само собой, верно? Теоретически возможно застраховать лошадь и забрать барыши так, чтобы хозяин ничего не узнал. Такое бывало. Но если все дело в этом, то, возможно, кто-нибудь в какой-нибудь страховой компании прочтет статью в «Памп» и увяжет концы. Об этом надо подумать. Я могу разослать копии совету директоров каждой подходящей страховой компании, спросить их и предупредить.

— Хорошая идея, — одобрил Эллис. — Неужели страхование и тому подобные вещи у тебя вместо скачек? Мне кажется, что для тебя это слишком серая жизнь после того, к чему мы привыкли.

— А телевидение заменило тебе скачки?

— И не надейся. — Он рассмеялся. — Опасность затягивает, не так ли? Единственная опасная работа на телевидении — это военные репортажи. И — ты заметил? — делают их одни и те же репортеры, говорят с серьезным, убежденным видом о той или другой заварушке на фоне свиста пуль и выщербленных развалин, чтобы проверить, насколько они храбрые.

— Ты завидуешь. — Я улыбнулся.

— Я страшно устаю иногда от этих ток-шоу со знаменитостями, даже если они нравятся. Ты не скучаешь по скорости?

— Каждый день.

— Ты чуть ли не единственный меня понимаешь. Никто другой не может понять, что слава не заменит риска.

— Зависит от того, чем рискуешь.

Например, руками, подумал я. Можно рисковать руками.

— Удачи, «горячая линия», — сказал Эллис. Удача была нужна владельцам двухлеток. Мой телефон непрерывно звонил весь вечер и всю ночь, когда я приехал домой после дерби, но все звонки были от людей, которые получали удовольствие от своих страхов. Луна освещала тихие поля, на которых не было ни одного чистокровного жеребца-двухлетки, ни пони, потерявших ногу.

Потом интерес схлынул и сошел на нет. Был двенадцатый день после дерби, последний вечер Королевских скачек в Эскоте, когда раздался сигнал тревоги.

Глава 4

В понедельник после дерби я занялся копанием в куче намеков и предположений и, даже не поговорив с самой леди-нанимательницей (что вряд ли было бы полезно), обнаружил достаточно, чтобы позвонить этому тренеру и дать ему совет.

— Она хочет избавиться от него, не рискуя навлечь на себя обвинения в нечестности, — сказал я. — Он украл из ее дома какую-то мелочь, которая прошла через несколько рук и вернулась в местный антикварный магазин. Она не может признаться, что это ее вещи. Владелец антикварного магазина скулит, что невиновен. Леди четко сказала, что не будет пытаться преследовать судебным порядком своего слугу, если он уйдет сам. Ее рекомендация входит в условия сделки. Слуга регулярно помещает местную букмекерскую контору и играет на скачках. Хотите нанять его?

— Черта с два.

— Я напишу рапорт и перешлю вам, — сказал я ему. — Занесите его в раздел «Работа с персоналом». Можете получить за это налоговую скидку.

Он сухо рассмеялся.

— Когда тебе понадобится рекомендация, я напишу ее под присягой.

— Ну, это еще неизвестно, — сказал я. — Но заранее спасибо.

Я звонил из гаража станции техобслуживания по пути домой. Был уже сумрачный вечер, но, когда я добрался до Пойнт-сквер, стало еще темнее. Меня ждали две переданные по факсу страницы, которые я прочитал, не присаживаясь, и все мысли о стакане скотча растворились в недоверии и предчувствии несчастья.

Факс был от Кевина Миллса. «Не знаю, зачем тебе нужны имена великих мира сего, — написал он, — но поскольку я обещал, вот тебе список гостей, которых „Топлайн фудс“ пригласила на ленч в Эйнтри накануне Большого национального».

Как я и ожидал, в списке значилось имя гневного ланкаширского фермера. Но меня морально убило имя в начале списка.

Там значилось: «Почетный гость — Эллис Квинт». Все сомнения, которые я гнал от себя, нахлынули с новой силой. Я не мог поверить, что это Эллис покалечил — и тем заведомо убил — пони и трех молодых скаковых лошадей.

Только не Эллис! Нет! Это невозможно.

Ведь должны были существовать десятки других людей, которые знали, где найти всех четырех животных — беззащитных, без охраны. Было глупо придавать значение невероятному совпадению. И все же я вытащил свою таблицу из ящика и очень маленькими буквами, как будто хотел умалить смысл этого факта, вписал в каждую клетку графы «Кто знал о доступности жертвы» немыслимые слова — «Эллис Квинт».

В графе «Мотивы» клетки оставались пустыми. Не было никакого видимого рационального мотива. Зачем выкалывать глаза пони? Зачем выслеживать незнакомого человека и писать письмо отравленными чернилами? Зачем мучить и убивать детей, записывая на пленку их крики?

Я написал «самоудовлетворение», но этот мотив казался незначительным.

Сумасшествие? Психоз? Непреодолимая тяга к бесцельному, безжалостному разрушению?

Это не походило на того Эллиса, которого я знал. На человека, с которым я состязался на скачках, с которым смеялся и с которым мы много лет были близкими друзьями. Нельзя знать другого человека так хорошо и все же не знать совсем. Или можно? Нет.

Неотступные мысли не давали мне уснуть всю ночь, и утром я отослал Линде Фернс ее чек обратно.

«Я не продвинулся в расследовании, — написал я. — Весьма сожалею».

Через два дня тот же самый чек вернулся ко мне. «Дорогой Сид, — писала в ответ Линда, — оставьте эти деньги. Я знаю, что однажды вы поймаете этих подонков. Я не знаю, что вы сказали Рэчел, но она повеселела, и после вашего визита на прошлой неделе ей перестали сниться страшные сны. За одно только это я должна заплатить вам вдвое больше. С любовью, Линда Фернс».

Я отложил чек в ящик, покончил с бумажной работой и пошел на свою обычную тренировку по дзюдо. Дзюдо, которым я занимался, — это тонкое искусство самозащиты, изменение равновесия за счет собственного движения нападающего, чтобы одолеть его. Дзюдо — это ритм, рычаг, скорость и иногда — воздействие на болевые точки, но, насколько я знал, всегда штука тихая.

Крики и удары карате, хлопанье по матам ради выражения агрессии мне никогда не нравились и были не нужны. Я не стремился к физическому превосходству и не затевал драк. С покалеченной рукой, жокейским весом и ростом в пять футов семь дюймов мне нужно было только выживание.

Я проделывал привычные упражнения, думая о другом. В лучшем случае мое знание дзюдо было моральной опорой. От многих опасностей нельзя спастись умением бросить нападающего через плечо. Меня не оставляли мысли об Эллисе. Я ошибся. Конечно же, я ошибся. Все знали его в лицо. Он не мог рисковать, что увидят, как он крадется ночью к пастбищу, вооруженный чем-то вроде мачете.

Но он устал от известности. Слава не заменит опасности, сказал он.

Ему было мало того, что он имел. И все-таки... он не мог.

Спустя неделю после дерби я поехал на четыре дня в Эскот, покрутился там, повосхищался лошадьми и экстравагантными женскими шляпками. Я должен был получить от этого наслаждение как обычно. Но вместо этого я чувствовал себя так, как будто передо мной разворачивался бессмысленный фарс, танцы над бездной.

Эллис бывал там каждый день и, конечно же, разыскал меня.

— Как дела, «горячая линия»?

— "Горячая линия" молчит.

— Так, значит, ты здесь для того, чтобы напугать своего торговца лошадиными ногами? — с дружеской иронией спросил он.

— Надеюсь на это.

— А что, если он просто не сможет удержаться? — спросил Эллис.

Я повернулся и посмотрел ему в глаза.

— Я поймаю его.

Он улыбнулся и отвел взгляд.

— Все знают, что ты ловко справляешься с такими делами, но готов поспорить...

— Не спорь, — прервал его я. — Не спорь, это не к добру.

Кто-то подхватил его под руку, требуя обратить внимание. Он хлопнул меня по плечу и сказал с обычной приветливостью:

— До встречи, Сид.

Его увлекли в сторону, а я не мог поверить, я не мог поверить, что он сказал мне зачем, даже если не сказал как.

«Что, если он не сможет удержаться ?» Можно ли совершать бессмысленные жестокости помимо собственной воли? Нет...

Да, можно, и да, так часто бывает. Но только не Эллис. Нет, не Эллис.

Алиби, подумал я, отыскивая рациональный выход. Я выясню, где был Эллис в те ночи, когда происходили нападения на лошадей. Я смогу подтвердить к своему удовольствию, что это не он, что у меня нет подозреваемых вообще, и я никогда не отыщу этих подонков. И со спокойной душой запишу себе поражение.

В пять тридцать на следующее утро после Золотого кубка в Эскоте я проснулся от телефонного звонка и услышал в трубке взволнованный высокий женский голос, который сказал:

— Я хочу поговорить с Сидом Холли.

— Вы с ним говорите, — сказал я, заставляя себя сесть и щурясь на часы.

— Что?

— Вы говорите с Сидом Холли. — Я сдержал зевоту. Черт побери, полшестого!

— Но я звонила в «Памп» и просила «горячую линию»!

Я терпеливо объяснил:

— Они переадресовывают звонки прямо мне. Так что вы разговариваете с Сидом Холли. Чем могу вам помочь?

— Боже, — растерянно выдавила она. — У нас жеребец с отрезанной ногой.

У меня перехватило дыхание.

— Где вы?

— Дома. Ох... то есть в Беркшире.

— А точнее?

— Комб-Бассет, к югу от Хангерфорда.

— И... э-э... Что у вас делается?

— Всеобщий плач и стенания.

— А ветеринар?

— Я только что ему позвонила. Он едет.

— А полиция?

— Они кого-то послали. Но мы решили, что лучше позвонить вам.

— Да, — ответил я. — Я сейчас же приеду, если вы не против.

— Для этого я вас и побеспокоила.

— Тогда как вас зовут? Ваш адрес?

— Бетти Брэккен, Мейнор-хаус, Комб-Бассет, — она спотыкалась на каждом слове, как будто не могла упомнить.

— Пожалуйста, — попросил я, — попросите ветеринара не отвозить ни жеребца, ни ногу на живодерню, пока я не приеду.

— Я постараюсь, — отрывисто сказала она. — Бога ради, скажите мне почему? Почему наш жеребец?

— Я приеду через час.

Что, если он не сможет удержаться... Пусть это будет не Эллис, подумал я. Пусть это окажется делом рук какого-нибудь несчастного психа, движимого собственным больным подсознанием. Эллис был бы способен контролировать такие порочные побуждения, даже если бы они у него были. Пусть это будет не Эллис.

Кто бы это ни был, его надо остановить, и я остановлю его, если смогу.

Я побрился в машине, держа бритву на батарейках в руке, действующей от батареек, и преодолел восемьдесят миль по относительно пустынному шоссе М4 с такой скоростью, что стрелка спидометра дрожала там, куда я редко ее загонял. Антирадар молчал. Ну и хорошо.

Было прекрасное июньское утро, ясное и свежее. Я въехал в ворота Мейнор-хауса, поставил машину и ровно в шесть тридцать вошел в дом, за открытой дверью которого были суета, громкие голоса и всеобщий зубовный скрежет.

Женщина, которая звонила, бросилась ко мне, едва увидела. Она была вне себя от волнения.

— Сил Холли? Благодарение Богу. Хоть один разумный человек в этой компании.

Компания состояла из двух полицейских в форме и толпы людей, которые впоследствии оказались родственниками, соседями и просто любопытными, а также полудюжины собак.

— Где жеребец? — спросил я. — И где его нога?

— В поле. Там ветеринар. Я сказала ему, чего вы хотите, но это упрямый шотландец. Бог знает, будет ли он ждать, сварливый старый черт. Он...

— Покажите мне, где это. — Я резко прервал ее излияния.

Она заморгала.

— Что? Ах да. Идите сюда.

Она быстро провела меня через дом какими-то дальними коридорами, напомнившими мне Эйнсфорд, да и любой старый дом, который был построен в расчете на слуг. Мы прошли через комнату с оружием, комнату с цветами, с пылью и наконец вышли через заднюю дверь во двор, заставленный мусорными ящиками.

Оттуда через зеленые деревянные ворота она повела меня садом вниз по дорожке к стальным решетчатым воротам.

Я начал уже думать, что мы заблудились, когда неожиданно впереди оказалась дорожка, заставленная машинами, и примерно десяток человек возле загона. Моя провожатая была высокой худой женщиной лет примерно пятидесяти, она была одета в старые плисовые брюки и оливковый шерстяной свитер. Ее неприбранные седеющие волосы свисали на высокий лоб. Она не заботилась о том, как выглядит, и у меня сложилось впечатление, что она относится к тем женщинам, для которых внешний вид вообще мало значит.

Она замедлила шаг. Люди, опиравшиеся на ограду вагона, выпрямились.

— Доброе утро, миссис Брэккен.

Она машинально кивнула и провела меня в ворота, которые один из них распахнул перед нами. За воротами, примерно в тридцати шагах, стояли еще трое мужчин, мужеподобная женщина и трехногий жеребец. Все, за исключением жеребца, жестами и позами выражали нетерпение.

Один из мужчин, высокий, седой, в очках в черной вправе, сделал пару шагов нам навстречу.

— Миссис Брэккен, я сделал то, что вы хотели, но уже поздно помогать вашему бедному малышу. А вы, должно быть, Сид Холли, — сказал он, глядя сверху вниз, как с горы. — Вы здесь мало что можете сделать.

Он коротко пожал мне руку, как будто не одобрял этого обычая.

Он говорил с сильным шотландским акцентом, а манеры у него были как у человека, привыкшего командовать. Другой человек, стоявший позади него, совершенно незаметный, оставался молчаливым наблюдателем. Я подошел к жеребцу. Он посмотрел на меня спокойными ясными глазами, без тени испуга. Я провел рукой по его носу, тихо уговаривая его. Он мотнул головой вниз и снова вверх, как будто поздоровался. Я позволил ему обнюхать мою руку. Потом погладил его по шее. Шкура была сухой — ни боли, ни страха, ни смятения.

— Он под наркозом? — спросил я.

— Мне нужно взять кровь на анализ, — сказал шотландец.

— Который вы, конечно, сделаете?

— Конечно.

По лицам другого мужчины и женщины можно было сказать, что они и не заходили в мыслях так далеко.

Я обошел жеребца и присел, чтобы поближе посмотреть на его бабку. Я провел рукой по его ноге сверху вниз, ощущая расслабленные мышцы там, где должны быть тугие сухожилия и связки. Очень трогательно, но обрубок был аккуратный и не кровоточил. Я согнул жеребцу колено и осмотрел место разреза.

Он был сделан чисто, не было видно осколков костей, как будто это сделал шеф-повар, привыкший пользоваться специальным ножом. Жеребец дернул коленом, освобождаясь от моей хватки. Я встал.

— Ну? — с вызовом спросил шотландец.

— Где его нога?

— Вон там, за поилкой. — Он сделал паузу и, когда я уже поворачивался, вдруг добавил:

— Ее нашли не там. Это я ее туда положил. А нашли ее первыми бродяги.

— Бродяги?

— Да.

Миссис Брэккен, присоединившаяся к нам, пояснила:

— Каждый год в июне в одну из суббот все местные туристские клубы выходят гулять по дорогам в этой части графства, чтобы по закону сохранить сюда открытый доступ.

— Если бы они оставались на дорожках и тропках, — проворчал шотландец, — так и были бы в своем праве.

Миссис Брэккен согласилась.

— Они приводят с собой своих детей и собак, устраивают пикники и вообще ведут себя так, как будто это место им принадлежит.

— Но... когда они нашли ногу вашего жеребца?

— Они снялись вскоре после восхода, — угрюмо сказала миссис Брэккен. — В середине июня это примерно я полпятого утра. Они собрались до пяти, когда еще было холодно, и сначала пошли через мои владения, а в дверь они забарабанили в пять пятнадцать. Трое детей были в истерике, а мужчина с бородой и длинными волосами кричал, что обвиняет элиту. При чем здесь элита? Один из этих туристов позвонил газетчикам и каким-то ненормальным защитникам прав животных, и приехала полная машина этих активистов с плакатом «Запретить скачки». — Она закатила глаза. — Я в отчаянии. Потерять чудесного жеребца само по себе тяжело. Но они превратили это в цирк.

Я пошел к поилке посмотреть на ногу, которая лежала позади нее. Вокруг были рассыпаны кусочки конского корма. Я нагнулся и без особенных эмоций поднял ногу.

Я не видел других отсеченных ног. По правде сказать, я думал, что реакция людей была преувеличена. Но сам этот обрубок, с выступающей оконечностью кости, хрящами и отверстиями кровеносных сосудов, это уничтоженное чудо анатомического изящества, помог мне понять ярость и горе всех владельцев. Копыто было подковано — небольшой легкой подковкой для молодых лошадей, которая защищает их передние ноги на пастбище. Десять маленьких гвоздиков удерживали ее на копыте. Эта подкова как бы говорила: цивилизация заботится о копытах жеребят, варварство губит их.

Я всегда любил лошадей. Объяснить близость, которая возникает между лошадьми и теми, что заботится о них или ездит верхом, тяжело. Лошади живут какой-то параллельной жизнью, говорят на параллельном языке, у них свои инстинкты, они лишены людских понятий Доброты или вины и позволяют прикоснуться к необузданному, таинственному состоянию духа. Великий бог Пан живет в скаковых лошадях. Опасно рубить ему ногу. На более прозаическом уровне существования я положил ногу обратно на землю, отцепил от пояса сотовый телефон и, заглянув в его электронную записную книжку, позвонил своему другу-ветеринару, который работал хирургом в больнице для лошадей в Ламборне.

— Билл? Это Сид Холли.

— Давай спи, — отозвался он.

— Проснись. Сейчас шесть пятьдесят, а я нахожусь в Беркшире, и у нас тут двухлеток с отрубленной ногой.

— Господи. — Он сразу проснулся.

— Я хочу, чтобы ты взглянул на него. Что бы ты посоветовал?

— Как давно это случилось? Есть ли возможность пришить ногу?

— Это произошло не меньше трех часов назад. Может, больше. Никаких признаков ахиллесова сухожилия. Оно сократилось и ушло внутрь. Сама ампутация прошла через сустав.

— Одним ударом, как и остальные?

Я запнулся.

— Я не видел другие.

— Тебя что-то смущает?

— Я хочу, чтобы ты посмотрел, — сказал я. Я и раньше сотрудничал с Биллом Раскинем, и нас связывала дружба, которая оставалась неизменной, даже если мы подолгу не встречались.

— Вообще в каком состоянии жеребец?

— Спокойный. Не заметно, чтобы ему было больно.

— Владелец богат?

— Похоже на то.

— Спроси, доставит ли он жеребца — вместе с ногой, разумеется, сюда?

— Она, — поправил я. — Я спрошу.

Миссис Брэккен завороженно смотрела на меня, когда я излагал ей это предложение, и слабо выговорила: «Да!»

— Найдите стерильную хирургическую повязку и наложите на ногу, проинструктировал Билл. — Отрубленную ногу тоже заверните в стерильную повязку, оберните в полиэтилен и положите в ведро со льдом. Она чистая?

— Ее нашли какие-то прохожие утром.

Он застонал.

— Я высылаю машину. Куда?

Я объяснил, где нахожусь, и добавил:

— Тут у нас ветеринар-шотландец, который торопится поскорее забить жеребца. Уговори его.

— Давай ему телефон.

Я вернулся к тому месту, где был жеребец, объяснил, с кем предстоит говорить ветеринару, и передал ему телефон. Шотландец нахмурился. Миссис Брэккен снова и снова повторяла: «Все, что угодно!» Билл уговаривал.

— Очень хорошо, — наконец холодно сказал шотландец. — Но поймите, миссис Брэккен, что ваш жеребец не сможет скакать, даже если операция пройдет успешно, что очень и очень сомнительно.

— Я не хочу потерять его, — просто ответила она. — Он стоит того, чтобы попытаться.

Шотландец, надо отдать ему должное, немедленно наложил стерильную повязку на рану и завернул обрубок. Толпа, облепившая загон, с интересом наблюдала. Мужеподобная дама, которая держала жеребца, успокаивала его, негромко напевая. По ее обветренным щекам скатилось несколько слезинок. Наконец мы с миссис Брэккен вернулись в дом, где было по-прежнему шумно. Любопытствующие шатались, кажется, по всему первому этажу и оценивали возможность проникнуть наверх. Миссис Брэккен в отчаянии схватилась за голову и сказала:

— Пожалуйста, уйдите все.

Но ее не было слышно. Я попросил одного из полицейских:

— Не могли бы вы крикнуть им погромче?

Наконец большая часть толпы удалилась, и в комнате осталось пять или шесть человек, три собаки и куча пластиковых стаканчиков, испятнавших влажными плешами старинные полированные столы. Миссис Брэккен, как лунатик, ходила и собирала эти стаканы с одного места, чтобы тут же переложить их на другое. Я люблю аккуратность и не смог удержаться — взял корзину для бумаг и пошел за ней следом, забирая стаканы и складывая их в корзину. Она рассеянно посмотрела на меня.

— Я заплатила за этого жеребца четверть миллиона.

— Он застрахован?

— Нет. У меня и драгоценности не застрахованы.

— И здоровье?

— Конечно, нет.

Она окинула комнату невидящим взглядом. Пять человек сидели в креслах, не помогая и не оказывая поддержки.

— Не сделает ли кто чаю? — спросила она. Никто не шевельнулся.

— Эстер не начинает работу раньше восьми, — объяснила мне миссис Брэккен.

— М-м... А... кто есть кто? — спросил я.

— Господи, ну конечно. Как невежливо с моей стороны. Это мой муж. Ее взгляд с любовью остановился на лысом старике, который выглядел так, как будто ничего не понимал. — Он глухой.

— Вижу.

— А это моя тетя, которая большую часть времени живет здесь.

Тетя была старой и эгоистичной, помощи от нее ждать не приходилось.

— Наши жильцы. — Миссис Брэккен указала на флегматичную пару. Они снимают часть дома. И мой племянник.

Даже хорошие манеры не помогли ей скрыть раздражение, отразившееся на лице и проскользнувшее в голосе при последних словах. Племянник был подростком с вялым ртом и плохой осанкой.

Никто из этой беспомощной компании не был похож на соучастника в нападении на безобидное животное, даже этот недовольный мальчишка, который пялился на меня так, как будто требовал, чтобы его заметили. Здесь было нечто большее, чем простое любопытство, но взгляд не выражал, насколько я мог заметить, ни агрессии, ни страха.

— Если вы покажете мне, где кухня, — сказал я миссис Брэккен, — я приготовлю вам чай.

— Но у вас же только одна рука.

— Я не могу подняться на Эверест, но вполне могу приготовить чай, уверил я ее.

Проблеск юмора начал вытеснять утренний ужас из ее глаз.

— Я пойду с вами, — сказала она.

Кухня, как и весь дом, была построена в расчете на множество народу.

Без труда мы заварили чай в чайнике и сели за выскобленным старым деревянным столом в центре пить его из больших кружек.

— Вы совсем не такой, как я себе представляла, — сказала она. — Вы уютный человек.

Она мне нравилась — ничего не поделаешь.

— Вы совсем не такой, как мне о вас говорил брат, — продолжала она.

— Боюсь, я не сказала вам, что это он остался на поле вместе с ветеринаром. Это он сказал, что я должна позвонить вам. Он не говорил, что с вами так уютно, он сказал, что вы жесткий человек. Я должна была представить вас ему, но вы же видите, что творится... Так или иначе, я целиком полагаюсь на него. Он живет в соседней деревне. Брат приехал сразу, как только я ему позвонила.

— Это он — отец вашего племянника? — спросил я нейтральным тоном.

— Господи, нет. Мой племянник, Джонатан... — Она запнулась, качая головой.

— Вы не захотите говорить о Джонатане.

— Попробую.

— Он — сын нашей сестры. Ему пятнадцать лет. У него неприятности, его исключили из школы... отдали на поруки... Его отчим терпеть его не может. Моя сестра не знает, что делать, так что я сказала, что он может немного побыть здесь. Но это не помогает. Я никак до него не достучусь. Но вы же не думаете, что он что-то сделал жеребцу? — с ужасом спросила она.

— Нет, ни в коем случае. Что у него за неприятности? Наркотики?

Она вздохнула и отрицательно покачала головой.

— Он вместе с двумя другими мальчишками украл машину и разбил ее.

Джонатан сидел на заднем сиденье. Парнишке, который был за рулем, было тоже пятнадцать. Он сломал шею, и его парализовало. Они называют это «покататься». Покататься! Самое настоящее воровство. И Джонатан нисколько не раскаялся. Он бывает настоящим поросенком. Но с жеребцом... это ведь не он?

— Нет. Точно не он. — Я глотнул горячего чая и спросил:

— В окрестностях было известно, что вы держите своего замечательного жеребца на этом поле?

Она кивнула.

— Ева, которая смотрит за ним, ни о чем другом не говорит. Вся деревня знает. Вот почему сюда сбежалось столько народу. Половина деревни, да еще эти туристы. Да еще в такую рань.

— А ваши друзья? — предположил я.

Она мрачно кивнула.

— Все знали. Я купила его на торгах в октябре. Его родословная это мечта. Он поздний жеребенок — родился в конце апреля, а на следующей неделе должен был начать тренироваться. Ох, Господи!

— Мне очень жаль, — сказал я. Я заставил себя задать неизбежный вопрос:

— Кто из ваших друзей приезжал сюда, чтобы полюбоваться жеребцом?

Она не была тупицей.

— Ни один из приезжавших сюда не мог этого сделать! Как? Лорд и леди Декстер? Конечно, нет! Гордон и Джинни Квинт, и милый Эллис? Не будьте глупцом. Хотя я полагаю, — в ее голосе послышалось сомнение, — что они могли сказать о нем другим. Это не было тайной. После тех торгов любой мог узнать, что жеребец здесь.

— Конечно, — сказал я.

Эллис.

Мы допили чай и вернулись в гостиную. Племянник Джонатан неотрывно смотрел на меня, и, улучив момент, я, чтобы проверить свое впечатление, кивнул головой по направлению к двери и пошел на выход. И тут же он встал и пошел следом.

Я пересек холл и через остававшиеся открытыми двери вышел на стоянку.

— Сид Холли, — позвал он.

Я обернулся. Он стоял шагах в четырех, все еще не доверяя мне полностью. Его произношение и общий вид говорили о дорогих школах, деньгах и привилегиях. Рот и поведение говорили о неряшливости.

— Что такое важное ты знаешь? — спросил я.

— Эй! Послушайте! О чем вы говорите?

— Ты хотел мне что-то сказать, ведь так? — без нажима сказал я.

— Не знаю. Почему вы так подумали?

Я слишком часто видел это выражение, чтобы ошибаться. Он знал что-то, что должен был рассказать, и только его бунтарство заставляло его молчать так долго.

Я не стал взывать к лучшей стороне его натуры, поскольку не был уверен в ее существовании.

— Ты проснулся раньше, чем в четыре часа? — предположил я. Он бросил на меня свирепый взгляд, но промолчал.

— Ты что, терпеть не можешь помогать кому бы то ни было? Никто не уличит тебя в хорошем поведении. Скажи мне, что ты знаешь. Я дам о тебе такой плохой отзыв, какой захочешь. Твоя репутация останется при тебе.

— Идите к черту.

Я ждал.

— Она меня убьет, — сказал он. — Хуже — она выгонит меня из дома.

— Миссис Брэккен?

Он кивнул.

— Моя тетя Бетти.

— Что ты сделал?

Он произнес несколько англосаксонских слов, чтобы произвести на меня впечатление своей взрослостью. Очень патетично. К сожалению.

— У нее такие дурацкие правила, — сказал он. — Быть дома к половине двенадцатого вечера.

— А сегодня ночью ты не был? — предположил я.

— Меня отпустили на поруки, — сказал он. — Она вам сказала?

— Да.

Он сделал еще два шага по направлению ко мне, подойдя на нормальное для разговора расстояние.

— Если она узнает, что я уходил, я опять могу попасть в колонию.

— Если она тебя посадит, ты хочешь сказать?

Он кивнул.

— Но... черт... отрубить лошади ногу...

Вполне возможно, где-то и была у его натуры лучшая сторона. Угонять машины было о'кей, калечить лошадей — нет. Он не мог выкалывать глаза пони — не тот это был тип.

— Если я улажу это с твоей тетей, ты мне скажешь? — спросил я.

— Пусть она пообещает не говорить Арчи. Он хуже.

— Э... А кто такой Арчи?

— Мой дядя. Брат тети Бетти. Он из истеблишмента.

Я не давал никаких обещаний.

— Просто говори.

— Через три недели мне будет шестнадцать. — Он внимательно посмотрел на меня, ожидая реакции, но его слова меня всего лишь озадачили. Я подумал, что возраст, после которого преступление перестает считаться «детским», на два года больше. Его не могут послать в тюрьму для взрослых. Джонатан увидел, что я ничего не понимаю.

— Нельзя привлечь за секс с парнем, которому нет шестнадцати, — нетерпеливо сказал он. — Только с девчонкой.

— Ты уверен?

— Она так сказала.

— Тетя Бетти? — растерялся я.

— Да нет, тупица. Женщина в деревне.

— А!

— Ее старик — водитель-дальнобойщик. Он меня убьет. Тут и колония сойдет за яблочный пирог.

— Вряд ли.

— Она этого хотела, ясно? А я никогда этого раньше не делал. Я купил ей джину в пабе.

Что было определенно незаконно для пятнадцатилетнего.

— Так... этой ночью ты возвращался из деревни... Когда? Точное время.

— Было темно. Перед самым рассветом. Раньше луна светила ярче, но я припозднился. Я бежал. Она — тетя Бетти — встает с петухами. Выпускает собак в шесть часов.

Я подумал и спросил:

— Ты видел каких-нибудь бродяг или туристов?

— Нет. Для них было слишком рано.

Я задержал дыхание. Я должен был задать следующий вопрос и боялся ответа.

— Итак, кого ты видел?

— Не кого, а что. — Он умолк и пересмотрел свою позицию. — Я не ходил в деревню. Я откажусь от этого.

Я кивнул.

— Тебе не спалось. Ты вышел прогуляться.

— Ага, именно так, — с облегчением сказал он. — И что ты увидел?

— "Лендровер".

Не кого, а что. Отчасти с облегчением, отчасти с недоумением я сказал:

— Не слишком исключительное событие в деревне.

— Нет, но это не был «Лендровер» тети Бетти. Он был поновее и цвета не зеленого, а голубого. Он стоял на дорожке неподалеку от ворот загона. В нем никого не было. Я не стал об этом задумываться. От этой дорожки можно пройти к дому. Я всегда хожу этим путем. Подальше от окон тети Бетти.

— Ты шел через двор, где стоят мусорные баки?

Он сильно удивился. Я не стал объяснять, что его тетя водила меня этим путем. Вместо этого я сказал:

— Этот «Лендровер» мог быть машиной туристов?

— Не знаю, почему я напрягаюсь и рассказываю вам об этом.

— Что еще ты заметил в этом «Лендровере», кроме его цвета?

— Ничего. Я же сказал вам, меня больше интересовало, как вернуться в дом, чтобы никто не заметил.

Я подумал немного и спросил:

— Как близко ты к нему подходил?

— Я коснулся его. Я не видел машину, пока не оказался совсем рядом.

Я же вам говорил — я бежал по дорожке. Я больше смотрел под ноги, и было еще почти темно.

— Она стояла к тебе передом или ты подбежал к ней сзади?

— Спереди. Лунного света еще хватало, и он отражался в ветровом стекле. Это я и увидел сначала — отражение.

— К какому месту ты прикоснулся?

— К капоту, — сказал он и добавил, удивляясь собственной памяти: Он был еще горячий.

— Ты видел номер?

— Не было возможности. Я не заглядывал.

— Что еще ты увидел?

— Ничего.

— А откуда ты узнал, что в машине никого не было? Там могла лежать парочка.

— Да нет, не лежала. Я заглянул через окно.

— Окно было открыто или закрыто?

— Открыто. — Он опять удивился сам себе. — Я заглянул быстро, на ходу. Там никого не было, только какие-то инструменты за передними сиденьями.

— Какие инструменты?

— Откуда я знаю? Там только ручки торчали. Что-то вроде газонокосилки. Я не смотрел. Я торопился. Не хотел, чтобы меня заметили.

— Ясно, — согласился я. — А как насчет ключа зажигания?

— Что? — Я задел его за живое. — Я не угонял эту машину.

— Почему же нет?

— Я же не угоняю каждую машину, которая попадается мне на глаза. И никогда не делаю этого в одиночку.

— Когда один, нет удовольствия?

— Маловато.

— Так был ли там ключ зажигания?

— Полагаю, да. Был.

— Это был просто ключ или связка?

— Не знаю.

— А кольцо было?

— Не помню!

— Тогда подумай.

— Слушайте, — недовольно сказал он, — я заметил ключ зажигания.

— Так.

— Ну, там была связка ключей. Вместо брелка была серебряная подковка с цепочкой. Маленькая подковка. Обыкновенное кольцо для ключей.

Мы взглянули друг на друга.

— Я ничего не думал об этом, — сказал он.

— Нет, — согласился я. — Ты не мог. Ну ладно, вернемся немного назад. Когда ты положил руку на капот, ты посмотрел в ветровое стекло?

— Пришлось.

— Что на нем было?

— Ничего. А что вы имеете в виду?

— Значок такси там был?

— Его же можно убрать, верно? — сказал он. — Ладно, а что-нибудь другое? Например, наклейка «Спасите тигров»?

— Нет, не было.

— Закрой глаза и подумай, — посоветовал я. — Ты бежишь. Ты не хочешь, чтобы тебя заметили. Ты чуть не врезаешься в «Лендровер». Твое лицо оказывается близко от ветрового стекла...

— Там был красный дракон, — прервал он меня. — Красный круг с драконом в нем. Не очень большой. Переводная картинка, которую наклеивают на стекло.

— Великолепно, — сказал я. — Что еще? В первый раз он сосредоточенно задумался, но ничего больше не вспомнил.

— Я ничего не скажу полиции, не испорчу тебе испытательный срок и не выдам тебя тете, но я бы хотел записать все, что ты рассказал мне. А если ты согласишься, чтобы я использовал это по назначению, ты это подпишешь?

— Ну, я не знаю. Я не знаю, почему я это все рассказал вам.

— Это может быть важно. А может ничего не значить. Но я хочу найти этого мерзавца...

«Господи, — подумал я, — я должен его найти».

— Я подпишу, — сказал Джонатан. Вероятно, он не был безнадежен.

Он повернулся на пятках и быстро скрылся в доме, не желая, чтобы его увидели в такой малопочтенной компании. Я пошел в дом куда медленнее. Джонатана не было в гостиной, где продолжали сидеть невозмутимые жильцы, старая тетушка жаловалась на ранний подъем, глухой муж через равные интервалы говорил: «Э?», а Бетти Брэккен молчала, глядя в пространство. Совершенно нормальными казались только три собаки, которые теперь лежали, положив головы на лапы.

— Нет ли у вас случайно пишущей машинки? — спросил я у миссис Брэккен.

— В конторе есть, — безразлично ответила она.

— А...

— Я покажу вам.

Она встала и провела меня в маленькую аккуратную комнатку с остатками техники, которая не производила впечатление работающей.

— Я не знаю, как здесь и что, — просто сказала Бетти Брэккен. — У нас есть приходящий секретарь, работает один день в неделю. Разбирайтесь сами.

Я поблагодарил ее, и она ушла. Под запыленным футляром обнаружилась действующая электрическая пишущая машинка. Я напечатал:

"Обнаружив, что мне трудно заснуть, я пошел прогуляться вокруг Мейнора-хауса примерно в половине четвертого утра (здесь я поставил дату). На дорожке возле ворот загона я прошел мимо «Лендровера», который был там припаркован. Машина была голубого цвета. На номер я не посмотрел. Когда я, проходя мимо, задел капот, мотор был еще горячим. В зажигании торчал ключ.

Это был один из связки ключей, висевших на кольце, с которого свисала на цепочке серебряная подковка. В машине никого не было. За передними сиденьями лежали какие-то инструменты, но я не присматривался. На ветровом стекле я заметил небольшую наклейку — красный дракон в красном круге. Я прошел мимо машины и вернулся домой".

Я сделал три копии, пошел искать Джонатана и нашел его на кухне, где он соорудил себе завтрак на скорую руку. Он забыл о своей каше, держа ложку в воздухе, пока читал написанное мной. Молча я достал шариковую ручку и вручил ему. Он помедлил, пожал плечами и подписал первый экземпляр с завитушками и росчерком.

— Зачем три экземпляра? — подозрительно спросил он, отталкивая копии.

— Один для тебя, — спокойно сказал я. — Один для моих архивов.

Один — для расследования, которое может привести нас к мерзавцу.

— А-а. Ну тогда все в порядке.

Он подписал все листы, и я отдал ему один на хранение. Джонатан остался вполне доволен своей гражданской позицией. Когда я уходил, он перечитывал свои отредактированные показания над тарелкой с овсянкой.

Вернувшись в гостиную, я спросил, где миссис Брэккен. Тетушка, жильцы и глухой муж не ответили.

Снова преодолев лабиринт и двор с мусорными баками, я дошел до поля, где увидел, что сама миссис Брэккен, зеваки у забора, ветеринар-шотландец и брат миссис Брэккен наблюдают, как ветеринарная машина въезжает на поле и останавливается рядом с жеребцом.

Ветеринарная машина для лошадей состояла из узкого трейлера на низкой подвеске, который был прицеплен к «Рейнджроверу». В ней приехали водитель и грум, привыкший обращаться с больными и ранеными лошадьми, и под успокаивающее мурлыканье заботливой Евы бедный жеребчик мучительно проковылял в ожидавшее его стойло.

— Мой хороший, родной, — шептала миссис Брэккен за моей спиной. Мой хороший, малыш... Как они могли?

Я тряхнул головой. Рэчел Фернс и четыре призовых жеребца... Как вообще кто-то смог такое сделать?

Жеребца погрузили в трейлер, ведро, в котором лежала нога, забрали, и неспешный двадцатимильный путь в Ламборн начался.

Шотландец с сочувствием похлопал Бетти Брэккен по плечу, пожелал ей, чтобы с жеребцом все было как можно лучше, вывел свою машину из ряда стоявших вдоль дорожки и уехал.

Я взялся за сотовый телефон и позвонил в «Памп», а оттуда звонок переадресовали разъяренному газетчику прямо в его дом в Суррее.

— Куда ты делся, черт дери? — взревел Кевин Миллс. — Говорят, что все звонки по «горячей линии» утыкаются в твой автоответчик, который сообщает, что ты перезвонишь. Позвонили человек пятьдесят.

— Туристы, — сказал я.

— Что?

Я объяснил.

— Предполагалось, что это будет мой день, — прорычал он. — Ты можешь встретиться со мной в пабе? Когда? В пять часов устроит?

— Лучше в семь, — предложил я.

— Я полагаю, ты осознаешь, что это уже не эксклюзив для «Памп»? Но прибереги свои рассказы для меня, ладно? Дашь мне внутреннюю сторону?

— Она твоя.

Я убрал телефон и предупредил Бетти Брэккен, что ожидается нашествие прессы.

— О нет!

— Ваш жеребец — это последняя капля.

— Арчи! — Она обратилась к брату за поддержкой, и, как в тысячный раз в жизни, он принял правильное решение.

— Дорогая Бетти, — сказал он, — если ты не можешь встречаться с прессой, пусть тебя просто не будет здесь.

— Но... — заколебалась она.

— Я не могу тратить время, — сказал я. Ее брат смерил меня оценивающим взглядом. Сам он был среднего роста, худощавый, бесцветный — человек из толпы. Примечательными были только глаза — карие, яркие и понимающие. У меня возникло неприятное чувство, что он знает обо мне намного больше, чем я о нем.

— Мы еще незнакомы, — вежливо сказал он. — Я брат Бетти. Арчи Кирк.

— Очень приятно, — ответил я и пожал ему руку.

Глава 5

Мы все вместе вернулись в дом, опять обогнув мусорные баки. Машина Арчи Кирка была припаркована перед парадным входом, неподалеку от моей.

Поскольку хозяйка отказывалась уезжать без своего мужа, непонятливого старика, все так же повторявшего свое «Э!», его заботливо вынесли из зала через переднюю дверь и усадили в древний «Даймлер», самый консервативный и респектабельный, какой я только видел.

Мой собственный «Мерседес» цвета кофе с молоком стоял перед домом и что, подумал я, можно сказать о нем? Достаточно дорогой, довольно скромный. Я предпочитаю надежность блеску. И скорость, конечно.

Бетти усадила своего благоверного на заднее сиденье «Даймлера» и уселась рядом с ним, нежно погладив по руке. Прикосновения, подумал я, заменяют речь в их общении. Арчи Кирк занял свое место за рулем, как настоящий главнокомандующий, и поехал со двора, бросив мне на прощание короткое:

— Дайте мне знать.

Я автоматически кивнул. Дать ему знать — что? Все, что я узнаю, предположил я.

Я вернулся в гостиную. Бесстрастные жильцы решили наконец уйти в свое крыло дома. Псы задремали. Тетушка сердито требовала присутствия Эстер. Эстер, чей рабочий день начинался в восемь и ни секундой раньше, невзирая на грабителей, полицию и все остальное, непоколебимо стояла в дверях — маленькая кудрявая работница, знающая свои «права».

Я оставил двух сварливых женщин выяснять отношения и отправился на поиски Джонатана. Что за дом! Прессу здесь встретили приветливо. Я искал, но не мог найти парня, и мне оставалось только надеяться, что отменная невоспитанность удержит его на приличном расстоянии от репортеров с микрофонами. В «Лендровере», который он видел ночью, привезли мачете для жеребца, и я хотел найти его до того, как водитель поймет, что возникла необходимость быстро все скрыть.

Прежде всего меня занимал сам жеребец. Я завел машину и направился на север, в Ламборн, размышляя, что делать с полицией. У меня был опыт столкновений, иногда оканчивавшихся плачевно, иногда — благополучно. Вообще полицейские не любят частных сыщиков вроде меня и могут совершенно явно начать препятствовать, если окажется, что я занялся тем, что они считают только своим делом. Иногда, однако, я обнаруживал, что они не прочь принять помощь. Я старался не задевать их больные места, а заодно и больные места службы безопасности Жокейского клуба и Британской коллегии бегов. Я всегда был осторожен.

Кстати, о Жокейском клубе. В глазах его членов я то был героем, то предавался анафеме, в зависимости от того, кто был главным распорядителем.

Сотрудничество с полицией также сильно зависело от полицейского, с которым я имел дело, и от состояния его личных проблем в тот момент, когда мы встречались.

Более того, правила сбора свидетельств становились все строже. Присяжные больше не верили полиции безоговорочно. Для того чтобы суд принял что-то в качестве доказательства, это нужно было задокументировать и подробно объяснить. Например, нельзя заявить, размахивая мачете: «Я нашел его в „Лендровере“ — следовательно, это он отсек ногу лошади». Чтобы просто заглянуть в «Лендровер» в поисках мачете, нужно сначала получить специальный ордер на обыск, а его Сиду Холли не давали. Иногда и полиции не давали.

Полиция в целом разделена на автономные округа, которые расследуют преступления на своей территории, но мало что замечают за ее пределами. В Йоркшире могли и не слышать о покалеченном в Ланкашире жеребце. Серийные убийцы годами остаются непойманными, потому что информация передается слишком медленно. А тот, кто серийно калечит лошадей, может и вообще не попасть в центральную картотеку.

Одолев последний подъем перед Ламборном, я вдруг услышал, как в машине что-то стучит, и свернул на обочину, мрачно размышляя о поломке в амортизаторах и прочих неприятностях, но стук не прекратился и после того, как машина остановилась. Обуреваемый подозрениями, я вылез, обошел машину и с некоторым трудом открыл багажник. Что-то там было не в порядке с замком.

В отделении для багажа, скорчившись, лежал Джонатан. Он снял ботинок, которым и стучал в борт кузова. Когда я поднял крышку, он прекратил стучать и с вызовом глянул на меня.

— Какого черта ты здесь делаешь? — спросил я.

Дурацкий вопрос. Он разглядывал свой ботинок. Тогда я сказал по-другому:

— Выметайся.

Он выбрался на дорогу и спокойно натянул ботинок, Не сделав ни малейшей попытки оправдаться. Я захлопнул крышку багажника со второй попытки и вернулся на водительское место. Он подошел к дверце, обнаружил, что она заперта, и постучал по стеклу, чтобы привлечь к этому мое внимание. Я завел двигатель, слегка приспустил стекло и сказал ему:

— До Ламборна всего три мили.

— Эй, нет! Вы не можете бросить меня здесь!

На что спорим, подумал я и поехал по пустынной дороге. В зеркало заднего обзора я видел, что он решительно бежит следом. Я ехал медленно, но быстрее, чем он бежал. И все же он продолжал бежать.

Примерно через милю, на повороте, я потерял его из виду. Я притормозил и остановился. Джонатан показался из-за поворота, увидел мою машину, рванул вперед и на этот раз подбежал к водительскому месту. Дверь я не открыл, но спустил стекло дюйма на три или четыре.

— Ну и зачем все это? — спросил он.

— Что — зачем?

— Зачем надо было заставлять меня бежать?

— Ты сломал замок в моем багажнике.

— Что? — Он опешил. — Я только засунул туда гвоздь. У меня не было ключа.

Ключа нет — значит, гвоздь. Это же очевидно, говорил весь его вид.

— А кто будет платить за починку? — спросил я.

— Что там с ним сделали? — нетерпеливо спросил он, как будто не в силах понять такую мелочность.

— С кем?

— С жеребцом.

Уступая, я открыл переднюю дверь. Он обошел машину и уселся рядом со мной. Я с интересом отметил, что дышит он с трудом.

Когда Джонатан уселся, совершенно проигнорировав ремень безопасности, я подумал, что его стрижка просто вопиет о проблемах переходного возраста, о его желании шокировать окружающих или хотя бы быть замеченным. Отдельные пряди были выкрашены наподобие перьев перекисью. Прямые густые космы были посередине разделены на две части, падавшие на щеки и свисавшие на глаза.

Сзади от одного уха до другого волосы были коротко обрезаны, а ниже выбриты. По-моему, выглядело это отвратительно, но мне же не пятнадцать лет.

Выделяться посредством стрижки, кроме всего прочего, стремление универсальное. Мужчины с лысиной и поросячьими хвостиками, мужчины с окладистыми бородами, женщины со строго зачесанными назад волосами — все они как бы говорят: «Это я, и я не такой». Во времена Карла I, когда нормой были длинные волосы у мужчин, мятежные сыновья стриглись и становились «круглоголовыми». Седые волосы Арчи Кирка коротко подстрижены и аккуратно уложены.

Мои собственные темные волосы начинают виться, если им удается отрасти подлиннее. Прическа так и остается самым безошибочным способом выразить себя.

И наоборот, парик может все изменить.

Я спросил у Джонатана:

— Ты что-то еще вспомнил?

— Не совсем.

— Тогда почему ты залез в багажник?

— Послушайте, дайте мне передохнуть. Что мне делать весь день в этом кладбищенском доме? От теткиных придирок с ума сойти можно, а Эстер и сам Карл Маркс придушил бы.

В этом есть определенный смысл, решил я. В задумчивости я одолел последний подъем на пути к Ламборну.

— Расскажи мне о своем дяде, Арчи Кирке, — попросил я.

— А что о нем рассказывать?

— Что знаешь. Для начала — чем он занимается?

— Он работает на правительство.

— То есть?

— Чиновник какой-то. Ужасно скучный.

Я подумал, что скучный — последнее определение, которое я применил бы к тому, что прочел во взгляде Арчи Кирка.

— Где он живет? — спросил я.

— В Шелли-Грин, в паре миль от тети Бетти. Она и по лестнице не поднимется, если он не поможет.

Добравшись до Ламборна, я свернул к ветеринарной лечебнице. Хотя я ехал медленно, ветеринары оказались еще медлительнее. Они все еще выгружали жеребца.

По выражению напряженного ожидания, застывшему на лице Джонатана, я предположил, что он впервые видит отрезанную ногу, хотя разглядеть он мог только наложенную повязку. Я сказал ему:

— Если ты сможешь полчаса подождать меня, это хорошо. Если нет дело твое. Но если ты попробуешь угнать машину, я лично прослежу, чтобы твое условное освобождение кончилось.

— Эй, может, дадите мне шанс?

— У тебя было множество шансов. Полчаса, о'кей?

Он молча и сердито посмотрел на меня. Я подошел к облаченному в белый халат Биллу Раскину, который наблюдал за прибытием пациента.

— Привет, Сид, — рассеянно сказал он, затем взял ведро, в котором лежала нога, и повел меня в маленькую лабораторию, полную микроскопов и разнообразных приспособлений для взвешивания и измерения. Развернув ногу, он установил ее в станке и осмотрел.

— Хорошая, чистая работа, — сказал он.

— Ничего хорошего в этом нет.

— Вероятно, жеребец почти ничего не почувствовал.

— Как это сделали? — спросил я.

Он подумал.

— На ноге нет другого такого места, в котором можно ампутировать копыто, не используя пилу. Сомневаюсь, что можно с такой точностью отрубить ногу одним ударом тяжелого ножа. И сделать это несколько раз, с разными животными, ведь так?

Я кивнул.

— Ну так вот, я думаю, что мы могли бы поискать хозяйственные ножницы.

— Хозяйственные ножницы? — воскликнул я. — Ты имеешь в виду что-то вроде тяжелых ножниц, которыми отрезают головы уткам и фазанам?

— Что-то в этом роде, да.

— Но такие ножницы слишком малы.

Он скривил губы.

— А как насчет ножа для потрошения? Вроде тех, которыми потрошат оленей в горах? — Господи.

— Однако тут есть следы сжатия. Судя по балансу, я бы сказал, что это тяжелые хозяйственные ножницы. А как он заставил жеребца стоять спокойно?

— На земле были кусочки конского корма.

Он угрюмо кивнул.

— Вот мерзавец.

— Согласен.

Билл пристально уставился на разрубленный конец бабки.

— Даже если я смогу пришить ногу, жеребец уже никогда не будет бегать.

— Его хозяйка это знает. Она хочет сохранить ему жизнь.

— Лучше получить страховку.

— Страховки нет. Четверть миллиона вылетает в трубу. Но ее волнуют вовсе не деньги. Она чувствует себя виноватой.

Он понял. Он часто видел такое.

— Я попробую. Не стал бы ее сильно обнадеживать.

— Ты сфотографируешь этот обрубок в таком виде?

Он посмотрел на ногу.

— А, ну да. Фотографии, рентген, пробы крови, микрохирургия и прочая роскошь. Я начну, как только на жеребца подействует анестезия. Нога находится отдельно уже слишком долго... — Он покачал головой. — Я постараюсь.

— Позвони мне на сотовый. — Я дал ему номер. — В любое время.

— До встречи, Сид. И поймай этого мерзавца.

Он торопливо ушел, забрав с собой ногу, и я вернулся к машине, где обнаружил, что Джонатан не только все еще там, но и возбужденно бегает кругом.

— Что случилось? — спросил я.

— Этот «Рейнджровер», который вез трейлер с жеребцом...

— Что с ним?

— У него красный дракон на ветровом стекле!

— Что? Но ты говорил, что голубой...

— Да, да, на аллее я видел вовсе не ветеринарный «Рейнджровер», но у него тоже была наклейка с красным драконом. Не точно такая, но определенно там был красный дракон.

Я огляделся, но трейлера уже не было.

— Они отогнали его, — сказал Джонатан, — но я видел наклейку совсем близко, и на ней была надпись.

В его голосе слышалось торжество, которое я счел оправданным.

— Ну тогда давай дальше, — сказал я. — Что за надпись?

— А вы не собираетесь сказать «хорошая работа»?

— Хорошая работа. Так какая надпись?

— "АСМ". Буквы были вырезаны в красном круге. Дырки, не напечатанные буквы.

Он был не уверен, что я понял, о чем речь.

— Понятно, — утешил я его.

Я вернулся в лечебницу, чтобы отыскать Билла и спросить, когда он купил свой «Рейнджровер».

— Наш местный гараж взял его в одной оксфордской фирме.

— А что означает «АСМ»?

— Бог его знает.

— Бога я спросить не могу. Как называется эта фирма в Оксфорде?

Он рассмеялся и задумался.

— "Английские спортивные машины". Господи Боже, «АСМ»!

— Ты можешь мне назвать хоть одно имя? С кем вы вели дела?

— Послушай, Сид, — нетерпеливо сказал он. — Я пытаюсь помыться, чтобы пришить жеребцу ногу обратно.

— А я пытаюсь поймать скотину, которая эту ногу отрезала. И не исключено, что он ездит в «Лендровере», проданном «Английскими спортивными машинами».

— Господи, — сказал он, широко раскрыв глаза, и бросился в помещение, которое оказалось регистратурой лечебницы и где полно было ящиков с карточками.

— Тед Джеймс может тебе помочь. Я заплачу ему. Он вел дела непосредственно с Оксфордом. Тебе нужно спросить Теда Джеймса.

Я поблагодарил его, забрал Джонатана, поехал в Ламборн и нашел Теда Джеймса, который, судя по всему, был готов на многое ради хорошего клиента, такого, как Билл Раскин.

— Нет проблем, — заверил он меня. — Спросите в Оксфорде Роджера Брука. Хотите, я ему позвоню?

— Да, пожалуйста.

— Сейчас.

После короткого разговора по телефону он сообщил:

— Он занят. В субботу всегда много покупателей. Но вам он поможет, если это ненадолго.

Утро оказалось бесконечным. Было еще только одиннадцать часов, когда я беседовал с Роджером Бруком, бочкообразным, гладким и самодовольным человеком, в устланном коврами офисе «Английских спортивных машин».

Роджер Брук скривил губы и покачал головой — не в правилах фирмы давать информацию о покупателях.

Я с сожалением сказал:

— Я не хочу беспокоить полицию...

— И, конечно, за труды положено вознаграждение.

Вознаграждение — это куда респектабельней, чем взятка. За свою жизнь я раздал немало вознаграждений. По счастью, оказалось, что красный дракон на наклейке каждый год немного другой — он улучшается с течением времени, видите ли.

Я привел Джонатана, чтобы Роджер Брук показал ему старые и новые наклейки, и Джонатан уверенно указал на одну из них. Брук сказал, что это прошлогодняя наклейка.

— Великолепно, — удовлетворенно сказал я. — Сколько голубых «Лендроверов» вы продали в том году? Я имею в виду имена настоящих покупателей, а не посредников вроде Теда Джеймса.

Воцарившееся молчание потребовало вознаграждения побольше.

Мисс Денвер помогла с компьютерной распечаткой. Она получила от меня поцелуй. Роджер Брук с готовностью принял свое вознаграждение, и я вернулся к «Мерседесу» с именами и адресами двухсот одиннадцати человек, которые недавно купили голубые «Лендроверы».

Джонатан пожелал просмотреть этот список после меня. Я передал ему листы, решив, что он это заслужил. Когда он добрался до конца, вид у него был разочарованный, и я не стал указывать ему на название, от которого у меня внутри все сжалось.

Один из «Лендроверов» был продан «Твайфорд Лоуэр фармс лимитед».

Я бывал в «Твайфорд Лоуэр фармс». Она принадлежала Гордону Квинту.

Суббота, полдень. Я сидел в своем «Мерседесе», припаркованном возле офиса «Английских спортивных машин», пока Джонатан не завозился на своем сиденье и не спросил:

— И что дальше?

Глава 6

Джинни Квинт садовничала, надев большую соломенную шляпу, перчатки и серые рабочие брюки. Она воевала с сорняками на клумбах перед уютным главным зданием «Твайфорд Лоуэр фармс».

— Здравствуй, Сид, дорогой! — тепло приветствовала она меня, выпрямилась, держа на отлете руки в испачканных землей перчатках, и подставила мягкую щеку для поцелуя. — Какой приятный сюрприз! Но Эллиса здесь нет. Он поехал на скачки, а потом собирался на Риджентсквер. Там ты его и найдешь.

Она посмотрела мне через плечо и увидела Нормана Пиктона, вываливающегося из машины.

— Кто это с тобой, дорогой? — неуверенно спросила Джинни. — Полицейские? Арчи Кирк! Мой дорогой, какая приятная встреча.

Норман Пиктон, не связанный светскими условностями и грузом отношений, как мы с Арчи, сразу перешел к делу.

— Мадам, я инспектор Пиктон из полиции Темз-Вэлли. Я должен установить, имеете ли вы голубой «Лендровер», и обыскать его, на что у меня есть ордер.

Джинни растерянно сказала:

— Ни для кого не секрет, что у нас есть голубой «Лендровер». Конечно, есть. Вам лучше поговорить с моим мужем. Сид... Арчи... что все это значит?

— Существует вероятность, что кто-то ночью угнал ваш «Лендровер», сказал я. — И... э-э... совершил преступление.

— Могу я осмотреть ваш «Лендровер», мадам? — настойчиво спросил Пиктон.

— Он на заднем дворе, — ответила Джинни. — Я скажу мужу, он вас проводит.

События развивались безжалостно. Гордон, поспешивший выйти из дома, не мог ничего поделать перед лицом соответственно оформленного ордера на обыск — только протестовать. Полицейские занялись своим делом — фотографировали, снимали отпечатки пальцев, брали пробы пыли и грязи с покрышек.

Каждое действие бережно фиксировалось констеблем. Под действие ордера явно попадали и инструменты, и все остальное, что лежало за передними сиденьями.

Две ручки, которые Джонатан принял за ручки газонокосилки, на самом деле оказались ручками таковой — легкой электрической модели. Еще там была примерно дюжина железных труб для ограды, моток проволоки и приспособление для продевания проволоки в отверстия труб. Там была открытая упаковка конского корма. Был скатанный кожаный фартук, вроде тех, которыми пользуются кузнецы или коновалы. Были две лопаты, вилы и большой нож типа мачете, завернутый в мешковину. Нож был чистый, острый и покрытый слоем масла. Гордон нетерпеливо ворчал насчет того, что добропорядочного человека обыскивают и осматривают его инструменты. Подтверждения ради он показал ветошь и жестянку с маслом. Для чего этот нож? Чистить канавы от травы, прореживать кустарник, да мало ли для чего... Под рейками обнаружился еще один сверток. Я указал на него, и Норман вытащил его из машины и развернул. Там были две некогда полированные ручки длиной в метр, со стальной рабочей частью.

— Это секатор, — объявил Гордон. — Для стрижки веток. Знаете, чтобы подрезать кусты или срезать ветки там, где они расти не должны.

Он забрал у Пиктона секатор, чтобы показать, как он работает. Когда он развел ручки, раскрылись металлические челюсти — острые, чистые, смазанные, которые могли захватить ветку толщиной в три дюйма. Гордон быстрым сильным движением свел ручки вместе, и челюсти с лязгом захлопнулись.

— Очень полезная вещь, — сказал Гордон и принялся опять заворачивать секатор. Ни Арчи, ни Пиктон, ни я ничего не сказали. Я чувствовал легкую тошноту.

Арчи молча отошел в сторону, и Гордон, не понимая ничего, положил сверток обратно в «Лендровер» и пошел за ним следом, озадаченно спрашивая:

— Арчи, в чем дело?

— Ну? — сказал мне Пиктон.

— Вот что, — сказал я, сглотнув комок. — Что, если вы заберете этот секатор? Он кажется чистым, но на лезвиях... в шарнире... Одна только капля крови... один волосок... Это ведь можно сделать?

— Так этот секатор подходит?

Я слабо кивнул.

— Мистер Кирк видел ногу жеребца, как и я. И он видел обрубок. — Я снова сглотнул. — Господи, секатор!

— Это была всего лишь лошадь, — возразил он.

— Некоторые люди любят своих лошадей не меньше, чем детей. Представьте, что кто-то отрезал ногу вашему сыну.

Он пристально посмотрел на меня. Я сказал с кривой усмешкой:

— Бетти Брэккен — пятая по счету владелица, с которой я встретился за последние три недели. Их горе доходит и до вас.

— У моего сына пропала собака. Он нас замучил... не ест как следует... — Он умолк, потом сказал:

— Вы и Арчи Кирк принимаете это слишком близко к сердцу.

— Как и вся британская общественность приняла близко к сердцу тех кавалерийских лошадей, которых покалечили террористы в Гайдпарке, — напомнил я ему.

Он был достаточно взрослым, чтобы помнить бойню, после которой возросли тиражи газет и которая принесла медали и славу героя Сефтону, чудесным образом выжившему после взрыва бомбы. Целью взрыва были безобидные лошади, которых в армии используют только для торжественных парадов.

В этот раз британская общественность будет поносить преступника, но не сможет и не захочет поверить в виновность своего кумира. Террористы да. Вандалы — да. Кумир... нет.

Мы с Пиктоном пошли следом за Арчи и Гордоном, возвращаясь к Джинни, стоявшей перед домом.

— Я не понимаю, — жалобно говорила Джинни. — Когда вы сказали, что наш «Лендровер» могли угнать и использовать для совершения преступления... о каком преступлении вы говорили?

Гордон не стал ждать, пока Пиктон объяснит.

— Это всегда бывает грабеж, — уверенно сказал он. — Куда воры гоняли машину?

Не отвечая, Норман Пиктон спросил, не имеет ли Гордон Квинт привычки оставлять ключ зажигания в «Лендровере».

— Конечно, нет, — оскорбился Гордон. — Хотя такие мелочи, как отсутствие ключа, никогда не останавливают опытных воров.

— Если вы по какой-то случайности оставили ключи в доступном месте — я уверен, что вы этого не делали, сэр, пожалуйста, не сердитесь, — но если кто-то мог найти ваши ключи и воспользоваться ими, не было ли там брелка — серебряной цепочки с серебряной подковкой?

— О, нет, — простодушно прервала его Джинни. — Это брелок Эллиса.

И подковка не серебряная, она из белого золота. Я заказала ее специально для Эллиса на прошлое Рождество.

Я отвез Арчи Кирка обратно в Ньюбери. Впереди в неприметной машине ехали четверо полицейских и лежало множество упакованных, описанных и внесенных в протокол вещей, за которые Гордону Квинту дали расписки.

Секатор в мешке. Мачете — тоже в мешке. Масляная ветошь и канистра с маслом. Конский корм. Снимки наклейки с красным драконом. Снимки отпечатков пальцев, включая один очень четкий отпечаток правой ладони с капота «Лендровера», который при первичной проверке оказался тождественен отпечатку правой ладони на банке из-под кока-колы, побывавшей в руках Джонатана.

— Нет никаких сомнений, что «Лендровер» Квинта был на дорожке у дома моей сестры, — сказал Арчи. — Несомненно, в зажигании были ключи Эллиса.

Но нет подтверждений тому, что сам Эллис был поблизости.

— Нет, — согласился я. — Никто не видел его.

— Норман попросил вас написать рапорт?

— Да.

— У него будет ваш рапорт и показания Джонатана плюс его собственные находки, чтобы предъявить это прокуратуре.

— М-м.

Помолчав, как будто подыскивая слова утешения, Арчи сказал:

— Вы творите чудеса.

— Я их ненавижу.

— Но это вас не останавливает.

Что, если он не сможет удержаться?.. Что, если я тоже не смогу?

Прощаясь со мной возле полицейского участка, Арчи сказал:

— Сид... ничего, что я вас так называю? Зовите меня Арчи... Я немного представляю, с чем вы столкнулись. Я просто хотел, чтобы вы знали.

— Я... спасибо. Если вы подождете немного, я позвоню в ветеринарную клинику и спрошу, как там жеребец.

Его лицо просветлело, но новости были умеренно радостными.

— Я сшил сухожилие, — сообщил Билл. — Я пересадил пару кровеносных сосудов, так что кровоснабжение там достаточное. С нервами всегда трудно. Я сделал лучшую работу в жизни, и, если не попадет инфекция, нога технически восстановлена. Вся она сейчас в гипсе. Жеребец в полубесчувственном состоянии. Мы держим его на растяжках. Но ты же знаешь, как это все непредсказуемо. Лошади не выздоравливают так же легко, как люди. О скачках не может быть и речи, конечно, но племенная работа... Я так понимаю, что у него в родословной чемпионы. Мое мнение — абсолютно никаких обещаний.

— Ты гений, — сказал я.

— Хорошо, когда тебя ценят, — усмехнулся он.

— В клинику придет полицейский, взять образцы его крови и шерсти.

— Отлично. Поймайте того гада, — сказал он.

Волей-неволей в Лондон я ехал не торопясь из-за множества машин. Когда я добрался до паба, я опоздал на полчаса, и Кевина Миллса там не было.

Не было видно ни лысины, ни брюшка, ни усов в пивной пене, ни циничной вселенской скуки.

Без сожалений я подошел к бару, взял Себе виски и влил в него достаточно лондонской водопроводной воды, чтобы разбавить.

Я хотел только выпить свое слабое успокоительное, добраться до дому, найти там что-нибудь поесть и лечь спать. Прежде всего спать, подумал я, зевая. Женский голос разрушил все мои планы.

— Вы — Сид Холли? — спросил этот голос. Я расслабленно повернулся.

У нее были блестящие черные волосы до плеч, яркие голубые глаза и темно-красная помада на четко очерченных губах. Безукоризненная от природы кожа была матово-фарфоровой. Черные брови и ресницы придавали ее лицу решительное выражение, которое усиливалось манерами. В июне месяце она была одета в черное. Я решил, что определить ее возраст невозможно, судя по лицу — плюс-минус десять лет, но ухоженные руки с маникюром свидетельствовали, что ей не больше тридцати.

— Я работаю в «Памп», — сказала она. — Моего коллегу Кевина Миллса вызвали на изнасилование.

— Вот как, — пробормотал я.

— Меня зовут Индия Кэткарт, — сказала она. Я снова повторил свое «вот как», но я знал ее имя, мне были известны ее репутация и статьи. Она была главным обозревателем, сокрушающей Немезидой, делала жесткие интервью и безжалостно выставляла на всеобщее обозрение тайны. К тому же она писала забавно, и я, как и всякий приверженец «Памп», жадно читал ее материалы и смеялся, даже если смысл написанного заставлял меня морщиться.

Тем не менее я не собирался становиться для нее источником сведений ни сейчас, ни в будущем.

— Я пришла, чтобы сделать наш эксклюзив, — сказала она.

— А-а. Боюсь, ничего не могу вам сказать.

— Но вы обещали.

— Я надеялся, — согласился я.

— И вы весь день не отвечали по телефону.

Я отцепил свой сотовый и осмотрел его, сделав озадаченный вид.

— Он выключен, — сообщил я, как будто только что это обнаружил.

Ее это не обмануло.

— Меня предупреждали, что вы неглупы.

Отвечать, кажется, не требовалось, так что я и не стал стараться.

— Мы искали вас. Где вы были?

— С друзьями, — сказал я.

— Я приехала в Комб-Бассет. И что я там обнаружила? Жеребца нет, ни с ногой, ни без ноги. Сида Холли нет. Рыдающего владельца нет. Только какая-то старая карга, которая сказала, что все уехали к Арчи домой.

Я разглядывал ее с доброжелательным видом. Я очень хорошо умею принимать такой вид.

— Итак, — продолжала Индия Кэткарт с видимым отвращением, — я отправляюсь в дом мистера Арчибальда Кирка в деревню Шелли-Грин и что нахожу там?

— Что?

— Я нахожу там человек пять журналистов, разных фотографов, миссис Арчибальд Кирк и глухого старца, который говорит: «Э?»

— А что потом?

— Миссис Кирк смотрит на меня чистыми глазами и врет. Она говорит, что не знает, где кто. Через три часа я вернулась в Комб-Бассет, чтобы посмотреть на туристов.

— Вы нашли кого-нибудь из них?

— Они прошли двадцать миль и забрались на пастбище, на котором держат быка. Они в панике ринулись обратно и стали рассуждать о том, как привлечь фермера к суду за то, что он позволяет опасному животному разгуливать рядом с общественной дорогой. Мужчина с лысиной и длинным хвостом сказал, что он привлечет еще и миссис Брэккен за то, что она не держала своего жеребца в стойле, чтобы предотвратить ампутацию, которая вызвала у его дочери истерику.

— Жизнь — это один долгий фарс, — сказал я. Это было ошибкой.

Она тут же уцепилась за это.

— Это ваш комментарий по поводу жестокого обращения с животными?

— Нет.

— Ваше мнение о туристах?

— Пешеходные дорожки очень важны.

Она перевела взгляд с меня на бармена.

— Газированную минеральную воду, лед и лимон, пожалуйста.

Она сама заплатила за свою выпивку, как будто это подразумевалось. Я задумался, насколько ее вызывающее поведение неосознанно и привычно — или она дозирует его в зависимости от того, с кем говорит. Я часто узнавал много полезного о людях, наблюдая за тем, как они разговаривают с другими, и сравнивая реакцию.

— Вы ведете нечестную игру, — сказала она, глядя на меня поверх лимона, насаженного на край стакана. — Ведь именно благодаря «горячей линии» в «Памп» вы попали в Комб-Бассет. Кевин говорит, что вы платите свои долги.

Так платите.

— "Горячая линия" — это его собственная идея. Неплохая, если не считать сотни ложных сообщений. Но сегодня я ничего не могу вам сказать.

— Не «не можете», а не хотите.

— Очень часто это одно и то же.

— Избавьте меня от философии!

— Я с наслаждением читаю вашу еженедельную страницу, — сказал я.

— Но не хотите появиться на ней?

— Это верно.

Она вскинула голову.

— Многие просили меня не печатать то, что я знаю.

Я не хотел окончательно поссориться с ней и мог отказаться от мимолетного удовольствия подшутить над ней, поэтому я принял доброжелательный вид и не стал комментировать.

— Вы женаты? — спросила она.

— Разведен.

— А дети?

Я покачал головой.

— А вы?

Она больше привыкла задавать вопросы, чем отвечать на них. Поэтому ощутимо замешкалась, прежде чем сказать:

— У меня то же самое.

Я глотнул скотча.

— Передайте Кевину, я очень сожалею, что не могу описать ему подоплеку событий. Передайте, что я поговорю с ним в понедельник.

— Этого недостаточно.

— Больше я ничего не могу сделать.

— Вам кто-то платит? — требовательно спросила она. — Другая газета?

Я покачал головой.

— В понедельник. — Я поставил пустой стакан на стойку. — До свидания.

— Подождите!

Она посмотрела на меня взглядом, в котором не было феминистской агрессии и не читалась необходимость набирать очки в битве, которую выиграло предыдущее поколение. Я подумал, что, возможно, Индия Кэт-карт не создана для продолжительного брака, как и я. Я женился на любящей и милой девушке и заставил ее ожесточиться — худшая и самая печальная ошибка моей жизни. Индия спросила:

— Вы не голодны? Я целый день ничего не ела. Мой кошелек выдержит два обеда.

Бывает хуже. Я быстро обдумал вероятность того, что меня размажут по пятнадцатой странице, и решил, как обычно, что у всякого риска есть свои пределы. Рискуйте, но с предосторожностями — великий девиз.

— Ваш ресторан или мой? — улыбаясь, спросил я, и тут же в ее глазах мелькнул слабый отблеск триумфа — она подумала, что рыбка попалась.

Мы ужинали в шумном, ярко освещенном, большом и полном народу ресторане. Выбор был за Индией. Это было ее естественное окружение. Несколько подхалимов зааплодировали, когда шепелявая девушка провела нас к центральному почетному столику. Индия Кэткарт признала аплодисменты и потащила меня за собой, как хвост кометы Галлея[3], никому меня пока не представляя.

Меню было поразительным, но по давней привычке я заказал самые простые блюда, с которыми можно было неплохо управляться одной рукой, кресс-салат, кэрри из утки с тушеными овощами. Индия заказала баклажаны в масле и гору хрустящих лягушачьих лапок, которые ела руками.

Лучше всего в этом ресторане было то, что шум делал приватную беседу невозможной — все, что там говорилось, могли услышать за соседними столиками.

— Итак, — сказала Индия, — Бетти Брэккен была в слезах?

— Я не видел ни одной слезинки.

— Чего стоил этот жеребец?

Я попробовал овощи и решил, что они пережарены.

— Никто не знает, — сказал я.

— Кевин сказал мне, что он стоит четверть миллиона. Вы просто уклоняетесь от ответов.

— Сколько стоит и чего стоит — это разные вещи. Он мог выиграть дерби. Он мог стоить миллионы. Никто не знает.

— Вы всегда играете словами?

— Довольно часто, — признался я. — Как и вы.

— Где вы учились?

— Спросите Кевина, — улыбнулся я.

— Кевин рассказывал мне о вас такие вещи, что вы можете не захотеть, чтобы я о них знала.

— Какие же?

— Например, что легко обмануться вашим мирным видом. Что у вас вольфрам вместо нервов. Что вы болезненно относитесь к потере руки. Хватит для начала?

Я задушу Кевина, подумал я.

— Как вам лягушачьи лапки? — спросил я.

— Мускулистые.

— Ничего, у вас острые зубки.

Ее отношение вполне заметно сменило направление от покровительства до неуверенности, и она начала мне нравиться.

После кэрри и лягушек мы выпили кофе, в промежутках пару раз обменявшись оценивающими взглядами. Мельком я подумал, какова она в постели, и так же мельком подумал, что никто не станет обнимать потенциальную кобру. У меня и мысли не возникло попробовать.

Она, кажется, приняла мою пассивность за разрешение действовать. Она заплатила за нас обоих кредитной карточкой «Памп», как и обещала, и явно ожидала, что я отплачу в понедельник, дав Кевину эксклюзивное интервью.

Я пообещал, зная, что не смогу этого избежать, и предложил подвезти ее до дома.

— Но вы же не знаете, где я живу!

— Да все равно, — сказал я.

— Спасибо. Здесь ходит автобус.

Я не настаивал. Мы расстались у дверей ресторана. Ни поцелуя. Ни рукопожатия. Она только кивнула и пошла вперед не оглядываясь, а я вообще не верил в ее добросердечность.

В воскресенье утром я снова открыл небольшой синий кейс, который мне дала Линда, и снова прочел все вырезки, где говорилось о покалеченных пони в Кенте.

Я опять прокрутил запись двадцатиминутной программы, сделанной Эллисом о детях, которым принадлежали пони, и просмотрел ее с другой — тошнотворной — точки зрения.

На экране он выглядел таким дружелюбным, таким обаятельным, таким умелым. Его рука с сочувствием обнимала Рэчел. Его приятное лицо было исполнено сострадания и гнева. Он говорил, что ослеплять пони или рубить им ноги — это преступление, такое же, как убийство.

Эллис, в отчаянии думал я, как ты мог? Что, если он не сможет удержаться. Я поставил пленку второй раз, подмечая детали и внимательно прислушиваясь к тому, что он на самом деле говорил.

Его чувство аудитории было непогрешимо. Дети были одеты в костюмы для верховой езды, двое или трое были в жокейских шапочках из черного вельвета.

Он усадил их на кипы сена. Сам он сидел среди них на полу, в темном спортивном костюме, со сдвинутой на затылок кепкой, с темными очками в кармане.

Некоторые ребятишки плакали. Он давал им свой платок и помогал справиться с горем.

Когда он говорил, обращаясь прямо в камеру, звучали такие фразы, которые делали зримыми детские страхи: «Из пустых глазниц их глаза стекали по щекам» и «Чистокровный серебристый пони, сверкающий в лунном свете».

Один его заботливый голос делал эти картины непереносимыми.

«Серебристый пони, сверкающий в лунном свете». Основа кошмаров Рэчел.

Я поставил пленку в третий раз и слушал, закрыв глаза, чтобы меня не сбивали с толку знакомое лицо или Рэчел в парике.

Он сказал: «Серебристый пони доверчиво подошел, соблазненный горстью кусочков конского корма». Он не мог знать об этом.

Он мог узнать, если бы кто-то у Фернсов догадался об этом.

Но сами Фернсы не могли этого сказать. Они не кормили Силвербоя кормом. Корм ему дал тот, кто приходил ночью.

Эллис, конечно, скажет, что он придумал это и выдумка случайно совпала с фактами. Я перемотал пленку и некоторое время смотрел в пространство.

Эллис ответит на все вопросы. Эллису поверят.

Во второй половине дня я написал длинный подробный рапорт для Нормана Пиктона — это было невеселое занятие.

Рано утром в понедельник, как он того требовал, я приехал к полицейскому участку в Ньюбери и лично вручил конверт в собственные руки инспектору по расследованию.

— Вы говорили об этом с кем-нибудь? — спросил он.

— Нет.

— В особенности с Квинтом?

— Особенно с ним. Но... — Я запнулся. — Это дружная семья. Более чем уверен, что вечером в субботу или вчера Джинни и Гордон сказали Эллису, что мы с вами и Арчи осмотрели «Лендровер» и что вы забрали секатор. Я думаю, вы должны принять во внимание, что Эллис знает о начале охоты.

Он с отвращением кивнул.

— И поскольку Эллис Квинт официально проживает в округе Метрополитэн, мы, округ Темз-Вэлли, не можем продолжать расследование...

— Вы хотите сказать, что не можете вызвать его в местное отделение Риджент-парк и задавать ему неудобные вопросы, вроде того, где он был в три часа ночи в субботу?

— Вот именно. Мы не можем допрашивать его сами. — Я думал, что это деление уже давно упразднено. — Для всего требуется время.

Я оставил его разбираться со своими проблемами и поехал в Кент. По пути, желая сделать Рэчел Фернс подарок, я завернул в Кингстаун и прошелся по магазинам.

Витрина с куклами и мягкими игрушками заставила меня задержаться может, Рэчел нужно любимое животное, которое займет место пони. Но, вероятно, Линда не обрадуется появлению в доме шумного создания, которое линяет и грызет мебель. Однако я зашел в зоомагазин — и вот тогда-то я и приехал в дом Линды Фернс, имея в машине аквариум, водоросли, миниатюрные руины готического замка, электрический насос, лампы, корм для рыбок, инструкции и три больших закрытых банки с тропическими рыбками. Рэчел ждала меня у ворот.

— Вы опоздали на полчаса, — укорила она меня. — Вы сказали, что приедете в двенадцать.

— Ты когда-нибудь слышала о шоссе М25?

— Все оправдываются, что ехали там.

— Ну извини.

Ее лысая головка все так же шокировала меня. Если не считать этого, выглядела она хорошо, щечки округлились и порозовели благодаря стероидам.

Она была одета в легкую маечку и спортивные штаны. Это безумие — любить чужого ребенка с таким всеобъемлющим чувством, но я впервые почувствовал, что такое отцовство.

Дженни отказывалась иметь детей, когда в любой день после скачек могла остаться вдовой, и я в то время об этом не задумывался. Если когда-нибудь женюсь еще раз, подумал я, входя следом за Рэчел в дом, я хочу дочь.

Линда встретила меня радостной улыбкой, легко поцеловала в щеку и предложила джин с тоником, пока она готовит паштет для ленча. Стол был накрыт. Она носила дымящиеся блюда.

— Рэчел вышла вас встречать уже два часа назад! — сказала Линда. Я не понимаю, что вы сделали с ребенком.

— Как она?

— Счастлива. — Линда резко отвернулась, слезы были близко, как всегда. — Налейте еще джина. Вы сказали, что у вас есть новости.

— Потом. После ленча. Я привез Рэчел подарок.

Аквариум имел успех. Рэчел была очарована им, Линда заинтересовалась и стала помогать.

— Слава Богу, вы не подарили ей собаку, — сказала она. — Я не выношу, когда животное путается под ногами. Я не разрешила Джо подарить ей собаку. Вот почему она захотела пони.

Яркие рыбки засновали в готических руинах, водоросли заколыхались в воде, загорелись лампочки, и стали подниматься пузырьки. Рэчел насыпала рыбкам корма и смотрела, как едят ее новые друзья. Владелец зоомагазина уговорил меня купить аквариум побольше, нежели я собирался, и был, несомненно, прав. Бледное личико Рэчел сияло. Пеготти в своем манеже сидел возле аквариума, тараща глаза и открыв рот. Мы с Линдой вышли в сад.

— Есть новости насчет трансплантата? — спросил я.

— Я бы сразу вам сказала.

Мы сели на скамью. Цвели розы. Стоял поразительно чудесный день. Линда сказала несчастным голосом:

— У Рэчел острый лимфобластный лейкоз, при котором химиотерапия почти всегда дает ремиссию. В девяноста процентах случаев. У семи из десяти ребятишек ремиссия длится всю жизнь, и через пять лет они могут считать, что вылечились. А у девочек шансы лучше, чем у мальчиков, — разве это не странно? Но у тридцати процентов детей болезнь возвращается.

Она замолчала.

— У Рэчел она вернулась?

— Ох, Сид!

— Расскажите мне.

Она попробовала рассказать, и, пока она говорила, слезы капали у нее из глаз.

— Болезнь вернулась меньше чем через два года, а это плохо. У Рэчел начали отрастать волосы, но из-за лекарств опять выпали. Врачи добились ремиссии, они сделали все превосходно, ведь во второй раз это не так легко.

Но я по их лицам поняла — и они ведь не предлагают пересадку, пока возможно, потому что она удается только в половине случаев. Я всегда говорю об этом так, как будто трансплантат точно спасет ее, но он всего лишь может спасти. Если они найдут подходящий, они убьют ее собственный костный мозг облучением, а от этого дети плохо чувствуют себя и слабеют, а когда убьют весь, пересадят новый костный мозг и будут надеяться, что он приживется и начнет вырабатывать красные кровяные клетки. Довольно часто это удается...

Иногда у ребенка от рождения одна группа крови, а переливать можно другую.

У Рэчел группа А, но ей можно перелить группу О или что-нибудь еще. Сейчас могут так много! Когда-нибудь смогут лечить все. Но...

Я обнимал ее за плечи, пока она плакала. Кругом всегда несчастья. И так много потерянных Эдемов.

Я подождал, пока она не выплачется, и сказал, что нашел, кто изувечил Силвербоя.

— Вам это не понравится, — сказал я. — И, может быть, будет лучше, если вы сможете не допустить, чтобы это узнала Рэчел. Она читает газеты?

— Только «Пинатс».

— А телевизионные новости смотрит?

— Она не любит, когда рассказывают о голодающих детях. — Линда испуганно посмотрела на меня. — Я хочу, чтобы она узнала, кто убил Силвербоя. За это я вам и плачу.

Я вынул из кармана конверт с многострадальным чеком, на сей раз разорванным, и вложил ей в руку.

— Мне не нравится то, что я обнаружил, и я не хочу брать у вас деньги, Линда... Мне очень жаль... но Эллис Квинт сам отрубил ногу Силвербою.

Она вскочила на ноги, вспыхнув гневом, в шоке от того, что я сказал и что глубоко потрясло ее.

Я не должен был говорить это так сразу, подумал я, но слово было произнесено.

— Как вы могли такое подумать? Как вы могли? Вы ошиблись. Это не он!

Вы сошли с ума, если говорите такое.

Я тоже встал.

— Линда...

— Ничего не говорите. Я не буду слушать. Не буду. Он такой славный.

Вы в самом деле сумасшедший. И я, разумеется, не собираюсь говорить Рэчел, в чем вы его обвиняете, потому что это расстроит ее и потому что вы не правы. Я знаю, вы были добры к ней... и ко мне... но я не стала бы обращаться к вам, если бы думала, что вы можете принести столько вреда. Пожалуйста, уходите. Уходите, и все.

Я пожал плечами. Ее реакция была слишком однозначной, но ее эмоции всегда проявлялись в полную силу. Я понимал ее, но это не могло помочь.

— Послушайте, Линда...

— Нет!

— Эллис много лет был моим другом. Для меня это тоже ужасно.

Она закрыла уши руками и повернулась ко мне спиной, крича:

— Уходите! Уходите!

— Позвоните мне, — неловко сказал я. Ответа не последовало. Я тронул ее за плечо, Линда отшатнулась от меня и убежала. Я постоял минуту и пошел обратно в дом.

— Это мама кричала? — спросила Рэчел, выглядывая в окно. — Я слышала, как она кричала.

— Она расстроилась. — Я улыбнулся, чувствуя себя несчастным. — С ней все будет хорошо. Как там рыбки?

— Они холодные.

Рэчел встала на колени, глядя в свой маленький мокрый мир.

— Мне надо идти, — сказал я.

— До свидания.

Она была уверена, что я вернусь. Она попрощалась со мной на время, как с другом. Рэчел смотрела на рыбок, не отрываясь.

— До свидания, — сказал я и в унынии поехал в Лондон, зная, что неприятие Линды всего лишь первый шаг — начало всеобщего неверия.

Когда я открыл входную дверь на Пойнт-сквер, в квартире зазвонил телефон и продолжал звонить, пока я наливал воду со льдом, жадно пил после такого жаркого дня и менял батарейки в левой руке. Наконец я взял трубку.

— Где, черт побери, вы шляетесь? — рявкнул мне в ухо голос с беркширским акцентом. Норман Пиктон, детектив-инспектор, полиция Темз-Вэлли.

— Вы, конечно, слышали новости.

— Какие новости? — спросил я.

— Вы что, живете, сунув голову в песок? У вас нет радио?

— Что случилось?

— Эллис Квинт арестован.

— Он — что?!

— Ну, задержан. Он в больнице, под стражей.

— Норман, — растерянно сказал я, — начните с начала.

— Ладно. — Он заговорил чрезвычайно терпеливо, как с ребенком: Сегодня утром двое полицейских в штатском из полиции Метрополитэн пришли в квартиру Эллиса Квинта на Риджент-парк, чтобы спросить его о местонахождении рано утром в субботу. Он вышел из дома прежде, чем они подошли ко входу, и, зная его в лицо, они подошли к нему, представились и показали свои значки. И вот тут... — Пиктон откашлялся, но это не помогло ему избавиться от прозаических официальных оборотов. — И вот тут мистер Эллис Квинт оттолкнул одного из офицеров с такой силой, что тот вылетел на проезжую часть и был сбит машиной. Сам мистер Квинт выбежал на проезжую часть, пытаясь пересечь дорогу, чтобы убежать от полицейских. Мистер Квинт заставил автобус свернуть в сторону. Автобус нанес мистеру Квинту скользящий удар, который швырнул его на землю. Мистер Квинт был контужен. Его увезли в больницу, где он теперь и находится под охраной, пока идет расследование.

— Вы читаете мне письменный рапорт? — спросил я.

— Именно так.

— А как насчет пересказа собственными словами?

— Я на работе, и я не один.

— Ну ладно, — сказал я. — Эллис запаниковал или думал, что его разыгрывают?

Пиктон хохотнул:

— Я бы сказал, первое. Его адвокаты скажут, что второе. Но знаете что? Когда в больнице вывернули его карманы, то нашли толстую пачку наличных и паспорт.

— Нет!

— Это не преступление.

— Что он сказал?

— Он еще ничего не сказал.

— А что с офицером, которого он толкнул?

— Сломал ногу. Ему повезло.

— А... когда пройдет контузия Эллиса?

— Все зависит от полиции Метрополитэн. Они могут задержать его на семьдесят два часа, пока не сформулируют обвинение. Я бы сказал, это дело случая. Он может собраться и уйти через несколько часов.

— Что вы сделали с моим рапортом?

— Передал в соответствующие инстанции.

Хорошее слово «инстанции», расплывчатое. Кто может сказать, что работает в «инстанциях»?

— Спасибо, что позвонили, — сказал я.

— Держите связь.

Это прозвучало как приказ. Я положил трубку и обнаружил присланную по факсу записку от Кевина Миллса. Он прямо перешел к делу. «Сид, ты сволочь».

Глава 7

Неделя была ужасной, единственным светлым пятнышком стало письмо от Линды Фернс, которое я получил в четверг. Буквы разбегались вкривь и вкось, мысли тоже.

"Дорогой Сид!

Я прошу прощения за то, как говорила с вами. Я все еще не могу поверить, что Эллис Квинт отрубил ногу Силвербою, но я припоминаю, что, когда он приехал сюда снимать телепрограмму, он уже знал очень многое о том, что случилось. Я имею в виду подробности, которых не было в газетах, вроде того что Силвербой любил конский корм, который мы ему никогда не давали. Как он об этом узнал, мы сами не знали, и я гадала, кто же ему об этом сказал. Но ведь Джо просил Эллиса помочь купить пони, и поэтому, я думала, Эллис много знает о нем и знал, что Силвербоя кормили конским кормом, пока мы его не купили.

И все равно — я понимаю, как вы не правы насчет Эллиса, и очень мило с вашей стороны было привезти Рэчел аквариум с рыбками, я не могу ее оторвать от него. Она спрашивает, когда вы вернетесь, и я не хочу говорить ей, что вы не приедете и что случилось, так что, если вы снова навестите нас, я больше не буду говорить, что вы ошиблись насчет Эллиса. Я прошу вас ради Рэчел.

Мы рады, что Эллиса не сшиб этот автобус. Искренне ваша, Линда Фернс".

Я написал ей, что благодарю за письмо, принимаю ее приглашение и скоро позвоню.

В четверг Эллис был обвинен в «причинении телесных повреждений», поскольку непреднамеренно толкнул «нападавшего» в зону повышенной опасности (под колеса автомобиля), и был освобожден до окончания следствия.

Норман Пиктон сообщил, не питая иллюзий:

— Одно во всем этом хорошо — у него конфисковали паспорт. Его адвокаты тычут пальцами в полицейских и кричат, что это скандал.

— А где теперь Эллис?

— Ваш рапорт вместе с моим ушел в прокуратуру.

— Вы хотите сказать, что не знаете, где он?

— Вероятно, он в Британии или где-нибудь там, где ему не нужен паспорт. Он сказал судьям, что решил делать спортивную программу в Австралии и ему нужен паспорт, чтобы получить визу.

— Вам не стоит недооценивать его, — сказал я.

— А ему — вас.

— Мы с ним слишком хорошо друг друга знаем.

В среду во второй половине дня Эллис появился в своей обычной телевизионной студии, как будто все было нормально, и в завершение на глазах сотрудников, записывавших спортивные новости, был спокойно арестован тремя офицерами полиции в форме. Эллис провел ночь в камере, а утром в четверг был обвинен в том, что отрубил ногу лошади — точнее, в том, что отрубил переднюю бабку дорогому чистокровному двухлетке, принадлежащему миссис Элизабет Брэккен из Комб-Бассет, Беркшир. Под шумное негодование народа судья потребовал для него заключения еще на семь дней — мера пресечения, обычно применяемая к обвиняемым в убийстве.

Норман Пиктон позвонил мне домой.

— Я вам этого не говорил, — сказал он. — Понятно?

— Я и не слышал ничего.

— Это может стоить мне работы.

— Я понял. Болтать не буду.

— Ну, в этом я уверен.

— Норман?

— Ходили слухи. Я видел копию судебного постановления о том человеке, который изуродовал вам руку. Вы ведь не сказали ему то, что он хотел, разве не так?

— Нет... но... каждый может свалять дурака.

— Некоторые могут. Так или иначе, слушайте. Эллиса задержали на семь дней потому, что после ареста он пытался повеситься в камере на собственном галстуке.

— Что?

— Никто не забирал у него пояс и галстук, потому что все знали, кто он такой. Никто в участке не поверил обвинению. Черт знает, что делается.

Высокое начальство относится к этому как к детской игре. Никто никому не говорит ничего о боли или смерти, Сид...

— Я обещаю, — сказал я.

— Через неделю для него потребуют еще семь дней заключения, отчасти чтобы предотвратить следующую попытку самоубийства, отчасти чтобы... — Он дрогнул перед правдой. Его карьера была под угрозой.

— Я обещаю, — торопливо повторил я. — И если я буду знать, что именно вы хотите утаить, то я буду знать, о чем не стоит говорить публично, правильно?

— Господи, — сказал он с некоторым облегчением. — Вот что... В шарнире секатора нашли лошадиную кровь, в жестянке с маслом — кровь и шерсть, кровь и шерсть на мешковине. У жеребца, который находится в ламборнской ветеринарной клинике, взяли пробы и послали вместе с этими для исследования на ДНК. Результаты будут на следующей неделе.

— Эллис об этом знает?

— Я полагаю, именно поэтому он попытался покончить с собой. Но на нем был фирменный галстук с узором из подков. Простой узел, который он завязал, не затянулся, потому что галстук был из чистого шелка.

— Ради Бога...

— Я все забываю, что он ваш друг. Но так или иначе, адвокатов к нему пускают. Теперь он изображает легкомысленную знаменитость и сожалеет, что вы, Сид, совершенно несправедливы к нему. Его адвокаты требуют доказать, что Эллис был ночью в Комб-Бассет, а сами хотят доказать, что его там не было. Они знают, что мы должны будем прекратить дело, если они смогут представить надежное алиби для любого из случаев ампутации, но так далеко они пока не зашли. Однако все еще только начинается. Могу поспорить, что они будут копать и копать.

— О да.

— Никакие показания о «Лендровере» в газету не попали, потому что правило о тайне следствия начало действовать с той минуты, как его взяли под стражу. Это на руку нам, но лично вы, Сид Холли, не сможете оправдаться перед прессой до самого суда.

— Если я смогу это сделать даже после него.

— Присяжные непредсказуемы.

— И закон очень часто оставляет нас в дураках.

— Люди уже говорят, что вы чокнутый. Говорят, что Эллис слишком известен. Говорят, что его узнают всюду, где бы он ни появился, и поэтому если его никто не узнал, то это само по себе доказывает, что его там не было.

— М-м... — протянул я. — Я думал об этом. У вас будет свободное время в этот уик-энд?

— Нет, только не в этот. Понедельник вас устроит?

— Я посмотрю, смогу ли я что-нибудь установить вместе с Арчи... и Джонатаном.

— Тут есть еще одна тонкость, — сказал Норман. — Присутствие «Лендровера» в Комб-Бассет солидная улика, но Джонатан, если решится дойти до свидетельской скамьи, будет лакомым блюдом для адвокатов Эллиса. Взят на поруки после угона машин! Что это за свидетель?

— Я так понимаю, что присяжным не дозволено ничего знать о свидетелях. Я был однажды в Центральном суде — в Олд-Бэйли — и видел, как прекрасно одетый очаровательный молодой человек двадцати шести лет давал свидетельские показания — абсолютно ложные, — и присяжные не знали, что он уже заслужил приговор за свои штучки и должен из суда отправиться прямиком в тюрьму; а все благодаря парикмахеру и гардеробной. Присяжные сочли его милым молодым человеком. Вот так вот.

— Так вы не верите в суд присяжных?

— Я бы верил, если бы им больше рассказывали. Как может присяжный принять решение, если не знает половины фактов? Тут не должно быть свидетельств, которые не подтверждены фактами.

— Вы наивный человек.

— Я — «Сид-общественность», помните об этом? Закон трактует малейшее сомнение в пользу обвиняемого. Жертвы убийц никогда не дают показаний.

Жеребец из Ламборна не может говорить. Убивать животных куда безопаснее.

Простите, но я не могу смириться с тем, чем стал Эллис.

— Эмоции работают против вас, когда вы даете показания в суде.

— Не беспокойтесь. В суде я буду куском льда.

— Об этом мне говорили.

— Вам говорили чертовски много.

Он рассмеяться.

— Это все старина Интернет, — сказал он. — Все, что вам нужно, это пароль, и целый мир перед вами.

— Какой пароль?

— Не могу вам сказать.

— Не морочьте мне голову. Какой пароль?

— Арчи, — сказал он.

Я молчал секунд десять, вспоминая взгляд Арчи при нашей первой встрече — взгляд, в котором читалось знание.

— Что именно делает Арчи на государственной службе? — спросил я.

— Я считаю, — забавляясь, ответил Норман, — что он очень похож на вас, Сид. Если он хочет, чтобы вы чего-то не знали, он и не скажет.

— Где я могу найти вас в понедельник?

— В участке. Скажите, что вы Джон Поль Джонс.

Кевин Миллс в пятницу занял почти всю первую страницу «Памп» — это был короткий отдых от сексуальных похождений кабинета министров, но полное уничтожение меня лично. «Наша газета, — напоминал он читателям, — опубликовала номер „горячей линии“ для того, чтобы вы могли сообщить Сиду Холли о нападениях на лошадей. Владельцам советовали держать своих лошадей в стойлах, особенно после дерби. „Памп“ снимает с себя всякую ответственность за Сида Холли, который смехотворно указывает на Эллиса Квинта, выставляя его демоном, ответственным за мучения беззащитных лошадей. Эллис Квинт, чья преданность лошадям уходит корнями в его собственную звездную карьеру лучшего жокея-любителя страны, популярного героя, храбро встречавшего все опасности в древних традициях спорта джентльменов...» И остальное в том же духе. «Читайте также аналитическую статью на странице 10 и статью Индии Кэткарт на странице 15».

Я полагаю, что к худшему нужно быть готовым. Я прочел колонку редактора: «Можно ли позволить бывшему жокею подвизаться в качестве псевдосыщика? (Ответ: нет, ни в коем случае.)» В конце концов я открыл страницу Индии Кэткарт.

«Сид Холли, самодовольно привыкший к тому, что его встречают аплодисментами, как чемпиона, за короткое время потерял карьеру, жену и левую руку, а затем уязвленно наблюдал за взлетом своего друга к известности и положению национальной звезды — и решил, что все это могло бы принадлежать ему. Кто бы подумал, что этот трогательный человечек обманывает? Это вам не Эллис Квинт. У него проблемы с эго, и он уничтожает все, чему завидует».

Это было только начало. В следующем абзаце безжалостно, но неаккуратно исследовались побуждения, которые заставляют участвовать в скачках (при этом игнорировался тот факт, что сам Эллис, по идее, тоже должен был испытывать нечто подобное).

Мое якобы безжалостное стремление к победе, как писала Индия Кэткарт, разрушило все лучшее в моей личной жизни. И то же самое стремление теперь было нацелено на уничтожение моего друга Эллиса Квинта.

«Памп» не допустит, чтобы это произошло. Сид Холли — это таракан, которого пора раздавить. «Памп» это сделает. Миф Холли — всего лишь завеса".

Черт ее подери, подумал я и впервые за восемнадцать лет напился.

Утром в субботу, слоняясь по квартире со страшной головной болью, я обнаружил в своем факсе послание. Записка на знакомом бланке «Памп» от Кевина Миллса. «Сид, извини, но ты сам напросился. Сволочь ты».

Большую часть воскресенья я выслушивал голоса, высказывающие моему автоответчику примерно то же самое.

Два звонка немного развеяли мрак. Один был от Чарльза Роланда, моего бывшего тестя: «Сид, если у тебя проблемы, Эйнсфорд всегда к твоим услугам». Второй был от Арчи Кирка: «Я дома. Норман Пиктон сказал, что вы хотите увидеться со мной».

Они похожи, с благодарностью подумал я. Два человека с холодным бесстрастным рассудком, которые выслушают, прежде чем обвинять.

Я перезвонил Чарльзу, который, кажется, вздохнул с облегчением, услышав мой голос.

— У меня все нормально, — сказал я.

— Однако Эллис — рыцарь в сверкающих доспехах.

— Ага.

— Ты уверен, Сид?

— Безусловно.

— Но Джинни... и Гордон... Они мои друзья.

— Ладно, — сказал я. — Если бы я отрубил ногу лошади, что бы вы сказали?

— Но ты же не будешь этого делать.

— Нет.

Я вздохнул. Вот в чем проблема. Никто не может поверить, что это Эллис.

— Сид, приезжай в любое время, — еще раз пригласил Чарльз.

— Вы моя крепость, — сказал я, стараясь, чтобы это прозвучало легко. — Я приеду, если будет нужно. — Хорошо.

Затем я перезвонил Арчи Кирку и спросил, по-прежнему ли Джонатан остается у Бетти Брэккен.

— Я разговаривал с Норманом, — сказал Арчи. — Джонатан теперь увлекся водными лыжами и целыми днями торчит на озере. Бетти платит за это сотни фунтов и говорит, что это достойная цена, чтобы держать его вне дома.

Завтра он тоже будет на озере. Может, нам всем там встретиться?

Мы договорились о времени — и встретились. Когда мы приехали, Джонатан был на воде.

— Вот он, — указал Норман.

Стремительная фигура в алом костюме взлетела по трамплину, взвилась в воздух, перекувыркнулась и опустилась на воду на обе лыжи.

— Это — Джонатан? — недоверчиво спросил Арчи.

— Он самый, — сказал Норман. — Я бывал здесь понемногу все эти дни. У него не только прирожденное чувство равновесия, но он еще и бесстрашен.

Мы с Арчи молча смотрели, как Джонатан выбрался на берег, уверенно бросил веревку и лыжи на причале почти с тем же щегольством, что и сам Норман. Джонатан усмехался. Мокрые полосатые волосы Джонатана были зачесаны назад. Переменившийся Джонатан выглядел ослепительно счастливым.

Однако радость его заметно потускнела от мрачного предчувствия, когда он увидел застывшее на лице Арчи ошеломленно-бесстрастное выражение. Я принес из машины спортивную сумку, вручил ему и сказал, чтобы он унес ее в раздевалку.

— Ладно, — ответил он.

Джонатан ухватился за ремень сумки и пошел к раздевалке босиком, унося свои лыжи.

— Невероятно, — сказал Арчи, но он в жизни на лыжи не вставал.

— Это только начало, — отозвался Норман. Через несколько минут, в течение которых мы говорили об Эллисе, к нам приблизился некто в синем спортивном костюме, в черных кроссовках, бейсболке и темных очках, с листом бумаги в руке. Он остановился футах в пятнадцати от нас.

— В чем дело? — озадаченно спросил его Норман, как незнакомца. Вам что-то нужно?

— Сними очки и бейсболку, — сказал я. Он снял. Полосатые волосы Джонатана приняли свое обычное положение, взгляд был устремлен на меня. Я чуть кивнул ему, он подошел ближе и протянул Норману бумагу.

Арчи выглядел совершенно не заинтересованным. Норман прочел вслух то, что я написал на этом листе.

— "Джонатан, это эксперимент. Пожалуйста, надень одежду, которая лежит в сумке. Надень бейсболку, козырек надвинь пониже, чтобы скрыть лицо.

Надень темные очки. Возьми эту записку. Подойди ко мне, остановись в нескольких футах и ничего не говори. Хорошо? Спасибо. Сид". — Норман опустил бумагу, посмотрел на у Джонатана и тупо сказал:

— Черт побери.

— Ну как? — спросил меня Джонатан.

— Отлично, — сказал я.

— Можно мне теперь переодеться?

Я кивнул, и он беззаботно убежал.

— Он выглядит совершенно иначе, — удивленно прокомментировал Арчи.

— Я совсем его не узнал.

— Вы смотрели программу Эллиса, о которой я писал в рапорте? спросил я Нормана.

— Кассету с наклейками, которые гласят, что это собственность миссис Линды Фернс? Да, смотрел.

— Когда Эллис сидит на полу с детьми, — сказал я, — он одет в темный спортивный костюм с открытым воротом. Шапочку с большим козырьком он сдвинул на затылок. Он выглядит молодым. Мальчишкой. Дети открываются ему... любят его... В нагрудном кармане у него темные очки.

— Но он не мог, — помолчав, сказал Норман. — Он не мог надеть для съемок эту одежду, если она была на нем, когда он уродовал пони Фернсов.

— О да, он мог. Это сильно забавляло его. Ничто не доставляет ему больше удовольствия, чем риск.

— Бейсболка, — задумчиво сказал Арчи, — совершенно меняет очертания головы.

Я кивнул.

— Бейсбольная шапочка и спортивный костюм любого могут сделать незаметным.

— Мы никогда не сможем это доказать, — сказал Норман.

Джонатан, уже переодевшийся, подошел к нам сутулясь и с обычным полунасмешливым выражением на лице. К Арчи тут же вернулось его раздражение.

— Это вам не дорога в Дамаск, — пробормотал я.

— Черт вас побери, Сид, — свирепо бросил Арчи и расхохотался.

— О чем вы толкуете? — спросил Норман.

— Обращение святого Павла на пути в Дамаск произошло как удар грома, — объяснил Арчи. — Сид советует мне не ожидать немедленных чудес у озера.

Джонатан, не слушая, протянул мне сумку.

— Хорошая идея, — сказал он. — Никто меня не узнал.

— Вблизи узнают.

— И все же это риск, — возразил Норман.

— Я вам говорю, что все дело в риске, — сказал я.

— Это бессмысленно.

— В том, чтобы отрубить ногу лошади, смысла нет. Половина людских поступков не имеет смысла. У каждого свое представление о смысле.

Я вернулся обратно в Лондон.

Мне звонили столько, что в автоответчике кончилась кассета. Среди общего потока оскорблений три звонка касались дела, которое я заварил. Все три были от владельцев покалеченных лошадей, и в них звучало эхо непоколебимой убежденности Линды Фернс.

Леди из Челтенхэма: «Печально, что вы могли так обмануться. Эллис совершенно невиновен. Я бы не подумала, что вы ему завидуете, но так говорят все газеты. Простите, Сид, но вам не стоит больше появляться у нас».

Разгневанный ланкаширский фермер: «Вы идиот, вам это известно? Эллис Квинт! Вы тупица. Жокеем вы были отличным. Бросьте эти претензии на звание Шерлока Холмса. Мне вас жаль, парень».

Леди из Йорка: «Как вы могли? Милый Эллис! Я должна сказать, что он стоит десяти таких, как вы».

Я выключил критикующие голоса, но они продолжали звучать в моем мозгу.

Пресса более или менее следовала в направлении «Памп». Эллис улыбался с фотографий на страницах почти всех газет. Суд прессы постановил, что Эллис Квинт — несправедливо обвиненный герой, а Сид Холли — вертлявая завистливая шавка, хватающая его за пятки.

Я знал, что будет плохо, так откуда это желание разбить голову о стену? Я всего лишь человек, и нервы у меня не из вольфрама, что бы об этом ни думали.

Четверг прошел примерно так же. Я все еще не разбил себе голову. Хотя и был к этому близок.

В среду Эллис опять предстал перед судом, и на этот раз его выпустили под залог. Позвонил Норман.

— Уши заткнули? — спросил он. — Как в прошлый раз?

— Наглухо, — уверил его я.

— Все было решено заранее. Заседание заняло две минуты. Только чтобы объявить решение. Пресса приехала, когда все уже кончилось. Эллис встретил их уже на свободе, широко улыбаясь.

— Черт. — Его адвокаты отработали свой гонорар, — продолжал Норман. — Глупо думать, что уравновешенный человек намерен убить себя — его галстук каким-то образом затянулся, но он старался его развязать. Полицейский, которого он толкнул, не представился должным образом и теперь разгуливает в удобном гипсе. Жеребец, в нападении на которого обвиняют Эллиса, жив и прекрасно себя чувствует. Поскольку можно отпускать под залог обвиненных в убийстве, нет необходимости дольше задерживать Эллиса Квинта по менее серьезному обвинению. И вот... он выходит.

— Он еще под следствием?

— Пока да. Его адвокаты просили назначить суд пораньше, чтобы он мог побыстрее покончить со всеми этими неприятностями. Разумеется, он не признают себя виновным. Адвокаты хлопают друг друга по плечам. И... Я думаю, что за этим делом скрыты какие-то маневры крупных фигур.

— Крупные фигуры? Какие?

— Не знаю. Просто чувствую.

— Может быть, отец Эллиса?

— Нет. Совершенно другие люди. Просто... когда наши рапорты — ваш и мой — дошли до государственной прокуратуры, появился новый фактор. Возможно, политический. Трудно сказать. Не то чтобы дело закрывают. Вокруг него уже слишком много шумихи. Больше похоже на смену направления. Даже официально, не просто через прессу, кто-то сильный пытается вас раздавить, и боюсь, что должен сказать — пытается вас дискредитировать.

— Спасибо за компанию.

— Сид, я серьезно. Смотрите.

Я чувствовал себя готовым, насколько это возможно, к чему-то вроде стирания в порошок, но на деле наступление велось тоньше и продуманней.

Эллис, как будто ничего не случилось, возобновил свою телевизионную программу и начал отпускать шуточки о Сиде Холли: «Сид Холли? Этот мой приятель! Вы слышали о том, что он родом из Галифакса, то есть Холифакса? Холли и факты — он их выдумывает».

Или: «Я люблю холлодец — я его ем». И старые шуточки в мой адрес например, «Холлилуйя». Остроумно. Весело.

Когда я посещал скачки — не так часто, как раньше, — ко мне или поворачивались спиной, или смеялись, и я не мог решить, что мне не нравится больше.

Я ходил только на скачки с препятствиями, зная, что в стиле Эллиса посещать самые фешенебельные состязания. Я признался себе, что в том, как я его избегаю, есть доля раболепного страха. Я презирал себя за это. И все же я уклонялся от встречи с ним лицом к лицу и в самом деле не знал, то ли это из-за растущего отвращения к тому, что он сделал, то ли из страха, что он может публично осмеять меня.

Он вел себя так, как будто бы не ожидалось никакого суда, как будто детали, вроде «Лендровера», секатора и результатов ДНК-тестов, которые связывали секатор с жеребцом миссис Брэккен, никогда не всплывут на поверхность, даже после того, как будет покончено с тайной следствия.

Норман, Арчи и Чарльз Роланд беспокоились о том, что, несмотря на все наши предосторожности, адвокаты Эллиса сумеют как-то отвергнуть факты, связанные с «Лендровером». Его адвокаты, как сказал Норман, опираются на чью-то невидимую поддержку, кто-то заставляет их работать и, возможно, даже платит огромные гонорары, и теперь на него работает адвокат, который за семь лет не проиграл ни разу.

К моему удивлению, несмотря на окружающий меня барьер позора, мне предлагали работу. Честно говоря, предложения часто сопровождались извинениями типа: «Правы вы или сели в лужу с Эллисом Квинтом...» или «Даже если вы совершенно не правы в случае с Эллисом Квинтом...» — худо-бедно выходило, что нужен им я и никто другой.

Ну, порадуемся и этому. Я раскрывал маленькие загадки, проверял кредитоспособность и репутации, находил украденных лошадей, ловил разных воров — обычная работа.

Наступил июль, начавшийся с ливня, от которого разлились реки и пострадала обувь зрителей на ипподромах. Но ни одну лошадь не покалечили во время полнолуния — может быть, потому, что ночи были дождливые, ветреные и облачные.

Пресса в конце концов утратила интерес к ежедневному изничтожению Сида Холли, и шоу Эллиса Квинта прервалось на летние каникулы. Я пару раз ездил в Кент, привез Рэчел несколько новых рыбок, сидел с ней на полу, играл в шашки. Ни я, ни Линда не заговаривали об Эллисе. Она каждый раз говорила мне «до свидания» и спрашивала, когда я приеду снова. По ее словам, Рэчел больше не снились кошмары. Они отошли в прошлое.

Незаметно наступил и прошел август. Ни одна лошадь не пострадала.

«Горячая линия» остыла. Индия Кэткарт занималась любовницей одного члена кабинета, но каждую пятницу привычно отвешивала мне пинка. Я на две недели съездил в Америку и проехался верхом по горам Вайоминга, окунувшись в умиротворение лесов и синеву близкого неба.

В сентябре, в одно субботнее утро после ясной лунной ночи, обнаружился жеребец с отрезанной передней бабкой.

Я услышал об этом по радио, когда пил кофе на кухне.

— Слушатели могут припомнить, — говорил диктор, — что в июне в подобном же нападении экс-жокей Сид Холли обвинил Эллиса Квинта. Квинт открещивается от этого последнего инцидента, торжественно заявляя, что он совершенно не в курсе дела.

Звонков из «Памп» по «горячей линии» не было, но Норман Пиктон накалял провода.

— Вы слышали? — требовательно спросил он. — Да. Но без подробностей.

— На этот раз — годовалый жеребенок. Двухлеток сейчас в полях нет, но зато есть сотри годовичков.

— Да, — согласился я. — Начинают продавать жеребят.

— Тот, о котором идет речь, принадлежит кому-то из окрестностей Нортгемптона. Они с ума сходят. Их ветеринар избавил животное от страданий. Но знайте вот что. Адвокаты Эллиса Квинта уже заявили, что у него алиби.

Я молча стоял посреди своей гостиной, глядя в окно.

— Сид? — М-м.

— Вы должны будете разбить это алиби. Иначе оно разобьет вас.

— М-м.

— Черт побери, скажите же что-нибудь еще.

— Это может сделать полиция. Это ваша работа.

— Посмотрите проблеме в лицо. Они не будут сильно стараться. Они собираются поверить в это алиби, если оно достаточно надежно.

Я в оцепенении спросил:

— Вы думаете — вы действительно думаете, что суперреспектабельный адвокат может посмотреть сквозь пальцы на то, что его клиент калечит... убивает... жеребенка — или кому-то платит, чтобы тот это сделал, — чтобы бросить тень сомнения в деле о другом жеребце?

— Если ставить вопрос так — то нет.

— И я не верю.

— Итак, Эллис Квинт устроил это сам, а что он устроил, то вы можете разрушить.

— У него было больше двух месяцев, чтобы составить план.

— Сид, — сказал он, — отступать — это на вас не похоже.

Я подумал, что, если бы его постоянно, безжалостно и систематически преследовала клевета, он мог бы чувствовать то же, что и я, и если не отступить совершенно, то, по крайней мере, устать от сражений.

— Полиция Нортгемптона вряд ли примет меня с распростертыми объятиями, — сказал я.

— Раньше это вас никогда не останавливало.

Я вздохнул.

— Вы можете выяснить в нортгемптонской полиции, что у него за алиби?

— Попробую. Я перезвоню вам.

Я положил трубку и подошел к окну. Небольшая площадь выглядела мирной и безопасной, обнесенный оградой сад — зеленым пристанищем, где поколения детей состоятельных родителей резвились и играли, пока их няньки сплетничали. Я провел детство в трущобах Ливерпуля, мой отец умер, мать болела раком. Я никоим образом не сожалел о разнице в происхождении. Может быть, из-за этих трущоб я сейчас еще больше ценю этот сад. Я гадал, как поступили бы дети, выросшие в этом саду, с Эллисом Квинтом. Позже Норман перезвонил еще раз.

— Ваш друг, — сообщил он, — провел ночь на частном танцевальном вечере в Шропшире, почти в сотне миль к северо-западу от этого жеребца.

Бессчетное множество друзей подтвердит его присутствие, включая хозяйку вечера, герцогиню. Вечер был в честь двадцать первого дня рождения наследника.

— Черт возьми.

— Он вряд ли мог найти более заметное или неопровержимое алиби.

— И какая-нибудь девица будет клясться, что она спала с ним на заре.

— Почему на заре?

— Потому что так и бывает.

— Откуда вы знаете?

— Не ваше дело, — сказал я.

— Вы плохой мальчик, Сид.

Когда-то был, подумал я. Пока не появилась Дженни. Лето, танцы, роса, влажная трава, хихиканье и страсть. Давным-давно и совершенно невинно.

Жизнь — сволочная штука, подумал я.

— Сид, — донесся до меня голос Нормана, — вы понимаете, что суд состоится через две недели в понедельник?

— Понимаю.

— Тогда шевелитесь с этим алиби.

— Есть, сэр, инспектор.

Он рассмеялся.

— Засадим поганца обратно за решетку.

В четверг я поехал встретиться с герцогиней из Шропшира, для которой в прежней своей жизни выигрывал призы. У нее даже был мой портрет верхом на ее любимой лошади, но я уже не был ее любимым жокеем.

— Да, конечно, Эллис был здесь всю ночь, — подтвердила она.

Невысокая, тонкая — и поначалу нелюбезная, она провела меня через украшенный доспехами холл своего продлеваемого сквозняками старого дома в гостиную, где до моего приезда смотрела по телевизору скачки.

Входную дверь мне открыл старый слуга, страдающий артритом, который заковыляют посмотреть, дома ли ее милость. Ее милость вышла в холл с явным намерением избавиться от меня как можно скорее, но затем смягчилась, ее былая доброжелательность ко мне вынырнула на поверхность, как забытая привычка. Стипль-чез на три мили кончаются, жокеи бок о бок летели к финишной черте, лошади устали и старались изо всех сил, скачка для тех, кто нес меньший вес, подходила к концу.

Герцогиня приглушила звук, чтобы не мешал разговору.

— Я не могу поверить, Сид, — сказала она, — что вы обвинили Эллиса в таком отвратительном преступлении. Я знаю, что вы с Эллисом много лет были друзьями. Это знают все. Я считаю, что он нехорошо обошелся с вами в телепередаче, но, знаете, вы сами напросились.

— Но он был здесь?.. — спросил я.

— Конечно. Всю ночь. Было пять часов или чуть позже, когда все начали разъезжаться. Оркестр еще играл... Мы все позавтракали...

— Когда начались танцы? — спросил я. — Начались? Приглашение было на десять часов. Но вы же знаете, как это бывает. Было уже одиннадцать, когда прибыло большинство гостей. В три тридцать был фейерверк, потому что по прогнозу позже обещали дождь, но всю ночь стояла ясная погода, слава Богу.

— Эллис попрощался, когда уезжал?

— Мой дорогой Сид, в эту ночь здесь было почти три сотни человек!

— Так вы не помните, когда уехал Эллис?

— Последний раз я видела его, когда он танцевал с этой неуклюжей девицей Рэйвен. Бросьте, Сид. Я говорю с вами ради добрых прежних дней, но вы только вредите себе.

— Возможно, нет.

Она коснулась моей руки.

— Я всегда буду рада видеть вас, на скачках и так далее.

— Спасибо, — сказал я.

— Да. Будьте так добры, выйдите сами. У бедного старого Стоуна разыгрался артрит.

Она включила звук, чтобы посмотреть следующий заезд, и я ушел.

Неуклюжая девица Рэйвен, которая танцевала с Эллисом, оказалась третьей дочерью эрла. Сама она укатила в Грецию на чью-то яхту, но ее сестра (вторая дочь) утверждала, что Эллис танцевал после этого с десятком других и не мне, Сиду Холли, упрекать его в этом.

Я поехал встретиться с мисс Ричардсон и миссис Бетани, совладелицами Винвардского конезавода, где и обитал пострадавший жеребец, и, к своему смущению, обнаружил там Джинни Квинт.

Все три женщины находились в офисе, который располагался отдельно от одноэтажного жилого дома. Грум, выводивший годовалого жеребенка, безразлично указал мне дорогу, и я подъехал к розоватому кирпичному зданию, не испытывая никакого удовольствия от своей миссии, но и не ожидая торнадо.

Я постучал и вошел, как принято в подобных офисах, и оказался среди обычного нагромождения столов, компьютеров, факсов, настенных диаграмм и груд бумаги.

Прежде чем поехать сюда, я хорошо поработал, поэтому опознал мисс Ричардсон в высокой крупной женщине с седеющими короткими кудряшками, в твидовом жакете и поношенных брюках. Лет пятьдесят, определил я, к людям относится презрительно. Миссис Бетани, пониже ростом, была менее властной копией мисс Ричардсон и пользовалась репутацией человека, который готов всю ночь провести в стойле жеребящейся лошади и привязанность которой к лошадям удерживала на плаву все это хозяйство.

Этим женщинам не принадлежали ни два жеребца (они были собственностью синдиката), ни кобылы — Винвардский конезавод был чем-то средним между платной конюшней и племенным хозяйством. Они не могли допустить, чтобы несчастье с жеребенком испортило им репутацию.

Джинни Квинт, сидевшая за одним из столов, в гневе вскочила, едва я появился на пороге, и обрушила на меня накопленный вулканический поток словесной лавы, от которого ноги мои приросли к полу, а язык присох к небу.

— Я верила тебе. Он умер бы ради тебя.

Я чувствовал, что мисс Ричардсон и миссис Бетани выслушивают все это в изумлении, не зная, кто я такой и что я сделал, чтобы заслужить такую встречу, но видел я только Джинни, чья долгая привязанность ко мне превратилась в ненависть.

— Ты собираешься выступить в суде и попытаться отправить своего лучшего друга в тюрьму... уничтожить его... свалить... растоптать... Ты предаешь его. Ты недостоин жить.

Эмоции неприглядно исказили ее мягкие черты, слова летели плевками.

Ее собственный сын сделал это. Ее золотой обожаемый сын. В конце концов он сделал из меня предателя, который может обойтись без поцелуя.

Я не сказал абсолютно ничего.

Я ощущал, — сильнее, чем обычно, — горькую уверенность в том, что возмущаться бесполезно. Связанный тайной следствия, я не мог защищаться, особенно потому, что пресса была склонна цепляться к моим возмущенным протестам и клеймить их «хныканьем», «скулежом» и «пожалуйста, учитель, он первый начал...».

После быстрой проверки адвокат подтвердил, что, хотя можно попытаться привлечь к суду одну газету за клевету, привлечь их все невозможно. Шуточки Эллиса не давали основания для судебного преследования, и, к несчастью, то, что я не лишился работы, означало, что я не могу доказать, будто критика повредила мне с финансовой точки зрения.

— Стисни зубы и терпи, — весело посоветовал он мне, и я заплатил ему за совет, который сам себе давал каждый день.

Не было никакой надежды на то, что Джинни услышит хоть что-то, что я могу сказать. Я невесело, но практично стал отступать, намереваясь вернуться позже, чтобы поговорить с мисс Ричардсон и миссис Бетани, и обнаружил, что дорогу мне преграждают двое плечистых молодцов, уже известных владелицам конного завода в качестве полицейских.

— Сержант Смит, мадам, — сказал один из них мисс Ричардсон.

— Да, сержант?

— Мы кое-что нашли, спрятанное в живой изгороди вокруг поля, где была ваша лошадь.

Никто не замечал моего присутствия, поэтому я тихо и незаметно остался в офисе. Сержант Смит принес длинный узкий сверток, который положил на один из столов.

— Скажите, пожалуйста, мадам, это ваша вещь?

Манеры у него были почти враждебные и обличительные. Казалось, он ждет, что ему ответят «да».

— Что это? — спросила мисс Ричардсон без следа вины.

— Вот что, мадам, — сказал сержант с ноткой торжества и развернул грязную тряпку, открывая пару длинных деревянных ручек, оканчивающихся тяжелыми металлическими лезвиями. Секатор.

Мисс Ричардсон и миссис Бетани посмотрели на них, не пошевельнувшись.

Зато Джинни Квинт побледнела и упала в обморок.

Глава 8

Так мы жили в октябре, когда желтеющие листья облетают с деревьев.

Я сидел у постели Рэчел Фернс в огромном оранжевом клоунском парике, с красным накладным носом и веселил больных детей, будучи сам в настроении, далеком от веселья.

— Вы поранили руку? — спросила Рэчел.

— Ударился, — сказал я. Она кивнула. Линда удивилась.

— Когда что-то болит, — сказала Рэчел, — это видно По глазам.

Она слишком много знала о боли в свои девять лет.

— Мне пора идти, чтобы не утомлять тебя, — сказал я. Рэчел улыбнулась без тени сомнения. У нее, как и у других ребятишек в принесенных мной париках, вспышки активности были очень короткими. Посещение было ограничено максимум десятью минутами. Я снял клоунский парик и поцеловал Рэчел в лоб.

— Пока, — сказал я.

— Вы вернетесь?

— Конечно.

Она удовлетворенно вздохнула, узнав, что я вернусь. Линда вслед за мной вышла из палаты на больничный двор.

— Это ужасно, — сказала она. Было холодно. Я обнял ее. Обеими руками. — Рэчел все время спрашивает о вас. Джо обнимает ее и плачет. Она обнимает его и пытается утешить. Она — любимая папина дочка. Она любит его.

Но вы... вы ее друг. Вы заставляете ее смеяться, а не плакать. Она постоянно спрашивает о вас — не о Джо.

— Я всегда буду приходить, если смогу.

Она тихо всхлипнула, уткнувшись мне в плечо, и выговорила:

— Бедная миссис Квинт.

— М-м.

— Я не сказала Рэчел об Эллисе...

— И не говорите, — сказал я.

— Я была груба с вами.

— Нет, ничуть.

— В газетах пишут о вас жуткие вещи. — Линда вздрогнула в моих объятиях. — Я знаю, что вы не такой... Я сказала Джо, что верю вам насчет Эллиса Квинта, и Джо думает, что я дура.

— Заботьтесь о Рэчел. Все остальное не имеет значения.

Она вернулась обратно в больницу, а я в унынии поехал в Лондон на машине «Теле-Драйв».

И хотя я добрался почти на час раньше, чем планировал, решил не заезжать на Пойнт-сквер, поскольку память о нападении Гордона Квинта была слишком свежа, а сразу отправился в бар на Пиккадилли, где договорился встретиться с Дэвисом Татумом. Улыбаясь на миллион, французская леди, командующая в этом баре, организовала мне кофе и сандвич, пока я его ждал. Бар выглядел так, как будто был создан для встреч за ленчем. Здесь было не более шести столиков, бармен, разносящий напитки, и спокойная обстановка.

Я сидел за столиком в углу, спиной ко входу, хотя на самом деле приходили немногие — большинство народу уходило после долгих разговоров и ленча. Я принял ибупрофен и стал терпеливо ждать. В моей профессии иногда приходилось часами ждать, пока хищники не покинут свои норы.

Дэвис опоздал и запыхался — явно бежал по лестнице, вместо того чтобы воспользоваться лифтом. Он с присвистом дышал за моей спиной, потом обошел столик кругом и опустил свои телеса на стул напротив меня.

Он наклонился вперед и протянул мне руку. Я сделал слабое движение навстречу. Дэвис вскинул брови, но ничего не сказал.

Он представлял собой тот случай, когда необыкновенно быстрый разум заключен в совершенно неподходящем теле. У него были толстые щеки, двойной подбородок, заплывшие глаза и маленький рот. Темные гладкие волосы не редели и не седели. Уши у него были прижаты к голове, шея — как у грузчика, костюм в розовую полоску обтягивал обширный живот. Я подумал, что ему затруднительно обозревать некоторые части своего тела. За исключением черепной коробки природа слепила его кое-как.

— У меня плохие новости, — сказал он.

— Что еще произошло? — вздохнул я. Хороших новостей вообще было немного.

— Эллис Квинт взял назад свое признание и вернулся к утверждению «невиновен».

— Взял назад? — воскликнул я. — Как можно взять назад признание?

— Очень легко. — Дэвис усмехнулся. — Квинт говорит, что был вчера потрясен смертью своей матери и что его слова о чувстве вины были неверно истолкованы. Точнее, его адвокаты оправились от шока и передумали. Они явно знают, что вы не смогли опровергнуть алиби Эллиса Квинта в ту ночь, когда было совершено нападение на жеребца в Нортгемптоншире, и думают, что смогут прекратить дело о жеребце Брэккенов, несмотря на «Лендровер» и подробные свидетельские показания, так что они ведут дело к полному оправданию, а не к психиатрическому лечению, и, должен вам с сожалением сказать, близки к успеху.

Он мог не говорить мне, что моя репутация никогда не восстановится, если Эллис выкрутится.

— Если бы я был государственным прокурором по этому делу, то меня бы отстранили за разговоры со свидетелем. Как вам известно, я старший адвокат палаты, в которой работает прокурор по делу Эллиса Квинта. Я виделся с ним и обсуждал это дело. Я могу абсолютно свободно говорить с вами, хотя, вероятно, некоторые могут счесть это неосторожностью.

Я улыбнулся.

— Ну тогда до свидания.

— Я не могу обсуждать с вами дело, по которому мне может случиться допрашивать вас как свидетеля. Но, конечно, я не буду вас допрашивать. Кроме того, мы можем разговаривать о чем-нибудь другом. Например, о последней партии в гольф.

— Я не играю в гольф.

— Не будьте бестолковым, дружище. Вы хорошо схватываете.

Его глаза блеснули из-под нависших век.

— Я видел рапорт, который вы направили в Королевскую прокуратуру.

— В Королевскую прокуратуру?

— Вот именно. Я поговорил с одним своим приятелем. Я сказал, что ваш рапорт поразил меня как своей основательностью, так и твоими выводами и заключениями. Он сказал, что я не должен удивляться. Он сказал, что вся верхушка Жокейского клуба прислушивается к каждому вашему слову. А примерно год назад вы внесли ясность одновременно в два крупных дела, связанных со скачками. Такого не забывают.

— В мае прошлого года, — сказал я. — Вы это имеете в виду?

— Полагаю, да. Он сказал, что у вас был помощник, которого больше не видно. При вашей работе нужен помощник.

— Чико Барнс?

Он кивнул.

— Да. Что-то в этом роде.

— Он женился, — сказал я. — Его жене не нравится то, чем я занимаюсь, так что он ушел. Он преподает дзюдо. Я продолжаю с ним встречаться он дает мне уроки дзюдо, но я не могу требовать от него другой помощи.

— Жаль.

— Да. Он был хорош. Отличный товарищ и способный.

— И его напугали. Вот почему он ушел.

Я был совершенно спокоен.

— Что вы имеете в виду? — спросил я.

— Я слышал, — сказал он, внимательно глядя мне в глаза, — что его избили чем-то вроде цепи, чтобы он не помогал вам. Чтобы он вообще не занимался расследованием. И это сработало.

— Он женился, — сказал я.

Дэвис Татум откинулся на спинку своего стула, который скрипнул под его тяжестью.

— Я слышал, — сказал он, — что вам тоже досталось и во время доклада руководители Жокейского клуба попросили вас снять рубашку. Говорят, что они никогда ничего подобного не видели. У вас все тело, все плечи были черными от синяков, в ужасных красных полосах. И вы, пряча это все под рубашкой, спокойно объясняли им, как и почему на вас напали, и что один из них, который все это и устроил, — негодяй.

— Кто вам все это рассказал?

— У меня есть уши.

Мысленно я непечатно выругался. Шесть человек, которые видели меня в тот день без рубашки, обещали никогда об этом не рассказывать. Они хотели скрыть ту мерзость, которую я обнаружил в их стенах, и ничто меня так не радовало, как это молчание. Тогда мне было плохо. Я не хотел, чтобы мне об этом постоянно напоминали.

— И где же вы это услышали? — спросил я.

— Не будьте ребенком, Сид. В клубах... в «Баксе», «Турфе», «Гэррике»... там упоминают о таких случаях.

— И как часто... там об этом упоминают? Сколько раз вы слышали эту историю?

Он помолчал, словно советовался с каким-то внутренним голосом, потом сказал:

— Один раз.

— Кто вам рассказал?

— Я дал слово.

— Кто-то из Жокейского клуба?

— Я дал слово. Если бы вы дали слово, вы бы мне сказали?

— Нет.

Он кивнул.

— Я расспрашивал о вас. И вот что мне сказали. Сказали по секрету.

Если это вас так волнует — я больше ни от кого не слышал этой истории.

— Волнует. Это может подать пример другим подонкам.

— А что, на вас регулярно нападают?

— Нет. Физически меня с тех пор пальцем не тронули. — До вчерашнего вечера, подумал я. — Если же говорить о моральных нападениях... Вы читаете газеты?

— Это оскорбительно. — Дэвис Татум вертелся на своем стуле, пока не подозвал бармена. — Джин с тоником, пожалуйста, а вам, Сид?

— Скотч. Воды побольше.

Бармен принес стаканы и поставил их на белые круглые подставки.

— За здоровье, — провозгласил Татум, поднимая свой стакан.

— За выживание, — ответил я и выпил и за то, и за другое.

Он поставил стакан и перешел наконец к делу:

— Мне нужен человек сообразительный, непугливый и способный быстро сообразить в критических ситуациях.

— Таких нет.

— А как насчет вас? Я улыбнулся.

— Я тупой, большую часть времени страдаю от собственных комплексов, и еще мне снятся кошмары. Вы получите совсем не то, на что рассчитываете.

— Я получу человека, который написал рапорт о Квинте.

Я смотрел в стакан и не поднимал взгляда на его лицо.

— Если вы собираетесь сделать маленькому ребенку что-то, что ему не нравится, — сказал я, — например укол, вы сначала рассказываете ему, какой он храбрый, и надеетесь, что он позволит сделать это и не будет сопротивляться.

Воцарилось молчание, затем он усмехнулся. Здесь был какой-то подвох.

— Так что это за работа? — обыденно спросил я. Он подождал, пока четыре бизнесмена подойдут, закажут выпивку и удалятся со своими денежными разговорами за дальний от нас столик.

— Вы знаете такого Оуэна Йоркшира? — спросил Татум. Для новоприбывших он выглядел праздно, но только не для меня.

— Оуэн Йоркшир. — Я пошарил в памяти в поисках этого имени и нашел одни догадки. — Владелец пары лошадей?

— Да. А еще он владелец «Топлайн фудс».

— "Топлайн"... спонсор скачек в Эйнтри? А Эллис Квинт был почетным гостем на ленче, который давала «Топлайн» накануне Большого национального?

— Вот именно.

— Так в чем проблема?

— Надо проверить, не он ли манипулирует делом Квинта ради своей личной выгоды.

— Я слышал, что за этим делом кто-то стоит, — задумчиво сказал я.

— Найдите, кто это и что им надо.

— Попытаюсь. Но почему я? Почему не полиция? Почему не «старина Интернет»?

Он прямо посмотрел на меня.

— Потому что вы включаете в свои услуги молчание.

— Я беру дорого, — сказал я.

— Аванс и дополнительное вознаграждение, — пообещал он.

— Кто платит? — Все будет идти через меня.

— И подразумевается, — сказал я, — что если будут результаты, то они ваши. А предъявлять иск или нет — это тоже будет ваше дело.

Он кивнул.

— Если вы желаете знать, — сказал я, — когда дело дошло до Эллиса Квинта, я вернул своему клиенту деньги, чтобы остановить его самому. Клиент поначалу не поверил, что это сделал Эллис. Я сделал свой выбор. Должен сказать, что вам придется пойти на этот риск.

Он наклонился вперед и протянул свою толстую руку.

— Пожмем друг другу руки, — сказал он и схватил мою с такой силой, что я зашипел от боли. — В чем дело? — спросил он.

— Ни в чем.

Незачем ему знать слишком много, подумают я. Мое доброе имя было превращено в лохмотья, сломанная кость болела, а в перспективе меня ждало препарирование адвокатами Эллиса. Они мной займутся, точно так же, как Джонатаном, моим приятелем с разноцветными волосами.

— Мистер Татум, — начал я.

— Дэвис. Мое имя Дэвис.

— Вы дадите мне гарантию, что не будете рассказывать об этом деле в Жокейском и прочих клубах?

— Гарантию?

— Да.

— Но я же говорил вам... это к вашей чести.

— Это личное дело. Я не люблю шумихи.

Он задумчиво посмотрел на меня.

— Я даю вам гарантию.

Я хотел верить ему, но... Он был уж слишком клубный человек, завсегдатай комнат с темными панелями, полных давно подорванных репутаций и смачно повторяемых тайн: «Только тебе по секрету, старина».

— Сид.

— Да?

— Что бы ни писали газеты, те, к чьему мнению реально прислушиваются, уважают вас.

— И кто же это?

— В клубах легко распространяются слухи, но в наши дни власть имущие там не лгут.

— Власть имущие блуждают кругом, как северный магнитный полюс.

— Кто это сказал?

— Я.

— Нет, я имею в виду, вы это придумали?

— Понятия не имею.

— Власть в наши дни раздроблена, — сказал он.

Я добавил:

— И где есть власть, там необязательно появляться.

Он просиял, как будто сам это придумал. Тут у меня над ухом зашуршала одежда и донесся цветочный аромат, молодая женщина придвинула к нашему столику кресло и с торжествующим видом уселась.

— Вот так так, — сказала она. — Мистер Дэвис Татум и Сид Холли!

Какой сюрприз!

Я повернулся к озадаченному Татуму и сказал:

— Это мисс Индия Кэткарт, которая пишет для «Памп». Если вы ничего не скажете, то прочитаете, что говорили то, чего никогда не думали, а если что-то скажете, то пожалеете об этом.

— Сид, — насмешливо-печально сказала она, — вы не можете не грубить?

Татум возмущенно открыл рот, и я, опасаясь, что он бросится меня защищать, покачал головой. Он посмотрел на меня, затем спросил самым беспристрастным адвокатским тоном:

— Мисс Кэткарт, почему вы приехали сюда?

— Как почему? Чтобы встретиться с вами, конечно.

— Но почему?

Она перевела взгляд с него на меня и обратно. Выглядела она точно так, как я помнил, — безупречная фарфоровая кожа, голубые глаза, четко очерченные губы, черные блестящие волосы. Она была одета в коричневое и красное с янтарными бусами.

— Разве это прилично, когда члена коллегии государственной прокуратуры видят беседующим со свидетелем?

— Нет, — сказал Татум и спросил у меня:

— Вы говорили ей, что мы встречаемся здесь?

— Нет, конечно.

— Но тогда каким образом вы, мисс Кэткарт, оказались здесь?

— Я же вам сказала. Ради репортажа.

— В «Памп» знают, что я здесь? — спросил я.

С тенью недовольства она ответила:

— Я не ребенок. Я действую сама по себе, знаете ли. И как бы там ни было, меня послала газета.

— Это в «Памп» вам сказали, что мы здесь? — спросил Татум.

— Мой редактор сказал мне пойти и посмотреть. И он был прав!

— Сид? — Татум поднял брови.

— Ага, это интересно.

— Кевин говорит, что вы ходили в школу в Ливерпуле, — сказала мне Индия.

Озадаченный Татум спросил:

— Что вы сказали?

— Сид не сказал мне, где он учился, так я это выяснила, — объяснила она и посмотрела на меня обвиняюще. — Вы говорите не как ливерпулец.

— Правда?

— У вас скорее итонское произношение. Откуда?

— Я способный подражатель, — ответил я. Если бы она и в самом деле захотела, она могла выяснить также, что от шестнадцати до двадцати одного года меня почти что усыновил один ньюмаркетский тренер (он-то в Итоне был), который сделал из меня хорошего жокея, своим примером исправил мне речь и научил, как жить, как вести себя и как распоряжаться деньгами, которые я заработал. Он уже тогда был стар и давно умер. Я часто думал о нем. Он все еще открывал передо мной двери.

— Кевин сказал мне, что вы были уличным ребенком, — продолжила Индия.

— Уличный — это положение, а не место.

— А мы колючие, правда?

Черт, подумал я. Я не позволю ей подстрекать себя. Я улыбнулся, что ей не понравилось.

Татум, неодобрительно прислушивающийся к этому разговору, спросил:

— Кто такой этот Кевин?

— Он работает в «Памп», — сказал я ему.

— Кевин Миллс — ведущий репортер «Памп», — заявила Индия. — Он помог Холли и получил по зубам.

— Это больно, — сухо прокомментировал Татум.

— Такой разговор ни к чему не приведет, — сказал я. — Индия, мистер Татум не выступает обвинителем ни по одному процессу, в котором я свидетель, и мы можем говорить обо всем, о чем нам угодно, включая гольф, о котором мы говорили до вашего прихода.

— Вы не можете играть в гольф одной рукой.

Смутился Татум, не я. Я сказал:

— Смотреть гольф по телевизору можно без рук, ног и ушей. Откуда ваш редактор взял, что нас можно найти здесь?

— Он не сказал. Это не имеет значения.

— Как раз в этом вся суть дела, — возразил Татум.

— Это интересно, — сказал я, — потому что все началось с «Памп», которая подняла шум о покалеченных пони в Кенте. Поэтому я и связался с Кевином Миллсом. Мы установили «горячую линию» под девизом из серии «Спасем Asarum europaeum».

— Как вы сказали? — спросила Индия.

— Asarum europaeum, — удивленно повторил Татум. — Так в ботанике называют копытень, полевой цветок.

— Откуда вы это узнали? — свирепо спросила она.

— Я участвовал во всем этом.

— Ох.

— Как бы то ни было, но стоило мне связать Эллиса Квинта, пусть даже мимолетно, с покалеченными жеребцами и с пони Рэчел Фернс, как «Памп» резко сменила направление и начала терзать меня на части в праведном гневе. И я уж точно могу спросить вас, Индия, почему вы писали обо мне так жестоко?

Это ваша обычная манера? Вы так привыкли орудовать топором, что просто не можете иначе? Я не ожидал доброжелательности, но вы... каждую неделю... доходили до крайности.

Судя по виду, ей было неуютно. И она совершила то же самое, за что в одной из еженедельных статеек обозвала меня «размазней»: она начала оправдываться.

— Мой редактор дает мне указания. — Она почти склонила голову.

— Вы имеете в виду, он говорит вам, что писать?

— Да. Нет.

— Так да или нет?

Она переводила взгляд с меня на Татума и обратно. Потом сказала:

— Он требует, чтобы мои статьи вписывались в общую политику.

Я промолчал. Татум тоже. Индия с каким-то отчаянием произнесла:

— Только святые могли дать сжечь себя на костре.

Татум жестко сказал:

— Если я увижу какую-либо ложь или инсинуацию о моем разговоре с Сидом Холли в свете предстоящего суда над Квинтом, я привлеку к суду также лично вас, мисс Кэткарт, и буду настаивать на возмещении морального ущерба.

Так что сами выбирайте свой костер. Гореть вам так или иначе.

Я почти почувствовал к ней жалость. Она встала, ошеломленная, широко открыв глаза.

— Скажите, что нас здесь не было, — посоветовал я. Я не смог понять выражение ее застывшего лица. Она пошла прочь по направлению к лестнице.

— Смутили молодую даму, — заключил Татум. — Но откуда она — или ее газета — узнала, что наша встреча произойдет здесь?

Я спросил:

— Вы ввели данные о том, куда направляетесь, в свой компьютер?

Он нахмурился:

— Я не делаю это сам. Это делает мой секретарь. У нас существует система, которая в случае крайней необходимости может сообщить, где находятся все партнеры. Она сообщает, где можно найти любого из нас. Я сказал своему секретарю, что иду сюда, но не то, с кем я собираюсь встретиться.

Это по-прежнему необъяснимо...

Я вздохнул.

— Вчера вечером вы звонили мне на мой сотовый телефон.

— Да, и вы перезвонили мне.

— Кто-то прослушивает частоту моего телефона. Кто-то засек, что вы звонили мне.

— Черт! Но вы же перезвонили мне. Они не слышали почти ничего.

— Вы назвали свое имя... Насколько защищен компьютер в вашем офисе?

— Мы меняем пароль каждые три месяца.

— Вы используете пароли, которые каждый может легко запомнить?

— Ну...

— Существуют люди, которые взламывают пароли просто ради шутки. А другие выискивают тайны. Вы можете не поверить, насколько беспечно некоторые фирмы обращаются со своей самой секретной информацией. Кто-то недавно залез в мой собственный сетевой компьютер — в прошлом месяце. У меня есть следящая программа, которая сообщила мне об этом. Ничего полезного хакеры найти там не могли, поскольку я не держу в этом компьютере ничего личного.

Но сочетание сведений с моего сотового телефона и вашего офисного компьютера должно было доказать возможность того, что вы встречаетесь именно со мной, кто-то в «Памп» понял это. Поэтому они послали Индию сюда... и вот мы здесь. И поскольку они добились успеха, мы теперь знаем, что они пытались.

— Это невероятно.

— Кто издает «Памп»? Кто определяет политику?

Татум задумчиво произнес:

— Редактор там — Джордж Годбар. Владелец — лорд Тилпит.

— Существует ли какая-либо связь с Эллисом Квинтом?

Он обдумал вопрос и покачал головой:

— Насколько мне известно — нет.

— Есть ли у лорда Тилпита интерес в телевизионной компании, которая делает программу Эллиса Квинта? Думаю, мне стоит это выяснить.

Дэвис Татум улыбнулся.

Рассудив, что поскольку прошло уже почти тридцать часов с той минуты, как Гордон Квинт набросился на меня на Пойнт-сквер, то маловероятно, что он по-прежнему околачивается поблизости с намерением убить меня (следствие по делу о смерти Джинни должно было отвлечь его внимание не в последнюю очередь), а также чувствуя, что я и так прятался постыдно долго, по выходу из бара я взял такси и поехал домой, попросив водителя два раза медленно объехать по кругу находящийся в центре площади скверик.

Все было спокойно. Я расплатился, без малейших неприятностей взошел на крыльцо к парадной двери, открыл ее своим ключом, поднялся на второй этаж и укрылся в тихой гавани своего дома. Никакой засады. Ни единого скрипа. Тишина. Я вынул из почтового ящика несколько запечатанных конвертов и обнаружил послание на факсе. Мне казалось, что минуло много времени с тех пор, как я ушел отсюда, хотя это было только прошлым утром.

Моя сломанная рука болела. Что ж, так и должно быть. Мне случалось с переломами участвовать в скачках — и побеждать; конечно, приходилось это скрывать, поскольку публика склонна ставить только на здоровых жокеев.

Странно, но в пылу скачки повреждения не ощущались. И только когда угасал азарт, возвращалась боль.

Лучшим способом отвлечься от страданий было сосредоточиться на чем-то другом. Я вспомнил номер телефона и позвонил знакомому умельцу, который устанавливал мне компьютеры.

— Дуг, — сказал я, когда жена оторвала его от ремонта машины, расскажи мне о прослушивании мобильных телефонов.

— Я весь в масле, — недовольно отозвался он. — Нельзя было выбрать другое время?

— Кто-то подслушивает мой мобильный телефон.

— Ого, — фыркнул он. — И ты хочешь узнать, как прекратить это?

— Ты чертовски прав.

Он снова фыркнул.

— Мне некогда, — заявил он. — Вот-вот должна пожаловать к обеду теща, а у меня маслосборник забит.

Я не смог удержаться от смеха.

— Пожалуйста, Дуг.

Он смилостивился.

— Я полагаю, что у тебя аналоговый сотовый телефон. Их радиосигналы можно поймать и прослушать. Хотя и трудно. Средний завсегдатай пивнушки сделать этого не сможет.

— А ты?

— Я не средний завсегдатай пивнушки. Я ходячая кризисная служба, оторванная от проверки маслосборника. Я смог бы это сделать, если бы у меня было соответствующее оборудование.

— Что мне с этим делать?

— Все до смешного просто. — Он чихнул и яростно фыркнул. — Мне нужен носовой платок. — В трубке настало неожиданное молчание, затем послышался отдаленный звук безжалостно прочищаемого носа, а потом хриплый голос вновь начал излагать мне премудрости дела:

— Значит, так. Выкидываешь аналоговый телефон и приобретаешь цифровое устройство.

— Что?

— Сид, ремесло жокея явно не дает современному человеку умения выжить в завтрашнем мире.

— Сам вижу.

— Любой, у кого есть хоть немного здравого смысла, — фыркнул он, просто обязан обзавестись цифровым устройством.

— Научи меня.

— Цифровая система, — сказал он, — базируется на двух цифрах, единице и нуле. Единица и ноль пребывают с нами с самой зари компьютерной эры, и никто еще не изобрел ничего лучше.

— Разве?

Он прочувствовал иронию в моем голосе.

— Разве кто-нибудь изобретает заново колесо? — спросил он.

— Э, нет.

— Верно. Никто не может улучшить то, что и так совершенно.

— Это святотатственные речи. — Я всегда получал удовольствие от разговора с ним.

— Ничего святотатственного, — ответил он. — Некоторые истины совершенны с самого начала. E = mc2 и все тут.

— Преклоняюсь. Как насчет моего телефона?

— Сигнал, посланный на цифровой телефон, — продолжил он лекцию, это не один сигнал, как в случае с аналоговым, а восемь взаимодополняющих сигналов каждый из которых несет одну восьмую того, что ты слышишь.

— Вот как? — сухо переспросил я.

— Ты можешь хихикать, сколько влезет, — отозвался он, — но я даю тебе именно то, что нужно. Цифровой телефон принимает одновременно восемь сигналов, их невозможно декодировать — никому, кроме принимающего телефона. Ну, поскольку сигнал поделен на восемь частей, прием не всегда совершенен. Не то чтобы ты слышал треск или звук становился то громче, то тише, как бывает с аналоговыми телефонами, но иногда кусочки слов могут доходить до тебя в перепутанном виде. И все же никто не подслушает тебя: Даже полиция не может прослушивать цифровой абонентский номер:

— Так где я могу взять его? — спросил я, совершенно очарованный.

— Зайди в «Харродс», — посоветовал он.

— В «Харродс»?

— "Харродс" сразу за углом твоего дома, не так ли?

— Более или менее.

— Значит, зайди туда. Или куда-нибудь еще, где продаются телефоны.

Ты можешь оставить тот же номер, по которому тебе звонят сейчас. Тебе надо только сообщить в сотовую службу. И, конечно, тебе нужна SIM-карта. Она, естественно, у тебя есть?

— Нет, — смиренно ответил я.

— Сид! — протестующе воскликнул Дуг. Он снова чихнул. — Прошу прощения. SIM карта — это Subscriner's Identity Module, личный модуль абонента. Ты не можешь без нее жить.

— Не могу?

— Сид, я от тебя в отчаянии. Проснись же наконец, вокруг конец двадцатого века! Технология!

— Я гораздо лучше понимаю, о чем думает лошадь.

Он терпеливо просветил меня:

— SIM карта — это как кредитная карточка. На самом деле это и есть кредитная карточка. В ней проставлено твое имя, номер мобильного телефона и другие детали, и ты можешь вставить ее в любой мобильный телефон, который примет ее. Например, ты у кого-нибудь гостишь в Афинах и у него сотовый телефон, который принимает SIM карты, тогда ты можешь вставить свою карту в его телефон, и тогда оплата будет идти за твой счет, не за его.

— Ты серьезно? — спросил я его.

— Стал бы я шутить, когда у меня такие проблемы?

— А где мне получить SIM карту?

— Спроси в «Харродс». — Он чихнул. — Спроси кого-нибудь, кто путешествует, чтобы зарабатывать на жизнь. Пусть служба поставки обеспечит тебя. — Он фыркнул. — Пока, Сид.

Изумленный и признательный, я занялся своей почтой. Я решил сперва просмотреть, что прислали по факсу.

Там было только написано от руки: «Позвони мне» — и дан длинный номер.

Почерк был Кевина Миллса, но факс, с которого он анонимно послал эту записку, не был факсом «Памп».

Я набрал указанный номер, по которому должен был попасть на сотовый телефон, но в ответ получил только раздражающую инструкцию: «Пожалуйста, перезвоните позже».

Еще был десяток посланий, которые мне не очень-то хотелось бы получать, а также изрядный кусок информации, которую я совсем не желал получать, в большом коричневом конверте, пришедшем из Шропшира.

В конверте был местный иллюстрированный журнал; я заказывал его, потому что мне говорили, что в нем помещен репортаж с празднества у наследника герцогства. Действительно, там было четыре страницы фотографий, в основном цветных, сопровождаемых многословным описанием происходившего, а также полным списком гостей.

Впечатляющие краски фейерверка заполняли половину страницы, а среди группы уставившихся в небо зрителей, в белом смокинге и во всем своем блеске, красовался фотогеничный Эллис Квинт.

Сердце мое подпрыгнуло. Фейерверк начался в три тридцать. В три тридцать, когда луна была высоко, Эллис был за сто миль к северовостоку от местонахождения жеребенка из Винвардского конезавода.

Было много фотографий танцев и целая страница черно-белых снимков гостей, имена были написаны под фотографиями. Эллис танцевал. Эллис дважды улыбался с гостевой страницы — он был беззаботен, он хорошо проводил время.

Провались оно все в ад, подумал я. Он мог отрубить ногу жеребенку раньше. Скажем, в час. А после он мог приехать к фейерверку в три тридцать.

Я обнаружил, что никто не видел, как он приезжал, но несколько человек клялись, что он присутствовал после пяти пятнадцати. В пять пятнадцать он помог наследнику забраться на стол, чтобы произнести спич. Наследник откупорил бутылку шампанского над головой у Эллиса. Все помнили это. Эллис не мог бы вернуться в Нортгемптон до рассвета. Целых два дня на прошлой неделе я слонялся по Шропширу и соседнему Чеширу, от одного роскошного дома к другому, еще более роскошному, задавая в основном одни и те же два вопроса (в зависимости от пола опрашиваемого): «Вы танцевали с Эллисом Квинтом?» или «Вы ели/пили с ним?» Сначала ответы давали легко, но со временем слухи о моих целях распространялись, они бежали впереди меня, и я все чаще встречал замкнутые лица и решительно захлопываемые двери. Они готовы были встать на головы, чтобы доказать его невиновность. Они не намеревались говорить, что они не знают, когда он прибыл.

Наконец я вернулся к главным воротам дома герцогини, а оттуда так быстро, как только позволяло благоразумие, поехал к Винвардскому конезаводу и засек время — два часа и пять минут. Ночью, когда дороги пусты, от Нортгемптона до дома герцогини можно было добраться на десять минут быстрее. Я не доказал ничего, кроме того, что по времени Эллис уложился бы. Но этого было мало.

Как всегда, перед тем как собраться на такие празднества, гости дают и посещают небольшие званые обеды, с друзьями, живущими в округе или несколько дальше. Никто из тех, кого я опрашивал, не приглашал к обеду Эллиса.

Отсутствия обеда тоже было недостаточно. Я просмотрел список гостей, отмечая тех, с кем был знаком. Больше половины были не опрошены, большую часть имен я никогда не слышал.

Где же Чико? Я часто нуждался в нем. У меня не было времени или, если говорить честно, желания отыскивать и расспрашивать всех гостей, даже если они захотят отвечать. Должны быть люди — из местных, — которые могли вспомнить, в каком порядке парковались той ночью машины. Чико поболтал бы с ними в местных пивнушках и узнал бы, помнит ли кто-нибудь из парковщиков прибытие Эллиса. В разговорах за кружкой пива Чико был мастером.

Это могла бы сделать полиция, но она не станет. Смерть жеребца не считается убийством.

Полиция.

Я набрал номер полицейского участка, где служил Норман Пиктон, и сообщил, что мое имя Джон Поль Джонс. Пиктон подошел к телефону и выслушал меня, не протестуя.

— Позвольте мне высказать все прямо, — сказал он наконец. — Вы хотите, чтобы я попросил нортгемптонширскую полицию об одолжении? А что мне предложить им взамен?

— Кровь в шарнире секатора. — Они могут сделать свой собственный тест. — Да, но тот нортгемптонширский жеребец умерщвлен и отправлен на фабрику по производству клея. Ошибка, скажете вы? Быть может. Но они не сделают вам одолжение в обмен на сочувствие.

— Вы совсем задурили мне голову. Чего вы на самом деле хотите?

— Э... — начал я, — я был там, когда полиция обнаружила в кустах секатор.

— Да, вы мне говорили.

— Ну, я размышлял. Этот секатор не был завернут в мешковину, как тот, который мы забрали у Квинтов.

— Да, и это не такой же в точности секатор. Секатор из Нортгемптона — несколько более новой модели. Их продают во всех центрах садоводства.

Проблема в том, что сообщений о покупке Эллисом Квинтом секатора не поступало — ни в нортгемптонширском полицейском округе, ни в нашем.

— Не могу ли я снова взглянуть на материал, в который был завернут секатор?

— Если на нем и остались конские волосы, то теперь их уже не с чем сравнивать, равно как и кровь.

— Но при этом ткань может рассказать нам, откуда прибыл секатор. Из какого центра садоводства, понимаете?

— Я проверю, не было ли это уже сделано.

— Спасибо, Норман.

— Благодарите Арчи. Он вдохновил меня помогать вам.

— Вдохновил?

Он расслышал мое удивление.

— У Арчи есть влияние, — сказал он, — а я делаю то, что приказывает мне магистрат.

Распрощавшись с ним, я вновь попытался дозвониться Кевину Миллсу и услышал все тот же электронный голос: «Пожалуйста, перезвоните позже».

После этого я сидел в кресле и смотрел, как угасает дневной свет и в тихом скверике зажигаются фонари. Уже минуло равноденствие, близились зимние раздумья, впереди конец года. В течение почти половины моей жизни осень означала для меня возвращение больших скачек после летнего перерыва, время больших побед, скорости и волнения в крови. Теперь зима приносила только ностальгию и счета за отопление. В тридцать четыре года я стал старым.

Я сидел и думал об Эллисе и о том, каким горьким и пустым он сделал для меня этот год. Я думал о Рэчел Фернс, о Силвербое и лимфобластах. Я думал о прессе, в особенности о «Памп» и Индии Кэткарт, и о месяцах единогласного осуждения. Я думал о жестоких шутках Эллиса.

Я долго думал об Арчи Кирке, который привез меня в Комб-Бассет и дал мне в помощь Нормана Пиктона. Я думал, есть ли заслуга Арчи в том, что Норман продолжает следовать убеждениям, несмотря на чье-то присутствие за сценой. Я думал: возможно ли, что это Арчи подсказал Дэвису Татуму привлечь меня к поискам этой закулисной мощи. Именно ли Арчи рассказал Дэвису о моей стычке с мошенником в Жокейском клубе, и если это так, то откуда он узнал об этом?

Я верил Арчи. Я подумал, что он может влиять на меня до тех пор, пока я сам хочу идти туда, куда он указывает, и пока я уверен, что никто не влияет на него.

Я думал о неудержимой ярости Гордона Квинта, о Джинни Квинт, об отчаянии и о высоте в шестнадцать этажей.

Я думал о конях и их отрезанных ногах. Когда я отправился спать, мне снились все те же кошмары.

Агония. Унижение. Обе руки. Я проснулся в поту. Провались оно все в преисподнюю.

Глава 9

Утром я опять не смог дозвониться до Кевина Миллса. Через центр Лондона я выехал на городскую дорогу номер 55 недалеко от «Компаниз-Хауз».

В «Компаниз-Хауз» хранится информация обо всех общественных и частных компаниях, действующих в Соединенном королевстве, включая сведения о ежегодных бухгалтерских отчетах, инвестиционных капиталах и активах и имена основных владельцев и директоров.

«Топлайн фудс», как я узнал, была старой компанией, у которой недавно появилось несколько крупных инвесторов и новое начальство. Главным совладельцем и управляющим директором значился Оуэн Клифф Йоркшир. В совете директоров было пятнадцать человек, одним из которых был лорд Тилпит.

Владения и предприятия фирмы располагались во Фродшеме в Чешире. Офис был зарегистрирован по тому же адресу.

Компания производила корма для животных. После «Топлайн» я занялся «Виллидж Памп ньюс-пейперс» («Виллидж» они выбросили примерно в 1900 году, но сохранили идею насчет главного сборища сплетен) и нашел кое-что интересное. Затем я посмотрел материалы о телевизионной компании, в которой Эллис делал свою спортивную программу, но не нашел там ни следа Тилпита или Оуэна Йоркшира.

Я без приключений добрался домой и позвонил Арчи. Как сообщила его жена, он был на работе.

— Я могу перезвонить ему на работу? — спросил я.

— Нет, Сид. Ему это не понравится. Я передам ему, что вы звонили, когда он вернется. Пожалуйста, позвоните попозже.

Я еще раз попытался дозвониться до Кевина Миллса, а когда дозвонился, у меня чуть барабанные перепонки не лопнули.

— Наконец-то!

— Я звонил раз десять, — сказал я.

— Я был дома у стариков.

— Что ж, молодец.

— Если ты на Пойнт-сквер, — сказал он, — могу я позвонить кое-куда и подъехать? Машина у меня под рукой.

— Я-то думал, что для «Памп» я — первый злодей.

— Ага. Так я могу приехать?

— Полагаю, да.

— Отлично.

Он отключился, не дожидаясь, пока я передумаю, и был у меня меньше чем через десять минут.

— Здесь приятно, — сказал он, оглядывая мою гостиную. — Я ожидал другого.

В комнате стоял шератоновский письменный стол и кресла и пара современных причудливых некрашеных столов от Марка Боддингтона. Все было выдержано в серо-голубых тонах, спокойных и мягких. Единственной чужеродной вещью был старый игральный автомат, работающий по жетонам.

Кевин Миллс направился прямиком к нему, как и все прочие посетители.

На полу всегда валялось несколько жетонов, при том что рядом на столе их была целая ваза. Кевин подобрал один с ковра, сунул его в щель и дернул за ручку. Колеса застучали и завертелись. Ему выпало две вишенки и лимон. Он взял еще один жетон и попробовал опять.

— А что срывает банк? — спросил он, получив апельсин, демона и банан.

— Три лошади с наездниками, прыгающие через барьер.

Он коротко глянул на меня.

— Обычно звенят колокольчики, — сказал я. — Это было скучно, и я это изменил.

— А когда-нибудь выпадали три лошади?

Я кивнул.

— Весь пол засыпало жетонами.

Машина была сродни наркотику. Это был мой эквивалент кушетки психоаналитика. На протяжении всего нашего разговора Кевин играл, но добился только двух лошадей и груши.

— Суд начался, Сид, — сказал он. — Так что давай нам новости.

— Суд начался только формально. Я не могу тебе ничего сказать. Когда кончится отсрочка, можешь прийти в суд и послушать.

— Это не эксклюзив, — пожаловался он.

— Ты прекрасно знаешь, что я не могу тебе ничего сказать.

— Я дал тебе начало всей этой истории.

— Я искал тебя, — сказал я. — Почему «Памп» прекратила помогать владельцам лошадей и вместо этого нацелилась на меня?

Он сосредоточился на автомате. Два банана и ежевика.

— Почему? — спросил я.

— Политика.

— Чья политика?

— Публика хочет разоблачений.

— Да, но...

— Послушай, Сид, сверху нам спустили указание. И не спрашивай, кто там наверху, — я все равно не знаю. Никому из нас это не нравится. Но у нас есть выбор — следовать общей политике или идти куда-нибудь еще, где мы придемся ко двору. А ты знаешь, где это? Я работаю в «Памп», потому что это хорошая газета и статьи в ней в целом приличные. Да, рушатся репутации. Как я уже сказал, это то, чего хочет миссис Публика. А мы получили заявку типа «навалиться посильнее на Сида Холли». Я делал это без сомнений, поскольку ты мне ничего не говорил.

Он все это время азартно играл.

— А Индия Кэткарт? — спросил я. Он дернул за рычаг и стал ждать, когда два лимона и прыгающая лошадь выстроятся в ряд.

— Индия... — медленно протянул он. — По некоторым причинам она не хотела тебя травить. Она сказала, что приятно пообедала с тобой и что ты человек спокойный и мягкий. Мягкий! Я вас спрашиваю! Для той первой большой статьи ее редактору пришлось выжимать из нее яд по каплям. В конце концов он сам написал большую часть вместо нее. На следующий день она была в ярости, когда прочитала, но все уже пошло в номер, так что она ничего не могла поделать.

Я обрадовался куда больше, чем ожидал, но не собирался показывать это перед Кевином.

— А как насчет выпадов, которые повторяются каждую неделю? — спросил я.

— Полагаю, она следует общей политике. Как я уже сказал, ей надо есть.

— Это политика Джорджа Годбара?

— Самого большого белого вождя? Да, можно сказать, что за главным редактором газеты остается последнее слово.

— А лорд Тилпит?

Он удивленно посмотрел на меня. Автомат выдал две груши и лимон.

— Он не из тех владельцев газет, которые сами всем занимаются. Не Бивербук и не Хармсворт. Мы мало о нем знаем.

— Определяет ли он политику Джорджа Годбара?

— Возможно. — Лошадь, демон и вишенка. — И почему я допускаю, что ты берешь у меня интервью, когда должно быть наоборот?

— Что ты знаешь об Оуэне Клиффе Йоркшире?

— Все сволочи. Кто это?

— Весьма похоже, что приятель лорда Тилпита.

— Сид, я делаю свое дело. Изнасилования, убийства, задушенные во сне старухи. Я не кусаю руку, которая выписывает мне чеки.

Он разочарованно стукнул по автомату.

— Чертова штука ненавидит меня.

— У нее нет души, — сказал я. Пластиковыми пальцами я пропихнул в щель жетон и дернул за рычаг. Три лошади. Фонтан любви. Жизнь любит пошутить.

Кевин Миллс с брюшком, усами и дурным настроением вернулся к своей пишущей машинке, а я снова позвонил Норману и представился Джоном Полем Джонсом.

— Мои коллеги теперь считают, что Джон Поль Джонс — стукач, — сказал он.

— Отлично.

— Что у вас на этот раз?

— У вас остался еще тот конский корм, который я подобрал на пастбище Бетти Брэккен, и тот, который мы взяли из «Лендровера»?

— Да. И как вам известно, он идентичен по составу. — Тогда не могли бы вы выяснить, не продукция ли это «Топлайн фудс лимитед» из Фродшема в Чешире?

После короткого молчания он осторожно сказал:

— Это можно сделать, но неужели это необходимо?

— Если вы дадите мне немного этого корма, я могу сделать это сам.

— Дать не могу. Он весь взвешен и запакован.

— Черт.

А ведь я мог спрятать несколько кусочков в карман. Что за непростительная беспечность.

— Какая разница, откуда он? — спросил Норман.

— Ну... Вы говорили мне, что думаете, будто за кулисами маячат какие-то крупные фигуры? Ну так меня попросили их найти. — Господи... Кто вас просил?

— Не могу сказать. Сохранение тайны клиента и все такое.

— Это Арчи Кирк?

— Не так далеко, насколько мне известно.

— Ха! — неуверенно произнес он. — Я постараюсь. Если вы принесете мне немного корма, произведенного «Топлайн», я посмотрю, можно ли установить его идентичность с нашими образцами. Это все, что я могу сделать.

— Спасибо. Я привезу вам корм «Топлайн», но он, возможно, не совпадет с вашим.

— Почему?

— Гранулы — их состав меняется в зависимости от того, когда их произвели. Каждая партия должна иметь свои особенности, как говорят.

Он хорошо понимал, что я имею в виду, поскольку анализ ингредиентов может выявить их происхождение так же надежно, как нарезы на пуле.

— Кто навел вас на «Топлайн фудс»? — спросил Норман.

— Мой клиент.

— Сволочь ваш клиент. Скажите мне, кто он. — Я не ответил, и он тяжело вздохнул. — Ну ладно. Сейчас вы мне сказать не можете. Ненавижу детективов-любителей. Я дам вам кусок этой грязной тряпки из Нортгемптона.

Что вы собираетесь с ней делать и опровергли ли вы алиби Квинта?

— Вы великолепны, — сказал я. — Где мы можем встретиться? Нет, я не опроверг алиби.

— Попробуйте еще раз.

— Я всего лишь любитель.

— Ага, ага. Приезжайте к пяти часам на озеро. Я заеду за лодкой, чтобы забрать ее на зиму. О'кей?

— Я приеду.

— Увидимся.

Я позвонил в больницу в Кентербери. Дежурная медсестра сказала мне, что Рэчел «спокойно отдыхает».

— Что это значит?

— Ей не хуже, чем вчера, мистер Холли. Когда вы сможете приехать?

— Скоро.

— Хорошо.

Вторую половину дня я потратил на то, чтобы сменить свой старый аналоговый сотовый телефон на более защищенный цифровой, который поставит в тупик даже парней из Темз-Вэлли, не говоря уже о «Памп».

Из дому я позвонил мисс Ричардсон в Нортгемптоншир, и она заявила, что я не должен больше звонить ей.

Джинни и Гордон Квинт — ее близкие друзья, и совершенно немыслимо, чтобы Эллис мог изуродовать лошадь, и с моей стороны было непристойно и отвратительно даже думать об этом. Джинни ей все рассказала. Джинни была очень подавлена. То, что она покончила с собой, — целиком моя вина.

Однако я добился кое-каких ответов на два своих вопроса.

— Ваш ветеринар сказал, сколько, по его мнению, прошло времени после того, как жеребцу отрубили ногу, до семи часов, когда его обнаружили?

— Нет.

— Не скажете ли вы мне его имя и телефон?

— Нет.

Поскольку я годами собирал справочники местных телефонов, это было не так уж трудно — просмотреть нортгемптонширские «желтые страницы», найти ветеринара мисс Ричардсон и поговорить с ним. Он будет рад помочь, сказал он. Все, что он может с уверенностью сказать, — ни обрубок, ни нога не кровоточили. Мисс Ричардсон сама настояла, чтобы он избавил жеребца от страданий немедленно, и, поскольку это совпадало с его собственным мнением, он так и сделал.

Он не смог назвать полиции время нападения — скорее раньше, чем позже. Рана была чистой — один удар. Ветеринар удивился, что годовалый жеребенок мог спокойно стоять достаточно долго, чтобы к ноге приложили секатор.

Да, он подтвердил, что у жеребенка были легкие подковы и что да, вокруг были рассыпаны кусочки корма, но мисс Ричардсон часто дает лошадям корм в дополнение к траве. Он был рад помочь, но не помог. После этого мне пришлось решать, как добираться до озера, поскольку такое обычное дело, как управление машиной, сделалось трудной задачей. У моего «Мерседеса» была такая система, что я мог управиться одной рукой. Для пробы я согнул правую руку и сжал кулак. Больно. С раздражением я принял ибупрофен и поехал на озеро, желая, чтобы рядом был Чико.

Норман поднимал свою лодку в трейлер у самого края воды. Он заметил мое медленное приближение и замер.

— Что болит? — спросил он.

— Самолюбие.

Он засмеялся.

— Помогите мне с лодкой, а? Толкните, когда я подниму ее.

Я посмотрел, что нужно делать, и сказал, что не смогу.

— Да просто подтолкните одной рукой.

Я без эмоций рассказал ему, что Гордон Квинт целился мне в голову, но ущерб нанес хоть и меньший, но вызывающий затруднения.

— Говорю вам на случай, если он попробует сделать это еще раз и будет удачливей. Он слегка повредился рассудком из-за Джинни.

Норман, как и следовало ожидать, посоветовал подать официальную жалобу.

— Нет, — сказал я.

Он пожал плечами и пошел звать приятеля, чтобы тот помог ему с лодкой, а потом занялся ее размещением.

— Когда у вас впервые возникло чувство, что за сценой появились какие-то влиятельные фигуры? — спросил я.

— Впервые? — Он задумался, не прекращая работы. — Несколько месяцев назад. Я обсуждал это с Арчи. Я предполагал, что занимаюсь обыкновенным делом, даже хотя слава Эллиса Квинта и привлекла к нему прессу, однако старший офицер склонял меня бросить его. Когда я показал ему, насколько веские там свидетельства, он сообщил, что главный констебль не будет счастлив и причина этому всегда одна и та же — политическое давление сверху.

— Какого рода эта политика?

Норман пожал плечами.

— Не то чтобы в этом были замешаны политические партии. Лобби.

Где-то заключается сделка, а в результате — «спустите на тормозах дело Квинта, и вам будет то-то и то-то!»

— Но не прямо наличными?

— Сид!

— Ладно, извините.

— Очень на это надеюсь. — Он в два слоя завернул снятый мотор. — Я не прошу наличные за кусок тряпки из Нортгемптоншира.

— Я преклоняюсь перед вами.

Он усмехнулся.

— Это событие.

Он залез в свою лодку и стал укреплять разные штуки, чтобы дорожная тряска не повредила их.

— Никто не поддался давлению полностью, — сказал он. — Дело против Эллиса Квинта не бросили. Правда, оно в плачевном состоянии. Вы сами были безжалостно дискредитированы до такой степени, что стали почти помехой обвинению, и, хотя это крайне нечестно, это факт.

— Угу.

В сущности, подумал я, Дэвис Татум уполномочил меня найти, кто же затеял кампанию против меня. Я не в первый раз сталкивался с действиями, направленными на то, чтобы заставить меня бросить дело, но впервые мне платили, чтобы я спасал себя. В данных обстоятельствах спасти себя означало нанести поражение Эллису Квинту — так что в первую очередь мне платили именно за это. А за что же еще?

Норман подогнал свою машину к трейлеру с лодкой и сцепил их. Потом он через открытое окно перегнулся внутрь кабины, открыл отделение для перчаток и вытащил оттуда пластиковый пакет, который отдал мне.

— Эта тряпка, — бодро заявил он, — будет стоить вам шести поклонов каждое утро на протяжении недели.

Я с благодарностью взял пакет. Внутри был кусок грязной ткани примерно трех дюймов в ширину, свернутый в несколько раз.

— Она примерно метр в длину, — сказал Норман. — Это все, что мне дали. Мне пришлось за нее расписаться.

— Хорошо.

— Что вы собираетесь с ней делать?

— Для начала постирать.

Норман с сомнением заметил:

— На ней какой-то узор, но на всем куске ни единой метки. Невозможно определить, откуда она. Ни названия садового центра, ничего.

— Я не питаю особых надежд, — сказал я, — но, откровенно говоря, сейчас надо хвататься за соломинку.

Норман стоял, расставив ноги и уперев руки в бока. Он выглядел как столп правосудия, но сейчас в нем чувствовалась нерешительность.

— Насколько я могу доверять вам? — спросил он.

— Речь о молчании?

Он кивнул.

— Я думал, мы уже обсудили это.

— Да, но это было несколько месяцев назад.

— Ничего с тех пор не изменилось.

Он принял решение, опять залез в машину и на этот раз достал коричневый конверт и вручил его мне.

— Это копия анализа кусочков того самого конского корма, — пояснил он. — Прочитайте и порвите.

— Ладно. Спасибо.

Я взял конверт и пакет и знал, что не могу просто так принять такое доверие. Он должен быть сильно уверен во мне, подумал я и почувствовал не гордость, а тревогу.

— Я думаю, вы помните, как в июне мы забирали вещи из «Лендровера»

Гордона Квинта?

— Конечно, помню.

— Там был кузнечный фартук. Свернутый. Мы ведь его не взяли?

Он замер.

— Этого я не помню, но среди тех вещей, которые мы взяли, его не было. А какое он имеет значение?

— Я все думал, что это странно — жеребцы стояли спокойно достаточно долго, чтобы к лодыжке приложили секатор, даже если принять во внимание недоуздок и корм. Но у лошадей хорошее обоняние... а все эти жеребцы были подкованы — я проверил у ветеринаров, — и им должен был быть хорошо знаком запах кузнечного фартука. Я думаю, что Эллис надевал этот фартук, чтобы успокаивать жеребцов. Они могли решить, что он — тот человек, который их подковал. Они доверяли ему. Он мог поднять жеребцу ногу и зажать ее в секаторе.

Он пристально смотрел на меня.

— Что вы об этом думаете? — спросил я.

— Это же вы разбираетесь в лошадях.

— Именно так я могу заставить жеребца позволить мне подойти и заняться его ногами.

— Насколько я понимаю, — сказал Норман, — так это и делалось.

Он машинально подал мне на прощание руку, затем вспомнил о работе Гордона Квинта, пожал плечами, усмехнулся и сказал:

— Если с этой тканью выяснится что-нибудь интересное, вы дадите мне знать?

— Конечно.

— До встречи.

Он уехал и увез свою лодку, а я вернулся в машину, спрятал конверт и пакет и предпринял короткое путешествие в Шелли-Грин, в дом Арчи Кирка.

Он уже вернулся с работы. Мы сидели в гостиной, пока его улыбчивая жена хлопотала на кухне.

— Как дела? — спросил Арчи. — Вам виски?

Я кивнул:

— С водой.

Он указал мне на кресло, и мы сели. Темная комната выглядела совершенно октябрьской — электрокамин слегка оживлял ее своим светом, что не удавалось июньскому солнцу.

Я не видел Арчи с тех самых пор. Та же, возможно преднамеренная, невзрачность общего облика и проницательный взгляд темных глаз.

— У вас сейчас тяжелое время.

— Это так заметно?

— Да.

— Переживу, — сказал я. — Вы не ответите мне на несколько вопросов?

— Зависит от того, какие это вопросы.

— Для начала — чем вы занимаетесь? — спросил я.

— Я государственный служащий.

— Это очень неопределенно.

— Начните с другого конца, — посоветовал он.

Я улыбнулся.

— Вот умный человек, который знает, кто ему платит.

Его стакан замер на полпути.

— Продолжайте, — сказал он.

— Ну тогда... Вы знаете Дэвиса Татума?

— Да, — ответят он, выдержав паузу. Мне показалось, что он насторожился, ведь он, как и я, должен пройти по минному полю фактов, которые он не хочет или не может обнародовать. Старая игра — знает ли он, что я знаю, что он знает.

— Как там Джонатан? — спросил я.

Арчи рассмеялся.

— Я слышал, вы играете в шахматы, — сказал он. — И слышал, что вы ловко сбиваете с толку. Ваш противник думает, что выигрывает, а потом раз — и все.

В шахматы я играл только в Эйнсфорде с Чарльзом, и то не часто.

— Вы знакомы с моим тестем? — спросил я. — Бывшим тестем, Чарльзом Роландом?

— Я говорил с ним по телефону.

По крайней мере он мне не врет, подумал я, и этим указывает мне верное направление. Я еще раз спросил о Джонатане.

— Этот негодный мальчишка все еще в Комб-Бассете, и, поскольку сезон катания на водных лыжах кончился, он всех сводит с ума. Вы — единственный, кто видит в нем что-то хорошее.

— Норман тоже.

— Норман видит талантливого водного лыжника с криминальными наклонностями.

— У Джонатана есть деньги?

Арчи покачал головой.

— Только то, что мы даем ему на зубную пасту и прочее. У него еще не кончился испытательный срок. Он бездельник. — Арчи сделал паузу. — Бетти платила за водные лыжи. У нее единственной из нашей семьи есть настоящие деньги. Он вышла замуж сразу после школы. Бобби старше ее на тридцать лет — он был богат, когда они поженились, а теперь стал еще богаче. Как вы сами видели, она по-прежнему предана ему. И всегда была предана. У них нет детей — она не могла родить. Очень печально. Если бы у Джонатана было хоть чуть-чуть соображения, он был бы тактичней с Бетти.

— Не думаю, что он настолько плох. По крайней мере, пока.

— Он вам нравится? — удивленно спросил Арчи.

— Не очень, но я терпеть не могу смотреть, как люди пропадают зря.

— Глупый мальчишка.

— Я проведал жеребца, — сказал я. — Нога на месте.

Арчи кивнул.

— Бетти радуется. Жеребец хромает, но они собираются посмотреть, что из него получится в племенной работе — с его-то родословной. Бетти на следующий год хочет пустить его к хорошим кобылам.

Вошла жена Арчи и спросила, не останусь ли я на обед. Я поблагодарил ее, но отказался, так как уже собрался уходить. Арчи пожал мне руку. Я от неожиданности поморщился, но он ничего не сказал и вышел проводить меня до машины. Было уже почти темно.

— На государственной службе, — сказал Арчи, — я работаю в маленьком неприметном отделе, который был создан некоторое время назад, чтобы предсказывать вероятные результаты политических назначений. А еще мы предсказываем грядущие неизбежные последствия предлагаемых законопроектов. Он сделал паузу и нехотя продолжил:

— Мы называем себя «группой Кассандры». Мы видим, что может произойти, но нам никто не верит. Мы постоянно ищем исключительно независимых сыщиков, которые ни с кем не связаны. Их тяжело найти. Мы думаем, что вы один из них.

Я стоял возле своей машины и в угасающем свете дня смотрел в эти удивительные глаза. Необычный человек с невообразимой интуицией.

— Арчи, — сказал я, — я стану работать на вас до тех пор, пока буду уверен, что вы не пошлете меня навстречу опасности, о существовании которой будете знать, но о которой мне не скажете.

Он глубоко вздохнул, но обещать не стал.

— Спокойной ночи, — мягко сказал я.

— Сид.

— Я вам позвоню.

Это обещание, подумал я, такое же, как «пойдем пообедаем».

Он еще стоял на дорожке, когда я выехал из ворот. Настоящий государственный служащий, печально подумал я. Не может дать никаких гарантий, потому что правила игры могут в любую минуту измениться.

Я поехал на север через Оксфордшир, доехал до Эйнсфорда и позвонил в дверь дома Чарльза. Открыла миссис Кросс, лицо которой при виде меня выразило радость.

— Адмирал в кают-компании, — заверила она меня, когда я спросил ее, дома ли Чарльз, и поспешила сообщить ему новость.

Он ничего не сказал насчет того, что я уже второй раз за три дня скрываюсь в его убежище. Он просто указал мне на кресло и налил бренди, не задавая вопросов. Я сидел, пил бренди и наслаждался простотой и сдержанностью этого худощавого человека, который когда-то командовал кораблями, а теперь был моим единственным якорем.

— Как твоя рука? — спросил он, и я легко ответил:

— Болит.

Он кивнул.

— Можно мне остаться? — спросил я.

— Конечно.

После долгого молчания я сказал:

— Вы знаете человека по имени Арчибальд Кирк?

— Нет, не думаю.

— Он сказал, что говорил с вами по телефону. Полагаю, это было несколько месяцев назад. Он государственный служащий и должностное лицо. Живет неподалеку от Хангерфорда, и я приехал сюда прямо от него. Вы можете припомнить? Я думаю, что он спрашивал вас обо мне. Что-то вроде проверки или рекомендации. Возможно, вы сказали ему, что я играю в шахматы.

Чарльз задумался, роясь в памяти.

— Я бы всегда дал тебе хорошую рекомендацию, — сказал он. — Или есть какие-то причины, по которым ты предпочитаешь, чтобы я этого не делал?

— Нет, вовсе нет.

— Меня несколько раз спрашивали о твоем характере и способностях. Я всегда говорю, что если они ищут сыщика, то лучшего не найдут.

— Вы очень любезны.

— А почему ты спрашиваешь об этом Арчибальде Черче?

— Кирке.

— Ну, Кирке.

Я отхлебнул бренди и сказал:

— Помните тот день, когда вы приехали со мной в Жокейский клуб? Тот день, когда мы добились увольнения начальника службы безопасности?

— Это я вряд ли смогу забыть, правда?

— Вы ведь не рассказывали об этом Арчи Кирку?

— Конечно, нет. Я никогда об этом не рассказываю. Я дал слово.

— Кто-то рассказал, — мрачно сообщил я.

— На самом деле Жокейский клуб не давал клятвы молчать.

— Я знаю. — Я немного подумал и спросил:

— Вы знаете юриста Дэвиса Татума? Он адвокат и занимается делом Эллиса.

— Я знаю о нем. Никогда с ним не встречался.

— Он бы вам понравился. И Арчи тоже. Они оба знают о том дне в Жокейском клубе.

— Но, Сид... какое это имеет значение? Я имею в виду, что ты оказал клубу огромную услугу, избавив их от негодяя.

— Дэвис Татум и, я уверен, Арчи Кирк тоже, наняли меня, чтобы выяснить, кто действует за кулисами и пытается отменить суд над Квинтом. И я вам этого не говорил.

— Тайна клиента? — улыбнулся он.

— Верно. Ну, Дэвис Татум рассказал мне, что знает все о том, как руководители клуба уговорили меня снять рубашку и почему они это сделали. Я думаю, что они с Арчи пытаются уверить себя, что, если они попросят меня сделать что-то опасное, я это сделаю.

Чарльз долго смотрел на меня все так же спокойно. Наконец он сказал:

— А ты сделаешь?

Я вздохнул.

— Возможно.

— Какого рода опасность?

— Не думаю, что они сами знают. Но реально — если у кого-то есть веские причины для того, чтобы не допустить даже начала суда над Эллисом, то кто стоит у него на дороге?

— Сид!

— Да. Поэтому меня просили разузнать, кто может быть заинтересован в этом настолько, чтобы обеспечить мое устранение. Они хотят, чтобы я выяснил, кто, что и как.

— Дьявольщина, Сид!

Для человека, который никогда не переходил границ приличия, это было крепкое выражение.

— Итак, — я вздохнул, — Дэвис Татум назвал мне имя Оуэна Йоркшира и сказал, что тот владеет фирмой под названием «Топлайн фудс». «Топлайн фудс» являлась спонсором ленча в Эйнтри накануне Большого национального.

Эллис Квинт был там почетным гостем. А еще среди гостей присутствовал некий лорд Тилпит. Он входит в совет директоров «Топлайн фудс» и владеет газетой «Памп», которая несколько месяцев издевается надо мной.

Чарльз застыл в своем кресле.

— Итак, — продолжал я, — я собираюсь пойти и посмотреть, что из себя представляют Оуэн Йоркшир и лорд Тилпит, и, если я не вернусь обратно, вы можете поднять шум.

— Не делай этого, Сид, — отдышавшись, сказал Чарльз.

— Нет. Если я не сделаю этого, Эллис выйдет из зала суда со смехом, а моя репутация будет навеки спущена в канализацию, если вы понимаете, что я имею в виду.

Он понимал. Чуть погодя он сказал:

— Я слабо припоминаю разговор с этим Арчи. Он спрашивал о твоей голове. Он сказал, что знает о твоей физической стойкости. Странный набор слов — это я запомнил. Я сказал ему, что в шахматах ты ведешь хитрую игру.

И это так и есть. Но разговор этот был так давно. Еще до того, как все случилось.

Я кивнул.

— Он много знал обо мне уже тогда, когда заставил свою сестру позвонить мне в полшестого утра и сказать, что ее жеребцу отрубили ногу.

— Так вот он кто? Брат миссис Брэккен?

— Да. — Я допил бренди и сказал:

— Если вы когда-нибудь будете разговаривать с сэром Томасом Улластоном, не могли бы вы спросить его — не драматизируя этого, не он ли рассказал Арчи Кирку или Дэвису Татуму о том дне в Жокейском клубе?

В то время сэр Томас Улластон был главой клуба и вел разбирательство, которое привело к смещению начальника службы безопасности, пытавшегося отбить у нас с Чико всякое желание когда-либо заниматься расследованиями. Насколько я понимал, это все было в прошлом, и я больше всего хотел бы, чтобы там оно и оставалось.

Чарльз сказал, что спросит сэра Томаса.

— Попросите, чтобы он не дал «Памп» ухватиться за эту историю.

Чарльз думал о такой возможности с не меньшим ужасом, чем я.

Тут зазвонил дверной колокольчик, и Чарльз посмотрел на часы.

— Кто бы это мог быть? Уже почти восемь.

Это выяснилось весьма скоро. Чрезвычайно знакомый голос позвал из холла:

— Папа!

И на пороге появилась Дженни... Младшая дочь Чарльза и моя бывшая жена. Моя все еще озлобленная жена, у которой под языком колючки.

Задохнувшись от внезапного смятения, я встал — и Чарльз тоже.

— Дженни, — сказал он, делая шаг ей навстречу. — Какая приятная неожиданность!

Она, как всегда холодно, подставила ему щеку и сказала:

— Мы проезжали мимо. Не могли не зайти. — Она без особых эмоций глянула на меня и добавила:

— Мы не знали, что ты здесь, пока я не заметила возле дома твою машину.

Я подошел к ней и тоже поцеловал в щеку. Она — как всегда — приняла это как знак вежливости, цивилизованное примирение с противником после сражения.

— Ты похудел, — заметила она по привычке. Я подумал, что она, как всегда, выглядит прекрасно, но, сказав это, я ничего не выигрывал. Я не хотел, чтобы она смеялась надо мной. Если она пыталась задеть меня словом, это ей всегда удавалось, а пыталась она часто. Моей единственной защитой было и оставалось молчание.

Ее симпатичный новый муж вошел в комнату следом за ней, поздоровался за руку с Чарльзом и извинился за то, что они заехали без предупреждения.

— Всегда рад вас видеть, дорогой мой, — уверил его Чарльз.

Энтони Вингхем повернулся ко мне, смущенно-вежливо произнес: «Сид...»

— и протянул мне руку.

Удивительно, подумал я, вытерпев его сердечное приветствие, как часто приходится пожимать руки на протяжении одного дня. Раньше я этого не замечал.

Чарльз налил всем выпить и предложил пообедать. Энтони Виндхем поблагодарил и отказался. Дженни холодно посмотрела на меня и села в золоченое мягкое кресло.

Чарльз болтал с Энтони о пустяках, пока им не надоела тема погоды. Я стоял с ними, но смотрел на Дженни, а она — на меня. Во внезапно наступившей тишине она сказала:

— Ладно, не думаю, что ты хочешь услышать это от меня, но на этот раз ты попал в изрядный переплет.

— Нет.

— Что — нет?

— Нет, я не хочу слышать об этом от тебя.

— Эллис Квинт! Этим куском ты подавишься. И все лето мне надоедали репортеры. Я полагаю, тебе это известно?

Я невольно кивнул.

— Эта репортерша из «Памп», — пожаловалась Дженни. — Индия Кэткарт. Я не могла отвязаться от нее. Она хотела знать все о тебе и нашем разводе. Ты знаешь, что она написала? Она написала, что я ей сказала, будто бы, не говоря уж о том, что ты можешь покалечиться, ты — не тот мужчина, которого мне хватало.

— Я читал это, — отрывисто сказал я. — Ты читал? И тебе понравилось? Тебе это понравилось, Сид?

Я не ответил.

— Не надо, Дженни! — яростно запротестовал Чарльз. Ее лицо вдруг смягчилось, вся злость исчезла, открыв нежную девушку, на которой я когда-то женился. Преображение совершилось мгновенно, как будто упали засовы темницы. Ее освобождение, подумал я, наконец-то произошло.

— Я ничего этого не говорила, — смущенно сказала мне Дженни. Правда не говорила. Она выдумала это.

Я вздохнул. Я обнаружил, что возвращение прежней Дженни тяжелее вынести, чем ее презрение.

— А что ты говорила? — спросил я.

— Ну...я...я...

— Дженни, — снова сказал Чарльз.

— Я сказала ей, — она повернулась к нему, — что я не смогла жить в суровом мире Сида. Я сказала ей, что она может писать все, что угодно, но не сможет сокрушить его или уничтожить, потому что это никогда никому не удавалось. Я сказала ей, что он не выказывает своих чувств, и что он тверже стали, и что я не могла с этим жить.

Мы с Чарльзом много раз слышали это от нее раньше. А вот Энтони был удивлен. Он с высоты своего роста изучают мою безобидную внешность и явно думал, что она ошиблась во мне.

— Индия Кэткарт тоже не поверила Дженни, — утешил его я.

— Что?

— И мысли он тоже читает, — сказала Дженни, поставив стакан и вставая. — Энтони, дорогой, нам пора.

Отцу она сказала:

— Извини за такой короткий визит, — а мне:

— Индия Кэткарт — сука.

Она взглянула мне в глаза.

— Я не могла с этим жить. Я сказала ей правду.

— Я знаю.

— Не дай ей сломать тебя.

— Не дам.

— Ладно. — Она говорила отрывисто, громко, улыбаясь. Когда птицы вылетают из клетки, они поют и радуются. — Прощай, Сид.

Она выглядела счастливой. Она смеялась. Я желал вернуться в то время, когда мы встретились и она всегда была такой, но вернуться назад нельзя.

— Прощай, Дженни, — сказал я. В совершенном изумлении Чарльз вышел проводить их и вернулся, нахмурившись.

— Я просто не понимаю свою дочь, — сказал он. — А ты?

— Я понимаю.

— Она разрывает тебя на части. Я не могу этого вынести, даже если ты можешь. Почему ты никогда не отвечаешь?

— Посмотрите, что я с ней сделал.

— Она знала, за кого выходила замуж.

— Не думаю. Всегда нелегко быть замужем за жокеем.

— Ты слишком многое ей прощаешь! И потом, ты знаешь, что она сказала мне только что на прощание? Я ее не понимаю. Она обняла меня — обняла, а не просто клюнула в щеку — и сказала: «Позаботься о Сиде».

Я почувствовал, как слезы подступают к глазам.

— Сид...

Я тряхнул головой.

— Мы заключили мир.

— Когда?

— Только что. Прежняя Дженни вернулась. Она освободилась от меня.

Она вдруг почувствовала себя совсем свободной... и ей не нужно будет больше... разрывать меня на части, как вы это называете. Думаю, что вся ее разрушительная ярость наконец ушла. Она выпорхнула из клетки.

— Надеюсь, — неуверенно сказал Чарльз. — Мне надо выпить.

Я улыбнулся и присоединился к нему, но, когда мы сели есть, я обнаружил, что чувствую не облегчение, а утрату — пусть даже Дженни теперь не будет мучить и презирать меня.

Глава 10

Утром в четверг, выехав из Эйнсфорда пораньше, я добрался до Лондона и оставил машину, как обычно, в большом общественном подземном гараже возле Пойнт-сквер. Оттуда я пешком пошел к прачечной, где стирал рубашки, и подождал, пока дважды прогнали лоскут из Нортгемптона через сухую чистку. В результате я получил нечто похожее на тесьму бирюзового цвета с зелено-коричнево-розовым узором. Черные пятна отстирать не удалось. Я уговорил работников прогладить полосу, но единственным результатом этого было то, что полоса из мятой стала гладкой.

— Что, если постирать ее с порошком? — спросил я у дородного чистильщика, который заинтересовался этим делом.

— Ей это уже не повредит, — саркастически ответил он. Так что я постирал тряпку и снова отгладил, но кончилось все тем же — бирюзовая тесьма, неопределенный узор, упрямые черные пятна.

При помощи «желтых страниц» я отыскал выставку известного дизайнера по тканям. Неимоверно вежливый старик объяснил мне, что узор на моей тряпке выткан, а он работает с тисненым рисунком. Разный рынок сбыта, сказал он и направил меня в торговые фирмы, клиентами которых были толстосумы. Нужно проконсультироваться с декоратором, сказал старик и любезно написал мне небольшой список фирм.

Первые две не помогли мне ответить на вопрос. По третьему адресу я наткнулся на не очень загруженного работой молодого человека лет двадцати, который с интересом отнесся к моей проблеме. Он развернул бирюзовую ленту и поднес ее к свету.

— Это шелк, — сказал он.

— Настоящий шелк?

— Несомненно. Это была дорогая ткань. Узор выткан. Вот посмотрите.

— Он протянул мне лоскут, показывая изнаночную сторону. — Это заметно.

Где вы ее взяли? Выглядит очень старой. Прекрасно. Красители органические, не минеральные.

Я принял во внимание его явную молодость и спросил, не может ли он поискать второго консультанта.

— Потому что я только что из школы дизайна? — предположил он, явно не обидевшись. — Но я изучал ткани. За это меня здесь и держат. Я знаю их.

Дизайнеры их не делают, они ими пользуются.

— Ну тогда скажите мне, что же это такое.

Он ощупал бирюзовый лоскут, приложил его к губам и к щекам — он обращался с ним так, словно это был хрустальный шар.

— Это современная копия, — сказал он. — Очень искусно сделанная.

Это лампасная ткань, сотканная на жаккардовом станке. Этого мало, чтобы судить уверенно, но я думаю, что это копия шелковой портьеры, сделанной Филиппом де Ласалем в 1760 году. Но фон оригинала не был сине-зеленым, он был кремовым, с узором из лиан и листьев зеленого, красного и золотого цветов.

Это меня поразило.

— Вы уверены?

— Я просто провел три года за изучением этих вещей.

— Ну а кто же сделал это сейчас? Или мне придется ехать во Францию?

— Вы можете обратиться в пару английских фирм, но, знаете...

Его бесцеремонно прервала сурового вида женщина в черном платье, с огромным ожерельем ацтекского стиля на груди — она влетела в комнату и остановилась у стола, на котором лежала непрезентабельная тряпка.

— Чем вы занимаетесь? — спросила она. — Я просила, чтобы вы составили каталог новой партии бисерной отделки. — Да, миссис Лэйн.

— Ну так займитесь этим, пожалуйста. Сейчас же.

— Да, миссис Лэйн.

— Чем могу вам помочь? — живо спросила она у меня.

— Мне нужны только имена некоторых ткачей.

По дороге к своей бисерной отделке мой источник знаний бросил через плечо:

— Похоже, это именно ткач, а не фирма. Спросите Саула Маркуса.

— Где? — воззвал я.

Он скрылся из виду. Под негостеприимным взглядом я забрал свою тряпку, одарил миссис Лэйн плакатной улыбкой и вышел.

Я отыскал Саула Маркуса — сначала его телефон в справочнике, а потом и его самого в художественной студии поблизости от Чезвика, на западе от Лондона, где он создавал свои узоры для тканей. Он с интересом посмотрел на мою тряпку, но покачают головой.

— Это может быть работой Патриции Хаксфорд, — неуверенно предположил он наконец. — Можете спросить у нее. Она иногда делает — или делала такие вещи. Больше я никого не знаю.

— Где ее можно найти?

— Суррей, Суссекс. Где-то там.

— Большое спасибо.

Вернувшись на Пойнт-сквер, я стал искать Патрицию Хаксфорд по всем телефонным книгам Суррея, Суссекса и граничащих с ними южных районов Кента и Гемпшира, которые у меня только были. Среди имеющихся там Хаксфордов ни один не был ткачихой Патрицией.

Мне в самом деле нужен помощник, подумал я, попрощавшись с миссис Полой Хаксфорд, женой торговца. Такие поиски отнимают много времени. Черт бы побрал Чико и его заботливую жену.

Затем я обратился к компьютерной справочной системе. Обычно, чтобы получить номер телефона, нужно назвать адрес, но компьютерная система высокомерно выплюнула обратно Патрицию Хаксфорд из Суррея — слишком мало данных.

Я попробовал найти Патрицию Хаксфорд из Гилфорда (это главный город графства Суррей), но нашел только двух П. Хаксфорд, которых уже проверял.

Кингстон, Суррей — результата нет. Я последовательно перепробовал все остальные главные районы: Саттон, Эпсом, Лезерхед, Доркинг... Может, Суррей и невелик по площади, но очень населен.

По счастью, Хаксфордов не так уж много. Хорошо еще, что ее фамилия не Смит.

Ну, тогда попробуем Суссекс. Здесь есть Восточный Суссекс (со столицей в Льюисе) и Западный Суссекс (Чичестер). Я мысленно подбросил монетку, выбрал Чичестер и получил потрясающий результат. Безликий голос сообщил мне, что номер телефона Патриции Хаксфорд закрыт и получить его можно только с разрешения полиции в критической ситуации. Его даже не было в разделе справочного вызова, когда можно уговорить оператора позвонить по этому номеру. У Патриции Хаксфорд была вторая степень закрытия, и таким способом до нее добраться было невозможно.

Номера самой высокой, третьей степени закрытия, не значатся в справочниках вообще, так что операторы даже могут не знать, что они существуют, — это номера телефонов правительственных служащих, королевской семьи и шпионов.

Я зевнул, потянулся и перекусил кукурузными хлопьями.

Пока я без особого энтузиазма размышлял о поездке в Чичестер, которая означала больше семидесяти миль боли в руке, из Эйнсфорда позвонил Чарльз.

— Рад, что застал тебя, — сказал он. — Я говорил с Томасом Улластоном и подумал, что ты захочешь об этом знать.

— Верно, — с интересом согласился я. — Что он сказал?

— Ты, конечно, знаешь, что он уже не глава Жокейского клуба? Его срок кончился.

— Знаю.

Я сожалел об этом. Новый главный распорядитель был склонен относиться ко мне как к некой досадной помехе. Полагаю, что он имел к тому основания, но если приходится обращаться с просьбой, то лучше бы заручиться поддержкой начальства. Никто больше не испытывал благодарности за то, что я избавил их от негодяя, — они предали забвению неприятный инцидент, и с этим я был согласен, но не возражал против некоторой теплоты в отношениях.

— Твой вопрос ошеломил Томаса, — сказал Чарльз. — Он сказал, что не хотел причинять тебе неприятностей.

— Вот как!

— Да. Он не отрицает, что рассказал кое-кому о том дне, но уверил меня, что сказал только одному человеку и что этот человек имеет прекрасную репутацию и безукоризненно честен. Я спросил, это не Арчибальд ли Кирк, и он открыл рот, Сид. Он сказал, что в начале лета Арчи Кирк обратился к нему с расспросами о тебе. Арчи Кирк сказал ему, что слышал, будто бы ты хороший сыщик, и он хочет узнать, насколько ты хорош. Кажется, отдел Арчи Кирка иногда нанимает втихую независимых следователей, но найти хорошего детектива, которому они могли бы доверять, тяжело. Томас Улластон сказал ему, чтобы он доверял тебе. Арчи Кирк стал расспрашивать дальше и дальше, пока Томас не обнаружил, что рассказывает о той цепи и оставленных ею следах...

Извини, Сид.

— Ладно, продолжайте.

— Томас сказал Арчи Кирку, что с твоим жокейским сложением и физической стойкостью — Томас так и сказал, так что вот откуда Кирк взял эти слова, — с твоей врожденной физической стойкостью ты стряхиваешь все разом, как будто бы ничего и не было.

— Да, — сказал я, хотя это было не совсем так. Забыть нельзя. Можно, однако, не вспоминать. Странно, подумал я, что мне не снятся кошмары об избиении цепью. Чарльз усмехнулся.

— Томас сказал, что, будь он нечист на руку, не хотел бы, чтобы молодой мастер Холли висел у него на хвосте.

Молодой мастер Холли почувствовал себя польщенным.

— Я могу еще что-нибудь для тебя сделать, Сид? — спросил Чарльз.

— Вы и так много сделали.

— Будь осторожен.

Я улыбнулся, уверяя его в этом. Бесполезно советовать жокею быть осторожным, и в душе я так же стремился к победе, как всегда.

По дороге к машине я купил бинт, туго перевязал правую руку, принял ибупрофен и так доехал до Чичестера в Западном Суссексе, что в семи милях от побережья.

Был прекрасный день. Мой «Мерседес» цвета кофе с молоком пролетел через южные холмы и вышел на последнюю милю по ровной дороге к городу Чичестеру. Он нес меня довольно быстро, но все же не так совершенно, как лошадь.

Я разыскал публичную библиотеку и попросил посмотреть избирательные списки. Их было множество: все имена и адреса зарегистрированных избирателей графства, разделенные по избирательным участкам. Где же этот чертов Чико?

Смирившись с поиском, который мог занять два-три часа, я нашел Патрицию Хаксфорд за пятнадцать минут. Рекорд. Ненавижу избирательные списки мелкий шрифт, приходится щуриться. «Хаксфорд, Патриция Хелен, Браво-хаус, Лоуэлл». Аллилуйя.

Я сверился со своей картой дорог, спросил в деревне Лоуэлл о направлении и отыскал Браво-хаус, небольшой дом, перестроенный из церкви, окруженный стадом машин и фургонов. Не похоже было на обиталище отшельника, убравшего свой номер телефона из справочника.

Поскольку люди свободно входили и выходили через открытую высокую и тяжелую западную дверь, я тоже вошел. Я прибыл, как выяснилось, к окончанию сеанса фотосъемок для глянцевого журнала. Я спросил у молодой дамы с визитной карточкой:

— Патриция Хаксфорд?

И получил в ответ сияющую улыбку.

— Разве, она не удивительна? — сказала дама. Я проследил за ее взглядом. Невысокая женщина в умопомрачительном платье спускалась с чего-то похожего на трон, который был устроен на возвышении там, где некогда трансепт пересекался с нефом. Яркие театральные софиты стали гаснуть, и фотографы принялись отсоединять и сматывать свои кабели. Царила атмосфера благодарности, удовлетворения и хорошо сделанной работы. Я ждал, оглядываясь по сторонам и отмечая переделки, которым подверглась перестроенная в жилой дом церковь. Стекла в высоких окнах были не цветными, а обычными. Каменный пол нефа был устлан ковром, отсутствовали скамьи, удобные современные диваны были сдвинуты к стенам, чтобы освободить место для толпы и телевизионного оборудования.

Выкрашенная белым часть за тронным возвышением не позволяла видеть то место, где некогда размещался алтарь, но ничто не портило сводчатый потолок, сложенный из летящих каменных арок во славу Господа.

Чтобы жить в таком месте, подумал я, приходится принимать меры безопасности.

Стая фотографов покинула неф и удалилась. Патриция Хаксфорд помахала им рукой, закрыла тяжелую дверь и, обернувшись, с удивлением увидела, что я остался внутри.

— Извините, — сказала она и стала открывать дверь.

— Я не с фотографами, — сказал я. — Я приехал, чтобы спросить вас кое о чем.

— Я устала, — сказала она. — И должна просить вас удалиться.

— Вы прекрасно выглядите, — сказал я ей. — И займет это всего минуту.

Я достал свою тряпку и показал ей.

— Если вы Патриция Хаксфорд, то не вы ли это сделали?

— Триш, — с отсутствующим видом сказала она. — Меня зовут Триш.

Она посмотрела на полосу шелка, потом на меня.

— Как вас зовут? — спросила она.

— Джон.

— Джон — а дальше?

— Джон Сидней.

Джон Сидней — два моих первых имени, и мать обычно так меня и называла. «Джон Сидней, поцелуй нас. Джон Сидней, умой лицо. Джон Сидней, ты опять дрался?»

В своей работе я часто назывался именем Джон Сидней — там, где я не хотел быть известен как Сид Холли. После нескольких месяцев публичного избиения я не был уверен, что Сид Холли встретит где-нибудь хороший прием.

Триш Хаксфорд, как я предположил, было сильно за сорок, она была симпатичная, блондинка (похоже, что натуральная), невысокая и веселая. Яркие внимательные глаза оглядели мой серый деловой костюм, белую рубашку, неброский галстук, коричневые туфли, темные волосы, темные глаза, безобидные манеры — мой обычный рабочий вид.

Она все еще была на взводе после фотографирования. Ей нужен был кто-то, кто помог бы ей отвлечься, а я выглядел — и был — безопасным. С благодарностью я увидел, что она расслабилась.

Поразительное платье, которое она надела для фотографов, было очень просто скроено: оно спадало с ее плеч до самого пола. Платье было без рукавов, с мягкими гофрированными складками вокруг шеи. Потрясающей была ткань, из которой платье было сшито, — она была голубой, красной, серебряной и золотой и вся сверкала.

— Вы сами соткали материал для этого платья? — спросил я.

— Конечно.

— Я никогда не видел ничего подобного.

— В наши дни и не могли увидеть. Откуда вы?

— Из Лондона. Саул Маркус предположил, что этот лоскут шелка мог быть соткан вами.

— Саул! И как он?

— У него белая борода, — сказал я. — Выглядит он прекрасно.

— Я не видела его много лет. Не сделаете ли мне чаю? Я не хочу посадить пятно на это платье.

Я улыбнулся.

— Чай у меня получается хорошо.

Она провела меня за тронное возвышение, вокруг белого экрана. За ними оказались хоры, совершенно не переделанные, и алтарный стол, покрытый скатертью, которая заставила меня остановиться. Она была царственного лазурного цвета, со сверкающим золотом узором в греческом стиле, который был выткан по кромке. На столе, вместо алтарных принадлежностей, стояла старинная прялка, достойная Спящей Красавицы.

— Сюда, — велела Патриция Хаксфорд и, проведя меня за хоры, резко свернула в узкую дверь, которая отделяла то, что когда-то было ризницей, а теперь стало небольшой современной кухней с пристроенной сбоку ванной комнатой.

— Моя кровать стоит в южном трансепте, — сказала мне Патриция, — а ткацкий станок в северном. Вы можете подумать, что мы будем пить китайский чай с лимоном из серебряных чашек, но на самом деле у меня на такое нет времени, так что чай в пакетиках и кружки — на той полке.

Я налил воды в электрический чайник и включил его, а она тем временем прохаживалась вокруг, разглядывая чудесные переливы цвета на своем платье.

— Из чего оно сделано? — спросил я, крайне заинтригованный.

— А вы как думаете?

— Ну... оно выглядит... как золотое.

Она рассмеялась.

— Правильно. Золотая и серебряная нить и шелк.

Я неловко наполнил кружки.

— Молоко? — предложила она.

— Нет, спасибо.

— Ну и хорошо. Эта толпа почти все выпила. — Она одарила меня сияющей улыбкой, взяла свою кружку, вернулась на трон и аккуратно опустилась в огромное красное бархатное кресло. Платье скульптурными складками окутало ее стройные бедра.

— Это фотографы из журнала, который будет посвящен фестивалю искусств, его организуют в Чичестере на следующее лето.

Я стоял перед ней как средневековый паж — причем стоял главным образом потому, что поблизости не оказалось другого кресла.

— Я полагаю, — сказала она, — вы считаете меня безумно эксцентричной?

— Не безумно.

Она счастливо улыбнулась.

— Обычно я ношу джинсы и старый халат. — Она отпила чай из кружки.

— Обычно я работаю. Сегодня было представление.

— И великолепное.

Она кивнула.

— Сейчас никто не делает одежду из золота.

— Поле Золотых Одежд! — воскликнул я.

— Верно. А что вы об этом знаете?

— Только эту фразу.

— На этом поле в Гиени, во Франции, в июне 1520 года встретились Генрих VII Английский и Франциск I Французский. Они собирались заключить мир между Англией и Францией, но они ненавидели друг друга и пытались превзойти в пышности. Поэтому все их придворные были в одежде, вытканной золотом, а короли поднесли друг другу дары, какие в наше время вы нигде не увидите. И я подумала, что будет вполне уместно соткать ткань для фестиваля из золота... и так и сделала. Это платье весит целую тонну, могу вам признаться. Сегодня я единственный раз его надела и не могу вынести то, что его придется снять.

— Оно поразительно, — сказал я.

— В 1476 году герцог Бургундский бросил сто шестьдесят золотых одеяний, когда бежал с поля битвы со шведами. Чтобы сделать одежду из золота, прядут вместе нить из мягкого золота с шелком, как я и сделала, а потом можно сжечь ткань и получить золото обратно. Поэтому, когда я сшила это платье, я так и поступила с лоскутами, которые остались от выреза и пройм.

Я сожгла их и собрала расплавленное золото.

— Прекрасно.

— Знаете что? — сказала она. — Вы единственный человек, который видел мое платье и не спросил, сколько оно стоит.

— Но я об этом думал.

— А я этого не говорю. Давайте ваш лоскут.

Я взял ее пустую кружку и ухватил левой рукой, а правой протянул ей тряпку, которую она у меня взяла, и я заметил, что она пристально смотрит на мою левую руку.

Она встретила мой взгляд.

— Это?..

— Стоит своего веса в золоте, — легкомысленно сказал я.

— Да.

Я отнес кружки обратно на кухню и вернулся. Она стояла, ощупывая лоскут пальцами.

— Один декоратор сказал мне, что это может быть современной копией портьер, сделанных в 1760 году... м-м... я думаю, Филиппом де Ласалем.

— Хитро. Да, это верно. Когда-то я соткала их довольно много. — Она помолчала, затем отрывисто сказала:

— Пойдемте.

И снова спустилась вниз. На этот раз она провела меня через дверь в другой части белой стены, и мы оказались в северном трансепте, в ее рабочей комнате. Там стояли три ткацких станка разной конструкции, на всех была незаконченная работа. Тут же был деловой отсек с картотекой и кучей офисных принадлежностей и другой отсек, отведенный для измерения и упаковки.

— Я делаю ткань, которую больше нигде нельзя купить, — сказал Патриция. — В большинстве своем она идет на Ближний Восток.

Она подошла к самому большому станку, который был выше ее раза в два.

— Это жаккардовый станок, — пояснила она. — Вашу ткань я делала на нем.

— Мне сказали, что это была лампасная ткань. Что это такое?

Она кивнула.

— Лампасная ткань — это ткань сложного переплетения, с дополнительной основой и утком, поэтому узор другого цвета виден только на лицевой поверхности ткани и скрыт с изнанки. — Она показала мне, как узор из лиан и листьев мерцает на одной стороне и едва заметен на другой. — Это очень долго. Сейчас почти никто за пределами Ближнего Востока не думает, что красота стоит денег, но раньше я ткала много подобной материи для замков и старых домов Англии. Я делаю ее только на заказ.

— А вы не знаете, для кого была сделана эта ткань? — спросил я нейтральным тоном.

— Мой дорогой, я не помню. Но в записях, наверное, есть. Зачем вам это? Это важно?

— Я не знаю, важно ли это. Мне дали этот лоскут и попросили выяснить его происхождение.

Она пожала плечами.

— Ну тогда давайте посмотрим. Мне могут заказать еще.

Она открыла дверку, за которой стояли ряды папок, и пробежала пальцами по ярлыкам на корешках, пока не нашла нужный. Она взяла папку с полки и положила на стол.

В папке оказались плотные листы с прикрепленными к ним образцами ткани, с описанием пряжи, датами, количеством сделанного, именами продавцов и покупателей. Патриция медленно переворачивала толстые листы, держа в руке мой лоскут для сравнения. Она нашла несколько образцов того же типа, но все были других цветов.

— Вот он! — внезапно воскликнула она. — Это он. Я соткала его почти тридцать лет назад. Как летит время! Тогда я была очень молода. Это были занавеси для кровати. Я отделала их золотыми кистями из канители.

Не ожидая ничего особенного, я спросил:

— Для кого?

— Написано, что для миссис Гордон Квинт.

Я что-то бездумно пробормотал, у меня буквально перехватило дыхание.

Джинни? Эта ткань принадлежала Джинни?

— Не помню ни ее и ничего об этом заказе, — сказала Триш Хаксфорд.

— Но цвета совпадают. Должно быть, это тот самый заказ. Не думаю, что я делала ткань в таких же цветах для кого-то еще. — Она посмотрела на черные пятна на принесенном мной лоскуте. — Какая жалость! Я думаю о своих тканях как о сделанных на века. Они легко могут прожить две сотни лет. Мне нравится идея, что я оставляю после себя в мире что-то красивое. По-моему, вы думаете, что я сентиментальная старая перечница.

— Я думаю, что вы великолепны, — правдиво сказал я и спросил:

— А почему ваш номер изъят из справочной, если вы ведете бизнес?

Она рассмеялась.

— Ненавижу, когда меня отрывают от работы. Она требует огромной сосредоточенности. У меня есть сотовый телефон для друзей — я могу выключить его, — и у меня есть агент на Ближнем Востоке, который передает мне заказы. И почему только я вам об этом рассказываю?

— Мне интересно.

Она закрыла папку и водворила ее обратно на полку.

— Как вы думаете, миссис Квинт не захочет заказать еще ткани, чтобы заменить этот испорченный кусок?

Миссис Квинт разбилась, прыгнув с шестнадцатого этажа.

— Не знаю, — сказал я.

По дороге домой я свернул на обочину, чтобы позвонить Дэвису Татуму по телефону, который он мне дал, ему домой. Он был дома и, кажется, обрадовался моему звонку, желая узнать, что я нашел.

— Завтра, — сказал я, — я нанесу визит в «Топлайн фудс». Кто назвал вам имя Оуэна Йоркшира?

Он не понял:

— Простите, что вы сказали?

— Дэвис, — мягко произнес я, — вы хотите, чтобы я взглянул на Оуэна Йоркшира и компанию, но почему? Почему он?

— Я не могу вам сказать.

— Означает ли это, что вы обещали не говорить или что вы не знаете?

— Это означает... просто возьмите и посмотрите на него.

— Сэр Томас Улластон, который в прошлом году был главным распорядителем Жокейского клуба, рассказал Арчи Кирку об этом дельце с цепью, а Арчи Кирк рассказал вам. Так не от Арчи ли Кирка вы узнали имя Оуэна Йоркшира?

— Черт, — сказал он.

— Я люблю знать, во что впутываюсь.

После паузы Татум сказал:

— Оуэна Йоркшира дважды видели в приемной «Памп». Мы не знаем, что он там делал.

— Спасибо, — сказал я. — Этого довольно?

— Для начала. А еще — мой сотовый телефон теперь безопасен. Больше никаких утечек. До свидания.

Я приехал в Лондон, поставил машину в подземный гараж и пошел по аллее между высокими домами, которая вела на противоположную от моей квартиры сторону площади. Я шел тихо и в любом случае осторожно и остановился, увидев, что уличный фонарь прямо напротив моего окна не горит. Мальчишки иногда кидают в него камнями, чтобы разбить стекло. Обычно то, что фонарь не горит, не вызывает у меня дрожи в позвоночнике и не заставляет мою руку от плеча до кончиков пальцев вспоминать о Гордоне Квинте. Обычно я пересекаю площадь насвистывая, с намерением утром позвонить насчет того, чтобы фонарь починили. Но все было не как обычно. В центральном саду были закрыты оба входа — ворота с моей стороны и те, которые были возле моего дома. Стоя в тени, я нашел положенный жильцам дома ключ от садовых ворот, тихо перешел через дорогу и отпер ближние ворота. Ни шевеления. Я открыл ворота, проскользнул внутрь и закрыл их за собой. Ни звука. Я медленно двигался от одной тени до другой, наполовину освещенные ветви колыхались под ветерком, желтые листья парили, как привидения.

Возле дальних ворот я остановился и стал ждать. Там могло никого не быть. Я зря боялся. Свет на улице не горел.

Такое случалось много раз...

Я стоял, прижавшись спиной к дереву, пережидая, пока моя тревога не пройдет настолько, что я смогу отпереть вторые ворота и перейти через дорогу к своей входной двери. Городской шум доносился слабо. В тупике площади не проехала ни одна машина.

Я не могу стоять здесь всю ночь, подумал я... и тут увидел его.

Он сидел в машине, припаркованной в нескольких метрах. Это был, несомненно, Гордон Квинт. Его голова за лобовым стеклом повернулась. Он смотрел прямо вперед, ждал меня со стороны дороги или на тротуаре.

Я стоял неподвижно, как будто прирос к дереву. У него навязчивая идея, подумал я. Обжигающая ярость, владевшая им в понедельник, превратилась не в горе, а в жажду мести. Меня не было в квартире примерно тридцать часов. Сколько он уже сидит здесь и ждет? Однажды преступник подстерегал меня почти неделю, прежде чем я, ничего не подозревая, попался в его западню.

Навязчивая идея — вот что самое страшное, вот чего труднее всего избежать.

Я отступил, боясь, что он заметит мое движение, но он не думал о том, что я могу появиться из сада. От дерева к дереву, огибая лужайки, я вернулся к воротам, перешел дорогу и пошел по аллее, со страхом ожидая крика, погони и, может быть — он ведь фермер, — даже выстрела.

Ничего не случилось. Мои туфли делали шаг бесшумным. Я вернулся в подземный гараж, к своей машине, и поскорее забрался в кабину. Это уж слишком, подумал я, для мифа Татума о ловком бесстрашном сыщике.

Я всегда держу в машине на всякий случай сумку с одеждой, меняющей внешность, — темный спортивный костюм (штаны и куртка на «молнии») и бейсболку. В эту одежду я, помнится, и обрядил Джонатана. Еще в сумке была рубашка с длинными рукавами и открытым воротом, две или три сменные батарейки для моей руки и зарядное устройство для пущей уверенности. По привычке я ношу поясную сумку на «молнии», в которой держу деньги и кредитную карточку.

У меня не было ни оружия, ни дубинки. В Америке я мог бы носить и то, и другое.

Я сидел в машине, размышляя о расстояниях и сломанной кости. От Лондона до дома в моем родном Ливерпуле было больше двухсот миль. Фродшем, база «Топ-лайн фудс», не так далеко, как Ливерпуль, но все же до него примерно двести миль. А я сегодня уже проехал сто пятьдесят — в Чичестер и обратно. Мне никогда так не хватало Чико.

Я подумал о поездах. Слишком неудобно. Самолет? То же самое. «Теле-Драйв»? Я вспомнил об удобствах, но отказался от них и решительно направился на север.

Ехать было легко — путешествие по широкому скоростному шоссе займет максимум три часа. Я ехал час, потом остановился в мотеле поесть и поспать и в семь часов утра опять сел за руль, стараясь не обращать внимания ни на постепенно ноющий перелом, ни на статью Индии Кэткарт, которую я взял со стойки в мотеле.

В понедельник будет суд, назначенный еще в июне. Пятнадцатая страница «Памп» — журналисты навострили ножи, чтобы выпустить мне кишки. Она не написала ничего о том, что видела нас с Татумом в баре. Вероятно, приняла мой совет и утверждала, что нас там не было. Но то, что в ее статье было написано обо мне, было по форме правильно, а по сути — издевательство. Я удивлялся. Как она могла так поступать? Есть ли у нее хоть немного гуманности?

Большая часть ее статьи была посвящена еще одному политику, пойманному со спущенными штанами, но в правой колонке говорилось: "Сид Холли, внебрачный сын девятнадцатилетнего мойщика окон и работницы кондитерской фабрики, в детстве носился как бешеный по трущобам Ливерпуля. Его домом была полная тараканов квартира. Ничего плохого в этом нет! Но этот самый Сид Холли теперь претендует на элегантность среднего класса. Квартира в Челси?

Шератоновская мебель? Шикарное произношение? Вернись к своим корням, парень. Неудивительно, что Эллис Квинт считает тебя смешным. Смешным и жалким!

Трущобное прошлое объясняет зависть Холли. Его протез становится с каждым днем все заметней. Теперь мы знаем почему!

Весь лоск Холли — это подделка, как и его пластиковая левая рука".

Господи, подумал я, куда уж дальше? Зачем же так сильно ранить?

Мой отец был убит за восемь месяцев до моего рождения, за несколько дней до свадьбы с моей восемнадцатилетней тогда матерью. Она сделала для меня все, что могла, вырастила в одиночку в безнадежном окружении. «Поцелуй нас, Джон Сидней...»

Я никогда не бегал как бешеный. Я был тихим ребенком. «Ты опять дрался, Джон Сидней?..» Ей не нравилось, когда я дрался, хотя иногда приходилось, чтобы не задирались.

И когда она узнала, что умирает, она отвезла меня в Ньюмаркет, потому что я был мал ростом для своих лет, и оставила у лучшего тренера, который сделал меня жокеем, как я всегда хотел.

Я не мог вернуться в Ливерпуль к «корням». У меня их там не было.

Я никогда не завидовал Эллису Квинту. Я всегда любил его. Я был лучшим жокеем, чем он, и мы оба это знали. Но возражать было бесполезно, как всегда. Возражения обычно использовались для подтверждения теории «Памп» о моей ничтожности. Зажужжал сотовый телефон. Я ответил.

— Это Кевин Миллс, — раздался знакомый голос. — Где ты? Я звонил к тебе домой. Ты видел сегодняшнюю «Памп»?

— Да.

— Индия не писала этого. Я дал ей информацию, но она ее не использовала. Она заполнила это место заметкой о сексуальных проблемах, а ее редактор все заменил.

Мои мышцы немного расслабились, а я и не замечал, насколько был напряжен. Я постарался придать своему голосу беззаботность, думая о сотнях тысяч читателей, которые хихикают надо мной за завтраком.

— Значит, ты это сам написал, — сказал я. — Так кто теперь дерьмо?

Ты единственный из «Памп», кто видел мой шератоновский стол.

— Черт тебя возьми. Где ты?

— Возвращаюсь в Ливерпуль. Что еще?

— Сид, послушай, мне очень жаль.

— Политика?

Он не ответил.

— Почему ты звонишь мне, чтобы сказать, что Индия не писала сегодняшнего текста? — спросил я.

— Я стал мягким.

— Больше этот телефон никто не подслушивает. Можешь говорить что угодно.

— Господи. — Он рассмеялся. — Это не отнимет у тебя много времени.

Ты можешь мне не верить, но большинству в «Памп» перестало нравиться то, что мы делаем с тобой.

— Поднимитесь и восстаньте, — сухо посоветовал я.

— Нам надо что-то есть. А ты крепкий парень. Ты можешь выиграть.

Попытайся, подумал я.

— Послушай, — сказал Кевин. — Газета получает множество писем от читателей, которые недовольны тем, что мы нечестно с тобой поступаем.

— Множество — это сколько?

— Две сотни или около того. Поверь мне, это много. Но нам не разрешили опубликовать ни одного.

— И кто это сказал? — поинтересовался я.

— Редактор, Годбар. Ему самому это не нравится, но указания спускаются с самого верха.

— Тилпит?

— Ты уверен, что этот телефон не прослушивается?

— Ты в безопасности.

— Тебя бьют слишком жестоко, ты этого не заслужил. Я это знаю. Мы все это знаем. Я сожалею, что принял участие в травле. Я прошу прощения за то, что написал сегодняшнюю отраву, особенно насчет твоей руки. Да, это Тилпит. Сам владелец.

— Ну что ж... спасибо.

— Но Эллис Квинт действительно отрезал эту ногу? — спросил он.

— Это решит суд присяжных, — с сочувствием улыбнулся я.

— Сид, послушай, ты мне должен!

— Жизнь — сволочная штука, — сказал я.

Глава 11

В девять часов утра в пятницу я добрался до Фродшема и спросил, как проехать к «Топлайн фудс» Недалеко от реки, сказали мне. У реки, в Мерси. В исторических доках в Мерси, прибрежной части Ливерпуля, давно царила тишина, высокие краны демонтированы, склады перестроены или снесены. Часть сердца города перестала биться.

Вот уже много лет я бывал в Ливерпуле только тогда, когда приезжал на ипподром в Эйнтри. Улица, на которой я когда-то жил, находилась где-то за рынком. Ливерпуль был местом, а не домом.

Фродшем, с точки зрения Мерси, имел некоторые _преимущества, поскольку на севере все еще работали доки в Ранкорне, на Манчестерском судоходном канале. Один из этих доков (как мне сказали по телефону в администрации доков) был занят «Топлайн фудс». Корабль под канадским флагом выгружал там зерно для «Топлайн».

Я остановил машину там, откуда было видно излучину реки, парящих над ней чаек и вьющиеся по ветру флаги на горизонте. Я стоял на холодном ветру, опершись о машину, дышал соленым воздухом и слушают шум дороги, доносившийся снизу.

Где эти самые корни? Я всегда любил открытое небо, но своим я считал небо над пустошами Ньюмаркета. Когда я был мальчишкой, здесь для меня не было открытого неба, только узкие улочки, дорога до школы и дождь. «Джон Сидней, умойся. Поцелуй нас». Через день после смерти матери я выиграл свою первую скачку, и в тот вечер я напился первый и единственный раз в жизни если не считать дня ареста Эллиса Квинта.

Стоя в Мерси на холодном ветру, я мрачно взирал на человека, которым стал: мешанина неуверенности в себе, способностей, страха и обидчивой гордости. Я вырос таким, каким был внутренне. Ливерпуль и Ньюмаркет не были в этом виноваты.

Сев в машину, я задался вопросом, где бы найти все эти стальные нервы, которые мне приписывают.

Я не знал, во что ввязался. Я все еще был в точке возврата и мог уйти и оставить поле битвы за Эллисом. Я мог — и не мог. Если я это сделаю, мне придется с этим жить. Я лучше просто пойду дальше, подумал я.

Я съехал вниз, нашел завод «Топлайн фудс» и въехал в его двенадцатифутовые гостеприимно открытые ворота. У ворот дежурил охранник, который не обратил на меня внимания.

За воротами рядами стояли машины. Я пристроился в конце ряда и нашел компромисс в одежде: брюки от костюма, застегнутая на «молнию» спортивная куртка, белая рубашка, никакого галстука, обычные туфли. Волосы аккуратно зачесаны вперед в молодежном стиле; в таком виде я никому не мог показаться опасным.

Завод, с трех сторон окружавший двор, состоял из погрузочных платформ, огромного главного здания и более нового офисного крыла. Разгрузка и погрузка велись под крышей, в подъезжавшие задом грузовики. Возле одной из платформ, как я заметил в просвете, двое здоровых грузчиков таскали из длинного контейнера тяжелые мешки, похоже — с зерном, и поднимали их на конвейер.

Окна главного здания располагались высоко, и в них нельзя было заглянуть снаружи.

Я прошел к офису и плечом открыл тяжелую стеклянную дверь, которая вела в большой пустынный холл, и тут обнаружил причину беспечности охраны у ворот. Все охранные дела были сосредоточены внутри. За столом сидела целеустремленная женщина средних лет в зеленом джемпере. По бокам от нее возвышались двое мужчин в синей морской форме со значками службы безопасности «Топлайн фудс» на нагрудных карманах.

— Ваше имя, пожалуйста, — сказала зеленый джемпер. — По какому делу пришли. Все свертки, пакеты и сумки должны быть оставлены здесь.

Она говорила с явным ливерпульским произношением. С тем же самым акцентом я сказал ей, что она и сама может увидеть, что у меня нет ни сумки, ни пакета, ни свертка.

Она услышала акцент и без улыбки снова спросила мое имя.

— Джон Сидней.

— По какому делу?

— Ну, — начал я, словно был ошеломлен таким приемом. — Меня просили поехать сюда и посмотреть, делаете ли вы конский корм. — Я сделал паузу и неуклюже заключил:

— Вроде того.

— Конечно, мы производим корма для лошадей. Это наш бизнес.

— Да, — серьезно сказал я ей, — но этот фермер, ну, он попросил меня заехать, когда я буду рядом, и посмотреть, точно ли у вас делают тот корм, который ему кто-то дал, он очень подошел его молодой лошади, вот, но ему корм отсыпали, дали без упаковки, и у него есть только список, из чего кусочки сделаны, а он хочет знать, не ваш ли это был корм, понимаете? — Я наполовину вытащил из внутреннего кармана лист бумаги и затолкал его обратно. Моя бессвязная речь ее утомила.

— Если бы я мог с кем-нибудь поговорить, — попросил я. — Послушайте, я обязан этому фермеру, а это все займет не больше минуты. Потому что этот фермер, он может стать вашим постоянным покупателем, если это был ваш корм.

Она сдалась, позвонила по телефону и пересказала кому-то вкратце мою невероятную историю. Затем окинула меня взглядом с ног до головы и сообщила в трубку:

— Мухи не обидит.

Я к месту изобразил слабую немного беспокойную улыбку. Она положила трубку.

— Мисс Роуз сейчас спустится к вам. Поднимите руки.

— Что?

— Поднимите руки...пожалуйста.

С удивлением я сделал то, о чем меня попросили. Один из охранников классическим образом обхлопал меня в поисках оружия. Он не заметил ни искусственную руку, ни сломанную кость.

— Ключи и сотовый телефон, — сообщил он. — Чисто.

Зеленый джемпер написала на карточке пропуска «Джон Сидней», и я прицепил ее на грудь.

— Подождите у лифта, — сказала она. Я подождал.

Двери наконец разошлись в стороны, пропустив молоденькую девушку со светлыми волосами, которая сказала, что она и есть мисс Роуз.

— Мистер Сидней? Пожалуйста, сюда.

Я поднялся с ней в лифте на третий этаж. Она ободряюще улыбнулась и провела меня по устланному ковром коридору к кабинету с броской табличкой на открытой двери «Связь с покупателями».

— Прошу вас, — гордо сказала мисс Роуз. — Садитесь, пожалуйста.

Я сел в довольно удобное кресло скандинавского стиля.

— Боюсь, я не совсем поняла суть ваших затруднений, — доверительно сказала мисс Роуз. — Если вы объясните еще раз, я найду человека, с которым вам нужно поговорить.

Я оглядел ее приятный кабинет, в котором не было ни единого признака того, что в нем работают.

— Вы здесь давно? — спросил я (безобидный ливерпульский акцент, совсем как у нее). — Приятный офис. Вас здесь, должно быть, много. Ей это польстило, но она ответила честно:

— Я здесь первую неделю. Начала работать в понедельник, и вы — мое второе поручение.

Ничего удивительного, подумал я, что она позволила мне прийти.

— А у вас все кабинеты такие же шикарные? — спросил я.

— Да, — с энтузиазмом отозвалась она. — Мистер Йоркшир любит, чтобы все было красиво.

— Это ваш босс?

— Это наш директор-распорядитель. — Она говорила немного скованно, как будто только что заучила эти слова.

— А приятно у него работать, а? — предположил я.

— Я с ним еще не встречалась, — призналась мисс Роуз. — Я, конечно, знаю, как он выглядит, но... Я ведь здесь недавно, я же сказала.

Я с сочувствием улыбнулся и спросил, как выглядит Оуэн Йоркшир.

— Он такой высокий, — радостно поведала она. — У него большая голова и такие красивые вьющиеся волосы.

— Усы? — предположил я. — И борода?

— Нет, — хихикнула она. — Да он и не старый. Совсем не старый. У него с дороги все убираются.

Это верно, подумал я.

— Миссис Доув, моя начальница, — продолжала девушка, — так она говорит, что не стоит его сердить, что бы я ни делала. Она говорит, что мне надо просто делать свою работу. У нее такой милый кабинет. Она говорит, что мистер Йоркшир работает там как в своем собственном.

Мисс Роуз, выглядевшая взрослой женщиной, болтала как ребенок.

— У «Топлайн фудс» дела должны идти хорошо, раз у вас такие шикарные кабинеты, — с восхищением сказал я.

— Завтра придут с телевидения готовить съемки на понедельник. Они утром принесли цветы в горшках и расставили кругом. Миссис Доув говорит, что мистер Йоркшир всегда заботится о рекламе.

— Цветы делают офис красивым и домашним, — сказал я. — А какая это телекомпания, вы не знаете?

Она покачала головой.

— В понедельник все ливерпульские шишки соберутся на большой прием.

Тут везде на заводе будут телекамеры. Конечно, хотя все машины и будут работать, но в понедельник они никаких кормов делать не будут.

— А почему?

— Безопасность. Миссис Доув говорит, что все просто помешались на безопасности. Мистера Йоркшира беспокоят люди, которые могут подкинуть что-нибудь в корма, так она говорит.

— Да что можно подкинуть?

— Не знаю. Гвозди, булавки и все такое. Миссис Доув говорит, что обыск на входе — это идея мистера Йоркшира.

— Очень разумно, — сказал я.

Тут в кабинет вошла женщина постарше и более сдержанная — та самая миссис Доув, источник мудрости. Средних лет, пепельные волосы высоко забраны под черный ободок, аккуратная черная сатиновая юбка.

— Могу я вам помочь? — вежливо спросила она у меня и повернулась в девушке:

— Марша, дорогая, я думала, мы договорились, что ты всегда будешь советоваться со мной.

— Мисс Роуз мне очень помогла, — сказал я. — Она собиралась найти кого-то, кто бы ответил на мой вопрос. Может, вы сами это сделаете?

Миссис Доув выслушала мою пространную историю о фермере и корме.

— Вам нужен Вилли Парот, — сказала она, как только сумела вставить слово. — Идемте со мной.

Я заговорщически подмигнул Марше Роуз и пошел следом за деловитой миссис Доув по широкому коридору. С каждой стороны коридора виднелось множество маленьких кабинетов, в большинстве своем пустых. Она проследовала сквозь толстую противопожарную дверь в конце коридора в галерею, опоясывающую внутреннее пространство главного фабричного здания, где, собственно, и производили корма.

С земли почти до уровня галереи поднимались огромные смесительные баки, внутри них вращались лопасти, приводимые в движение свисающими сверху механизмами. Слышались жужжание, стук и шелест; воздух был полон частичек злаковой пыли; и я подумал, что все это выглядит как пивоваренный завод, да и пахнет так же, разве что нет запаха брожения. Миссис Доув с облегчением передала меня человеку в коричневом комбинезоне-спецовке, который оглядел мою темную одежду и спросил, не желаю ли я накинуть халат.

— Не особенно.

Он терпеливо поднял брови и жестом пригласил меня следовать за собой, что я и сделал; мы спустились на один этаж по железной лестнице, прошли по другой галерее и наконец оказались в рабочего вида маленьком кабинете со скользящей стеклянной дверью, которую мои провожатый задвинул за нами. Я высказался относительно контраста с административным зданием.

— Олухи и бездельники, — отозвался он. — То, что там, — это для показухи. То, что здесь, — это для работы.

— Я вижу, — уважительно сказал я.

— Ну, приятель, — произнес он, окинув меня взглядом с головы до пят и не впечатлившись, — что вам надо?

Он не собирался тратить время на болтовню о фермере. Я выдал ему краткую версию объяснения и вынул лист бумаги, на котором были выписаны результаты анализа кусочков корма из Комб-Бассет и из «Лендровера», и спросил его, является ли это формулой корма «Топлайн». Он прочитал по бумаге то, что я уже заучил наизусть:

Пшеница, кормовой овес, райграс, солома, ячмень, кукуруза, черная патока, соль, льняное семя.

Витамины, селен, медь, другие элементы и, возможно, антиоксидант «этоксиквин».

— Где вы это получили? — спросил он.

— У фермера, я говорил вам.

— Этот список не полон.

— Нет... но его достаточно?

— Здесь не указан процентный состав. Я не смогу сравнить его с образцами наших продуктов. — Он сложил лист и отдал его обратно. — Это может оказаться подкормкой для лошадей, не получающих травы. Вы знаете что-нибудь о лошадях?

— Мало.

— Так вот, чем больше им дают овса, тем больше у них энергии. Скаковым лошадям нужно больше овса. Я не смогу с уверенностью сказать, были ли это пищевые добавки для тренируемых скаковых лошадей, пока не буду знать процент содержания овса.

— Это были не тренируемые скаковые лошади.

— Тогда для вашего друга-фермера нет ничего лучше нашей смеси «Свитфилд». Она содержит все, что есть в вашем списке.

— А корма других фабрик отличаются от ваших?

— Существует не особо много производителей таких кормов. Мы, вероятно, стоим на четвертом месте, но ожидаем, что после этой рекламной кампании поднимемся повыше. Новое руководство метит на самый верх.

— Но... хм... достаточно ли у вас места?

— Емкости?

Я кивнул. Он улыбнулся.

— У Оуэна Йоркшира есть планы. Он говорит с нами по-мужски. — Его голос и лицо выражали одобрение такой политики. — Он возродил старое место к новой жизни.

— Миссис Доув, как мне показалось, весьма боится его гнева, — безобидно заметил я.

Вилли Парот засмеялся и подмигнул мне в знак мужской солидарности.

— У него взрывной характер, у нашего Оуэна Йоркшира. Но это только делает его еще больше мужчиной.

Я рассеянно поглядел на несколько карт, прибитых к стене.

— Откуда он родом? — спросил я.

— Понятия не имею, — бодро ответил Вилли. — Он чертовски много знает о питании. Он коммивояжер, и именно это нам нужно. У нас есть пара уродов в белых халатах, которые работают над тем, что мы засыпаем во все эти чаны.

Он презирал ученых так же, как и женщин. Я повернулся спиной к картам на стене и поблагодарил его за то, что он уделил мне время. Очень интересная работа, сказал я ему. Видно, что он занят важным делом.

Он принял комплимент как должное и избавил меня от необходимости задавать вопросы, преложив мне пройти вместе с ним, поскольку его следующей задачей на сегодняшний день была проверка только что поступившей пшеницы. Я воспринял это с энтузиазмом, польстившим ему. Люди, хорошо выполняющие свою работу, часто любят внимание, не был исключением и Вилли Парот.

Он выдал мне коричневую спецовку большого размера, чтобы надевать ее поверх одежды, и сказал, чтобы я прикрепил идентификационную карточку поверх комбинезона, как носил он сам.

— Секьюрити не дремлет, — сказал он мне. — Оуэн всех построил по линеечке. Он велит нам не допускать чужаков к смесительным чанам. Я не могу позволить вам подойти ближе. Наши конкуренты не смогут подбросить чужеродные предметы в корм и убрать нас с дороги.

— Вы хотите сказать?.. — с жадным видом переспросил я.

— Следует быть особо осторожным с кормом для лошадей, — заверил он меня, откатывая стеклянную дверь, когда я был готов. — Например, нельзя смешивать корм для крупного рогатого скота в тех же самых чанах. Можно занести в него то, что предназначено для скаковых лошадей. Можно обнаружить следы посторонних веществ в корме для лошадей даже тогда, когда просто работал на том же оборудовании, даже если думаешь, что отчистил все кругом.

Последовал известный пример из жизни скаковых лошадей, когда тренер хлебнул неприятностей, по незнанию дав своим подопечным корм с посторонними примесями.

— Впечатляет, — сказал я.

Я подумал, что, возможно, перестарался, вкладывая во взгляд максимум изумления, но он воспринял это с одобрением.

— Здесь мы не делаем ничего, кроме конских кормов, — разъяснял Вилли. — Оуэн обещал, что, когда мы расширимся, будем делать корм для рогатого скота и цыплят, и все такое прочее, но я останусь здесь. Оуэн говорит, буду заправлять «конским» отделом.

— Важная работа, — с уважением произнес я.

— Лучшая, — кивнул он.

Мы прошли по галерее и подошли к другой противопожарной двери, которую он отворил.

— Все эти внутренние двери теперь запираются на ночь, и у лас есть охранник с собакой. Оуэн предусмотрительный мужик. — Парот посмотрел назад, убедился, что я иду за ним, затем остановился там, откуда нам были видны упаковки с изображением красного кленового листа, которые ехали наверх на транспортере с бесконечной чередой ячеек как раз под размер упаковки, а наверху их подхватывали и уносили двое спокойно работающих мускулистых грузчиков.

— Я полагаю, вы заметили двух охранников на входе, в холле? — спросил Вилли Парот: тема секьюрити еще не исчерпала себя.

— Они обыскали меня. — Я усмехнулся. — Я полагаю, это уж слишком.

— Это личные телохранители Оуэна. — Вилли Парот произнес это со смесью трепета и одобрения. — Это настоящие крутые парни из Ливерпуля. Оуэн говорит, они нужны ему на случай, если конкуренты попытаются убрать его.

Я недоверчиво нахмурился:

— Конкуренты не убивают людей.

— Оуэн говорит, что не может рисковать, поскольку он определенно пытается вытеснить остальные фирмы из дела, если посмотреть с этой стороны.

— Так вы думаете, он прав, что обзавелся телохранителями?

Вилли Парот повернул лицо ко мне и сказал:

— Это не тот мир, в котором я был рожден, приятель. Но мы должны жить в этом новом мире, так говорит Оуэн.

— Полагаю, это верно.

— С такой позицией вам далеко не уйти, приятель. — Он указал на поднимающиеся упаковки. — В этом году пшеница идет прямо из прерии, Оуэн говорит, что в торговой войне хорошо только самое лучшее.

Он прошел к находившимся поблизости бетонным ступеням и шагнул в еще одну противопожарную дверь, и я осознал, что мы находимся на нижнем уровне, за стеной центрального пространства. С удовлетворенной улыбкой он открыл еще одну дверь, и мы оказались между огромными смесительными чанами — пигмеи в окружении гигантов. Он наслаждался выражением моего лица.

— Внушительно, — промолвил я.

— Вам не нужно возвращаться наверх, чтобы выйти, — сказал он. Дверь на двор вот здесь, внизу.

Я поблагодарил его за советы касательно корма «для лошадей фермера» и за то, что он показал мне все вокруг. Я провел здесь полчаса и не имел веских причин оставаться дольше, но на половине моей фразы он посмотрел поверх моего плеча, и лицо его изменило выражение с начальственного на подобострастное.

Я обернулся, чтобы посмотреть, что вызвало такую трансформацию, и обнаружил, что это не царственная особа, а высокий человек в белом рабочем комбинезоне, сопровождаемый несколькими озабоченными людьми в синем, привычно державшимися позади.

— Доброе утро, Вилли, — сказал человек в белом. — Все идет хорошо?

— Да, Оуэн. Прекрасно.

— Славно. Канадская пшеница прибыла из доков?

— Ее сейчас разгружают, Оуэн.

— Хорошо. Мы должны поговорить о планах на будущее. Приходите в мой новый кабинет сегодня в четыре часа дня. Вы знаете, где это, — верхний этаж, от лифта повернуть направо, как в моей старой конторе.

— Да, Оуэн.

— Хорошо.

Взгляд бизнесмена мимолетно и безразлично скользнул по мне. Я был одет в коричневый комбинезон, с личной карточкой, и выглядел как любой из персонала. Персонала невысокого ранга — комбинезон собрался у колен гармошкой, а рукава закрывают руки до кончиков пальцев. Вилли не стал объяснять моего присутствия здесь, за что я был ему признателен. Он и так едва не падал перед Оуэном на колени.

Оуэн Йоркшир, несомненно, впечатлял. Чуть выше шести футов, он был широк, но не толст. Тяжелые мускулистые плечи и аккуратное подтянутое брюшко. Блестящие волнистые волосы падали на воротничок, в прядях, зачесанных от висков назад, пробивалась седина. Эта прическа в своем роде так же подчеркивала его положение, как вихры Джонатана. Оуэн Йоркшир намеревался не только править, но и запоминаться.

Его акцент был не совсем ливерпульским и не совсем лондонским, но говорил он властно и уверенно. Голос его безошибочно был инструментом для выражения превосходства. Можно было действительно вообразить, что его гнев сотрясает все здание. Можно было посочувствовать его подпевалам. Вилли еще несколько раз произнес: «Да, Оуэн». Я подумал, что «мужские» отношения, которые так превозносил Вилли, не шли дальше обращения по имени. Действительно, манеры Оуэна Йоркшира в разговоре с Вилли соответствовали руководящему принципу «мы все здесь заодно» и, казалось, пробуждали в хорошем человеке все самое лучшее; но я мог представить, как босс также находит способ избавиться от Вилли Парота: печально пожмет плечами и: «Вы же знаете, как это делается в наши дни, нам больше не нужен начальник производства на участке конских кормов; ваша работа компьютеризована, а должность упразднена. Выходное пособие? Конечно. Зайдите к моему секретарю. Никаких обид».

Я надеялся, что с Вилли такого не случится. Оуэн Йоркшир со своими спутниками прошествовал дальше. Вилли Парот смотрел ему вслед с гордостью, слегка оттененной волнением.

— Вы работаете завтра? — спросил я. — Открыта ли фабрика по субботам?

Он неохотно оторвал взгляд от удаляющегося Йоркшира и начал думать, что я здесь как-то подзадержался.

— Мы открыты по субботам со следующей недели, — ответил он. — Завтра они снимают рекламный фильм. Всюду будут кинокамеры, и в понедельник тоже. Мы не сможем заняться ничем полезным до вторника. — Он был преисполнен недовольства, но было ясно, что он готов вынести все это. — Идите уже, приятель. Пройдете к холлу и оставите комбинезон и карточку там.

Я снова поблагодарил его и на этот раз вышел в центральный двор, который со времени моего прихода наполнился фургонами и грузовиками с телевизионщиками и рекламщиками. Контингент телевидения был из Ливерпуля. Творцы рекламы, согласно надписям на их фургончиках, были из «Интрамайнд имейджинг (Манчестер) Лтд».

Один из шоферов «Интрамайнд» с бездумностью, свойственной его профессии, затормозил и остановился под углом к другим машинам. Я подошел туда, где он все еще сидел в своей кабине, и попросил его передвинуть свой фургон.

— А что? — враждебно спросил он.

— Я работаю здесь, — несмотря на инструкции Вилли Парота, я все еще был в коричневом комбинезоне и не собирался возвращать его. — Меня послали попросить вас. Тут ездят грузовики. — Я указал на разгружавшиеся платформы. Водитель проворчал что-то, запустил двигатель, развернул свою машину, выключил мотор и спрыгнул на землю радом со мной.

— Пойдет? — саркастически спросил он.

— У вас, должно быть, интересная работа, — с завистью сказал я. Вы видите всех этих кинозвезд?

Он фыркнул.

— Мы делаем рекламные фильмы. Конечно, иногда мы снимаем знаменитостей, но по большей части нам достаются вещи.

— Какого рода вещи?

— Спортивное снаряжение, часто обувь.

— И конский корм?

У него было время побездельничать, пока остальные разгружали оборудование. Он был не прочь слегка порисоваться.

— Они привлекли кучу ведущих жокеев к рекламе конского корма.

— Да? — заинтересованно спросил я.

— А почему не тренеров?

— Жокеев публика знает в лицо. Я знаю, о чем говорю. Я сам любитель футбола.

Я с благодарностью понял, что мое собственное лицо ему ни о чем не напоминает, поскольку годы прошли с тех пор, когда оно часто появлялось на страницах национальных спортивных газет.

Кто-то отозвал его, а я пошел прочь, проскользнул к своей собственной машине и беспрепятственно выехал через неохраняемые внешние ворота. Удивительно, подумал я, что помешанный на безопасности Оуэн Йоркшир не оснастил ворота электронным шлагбаумом и зловещими регистраторами имен. И единственной мыслимой причиной такого упущения я счел то, что ему не всегда хотелось, чтобы в записях оставались имена посетителей.

Слепая страна, думал я, ей нравится, когда с черного хода к великим проникают разнообразные Индии Кэткарт, узнают о тайных визитах и разоблачают пороки.

Быть может, черным ходом к Оуэну Йоркширу был лифт на пятый этаж.

Возможно, миссис Зеленый Джемпер и охранники в синем знали, кого пропускать без обыска.

Возможно то, возможно это. Я видел общую расстановку и был возле силы, ведущей свои дела, но в целом, не считая разведки, сделал мало.

Я остановился на общественной автостоянке, снял коричневый комбинезон и решил отправиться в Манчестер.

Путешествие было довольно коротким, но почти столько же времени у меня заняли поиски «Интрамайнд имейджинг (Манчестер) Лтд», которая, несмотря на то что располагалась на задворках, была куда более солидным предприятием, чем я рисовал себе. Я сбросил дорожную куртку, убрал ливерпульский акцент и вошел в приемную в деловом костюме и деловой ауре.

— Я прибыл от «Топлайн фудс», — сказал я. — Я хотел бы поговорить с тем, кто у вас отвечает за дела в этой области.

Назначена ли мне встреча? Нет, это личный вопрос.

Я обнаружил, что если кто-то достаточно хорошо притворяется власть имущим, то двери перед ним открыты, как было и в «Интрамайнд имейджинг».

Мистер Кросс готов принять меня. Электронный замок на двери зажужжал, и я прошел через вестибюль во внутренний коридор, экономно выкрашенный кремовой краской и не застеленный ковром. Показуха осталась вовне.

Мистер Кросс находился за «третьей дверью слева». На двери мистера Кросса была табличка с его именем и обращением: «Ник Кросс: какую рекламу вы хотите?» Ник Кросс окинул меня взглядом.

— Кто вы, черт побери? Вы не из шишек «Топлайн фудс» и к тому же слишком хорошо одеты.

Сам он был одет в черную атласную рубашку, щеголял длинными волосами и золотой серьгой. Сорок пять лет, плавно переходящие в пятьдесят, подумал я, и все еще цепляется за извращения ушедшей молодости. Однако не слабак.

Жесткие черты молодого-старого лица.

— Вы делаете рекламу для «Топлайн», — сказал я.

— Ну и что? А если вы один из их нытиков-бухгалтеров, присланных попросить о лучших условиях, то ответ таков. Это не наша вина, что вы не можете получить выгоду от этих фильмов, потратив на них миллионы. Во всех них лучшие исполнители, бриллианты. Так что возвращайтесь к своему мистеру Оуэну жмоту Йоркширу и скажите ему, что так дела не делают. Нечего скупердяйничать. Если он хочет получать серии о жокеях по той же цене, что и раньше, то пусть присылает чек каждую неделю. Каждую неделю, или мы выкинем эти серии, ясно?

Я кивнул. Ник Кросс продолжал:

— И скажите ему, чтобы он не забывал, что в рекламе вся магия заключается в монтаже, а монтаж делается последним. Нет чека — нет и монтажа.

Нет монтажа — нет магии. Нет магии — нет поступлений. Нет поступлений значит, мы с тем же успехом можем свернуть все прямо сейчас. Вы это поняли?

Я снова кивнул.

— Тогда уматывайте обратно в «Топлайн» и скажите им, что не будет чека — не будет монтажа. А значит, не будет и кампании. Ясно?

— Да.

— Чудно. Выметайтесь.

Я покладисто убрался, но, не видя срочной необходимости уходить совсем, от его кабинета я направился в противоположном выходу направлении и стал слоняться между техническими отделами.

Я прошел в открытую дверь, сквозь которую виден был экран. На нем мелькали начальные кадры ролика, в настоящее время пожинавшего хвалы критиков и феноменальные успехи в области распродажи. Это был взрыв картинок протяженностью в три секунды, за которым следовал более длинный интервал черноты. Три секунды действия. Десять секунд мрака.

Я остановился, глядя на экран. В поле моего зрения появился мужчина и тоже увидел меня.

— Да? — спросил он.

— Вы что-нибудь хотели?

— Это одна из реклам горного мотоцикла? — спросил я, кивая на экран.

— Будет, когда я ее смонтирую.

— Потрясающе, — сказал я и осторожно сделал полшага за его порог.

— Могу я посмотреть на это немного?

— Кто вы, вообще-то?

— Из «Топлайн фудс». Приходил к Нику Кроссу.

— А. — В этом единственном слоге крылся целый мир понимания; понимания, которое я решил немедленно переместить из его мозга в свой.

Он был моложе Ника Кросса и не одевался вызывающе, как рокзвезда. Его уверенность сплеталась из сумасшедшего мелькания трехсекундных кадров и остроумной неслучайности их наложения; ему не нужно было цеплять серьги.

Я процитировал лозунг мотоциклетной кампании:

— Каждый ребенок младше пятидесяти лет хочет к Рождеству горный мотоцикл.

Он поколдовал с кадрами и бодро сказал:

— Теперь у меня раскошелятся даже дьяволы из ада.

— Вы работаете и для рекламы «Топлайн»? — спокойно спросил я.

— Нет, слава Богу. Там работают мои коллеги. Восемь месяцев блестящей работы, достойной премии, бездельно валяется в коробках на полках. Никаких премий нам, а ваши боссы совсем в дерьме сидят, верно? Деньжата истрачены, и все псу под хвост. И все потому, что какой-то мелкий урод жизни подвел под арест самого козырного мэна за то, чего тот не делал.

У меня перехватило дыхание, но парень не имел ни малейшего представления о том, как выглядит этот «урод жизни». Я сказал, что лучше, пожалуй, пойду, и он рассеянно кивнул, не отрывая глаз от своей работы.

Я продолжал обшаривать эту твердыню, пока не уткнулся в две большие двери; на одной сообщалось: «Студия звукозаписи. Соблюдать тишину», а другая, открывающаяся наружу нажатием на ручку, была помечена как «Запасной выход». Я приоткрыл эту дверь и снаружи, на открытом воздухе, увидел, как большой желтый подъемный кран переносит красную спортивную машину, подцепив ее за ведущую ось. Вокруг него суетились операторы с камерами. Работа шла.

Я вернулся назад. Никто не обратил на меня внимания, пока я шел к выходу. В конце концов, это был не валютный банк, а фабрика грез. Никто не может похитить грезы.

Стены вестибюля, как я заметил при входе, были увешаны афишами старых и новых «роликов-открой-кошелек», всех престижных рекламных кампаний, завоевавших призы. Я слышал, что рекламные кампании сейчас расценивались как вполне нормальная ступень в карьере режиссеров и актеров. Один день продаешь кукурузные хлопья, другой играешь Гамлета. «Интрамайнд имейджинг» может стать важной вехой на твоем пути.

Я поехал в центр Манчестера и анонимно заказал себе просторный уютный номер в отеле «Корона-Плаза». Дэвис Татум будет оплачивать расходы, но, если необходимо, я могу заплатить и сам. Я хотел принять душ, заказать еду в номер и побаловать себя — и плевать на цену.

Я позвонил Татуму домой и попал на автоответчик. Я попросил его перезвонить мне на сотовый и повторил номер, а потом уселся в кресло посмотреть по телевизору скачки — гладкие скачки в Эскоте.

На ипподроме Эллиса не было видно. Комментатор упомянул «смехотворный» суд над ним, каковой должен состояться через три дня, в понедельник.

Сид Холли, сказал он, благоразумно не высовывается, поскольку половина поклонников Эллиса жаждет его крови.

Эта маленькая шпилька была получена от комментатора, который не так давно именовал меня чародеем и силою добра. Времена меняются; они всегда меняются. Вот на экране фотография: улыбающийся Эллис, а рядом я — без шлема, но еще в жокейских цветах.

— Они так долго были лучшими друзьями, — горестно вещал комментатор. — Теперь они лягают и бодают друг друга, словно быки. Чтоб ему пусто было, подумал я. Я также надеялся, что миссис Зеленый Джемпер, Марша Роуз, миссис Доув, Вилли Парот, шофер «Интрамайнд», Ник Кросс и монтажер не включили телевизоры и не смотрят скачки в Эскоте. Я не думал, что мимолетный взгляд Оуэна Йоркшира, скользнувший по моему комбинезону, оставил хоть что-то в его памяти, но остальные должны запомнить меня на день или два.

Такой риск мне был знаком, иногда все сходило удачно, иногда нет.

Когда скачки завершились, я позвонил в «Интрамайнд имейджинг» и задал несколько общих вопросов, над которыми не подумал во время моей краткой карьеры в качестве служащего «Топлайн фудс».

Я хотел знать, записывались ли рекламные ролики изначально на пленку, на диски или на кассеты и не может ли публика купить копии. Мне любезно ответили, что «Интрамайнд», особенно для высокобюджетного заказа, обычно использует пленку и публика не может купить копии. Законченный фильм переписывается на качественную видеокассету «ВЕТАСАМ». Эти кассеты и становятся собственностью клиента, платившего телекомпаниям за эфирное время. «Интрамайнд» в качестве агента не выступает.

— Большое вам спасибо, — вежливо сказал я. Всегда полезно что-то узнать.

Вскоре позвонил Дэвис Татум.

— Сид, — сказал он, — вы где?

— В Манчестере, городе дождя.

В этот день было солнечно.

— Э... — продолжал Дэвис, — продвижение есть?

— Кое-какое, — ответил я.

— И, э... — Он снова поколебался. — Вы читали сегодня утром Индию Кэткарт?

— Она не написала, что видела нас в «Ле Меридиен», — сказал я.

— Нет. Она последовала вашему превосходному совету. Но все остальное!..

— Кевин Миллс звонил мне специально для того, чтобы сообщить, что она не писала остального. Это сделал он сам. Политика. Давление сверху. Все та же старая штука.

— Но неприятная.

— Он извинялся. Большое достижение.

— Вы принимаете это так легко, — произнес Дэвис.

Я не стал разубеждать его и просто спросил:

— Завтра утром сможете вы приехать в дом Арчи Кирка?

— Думаю, да, если это важно. В какое время?

— Вы можете согласовать это с ним? Около шести утра, я полагаю. Я сам приеду туда, как смогу. Не знаю, когда именно.

С нотой недовольства он сказал:

— Звучит довольно неопределенно.

Я решил не говорить ему, что если затеваешь кражу со взломом, то точное время назвать затруднительно.

Глава 12

Я позвонил в «Памп» и попросил позвать Индию Кэткарт. Простота!

Номер раз: ее никогда не бывает в редакции по пятницам.

Номер два: «Памп» никогда не дает домашних телефонов сотрудников неизвестным.

— Скажите ей, что с ней хотел бы поговорить Сид Холли, — сказал я и дал оператору номер своего сотового телефона, попросив его повторить — для полной уверенности, что он записал номер. Он сказал, что ничего не обещает.

Я посидел, размышляя о том, что я видел и узнал, и строя планы на следующий день. Подобные планы довольно часто меняются в зависимости от обстоятельств, но я обнаружил, что результат никогда не бывает нулевым. Если все провалилось, попробуйте план Б. В моей стратегии план Б состоял в том, чтобы убраться, сохранив шкуру целой. План Б пару раз приносил мне неприятности, но неприятности похожи на падение на скачках — никогда не поверишь, что они случатся, пока не ткнешься носом в землю.

В десять пятьдесят мой сотовый телефон зажужжал.

— Сид? — нервно спросила Индия.

— Привет.

— Ничего не говорите! Я заплачу, если вы что-нибудь скажете. — Она помолчала, потом сказала:

— Сид! Вы слушаете?

— Да. Но я не хочу, чтобы вы плакали, и поэтому ничего не говорю.

— О Господи. — Это было наполовину рыдание. Наполовину смех. — Как вы можете быть таким... таким вежливым?

— С огромным трудом, — сообщил я. — Вы не заняты в воскресенье вечером? Ваш ресторан или мой?

— Вы приглашаете меня пообедать? — недоверчиво спросила она.

— Ну, это же не предложение руки и сердца. И не нож между ребер.

Просто обед.

— Как вы можете смеяться?

— А почему вас назвали Индия? — спросил я.

— Потому что моя мать забеременела в Индии. Но какое это имеет отношение?

— Мне просто интересно, — сказал я.

— Вы пьяны?

— К несчастью, нет. Я мрачно сижу в кресле, размышляя о строении вселенной и прочем.

— Где? То есть — где это ваше кресло?

— На полу.

— Вы мне не доверяете!

— Нет, — вздохнул я, — не доверяю. Но я хочу пообедать с вами.

— Сид, — почти умоляюще сказала она, — будьте благоразумны.

Я всегда считал, что это дурной совет. Но если бы я был благоразумным, у меня были бы две руки и гораздо меньше шрамов, а я считал, что благоразумным надо родиться, я же, кажется, с этим промахнулся.

— Ваш владелец, лорд Тилпит, — сказал я. — Вы когда-либо видели его?

— Да, — озадаченно проговорила она. — Он бывает в редакции на рождественских вечеринках. Пожимает всем руки.

— Что он собой представляет?

— То есть как он выглядит?

— Для начала.

— Он очень высокий. Светло-каштановые волосы.

— Негусто, — сказал я, когда она замолчала.

— Я же не встречаюсь с ним каждый день.

— Вот только он сжигает святых, — заметил я.

После короткого молчания она сказала:

— На этот раз ресторан ваш.

Я улыбнулся.

— Исходит ли от лорда Тилпита ощущение властности? — спросил я. Ощущается ли его влияние на людей?

— Да нет.

— Может ли кто-нибудь физически трепетать перед ним?

— Нет. — Судя по ее голосу, она сочла эту мысль смешной.

— Так все его влияние — экономическое?

— Полагаю, что да.

— А ему самому никто не внушает трепет?

— Не знаю. А почему вы спрашиваете?

— Этот человек уже несколько месяцев заставляет свою газету... ну... уничтожать меня. Вы должны признать, что я могу интересоваться им.

— Но вы же не уничтожены. По крайней мере, не выглядите уничтоженным. Все равно ваша бывшая жена сказала, что это невозможно.

— Что невозможно?

— Это...

— Говорите.

— Сбить вас с ног. Заставить просить пощады.

Я молчал.

— Ваша жена все еще любит вас.

— Нет, больше не любит.

— Я специалист по бывшим женам, — сказала Индия. — Обманутые жены, брошенные любовницы, злобные женщины, охотницы за деньгами. Женщины, желающие мести, женщины с разбитым сердцем. Я знаю этот сценарий. Дженни сказала, что не смогла жить в вашем чистилище, но, когда я предположила, что вы были эгоистичной скотиной, она бросилась вас защищать, как тигрица.

О Господи, подумал я. Через шесть лет тот же самый нож может поразить нас обоих.

— Сид?

— Да.

— Вы все еще любите ее?

— Мы не можем вернуться назад, — сказал я спокойным голосом. — И не хотим возвращаться. Я жалею об этом. Но все наконец прошло. У нее хороший муж, и она счастлива.

— Я видела ее нового мужа, — сказала Индия. — Приятный мужчина.

— Да. А как насчет вашего бывшего мужа?

— Меня погубила его внешность. Оказалось, что ему нужна любящая его машина для работы по дому. Сказке конец.

— Его фамилия Кэткарт?

— Нет, Паттерсон.

Улыбаясь про себя, я сказал:

— Вы не дадите мне свой телефон?

— Да, — ответила она и продиктовала номер. — Ресторан на Кенсингтон-плейс. В восемь часов.

— Я приду.

Прошло уже пять дней, как Гордон Квинт сломал мне локтевую кость.

Приступы боли сделались слабее и реже. Отчасти потому, что привыкаешь все делать наименее болезненным способом, отчасти потому, что концы кости начали срастаться. На месте перелома первой нарастает мягкая соединительная ткань, на восьмой день она начинает твердеть, а еще через неделю все заживает. Серьезные неприятности доставляет только перелом со смещением осколков, но у меня его не было.

Когда я был жокеем, простые переломы дважды в год были делом привычным. Во время скачки с препятствиями случается падать на плечо, часто на скорости тридцать миль в час, и в свое время я ломал ключицы шесть раз с каждой стороны — и только один раз было совсем уж плохо.

У одних жокеев кости крепче, чем у других, но я не знаю никого, чья карьера обошлась бы без травм. Так или иначе, утром в субботу понедельничный перелом уже не доставлял мне особого беспокойства.

В сумку я положил зарядное устройство, умывальные принадлежности, запасную рубашку, деловой костюм и туфли. Надел же я спортивный костюм, белую рубашку и кроссовки. В поясной сумке у меня были деньги и кредитная карточка, в кармане — связка ключей с брелоком-зажигалкой. Три ключа были от машины и дверей квартиры. Три других, на вид очень простых, могли открыть любой несложный замок независимо от желания хозяев.

Мой старый наставник заставлял меня тренироваться, пока я не научился делать это быстро. Еще он показал мне, как открывать кодовые замки кейсов — этим методом пользуются воры в аэропортах.

Я расплатился в отеле и поехал обратно во Фродшем, где поставил машину у обочины, неподалеку от ворот «Топлайн фудс».

Как и раньше, ворота были широко открыты и никто из проходящих в них не привлекал внимания охранника. На самом деле казалось, что ни у кого нет там особых дел, и машин на стоянке было меньше, чем вчера. Так было до тех пор, пока точно в одиннадцать часов не прибыла обещанная съемочная группа.

Когда из двадцати автобусов и личных машин высыпала толпа целеустремленных людей с пропусками на груди и они начали разгружать и тащить куда-то камеры и прочее оборудование, я выбрался из машины и нацепил плохо сидящую коричневую спецовку с идентификационной карточкой. Я запер в багажнике свою сумку и сотовый телефон, вытащив из него SIM-карту, которую я тоже спрятал в пояс. "Заведите привычку вынимать SIM-карту, — посоветовал мне продавец.

— Тогда, если у вас украдут телефон, вор не сможет им пользоваться". «Отлично», — сказал я.

Я завел машину, не торопясь въехал в ворота, обогнул автобусы и остановился прямо за ними, рядом с разгрузочными площадками. Суббота там или нет, но немногочисленные рабочие в коричневых спецовках были заняты на подъемниках, и я миновал их, бросив на ходу «привет», как будто был одним из них. Никто мне не ответил, не посмотрел и не задержал. Внутри я поднялся по той лестнице, по которой спускался вместе с Вилли Паротом, и, когда я добрался до нужного уровня, прошел по галерее до его кабинета.

Стеклянная дверь была заперта, внутри никого не было.

Лопасти в чанах были неподвижны. Никакого вчерашнего шума и почти никаких запахов. Вместо этого внизу были расставлены камеры и распоряжался сам Оуэн Йоркшир, который указывал специалистам, как им делать свое дело.

Он был слишком занят, чтобы посмотреть вверх. Я прошел дальше по галерее до выхода на пожарную лестницу. На ночь ее закрывают, говорил Вилли.

Днем она открыта. С благодарностью я наконец ступил на роскошный ковер.

Там измеряли углы и двигали горшки с цветами трое человек из съемочной группы. Чертыхаясь про себя, я пошел к лифту, миновав по дороге открытую дверь «Связей с покупателями». Марши Роуз не было.

Направо от лифта находилась дверь с табличкой «Менеджер А. Доув». Оглянувшись, я увидел все ту же группу ассистентов операторов. Мне они здесь были совершенно ни к чему. Я вернулся к лифту и, чтобы скоротать время, открыл ближайшую дверь, которая, как я и надеялся, вела к пожарной лестнице.

Спустившись вниз, я обнаружил обширное помещение, ничем не обставленное и никак не украшенное, тех же размеров, что и офис наверху. Двумя этажами выше над офисом было точно такое же неиспользуемое пространство. Оуэн Йоркшир строится с размахом, подумал я, с расчетом на расширение.

Осторожно я поднялся на пятый этаж, в логово босса. Я был уверен, что он все еще внизу, возле чанов, но открыл пожарную дверь ровно настолько, чтобы просунуть голову.

Здесь было еще больше народу. На левой стороне открытые двойные двери вели в приемную и столовую. На правой стороне еще одна двойная дверь вела в новый личный кабинет Йоркшира — судя по тому, что я увидел, предназначенный вовсе не для бумажной работы. Там сверкало полированное дерево, было множество цветов и ряды бутылок и стаканов.

Я спустился по пожарной лестнице обратно на этаж с рабочими кабинетами и в нерешительности постоял, соображая, ушли ли оттуда ассистенты операторов.

Я услышал голоса, которые становились все громче и достигли пика прямо за дверью. Я приготовился изобразить занятого своими делами рабочего, но говорившие предпочли лифт. Наконец он зашумел по ту сторону лестничной клетки, голоса стали глуше и смолкли. Я не мог определить, поехал ли лифт вверх или вниз, но меня заботило только, все ли они уехали и не осталось ли кого на этаже.

Выжидать было нечего. Я открыл дверь, шагнул на ковер и посмотрел по сторонам. Весь офис был в моем распоряжении. Отлично.

Дверь миссис Доув была заперта на два замка — один старый, врезной, и новый, с замочной скважиной в ручке. Такие замки я люблю. Здесь не может быть отвратительных сюрпризов вроде задвижек, цепочек или клиньев с другой стороны. Кроме того, два замка могли означать, что за дверью хранилось нечто достойное охраны.

С врезным замком я провозился целую минуту, чувствуя за плечом неодобрительное сопение призрака моего старого наставника. Современный замок открылся после двадцати секунд осторожного исследования. Нужно «почувствовать» замок, чтобы его открыть. Искусственные пальцы в этом, как и во многом другом, бесполезны.

Оказавшись в кабинете миссис Доув, я потратил время, чтобы снова запереть дверь, так что, если кто-нибудь вздумает проверить, он обнаружит, что все так, как и должно быть. Если же кто-то придет с ключами, я буду предупрежден и успею спрятаться.

Кабинет миссис Доув был большим и удобным, с обширным столом, несколькими креслами и зернистыми черно-белыми фотографиями бегущих лошадей на стенах. Здесь была самая обычная офисная техника — факс, ксерокс и большой калькулятор, а на столе стоял компьютер, на выходные закрытый футляром. Были здесь ящики с папками и высокий белый шкаф — закрытый на замок, как я обнаружил.

Я очень слабо представлял себе, что ищу. Отчетные документы, которые я видел в «Компаниз-Хауз», казались не соответствующими положению дел во Фродшеме. Конечно, аудит относился к прошлому году, первому для Оуэна Йоркшира в его нынешней должности, но та небольшая прибыль, которая была в нем указана, не могла оправдать дорогой рекламной кампании и приема с телевидением для ливерпульских воротил.

Старый французский девиз «ищите женщину» уже сто лет как устарел, говорил мой наставник. Сейчас правильнее сказать «ищите деньги», а незадолго до смерти он сменил этот девиз на «следите за бумагами». Темные или сомнительные сделки, сказал он, всегда оставляют бумажный хвост. Даже в век компьютеров он настаивал, что бумаги могут указать путь, и я снова и снова убеждался, что он был прав.

Бумаги в кабинете миссис Доув были разложены по множеству папок и закрыты в ящиках.

Такие ящики для папок, как эти, по большей части запираются все одновременно зазубренным вертикальным стержнем, который спрятан справа и управляется единственным ключом наверху. Достаточно повернуть этот ключ, и стержень поднимется, а все ящики откроются. Я неплохо открываю ящики и картотеки.

Проблема была в том, что «Топлайн фудс» было почти нечего прятать по крайней мере, с первого взгляда. Кипы бумаг касались заказов и расчетов с поставщиками, еще большие кипы — продаж и расходов на производство, страховки, заработной платы, счетов за электричество, вопросов общего руководства.

Просмотр этих ящиков был пустой тратой времени — слишком дорогого времени. Их содержимое было всего лишь совершенно респектабельным основанием для аудита за следующий год.

Я закрыл их, снял футляр с компьютера и включил его. Появился список файлов, и я наугад выбрал «Эйнтри». На экране высветилась информация, касающаяся ленча накануне Большого национального, список гостей, меню, содержание речей и список упоминаний в прессе и на телевидении. Все остальное было не более секретным. Я выключил компьютер, накрыл его футляром и примерил свои отмычки к белому шкафу.

Иррациональное ощущение стремительно убегающего времени заставляло меня торопиться. Я всегда завидовал суперсыщикам в фильмах, которые находили нужные бумаги в первые же десять секунд, а я сейчас даже не знал, существуют ли эти самые бумаги.

Внутри оказались не бумаги, а второй компьютер. Я включил его, но ничего не произошло, что было совсем не удивительно — поскольку кабель был отсоединен. Я воткнул его куда следовало и включил машину еще раз.

Здесь были не просто файлы, а директории, и в каждой были файлы с названиями вроде «Формула А», то есть более секретные записи.

Окрыленный успехом, я прокрутил список директорий, пока не наткнулся на одну, смело озаглавленную «Квинт» но никакое нажимание кнопок не продвинуло меня дальше. Думай.

Причина того, что я не могу получить информацию о Квинте — то, что ее нет в компьютере. Так? Так. Так где же она?

На полке над компьютером стоял ряд папок с номерами от 1 до 9, но ни на одной не было пометки «Квинт». Я взял номер 1 и заглянул в нее. Там было несколько писем и голубая дискета в прозрачной обложке. Судя по письмам, в этой папке содержалась информация о ссудах «Топлайн фудс», выплаты по которым были просрочены. Я вставил дискету в дисковод, но получил не более и не менее как одно единственное слово: ПАРОЛЬ.

Пароль? А черт его знает. Я просмотрел одну за другой все папки и в шестой нашел метку «Квинт». В ней была уже не одна, а три дискеты. Я вставил в дисковод первую. ПАРОЛЬ? Вторую и третью — ПАРОЛЬ? Вот мерзость, подумал я.

В поисках чего-нибудь, что могло бы помочь, я открыл тяжелую белую коробку размером раза в два больше обувной, которая занимала остальное пространство на полке. Там оказалась стопка больших черных пластиковых футляров. Я вытянул один, открыл и увидел видеокассету, но не обычную, а вдвое толще. Наклейка гласила: «ВЕТАСАМ». Ниже было написано: "Серия Квинта.

15Х30 сек".

Я закрыл этот футляр и открыл следующий. «Серия Квинта. 15Х30 сек».

Во всех было одно и то же.

Для этих кассет нужен был специальный видеомагнитофон, которого в кабинете миссис Доув не было. Для того чтобы посмотреть, что же записано на этих дорогих кассетах, мне нужно было унести одну с собой.

Я, конечно, мог попросту спрятать одну из них под куртку и вынести отсюда. Я мог забрать все дискеты, требующие пароля. Но это означало, во-первых, что я их ворую, во-вторых, что меня могут с ними поймать, в-третьих, полученную таким образом информацию невозможно будет использовать впоследствии в легальном расследовании. Я стащил бы саму информацию, если бы смог, но не носители. Думай.

Как я уже говорил Чарльзу в Эйнсфорде, мне пришлось научиться работать с компьютерами просто для того, чтобы идти в ногу со временем, но будущее становилось настоящим так быстро, что я никогда не мог его обогнать.

Кто-то попробовал открыть дверь. Не было времени вернуть кабинету нормальный вид. Я успел только пересечь комнату и встать так, чтобы меня скрыла открывающаяся дверь. План Б был прост — бежать, тем более что на мне были кроссовки.

Ручка повернулась еще раз и подергалась, но ничего больше не произошло. Кто бы ни был там, снаружи, у него либо не было ключей, либо он убедился, что все в порядке. Так или иначе, я едва мог дышать.

Странно, но выброс адреналина подсказал мне решение компьютерной проблемы. Если уж я не могу вывести содержимое дискеты на экран, я могу переправить ее целиком на другой компьютер, чтобы спокойно и не торопясь взломать пароль или найти человека, который поможет мне в этом. Среди неподсоединенных кабелей был и телефонный. Я воткнул его в соответствующее гнездо компьютера, подсоединив модем миссис Доув к всемирной сети.

После пары неудачных попыток, когда я отчаянно вспоминал полузабытые навыки, я был вознагражден зажегшимся на экране сообщением: «Введите номер телефона».

Я ввел номер телефона своей квартиры на Пойнт-сквер, нажал на ввод, и на экране после непродолжительной паузы высветилось сообщение: «Передача данных завершена». Что бы там ни было на дискете с этикеткой «Квинт», теперь оно было в моем компьютере в Лондоне. Я перекачал туда же две оставшихся дискеты с той же этикеткой, а следом за ними дискету из папки номер один и изрядную часть из папки номер три с пометками «Тилпит».

Однако как передать содержимое с кассет «ВЕТАСАМ», я не знал. С сожалением я оставил их. Я просмотрел бумаги в папке Квинта, сделал ксерокопию одной страницы — списка странных ипподромов — и сунул ее в поясную сумку.

После этого я отсоединил кабели, закрыл компьютер, проверил, чтобы все папки и кассеты вернулись в прежнее положение, и закрыл шкаф. Потом я осторожно отворил дверь в коридор. Тишина.

С облегчением вздохнув, я закрыл дверь кабинета миссис Доув, прошел мимо ряда других кабинетов и наткнулся на первое препятствие — дверь на пожарную лестницу была не просто закрыта, над ней горела красная лампочка.

Очень часто красные лампочки означают, что включена сигнализация.

Я слишком долго пробыл в кабинете миссис Доув. Я снова вернулся к ее двери, спустился по пожарной лестнице за лифтом и вышел на первом этаже в холл со стеклянными дверями за стоянкой.

Один шаг в вестибюль оказался лишним. Кто-то довольно сильно ударил меня по голове, и один из охранников в синей форме набросил на меня что-то вроде ремня, притянув руки к телу.

Я рванулся вперед и получил еще один удар по голове, который поверг меня в беспомощное состояние. Я сознавал, что нахожусь в лифте, но не был уверен, как именно я туда попал. Я чувствовал, что у меня связаны ноги, что меня постыдно проволокли по какому-то ковру и бросили в кресло.

Обычное кресло скандинавского стиля с деревянными подлокотниками, как везде в этом офисе. — Привяжите его, — раздался голос, и третий ремень затянулся у меня поперек груди, так что, когда туман в голове рассеялся, я оказался совершенно не в состоянии пошевелиться и мысленно сыпал проклятиями. Голос принадлежал Оуэну Йоркширу. Он сказал:

— Прекрасно. Хорошо сработано. Оставьте гаечный ключ на столе. Возвращайтесь на лестницу и никого сюда не пускайте.

— Да, сэр.

— Подождите, — несколько неуверенно приказал Йоркшир. — Вы уверены, что это именно тот человек?

— Да, сэр. У него тот же самый пропуск, который мы выдали ему вчера.

Ему сказали сдать пропуск, когда он будет уходить, но он этого не сделают.

— Отлично. Спасибо. Идите.

Дверь за охранниками закрылась, и Оуэн Йоркшир сорвал с моей спецовки пропуск, прочел имя и бросил на стол.

Мы были в его кабинете на пятом этаже. Кресло, в котором я сидел, стояло на ковре. Я был в безвыходном положении и чувствовал себя глупо.

Все приличия были забыты. Оуэн Йоркшир был весьма зол, недоверчив и, я бы сказал, испуган.

— Что ты здесь делал? — заорал он. Его голос эхом отдался в тихой комнате. Он нависал надо мной, его большая голова была рядом с моей. Все его черты, подумал я, слегка преувеличены — большой нос, большие глаза, широкий лоб, плоские щеки, квадратная челюсть, большой рот. Черные вьющиеся волосы до плеч, слегка тронутые сединой, казалось, были насыщены энергией.

Я бы дал ему лет сорок, может, чуть меньше.

— Отвечай! — крикнул он. — Что ты здесь делал?

Я не ответил. Он схватил со стола тяжелый пятнадцатидюймовый гаечный ключ и замахнулся. Как будто собирался дать мне им по голове. Если его мальчики в синем именно так использовали эту штуку, а я полагал, что так оно и было, то не похоже, что еще одно соприкосновение ее с моим черепом позволит получить хоть какой-то ответ. Видимо, та же мысль пришла в голову и ему, потому что он с отвращением бросил гаечный ключ обратно на стол.

Ремни, которыми я был связан, оказались чем-то вроде упаковочных тканых лент, которыми часто обвязывают чемоданы, чтобы не открывались. Эти ленты совершенно не растягивались. Еще несколько штук лежало на столе.

Я ощущал нелепое желание болтать, склонность, которую я замечал в прошлом после легких контузий от падения на скачках, а иногда — когда отходил от анестезии. Я научился подавлять эту разговорчивость, но это все же требовало усилий, в данном случае — значительных.

Оуэн Йоркшир был одет вполне обычно — без пиджака, в рубашке (белой, с вертикальными полосками из бежевых переплетенных подков), без галстука, несколько пуговиц расстегнуты, открывая волосатую грудь и золотой медальон на цепочке.

Я сосредоточился на полосках из подков. Если я буду считать подковы от плеча до талии, у меня не останется других мыслей, которые я могу нечаянно выдать. Босс продолжал говорить. Я обыграл его — сосчитал подковы и ничего не сказал.

Внезапно он выбежал из комнаты, оставив меня сидеть с дурацким видом.

Вернувшись, он привел с собой еще двоих — кажется, они были поблизости в приемной, распределяя места для ленча, назначенного на понедельник.

Женщина и мужчина — миссис Доув и кто-то мне незнакомый. Оба вскрикнули от удивления при виде моей связанной персоны. Я вжался в кресло и смотрел по большей части на их талии.

— Вы знаете, кто это? — гневно вопросил Йоркшир. Мужчина покачал головой. Миссис Доув испуганно обратилась ко мне:

— Вы не были тут вчера? Насчет какого-то фермера?

— Это, — насмешливо сказал Йоркшир, — и есть Сид Холли.

Лицо незнакомца окаменело, рот округлился.

— Вот, Верни, — продолжал Йоркшир с горьким сарказмом, — это и есть та самая ничтожная тварь, на уничтожение которой ты потратил несколько месяцев. Вот это! А. Эллис говорил, что он опасен! Ты только посмотри на него! Мы стреляли из пушки по воробью.

Верни Тилпит. Я читал о нем. Верни Тилпит, третий барон, сорок два года, директор «Топлайн фудс», владелец — по наследству — газеты «Памп».

Дед Верни Тилпита, получивший баронский титул за преданность тогдашнему первому министру, был одним из тех шумных и могущественных творцов общественного мнения, которые заставляли правительства плясать под свою дудку. Первый Верни Тилпит делал историю и остался в ней. Третий всплыл на поверхность после многих лет покоя только для того, чтобы дискредитировать ничтожного детектива. Политика! Его дед онемел бы от возмущения.

Тилпит был весьма высок, как и говорила Индия, и волосы у него были каштановые. Метнув в его сторону короткий взгляд, я отметил широкое лицо с мелкими чертами — короткий нос, маленький рот, песочного цвета усики, маленькие глазки за большими очками в тонкой оправе. В нем не было никакой физической угрозы. Вероятно, я испытывал такое же разочарование в своем противнике, как и он.

— Откуда вы знаете, что это Сид Холли? — спросила миссис Доув.

Оуэн Йоркшир ответил с отвращением:

— Один из телевизионщиков узнал его. Он клянется, что не ошибся. Он часто его снимал.

Проклятие, подумал я.

Миссис Доув закатала длинный левый рукав моей коричневой спецовки и посмотрела на мою левую руку.

— Да. Это Сид Холли. Не очень-то он похож на победителя, правда?

Оуэн Йоркшир схватился за телефон, набрал номер, подождал и с убеждением заговорил:

— Давайте сюда и побыстрее. У нас проблема. Приходите в мой новый офис... Нет. Просто приезжайте.

Он бросил трубку и злобно уставился на меня:

— Какого черта ты здесь делал?

Почти непреодолимое побуждение заговорить овладело мной, и, только стиснув зубы, я удержался. Понятно, почему люди признаются. Желание сбросить бремя перевешивает неотвратимость расплаты.

— Отвечай! — выкрикнул Йоркшир и снова схватился за гаечный ключ.

— Говори, ты, ничтожество!

Я ответил вполне в духе образа. Я обратился непосредственно к Верни Тилпиту дрожащим почтительным голосом:

— Я пришел встретиться с вами, сэр.

— Милорд. Называй его милорд, — велел Йоркшир.

— Милорд, — сказал я.

— Чего ради? — спросил Тилпит. — Что заставило вас подумать, что я могу оказаться здесь?

— Мне сказали, что вы директор «Топлайн фудс», милорд, и поэтому я приехал сюда, чтобы попросить вас прекратить, и я не знаю, зачем меня притащили сюда и вот так связали.

Последние слова просто вырвались сами. Осторожней, подумал я. Заткнись.

— Что прекратить? — требовательно спросил Тилпит.

— Чтобы ваша газета прекратила печатать обо мне ложь.

Уже лучше.

Тилпит не знал, как отреагировать на подобную наивность. Йоркшир, естественно, не поверил. Он повернулся к миссис Доув, одетой по-субботнему в яркое красное платье с золотыми пуговицами, а не в деловой черный с белым костюм, — и сказал:

— Спуститесь вниз и убедитесь, что он не побывал в вашем кабинете.

— Оуэн, я заперла его вчера вечером перед уходом.

Обращение миссис Доув к боссу было столь же интересным, как и у Вилли Парота. Полное равенство и братство.

— Пойдите и посмотрите, — повторил он. — И проверьте шкаф.

— Этот шкаф никто не открывал с тех пор, как вы поменяли кабинеты на этой неделе. Единственный ключ у вас.

— И все-таки идите и посмотрите.

Она повиновалась. Я вспомнил искреннюю фразу Марши Роуз: «Миссис Доув говорит, что не стоит сердить мистера Йоркшира».

Миссис Доув, сдержанная и самоуверенная, следовала собственному совету. Я видел, что она не влюблена в этого человека и на самом деле не боится его. Его нрав был для нее скорее неудобством, чем угрозой жизни — или даже работе.

При данном положении вещей я решил следовать мудрому совету миссис Доув, насколько смогу.

Ее не было довольно долго, и я все больше и больше беспокоился, что оставил что-то не совсем так, как было, что она каким-то шестым чувством ощутит, что я был там, что я оставил там какой-нибудь запах, несмотря на то что не пользуюсь парфюмерией, что я неправильно закрыл ящики с папками, что я оставил на сверкающей поверхности явные отпечатки пальцев, что я сделал нечто, насчет чего она точно знала, что не делала этого.

Я дышал медленно, пытаясь не вспотеть. Наконец она вернулась и сказала:

— Съемочная группа уехала. Для понедельника все готово. Букет для жены мэра привезут в десять часов. Внизу измеряют пол, чтобы положить там ковер. Да, еще тот человек из «Интрамайнд имейджинг» сказал, что они хотят получить чек.

— А что насчет вашего кабинета?

— Кабинет? О, там все в порядке, — беззаботно ответила она. — Все заперто. Все так, как я оставила.

— А шкаф? — настаивал Йоркшир.

— Закрыт. — Она считала, что он слишком переживает. Я заботился только о том, чтобы не выказать облегчения.

— Что вы собираетесь с ним делать? — спросила она, указав на меня.

— Вы же не можете держать его здесь? Телевизионщики внизу знают о том, что он здесь. Они хотят взять у него интервью. Что им сказать?

Йоркшир ответил с черным юмором:

— Скажите им, что он связан обстоятельствами.

Она не удивилась.

— Я скажу им, что он ушел черным ходом. Я тоже ухожу. Буду в понедельник, в восемь утра. — Она спокойно посмотрела на меня и сказала Йоркширу:

— Отпустите его. Какой вред он может принести? Он жалок.

— Жалок? — нерешительно сказал Йоркшир. — Почему жалок?

Она ответила уже на полпути к двери и обронила бесценный перл:

— Так пишут в «Памп».

Никто из этих двоих, думал я, слушая их, еще не был преступником. Пока. Хотя Йоркшир был уже почти на грани преступления.

Он все еще держал в руке тяжелый гаечный ключ, постукивая им по ладони, как будто это помогало ему думать.

— Пожалуйста, развяжите меня, — сказал я наконец, сочтя, что моя роковая болтливость прошла. Я больше не собирался трепать языком от волнения, а просто хотел выговорить себе пропуск на выход.

Сам по себе Тилпит мог бы сделать это. Он явно не привык — и был взволнован таким проявлением насилия. Вся его власть основывалась на имени деда. Сам он был тряпкой. Вот только в британской прессе хватало хороших редакторов, и Джордж Годбар, редактор «Памп», не собирался рисковать своей шкурой, чтобы спасти мою. Принципы слишком часто становятся непозволительной роскошью, и я не был уверен, что на месте Джорджа Годбара, или хотя бы на месте Кевина Миллса, или Индии я поступил бы иначе.

— Подождем, — сказал Йоркшир.

Он открыл ящик стола и вытащил банку корнишонов, выглядевшую совершенно неуместно. На время отложив гаечный ключ, он открыл крышку, поставил банку на стол, вытащил зеленый огурчик и откусил крупными белыми зубами.

— Хочешь? — предложил он Тилпиту. Третий барон сморщил нос.

Йоркшир, пожав плечами, беспрепятственно дожевал огурец и снова потянулся за гаечным ключом.

— Меня хватятся, — мягко сказал я, — если вы продержите меня здесь слишком долго.

— Отпустите его, — с нетерпением сказал Тилпит. — Он прав, мы не можем держать его здесь бесконечно.

— Подождем, — веско сказал Йоркшир, выуживая еще один корнишон, и под аккомпанемент шумного чавканья мы ждали. До меня доносился запах уксуса. Наконец дверь позади меня открылась, и Йоркшир с Тилпитом вздохнули с облегчением.

Но мне легче не стало. Новоприбывший обошел кресло и встал передо мной. Это был Эллис Квинт.

Эллис в рубашке с открытым воротом. Эллис, красивый и мужественный, пышущий обаянием шоумена. Эллис, всенародный любимец, несправедливо оболганный. После скачек в Эскоте я не видел его, но его обаяние ничуть не померкло.

— Что делал здесь Холли? — встревоженно спросил он. — Что он узнал?

— Он шлялся вокруг, — сказал Йоркшир, указывая на меня корнишоном.

— Я приказал привести его сюда. Он ничего не мог узнать.

— Холли сказал, что пришел просить меня прекратить кампанию в «Памп», направленную против него, — заявил Тилпит.

— Он не мог так поступить, — сказал Эллис.

— Почему же? — спросил Йоркшир. — Посмотрите на него. Он просто тряпка. Ничтожество.

— Ничтожество?

Несмотря на свое рискованное положение, я невольно улыбнулся столько скептицизма было в его голосе. Я даже усмехнулся ему, прикрыв глаза, и увидел такую же усмешку на его лице — в ней было все: тайное знание, опыт прожитых вместе холодных осенних дней, легкомысленное отношение к опасности, разочарованиям и травмам, неописуемое торжество. Мы обнимали друг друга, встав на стременах, в восторге победы после скачки. Мы доверяли друг другу, были связаны и соединены.

Кем бы мы ни были сейчас, некогда мы были ближе, чем братья. Прошлое — наше прошлое — не изменилось. Яркие общие воспоминания невозможно стереть. Усмешки умерли. Эллис сказал:

— Это ничтожество проникло к вам, обошло на последних шагах и уничтожит нас всех, если мы пренебрежем предосторожностями. Это ничтожество было лучшим жокеем пять или шесть лет подряд и могло бы оставаться таким и дальше, и будет глупо забыть об этом. — Он наклонился ко мне:

— Ты все тот же старина Сид, да? Хитрый. Без нервов. Победитель любой ценой.

Сказать тут было нечего. Йоркшир надкусил корнишон.

— И что же нам с ним делать?

— Для начала — выяснить, зачем он здесь.

— Он пришел просить, чтобы «Памп» прекратила... — сказал Тилпит.

— Чепуха, — прервал его Эллис. — Он врет.

— Откуда вы знаете? — возразил Тилпит.

— Я знаю его, — веско произнес Эллис, и это была правда.

— Тогда зачем? — спросил Йоркшир.

— Ты не привлечешь меня к суду, Сид, — сказал мне Эллис. — Ни в понедельник, ни потом. Никогда. Ты не сможешь опровергнуть мое шропширское алиби, а мой адвокат говорит, что без этого у обвинения нет шансов. Они прекратят дело. Понятно? Я знаю, что ты понимаешь это. Ты уничтожишь свою собственную репутацию, не мою. Больше того, мой отец собирается тебя убить.

Йоркшир и Тилпит выказали соответственно удовольствие и потрясение.

— Не дожидаясь понедельника? — спросил я. Эти дерзкие слова были тяжелы, как свинец. Эллис обошел кресло и распахнул на мне спецовку и куртку справа. Он расстегнул верхние пуговицы моей рубашки и сильно надавил пальцами на плечо.

— Гордон говорит, что сломал тебе ключицу, — сказал он.

— Как видишь, нет.

Эллис видел остатки синяков и нащупал бугорки мозолей на местах старых переломов, но ему было ясно, что его отец ошибся.

— Мой отец тебя убьет, — повторил он. — Тебя это не волнует?

Еще один вопрос, на который нет ответа. Мне показалось, что жестокая часть Эллиса вдруг взяла верх, друг исчез, и осталась только испуганная знаменитость, которая могла потерять все. Он резко запахнул мою одежду и обошел кресло, остановившись слева.

— Ты не победишь меня, — сказал он. — Ты стоил мне полмиллиона. Ты стоил мне адвокатов. Ты стоил мне сна.

Он мог твердить, что мне его не победить, но мы оба знали, что я смогу, если постараюсь, потому что он был виновен.

— Ты за это заплатишь, — сказал он. Эллис взял меня за твердое предплечье и поднял мою руку, пока локоть не согнулся под нужным углом. Тугая веревка, охватывающая мне грудь и плечи, не давала помешать ему. Сколько бы ни оставалось силы в моей левой руке (на самом деле немало), она была бесполезна из-за веревки.

Эллис задрал коричневый рукав спецовки и синий — куртки. Затем он разорвал манжет рубашки, задрал и этот рукав и посмотрел на пластиковую кожу.

— Я кое-что знаю об этой руке, — сказал он. — Я прочел брошюру.

Эта кожа — вроде оболочки, и ее можно снять.

Он ощупал мою руку до локтя и нашел край оболочки. Он стащил ее до кисти и сосредоточенно снял палец за пальцем, открыв механизм.

Искусно выделанная оболочка придавала руке видимость настоящей — с суставами, венами и ногтями. Под ней находились рычаги, пружины и провода.

Обнаженное предплечье было розовым, твердым и сверкающим. Эллис улыбнулся.

Он взялся своей сильной правой рукой за мою электрическую левую, со знанием дела повернул, потянул и снял ее.

— Ну как? — сказал он и заглянул мне в глаза, как будто любуясь.

— Сволочь.

Он улыбнулся. Разжал пальцы и уронил протез на ковер.

Глава 13

Тилпит выглядел так, словно его вот-вот вырвет, а Йоркшир смеялся.

— Это не смешно! — резко бросил ему Эллис. — Все пошло наперекосяк именно из-за него, не забывайте. Сид Холли собирается уничтожить вас, и если вы думаете, что ему все равно, что я сделал, — тут он наступил на упавший протез и сдвинул его на пару дюймов, — если вы думаете, что в этом есть что-то смешное, то я вам скажу, что для него это почти невыносимо...

Но не совсем невыносимо, а, Сид? — Он повернулся ко мне, продолжая обращаться к Йоркширу:

— Никто еще не придумал то, что на самом деле невыносимо для тебя, правда, Сид?

Я не ответил.

— Но он всего лишь... — возразил Йоркшир.

— Не говорите всего лишь, — твердо и громко прервал его Эллис. Вы еще не поняли? Что, по-вашему, он здесь делал? Что он знает? Он не скажет вам. Знаете, какое у него прозвище? Карбид Вольфрама. Это самый твердый сплав, он тверже стали. Я его знаю. Я его почти люблю. Вы не представляете себе, с кем имеете дело. И мы должны решить, как с ним поступить. Сколько человек знает, что он здесь?

— Мои телохранители, — сказал Йоркшир. — Они привели его.

Лорд Тилпит сообщил самое неприятное известие:

— Это съемочная группа сказала Оуэну, что в здании видели Сида Холли.

— Телевизионщики!

— Они хотели взять у него интервью. Миссис Доув обещала сказать им, что он ушел.

— Миссис Доув!

Если Эллис встречался с миссис Доув, он должен был знать, как знал я, что ради Йоркшира она не станет лгать. Миссис Доув меня видела и так об этом и скажет.

— Видела ли миссис Доув его привязанным к этому креслу? — с яростью спросил Эллис.

— Да, — слабо выговорил Тилпит.

— Вы идиоты... — Эллису не хватало слов. Затем он прямо сказал: Ну тогда вы не можете убить его здесь.

— Убить его? — Тилпит не мог поверить своим ушам. Все его лицо вспыхнуло. — Я не... вы говорите об убийстве?

— Да, милорд, — сухо сказал я. — Именно так. Они думают о том, что вас посадят за решетку как соучастника. В каталажке вам понравится.

Я хотел только показать Тилпиту чудовищность того, что предлагал Эллис, но сделал ошибку, разозлив этим Йоркшира.

Он шагнул вперед и пнул мою искусственную руку с такой силой, что она пролетела через всю комнату и ударилась о стену. Потом я увидел сам удар, но не смог повернуть голову, чтобы уклониться от него. Тяжелый гаечный ключ ударил меня по скуле и рассек кожу, но на этот раз не оглушил.

У Оуэна Йоркшира совершенно отказали тормоза. Возможно, что именно мой вид — без руки, с кровью на лице, неспособного защищаться — довершил дело. Он снова поднял руку с ключом, и я увидел на его лице злобу и неумолимое стремление убить. Я ни о чем особенном в тот миг не думал, и потом, это казалось странным.

Остановил его Эллис. Эллис перехватил опускавшуюся руку и дернул Йоркшира в сторону, так что, хотя тяжелое орудие и рухнуло вниз, оно все же не попало по мне.

— Безмозглый идиот! — крикнул Эллис. — Я же сказал — не здесь. Вы сошли с ума. Слишком много людей знают, что он был тут. Вы хотите забрызгать его кровью и мозгами весь свой новенький ковер? С тем же успехом можете залезть на крышу и покричать об этом. Придержите свой проклятый темперамент и найдите, чем перевязать рану.

— Что?

— Что-нибудь, чтобы остановить кровь. Вы что, совершенно рехнулись?

Когда он не вернется к тем, кто его ждет, сюда нагрянет полиция и станет искать его. Съемочная группа! Миссис Доув! Вся эта проклятая страна! Если вы прольете здесь хоть каплю его крови, получите двадцать пять лет.

Йоркшир, сбитый с толку натиском Эллиса, угрюмо сказал, что никаких бинтов здесь нет. Верни Тилпит предложил носовой платок — белый, чистый, вышитый коронами. Эллис выхватил у него платок и прижал к моей щеке. Я задумался, смогу ли при любых обстоятельствах, даже ради спасения жизни, умышленно убить его — и так и не нашел ответа.

Эллис убрал платок, посмотрел на красные пятна на белом и прижал его обратно.

Йоркшир расхаживал вокруг, помахивая гаечным ключом, как будто его дергали за веревочки. Тилпит выглядел совершенно несчастным. Я мрачно раздумывал о своем возможном будущем, а Эллис, убрав платок и критически осмотрев мою щеку, заявил, что кровотечение почти остановлено. Он вернул платок Тилпиту, который запихал его в карман, затем отобрал у Йоркшира гаечный ключ и велел ему остыть и составить план.

Планирование заставило их выйти и закрыть за собой дверь. Верни Тилпиту как минимум не нравилось оставаться со мной наедине, и он смотрел в окно, только чтобы не смотреть на меня.

— Развяжите меня, — с силой сказал я. Без результата. Он даже не показал, что слышит меня.

— Как вы сами впутались в это дело? — спросил я.

Ответа не было. Я попробовал еще раз:

— Если я свободно выйду отсюда, я забуду, что вообще вас видел.

Он обернулся, но встал спиной к свету, и мне не были видны его глаза за стеклами очков.

— У вас и в самом деле крупные неприятности, — сказал я.

— Ничего не случится.

Хотел бы я ему верить.

— Должно быть, вам это показалось вполне безопасным — использовать свою газету для того, чтобы высмеивать кого-то неделю за неделей. Что вам сказал Йоркшир? Спасти Эллиса любой ценой. Ну так это вам дорого встанет.

— Вы не понимаете. Эллис невиновен.

— Я понимаю, что вы по самую свою благородную шею в дерьме.

— Я ничего не могу сделать. — Он волновался, был несчастен и совершенно беспомощен.

— Развяжите меня, — настойчиво повторил я. Он заколебался. Если бы он был способен принимать разумные решения, он не позволил бы Йоркширу использовать себя, но он был не первый и не последний богатый человек, который сослепу оступался прямо в болото. Он не мог напрячь мысли и попытаться спасти себя, отпустив меня, и возможность неизбежно была упущена.

Эллис и Йоркшир вернулись, и ни один из них не смотрел мне в глаза.

Плохой знак. Посмотрев на часы, Эллис сказал:

— Подождем.

— Чего? — неуверенно спросил Тилпит.

К неудовольствию Эллиса, Йоркшир ответил:

— Телевизионщики еще собираются. Они уедут минут через пятнадцать.

Тилпит посмотрел на меня, все его тревоги были написаны у него на лице.

— Отпустите Холли, — попросил он.

— Конечно, чуть погодя, — успокоил его Эллис. Йоркшир улыбнулся. Я бы предпочел, чтобы он злился.

Верни Тилпит отчаянно хотел в этом убедиться, но даже он мог понять, что если бы меня собирались отпустить, то ждать было бы незачем.

Эллис все еще держал в руке гаечный ключ. Воспользуется ли он им, подумал я. Прольет ли мою кровь? Я не был уверен. А точнее, сможет ли он лично убить меня, чтобы спасти себя? До каких пределов доходит дружба? Создает ли она какие-нибудь табу? Или я, обвинив его во зле, сам разорвал сдерживавшие его внутренние «цепи»? Он хотел все исправить. Он хотел ранить меня, как только сумеет. Но убить... Я не знал ответа. Он обошел вокруг меня.

Время замерло. Был момент, когда можно было просить пощады, но я не мог. Решение, что бы я ни сказал, было за ним.

Он встал справа от меня и выдохнул:

— Вольфрам.

Вода, подумал я, у меня по жилам течет вода. Внезапно он обхватил мою правую кисть и яростно провел по руке вверх.

Я выдернул руку из его пальцев, и без всякого предупреждения он ударил меня ключом по запястью. В последовавший за тем миг оцепенения он вложил мою руку в открытый захват ключа и закрутил винт. Он продолжал закручивать его, пока захват не перестал сходиться, стиснув мое запястье и сдавив кровеносные сосуды, нервы и связки, зажав кости.

Ключ был тяжелым. Он уравновесил его ручку на подлокотнике кресла, в котором я сидел, и держал так, что моя кисть была на одном уровне. У него были две сильные руки. Он продолжал закручивать винт.

— Эллис, — сказал я. Это был протест — не от ярости или даже страха, но просто от того, что я не верил, что он может сделать то, что делает.

Это было сожаление о прежнем Эллисе, подобное тяжкой скорби.

Несколько секунд он всматривался в мое лицо с выражением внимания... и стыда. Потом эти чувства ушли, и вернулась сосредоточенность на жестоком удовольствии.

Это было странно. Казалось, что он впал в какой-то транс, как будто не было ни офиса, ни Йоркшира, ни Тилпита, как будто существовало только одно — холодные стальные тиски, сжимающие кисть, и сила, с которой он может их сжать.

Я думал: если бы это был не гаечный ключ, а секатор, если бы в захвате были не плоские поверхности, а лезвия, мой ночной кошмар превратился бы в реальность. Я закрылся от этой мысли и похолодел. И вспотел одновременно.

Я думал: то, что я читаю на его лице, — это расцветшая пышным цветом пагубная привычка, не жестокое удовлетворение, которое он испытал, содрав оболочку с искусственной руки, а греховное завершение того, что началось с отрезания копыт.

Я коротко взглянул на Йоркшира и Тилпита, увидел застывшее на их лицах бездонное удивление и понял, что до этого момента они не верили в вину Эллиса.

Моя кисть горела огнем. Заныла сломанная локтевая кость.

— Эллис, — резко сказал я, чтобы он очнулся. Он закрутил винт еще на оборот.

— Эллис, — позвал я. — Эллис.

Он выпрямился, едва взглянув на пятнадцать дюймов нержавеющей стали, которые нелепо торчали в сторону. Он привязал ключ к подлокотнику кресла упаковочной лентой, взятой со стола, и отошел к окну, не сказав ни слова, так и не придя в себя.

Я попытался высвободиться из захвата гаечного ключа, но моя рука была слишком слабой, а зажим слишком тугим. Мне было трудно думать. Рука стала синевато-серой. Мелькнула мысль о сломанной кости и бездонный страх, что, если повреждение зайдет слишком далеко, я могу потерять руку. Обе руки. О Господи.

— Эллис, — снова позвал я, на этот раз тише. Просьба к нему: вернуться к прежнему "я", которое все это время было где-то здесь.

Я ждал. Острое беспокойство и страшная тревога не отпускали. Мысли Эллиса, казалось, блуждают где-то в пространстве. Тилпит смущенно откашлялся. Йоркшир, как будто нарочно, жевал корнишон. Минуты шли.

— Эллис... — сказал я.

Я закрыл глаза. Снова их открыл. Что-то вроде мольбы.

Время и кошмар слились. Одно стало другим. Впереди была пустота.

Эллис отвернулся от окна и неровными шагами подошел к моему креслу.

Он посмотрел мне в лицо. Ему явно было приятно то, что он увидел. Затем он яростно разжал гаечный ключ и с силой бросил его на стол.

Никто не сказал ни слова. Эллис выглядел так, словно был в эйфории, в хорошем расположении духа, он расхаживал по комнате, словно не мог сдержать приятное возбуждение.

Я почувствовал покалывание в пальцах и возблагодарил за это судьбу.

Моя рука страшно болела, но постепенно к ней возвращался нормальный цвет.

Откуда-то из космоса вернулись мысли.

Эллис посмотрел на часы. Он схватил со стола оболочку от моей искусственной руки, подошел ко мне справа, засунул ее мне под рубашку и театральным жестом застегнул «молнию» на куртке, чтобы его дар не выпал.

Он снова посмотрел на часы. Затем пересек комнату, подобрал протез, вернулся ко мне и ударил механизмом по моей ладони. Создавалось впечатление, что он хочет удостовериться: от Сида Холли в комнате не осталось ни следа.

Он обошел вокруг меня и развязал ленту, которой я был привязан к креслу. Затем он развязал ленту, которой руки были притянуты к телу.

— Надень ее обратно, — приказал он. То ли оттого, что электроды погнулись от удара, то ли потому, что моя настоящая рука бездействовала процентов на восемьдесят, но протез наделся с трудом, и после трех поворотов механизм заклинило. Рука была вроде бы на месте, но не действовала.

— Вставай, — сказал Эллис. Я встал и покачнулся — ноги у меня были связаны.

— Вы отпускаете его? — воскликнул Тилпит с благодарным облегчением.

— Конечно, — сказал Эллис. Йоркшир улыбался.

— Руки за спину, — сказал мне Эллис. Я так и сделал, и он связал их мне в кистях. Наконец он освободил мне ноги. — Сюда. — Он за руку развернул меня к двери и повел по коридору. Я двигался как автомат.

Оглянувшись, я увидел, что Йоркшир взялся за телефон. Тилпит был счастлив в своей глупой уверенности, что все хорошо.

Эллис вызвал лифт, дверь тут же открылась.

— Входи, — сказал он.

Я посмотрел на его уже не улыбающееся лицо. Оно ничего не выражало. Я подумал, что мы оба думаем об одном и том же и не говорим об этом.

Я вошел в лифт. Эллис протянул руку и нажал кнопку первого этажа, затем быстро отпрянул назад. Дверь разделила нас. Лифт начал свой короткий путь вниз. Связывать кисти рук человеку, который может одну из них снять, — несерьезное упражнение. И все-таки заклинившие крепления и негнущиеся пальцы доставили мне несколько мгновений панического страха, прежде чем я отсоединил руку. Когда я стряхнул связывавшую меня ленту, лифт уже прибыл по назначению, не оставляя мне шанса выйти из открывающейся двери в нормальном виде.

Я засунул механическую руку глубоко в правый карман своих спортивных штанов. Сюрреализм — мелькнула мрачная мысль. Длинный рукав коричневой спецовки прикрывал отсутствие руки.

Эллис дал мне шанс. Не очень большой, может быть, но по крайней мере я получил ответ на свой вопрос — нет, он не станет сам убивать меня. А вот Йоркшир определенно станет.

В вестибюле не было одетых в синее телохранителей. Телефон на столе зазвонил, но охранники были снаружи, они деловито разворачивали фургон «Топлайн фудс». Один из них слезал с водительского места. Другой открывал заднюю дверь.

Фургон, как я понял, предназначался для похищения. Для путешествия к тайной могиле. Болотное дельце, сказали бы ирландцы.

Расчет Эллиса дал мне тридцать секунд. Он отправил меня вниз слишком рано. В вестибюле у меня не было шанса. А вот снаружи... может, и был.

Пару раз глубоко вздохнув, я выскочил из дверей и побежал со всей скоростью, на которую был способен, и бежал я не направо, к своей машине, а забрал влево, вокруг фургона, к открытым воротам.

Один из синих охранников заорал мне вслед, ему вторил другой, и я на мгновение подумал, что могу убежать от них, но тут, к моему смятению, охранник у ворот проснулся, выскочил из своей будки и преградил мне путь.

Здоровенный самоуверенный мужик в синей форме.

Я бежал прямо на него. Он стоял твердо, расставив ноги для пущего равновесия. Он был не готов — или просто не ожидал, что моя левая нога ударит его под колено или что я наклонюсь и врежусь ему головой в живот, как пушечное ядро, — он опрокинулся на спину, и я проскочил мимо, пока он поднимался на четвереньки. Двое других, однако, догоняли.

Тот вид дзюдо, которому учил меня Чико, состоял частично из приемов и бросков обычного спорта, а частично был личным стилем для однорукого. Для начала — я никогда не надевал на тренировках свободной белой формы дзюдоиста. Я никогда не снимал обуви, но всегда тренировался в обычных туфлях или кроссовках. Дзюдо, которому я учился, было способом спасти себе жизнь, а не способом получить черный пояс.

В обычном дзюдо требуются две руки. Миоэлектрическая рука имела слишком замедленную реакцию, делала заметную паузу между инструкцией и действием. Мы с Чико выбросили для этой руки все захваты и заменили их ударами, и я воспользовался всеми его уроками во Фродшеме, как будто они были столь же привычны мне, как искусство ходить пешком.

Мы не предусмотрели того, что руки вообще может не быть, но просто удивительно, чего только не сделаешь, если хочешь выжить. Совсем как на скачках — победа сейчас, плата потом.

Мои противники были просто мускулистыми ребятами, не имевшими понятия о тонком японском искусстве. Чико всегда мог бросить меня, но вот сторожевые псы Йоркшира — ни за что.

Названия приемов гремели в моем мозгу литанией — шинтаи, рандори, таи-сабаки. В прямом смысле слова сражаясь за свою жизнь, я смешал все известные мне приемы, какие только знал, используя ложные выпады и падения, которые заставили меня дважды оказаться на земле и ударить ногой в живот противника, перекидывая его через себя. Закончилось это тем, что один из синих лежал в полубессознательном состоянии на спине, другой вопил, что я сломал ему нос, а еще один улепетывал обратно в офис с плохими вестями.

Я выбрался на дорогу, чувствуя, что, если я вернусь к своей машине, те двое, которых я оставил лежать на земле, могут подумать об отмщении и закроют ворота. В одной стороне стояли дома, и я побрел туда. Самое лучшее прикрытие. Мне нужно переодеться, прежде чем кто-нибудь затолкает меня в фургон «Топлайн фудс».

Дома, до которых я добрался, стояли слишком правильными рядами, садики были слишком маленькие. Я выбрал один двор, не выказывавший признаков жизни, и, пошатываясь, пересек его, выйдя с другой стороны к другому ряду домов за забором.

Забор был слишком высокий, чтобы его можно было перепрыгнуть или перелезть через него, но рядом валялся пустой ящик, дар богов. Из домов никто не вышел, чтобы спросить меня, что я собираюсь делать. Я выбрался на соседнюю улицу и стал думать, куда идти и как я выгляжу.

Коричневая спецовка. Йоркшир будет искать человека в коричневой спецовке. Я снял ее и затолкал в живую изгородь.

Без спецовки стало видно отсутствие руки. Черт побери, подумал я. С этим ничего не поделать, так что маскируйся.

Я затолкал розовый конец протеза с электрическими контактами в левый карман куртки и пошел — не побежал — по улице. Мне хотелось побежать, но сил не было.

Навстречу ехал на роликовой доске мальчишка. На нем была не вездесущая бейсболка, а шерстяная шапка. Это пойдет, подумал я, извлек деньги из застегнутой на «молнию» поясной сумки и встал у него на пути.

Он попытался меня обогнуть, свернул, потерял равновесие и отвратительно выругался, пока не увидел деньги у меня в руке.

— Продай мне свою шапку, — предложил я.

— Че?

— Твою шапку, — повторил я. — За деньги.

— У тебя на лице кровь, — сказал он. Он сгреб деньги и вознамерился умчаться. Я подставил ногу и сшиб его со скейта. Он злобно глянул на меня, снова выругался, но шапку снял и бросил в меня.

Она была еще теплой от его головы, и я надел ее, надеясь, что у мальчишки нет вшей. Я осторожно вытер лицо рукавом и побрел по направлению к улице с более оживленным движением, которая пересекала эту... и увидел фургон «Топлайн фудс».

Что бы они ни высматривали, но только это был не синий спортивный костюм и вязаная шапка. План Б — бежать. Отлично. План В — куда?

Я дошел до крайнего дома и повернул налево, к улице, на которой были когда-то магазины, но теперь там помещались сплошь агентства, строительные общества и банки. Найти укрытие здесь можно было только в двух местах — в букмекерской конторе и в магазинчике с мороженым.

Я выбрал мороженое. Я уже входил в дверь, когда мимо проехал мой собственный «Мерседес». За рулем сидел Эллис.

Ключи от машины так и лежали у меня в кармане. Кажется, не один лишь Джонатан умел угонять машины.

— Что вам угодно? — спросил сзади женский голос. Она имела в виду мороженое — стройная скучающая молодая женщина.

— Ну... вот это, — ткнул я наугад. — Трубочку или рожок? Большой или маленький?

— Рожок. Маленький.

Я был совершенно растерян и не чувствовал реальности происходящего. Я заплатил за мороженое и попробовал — оно оказалось миндальным.

— Вы поранили лицо, — сказала женщина.

— Налетел на дерево.

Здесь было четыре или пять столиков, за которыми сидели люди — в основном группы подростков. Я сел за столик подальше от окна и за десять минут дважды увидел проезжающий мимо фургон «Топлайн фудс» и один раз — свою машину.

Меня трясло — не то от страха, не то от перенапряжения, не то от того и другого одновременно. В заднем отделении магазинчика была дверь с буквой М. Я доел мороженое и зашел туда. Там я взглянул на свое отражение в маленьком зеркале над раковиной. Рана на левой скуле запеклась черной коркой, толстой и слишком заметной. Намочив бумажное полотенце, я стал осторожно смывать засохшую кровь, стараясь не вызвать нового кровотечения, но улучшил положение лишь частично.

Закрывшись в кабинке, я предпринял новую попытку надеть свой протез и на сей раз закрепил его правильно, но он так и не работал. Сильно подавленный, я выудил из-за пазухи оболочку и с трудом натянул ее — почти не действующей правой рукой, без талька, и рука приобрела видимость нормальной.

Проклятый Эллис, язвительно подумал я. Он был прав в том, что бывают вещи, почти невыносимые. Ну ничего. Переживем.

Я вышел из кабинки и снова попытался привести в божеский вид щеку, так что разрез побледнел, став почти одного цвета с кожей. Неплохо.

Лицо под непривычной вязаной шапкой выглядело перекошенным. Неудивительно.

Я вышел из магазинчика и пошел по улице. Мимо медленно проехал фургон «Топлайн фудс», за рулем которого сидел один из облаченных в синюю форму охранников. Он внимательно оглядывал другую сторону улицы.

Возможно, мне стоило подойти к какому-нибудь разумному на вид водителю и сказать: «Извините, но кое-кто хочет убить меня. Пожалуйста, отвезите меня в полицейский участок». А там: «А что это за люди?» — «Исполнительный директор „Топлайн фудс“ и Эллис Квинт». — «Да?! А вы, значит?..»

Я дошел до того, что спросил, как пройти к полицейскому участку «повернете, потом прямо, потом налево — там около мили», — и в поисках чего получше я пошел в указанном направлении. Первое, что мне попалось на глаза, была автобусная остановка, на которой стояло несколько человек. Я присоединился к ним и встал спиной к дороге, а потом подошла женщина с двумя детьми и встала так, что скрыла меня.

Долгих пять минут мой «Мерседес» ехал по другой стороне дороги, а за ним ехал белый «Роллс-Ройс». Из моей машины вышел Эллис, из «Роллс-Ройса»

— Йоркшир. Они совещались, яростно указывая вверх и вниз по улице, а я стоял, склонившись к детям и молил о том, чтобы меня не заметили.

Автобус приехал, когда машины еще стояли там. Из него вышли четыре человека. Ожидающие, включая меня, зашли. Я сопротивлялся искушению посмотреть в окно, пока автобус не тронулся с места, а после этого с облегчением убедился, что два человека возле машин все еще разговаривают.

Я не имел ни малейшего понятия, куда идет автобус. Да и какая разница? Мне нужно было убраться подальше. Я заплатил за проезд до самого конца, что бы это ни означало.

Мирный городок Фродшем в Чешире, суббота, люди во второй половине дня идут по магазинам. Я чувствовал себя оторванным от этой жизни, даже не знал, который час, потому что часы с металлическим браслетом, которые я обычно носил на левой руке, остались, как я предполагал, в кабинете Йоркшира.

Автобус на остановках медленно заполнялся народом. Корзины для покупок, сумки. Болтовня. Куда я еду?

Как оказалось, маршрут заканчивался у железнодорожной станции в Ранкорне, на полдороге к Ливерпулю, откуда шли поезда на север, а мне надо было на юг.

Я вышел из автобуса и прошел на станцию. В пределах видимости не было ни фургона «Топлайн фудс», ни «Мерседеса», ни «Роллс-Ройса», что не означало, что Эллис и Йоркшир не подумали об автобусах и поездах. На станции Ранкорн я не чувствовал себя в безопасности. Через четыре минуты должен был прийти поезд до Ливерпуля, так что я купил билет и сел на него.

Ощущение нереальности происходящего не исчезало, равно как и привычное нежелание просить помощи у местной полиции. Они не одобряют посторонних детективов. Кроме того, если я влипаю в неприятности, я считаю, что в состоянии выпутаться из них своими силами. Норманы Пиктоны встречаются редко.

Более того, в Ливерпуле меня могли счесть местным парнем, который предал свои «корни».

В Ливерпуле на станции я изучил расписание поездов, идущих на юг. Экспресс на Лондон, подумал я, потом обратно в Ридинг и на такси в Шелли-Грин, дом Арчи Кирка.

Но в ближайшие часы экспресса не было. Куда же еще?

Для того чтобы поверить в невероятные слова, понадобилось время: Ливерпуль — Борнемут, отправление в 3.15. Медленный поезд, который тащится на юг до Пролива, со множеством остановок по дороге... А одна из этих остановок — Ридинг.

Я побежал из последних сил. Большие часы показывали уже 3.07. Когда я забрался в последний вагон, раздался свисток. Проводник помог мне и закрыл дверь. Колеса завертелись. У меня не было билета, я задыхался, но это было чудесное избавление. Это чувство продержалось только до первой остановки, которая, к моему ужасу, оказалась Ранкорном.

Счет сравнялся. Все страхи мигом вернулись. Я окаменел и сидел неподвижно, как будто меня могло выдать малейшее движение.

Ничего не произошло. Поезд потихоньку тронулся. На платформе одетый в синее охранник «Топлайн фудс» говорил по радиотелефону и качал головой.

Крю, Стаффорд, Волверхэмптон, Бирмингем, Ковентри, Лемингтон-Спэй, Банбэри, Оксфорд, Дидкот, Ридинг.

Дорога заняла четыре часа. За это время напряжение несколько ослабело. На каждой остановке страхи воскресали, хотя я и твердил себе, что это нелогично. Огромным гаечным ключом можно убить неожиданно... Не будь дураком, говорил я себе. Между Ранкорном и Крю я купил у кондуктора билет, но каждое его следующее появление, когда он проверял билеты, заставляло сжиматься мое сердце.

Стемнело. Поезд гремел и катился в царство ночи. В Ридинге было множество такси. Я в безопасности доехал до Шелли-Грин и позвонил в дверь Арчи Кирка. Дверь открыл он сам.

— Привет, — сказал я.

Он уставился на меня, потом с трудом произнес:

— Мы почти потеряли вас.

Арчи провел меня и гостиную и сказал:

— Это он.

Они все были там — Норман Пиктон, Дэвис Татум, сам Арчи и Чарльз.

Я остановился на пороге. Я не имел понятия, как выгляжу, но на их лицах отразилось потрясение.

— Сид, — сказал Чарльз, который опомнился первым и встал. — Хорошо. Отлично. Входи и садись.

Степень его заботы всегда была мерой тревоги. Он настоял, чтобы я сел в удобное кресло. А сам занял жесткое. Он попросил Арчи принести бренди и налил мне полстакана обжигающего напитка.

— Пей, — скомандовал он, протягивая мне стакан.

— Чарльз...

— Выпей. Потом поговорим.

Я подчинился, сделал пару глотков и поставил стакан на стол рядом с собой. Чарльз твердо верил в живительные свойства алкоголя, и я подтверждал это довольно часто.

Я вспомнил, что на мне все еще вязаная шапка, и снял ее. Это несколько успокоило их, потому что мой облик стал более привычным.

— Я был в «Топлайн фудс», — сказал я. Я плохо себя чувствую — что же со мной такое?

— Вы разбили лицо, — сказал Норман. А еще у меня болело все тело от моих отчаянных трюков дзюдо. Голова была тяжелой, рука опухла и саднила после развлечений Эллиса. С одной стороны, я был жив и дома и реакция была вполне нормальная, но я не должен был падать в обморок.

— Сид! — резко сказал Чарльз, протягивая руку.

— А... да. Так вот, я был в «Топлайн фудс».

Я выпил еще бренди. Слабость немного отступила. Я уселся в кресле поудобнее и собрался.

— Давайте по порядку, — сказал Арчи, но голос его звучал неуверенно. Я улыбнулся.

— Там был Оуэн Йоркшир. Еще там был лорд Тилпит. И был Эллис Квинт.

— Квинт! — воскликнул Дэвис Татум.

— Ага. Ну... вы просили меня выяснить, не стоит ли за делом Квинта какая-нибудь крупная фигура. Ответ — да, стоит, но это сам Эллис Квинт.

— Да он же просто плейбой, — возразил Дэвис. — А этот Йоркшир? Он становится известен.

Я кивнул.

— Оуэн Клифф Йоркшир превращается в крупную фигуру.

— Что вы имеете в виду?

Мне было больно. До сих пор я почти не замечал утомления и боли. Победа сейчас, плата потом.

— Мания величия, — сказал я. — Йоркшир на самом краю. У него непредсказуемый нрав и неконтролируемое желание стать магнатом. Я назвал это манией, потому что он возвеличивает себя совершенно нездоровым образом. Он построил офисное здание для большого предприятия — оно почти пустует, прежде чем создал само производство. Он сдвинулся на рекламе — устраивает в понедельник прием для половины Ливерпуля. У него есть план — есть желание — подгрести под себя все производство конских кормов. Он нанял по меньшей мере двух телохранителей, которые по его приказу способны убить, потому что Йоркшир боится покушений со стороны конкурентов... А это уже паранойя.

Я помолчал, потом сказал:

— Трудно описать впечатление, которое он производит. Половину времени он разговаривает разумно, а потом вы видите, что он может просто избавиться от любого, кто стоит у него на пути. И он отчаянно... отчаянно... хочет спасти репутацию Эллиса Квинта.

— Почему? — медленно спросил Арчи.

— Потому что он потратил колоссальную сумму на рекламную кампанию с Эллисом в главной роли, и, если Эллис будет признан виновным в том, что отрубил лошади ногу, эту рекламу нельзя будет показать.

— Но несколько рекламных роликов не могут стоить так дорого, — возразил Арчи.

— Если у человека мания величия, он не ограничится недорогими роликами. Он привлечет к этому самую престижную и дорогую фирму — в данном случае это «Интрамайнд имейджинг» из Манчестера — и отправится в кругосветное путешествие.

Непослушными пальцами я вытащил из сумки фотокопию списка из папки Квинта.

— Это список ипподромов, на которых они снимали рекламу. На каждом — ролик на тридцать секунд. Расходы просто феноменальные.

Арчи изучил список, ничего не понял и передал его Чарльзу, который прочел вслух:

— Флемингтон, Гермистон, Ша Тин, Черчхилл-Даунс, Вудбайн, Лонгшамп, К.Л., Фуху... Всего пятнадцать.

Арчи выглядел растерянным.

— На Флемингтоне, — сказал я, — в Австралии происходят скачки на Кубок Мельбурна. Гермистон — рядом с Йоханнесбургом. Ша Тин — в Гонконге.

На Черхилл-Даунс проходит Кентуккийское дерби. К.Л. — это Куала-Лумпур в Малайзии. Вудбайн — в Канаде, Лонгшамп — в Париже, Фуху — в Токио.

Они все поняли.

— Мне сказали, что это блестящие ролики, и сам Эллис не меньше Йоркшира хочет, чтобы их показали.

— Вы их видели? — спросил Дэвис.

Я объяснил насчет кассет «ВЕТАСАМ».

— Сделать эти кассеты само по себе дело ужасно дорогое, а чтобы посмотреть их, нужно специальное оборудование, которого я в «Топлайн фудс» не нашел, так что я их не видел.

Норман Пиктон, со своим полицейским складом ума, спросил:

— Где вы видели эти кассеты? Откуда вы взяли список ипподромов?

— В офисе «Топлайн фудс», — без выражения сказал я.

Он пристально оглядел меня.

— Моя машина осталась во Фродшеме, — сказал я ему. — Не могли бы вы послать своих ребят найти ее?

Я дал ему регистрационный номер, который он записал.

— Почему вы ее бросили? — спросил он.

— Ну... Я вовремя сбежал.

Хотя я и пытался сказать это легко, суровая реальность, стоявшая за этими словами, дошла до них.

— Ладно, — вздохнул я. — Я забрался во владения Йоркшира. Он меня там обнаружил. Это давало ему возможность избавиться от человека, который мог отправить Эллиса за решетку. Я принимал в расчет такую возможность, когда шел туда, но, как и вы, я хотел узнать, что же вызвало такие неприятности вокруг этого дела. А это миллионы, потраченные на рекламу. Сначала, несколько месяцев назад. Йоркшир и Эллис хотели не убить меня, а только дискредитировать до такой степени, чтобы никакие мои показания не заставили суд признать Эллиса виновным. Они воспользовались одним из директоров «Топлайн фудс», лордом Тилпитом, поскольку он владелец «Памп». Они убедили Тилпита, что Эллис невиновен и что «Памп» надо всего лишь справиться со мной.

Не думаю, что Тилпит верил в виновность Эллиса до сегодняшнего дня. И не думаю, что «Памп» скажет против меня еще хоть слово. — Я коротко улыбнулся. — Эллис обманул лорда Тилпита и самого Оуэна Йоркшира.

— Каким образом, Сид? — спросил Дэвис.

— Я думаю, что Йоркшир слишком верил в Эллиса. Эллис ослепляет людей. Знакомство с Эллисом для Йоркшира было ступенькой вверх. Сегодня они вместе решили... ну... убрать меня с дороги. Йоркшир мог бы сделать это сам в приступе ярости. Эллис остановил его, предоставив возможность сделать это телохранителям... но я сбежал. Теперь Йоркшир знает, что Эллис виновен, но ему все равно. Его заботит только, сможет ли он показать эту свою блистательную рекламную кампанию и стать королем кормов. И, конечно, речь не только о конских кормах. Это первый шаг. Речь идет о том, чтобы стать шишкой: отхватить изрядный кусок власти, запросто приглашать мэров в гости.

Если Йоркшира не остановить, то вы увидите, что он манипулирует не только «Памп». Он из тех людей, которые делают политическую кухню.

— И как мы его остановим?

Я осторожно повернулся в кресле и отпил бренди.

— Возможно, я могу дать вам инструменты для этого.

— Какие инструменты?

— Его секретные файлы. Его финансовые маневры. Долги. Полагаю, что взятки. Заключенные сделки. Ты — мне, я — тебе. Свидетельства давления.

Детали его отношений с Эллисом и все его дела с Тилпитом. Я дам вам эти файлы, оттуда вы это все и извлечете.

— Но где эти файлы? — прямо спросил Арчи.

— В моем компьютере в Лондоне.

Я объяснил им насчет перекачки данных по сети и что нужно будет взломать пароль. Я не мог решить — то ли они рады тому, что я сделал, то ли ужасаются. Скорее и того, и другого понемногу.

Чарльз выглядел потрясенным больше всех. Арчи — меньше.

— Если я вас попрошу, — сказал Арчи, — вы будете еще работать со мной?

Я посмотрел в его понимающие глаза, улыбнулся и кивнул.

— Хорошо, — сказал он.

Глава 14

Я поехал домой в Эйнсфорд вместе с Чарльзом. Вечер в доме Арчи тянулся долго. Арчи, Дэвис, Норман и Чарльз хотели знать все подробности, которые, как я обнаружил, так же непереносимо описывать, как н переживать. Многое я пропустил.

Я не рассказал им о развлечениях Эллиса с моими руками. Я не знал, как объяснить им, что для жокея руки — это основа его существования... основа его умения. Ты узнаешь лошадь по натяжению поводьев, прислушиваешься к сигналам, понимаешь вибрации, говоришь с лошадью посредством рук. Эллис больше, чем кто другой, понимал, что означала для меня потеря руки, и в тот день он обрушил на меня самую жестокую кару за то, что я, как он считал, пытался лишить его славы, всеобщей любви.

Я не знал, как заставить их понять, что для Эллиса отрубать ноги лошадям стало наркотиком более сильным, чем все известные препараты, что риск и власть могут отравить и мне посчастливилось, что у Эллиса под рукой оказался только гаечный ключ.

Я не знал, насколько близок он был к тому, чтобы непоправимо повредить мне правую руку. Я только знал, что он, кажется, был на это способен.

Я не мог сказать им, что я пережил наяву свой кошмар и что меня до сих пор трясет от страха.

Я сказал им только, что Йоркшир разбил мне лицо гаечным ключом. Я немного рассказал им о своем бегстве при помощи дзюдо и все о мальчишке на скейте, мороженом и посадке в автобус на глазах у Йоркшира и Эллиса. Это вышло почти забавно.

Арчи понял, что я не рассказал о многом, но не стал настаивать.

Чарльз озадаченно спросил:

— Но ведь они же ранили тебя, Сид?

И я почти со смехом сказал ему половину правды:

— Они безумно испугались меня.

Дэвис спросил насчет шропширского алиби Эллиса. Его коллега, королевский прокурор, был сильно озабочен тем, что адвокаты Эллиса сумеют не допустить вынесения приговора. Я объяснил, что у меня не было времени выяснить, в котором часу Эллис приехал на танцы.

— Кто-то должен знать. Надо просто поспрашивать местных, кто помогал парковать машины, — сказал я и посмотрел на Нормана. — Есть вероятность, что это сделает полиция?

— Некоторая вероятность есть, — сказал он.

— Обойдите пабы, — предложил я. Норман покачал головой.

— Времени осталось немного, — напомнил Дэвис. — Сид, ты не мог бы сделать это завтра? Завтра воскресенье. А в понедельник суд.

Арчи твердо сказал:

— Нет, Сид, не сможет. Всему есть предел... Я постараюсь найти кого-нибудь другого.

Жена Арчи, прежде чем пойти провести вечер у своей золовки Бетти Брэккен, наделала гору сандвичей. Арчи скромно предложил их нам. Вкус сыра и цыпленка казался мне странным, как будто я впервые пробовал их. Странно, что опасность и ощущение собственной смертности делают со знакомыми вещами.

Ощущение нереальности не исчезло, даже когда я взял бумажную салфетку, чтобы вытереть пальцы.

Зазвонили в дверь. Арчи пошел открывать и вернулся с напряженно-недовольным лицом, а за ним следом шел парень, в котором я с удивлением узнал Джонатана.

Мятежная копна волос стала намного короче. Желтые полосы еще оставались на отросших волосах. Выбритого скальпа не было и в помине.

— Привет, — сказал он, оглядывая комнату и задерживая взгляд на моем лице. — Я пришел повидаться с вами. Тетушки сказали, что вы здесь. Послушайте, вы совсем по-другому выглядите.

— На три месяца старше, — кивнул я. — Как и ты.

Джонатан взял сандвич, не замечая неодобрения Арчи.

— Привет, — беззаботно бросил он Норману. — Как там лодка?

— Лежит в зимнем сарае.

Джонатан прожевал и повернулся ко мне:

— Меня не хотят брать на буровую, пока мне не исполнится восемнадцать. Не хотят брать во флот. У меня неплохие пеки. И что мне с ними делать?

— Пеки? — озадаченно спросил Чарльз.

— Пекторальные мышцы, — объяснил Норман. — От катания на водных лыжах.

— А...

— А как ты добрался сюда от Комб-Бассет? — спросил я Джонатана.

— Бегом.

Он вошел в дом Арчи, даже не запыхавшись.

— Ты сможешь съездить на мотоцикле кое-куда — теперь, когда тебе исполнилось шестнадцать? — спросил я.

— Сделайте одолжение.

— У него нет мотоцикла, — сказал Арчи.

— Он может угнать его.

— Но... зачем?

— Съездить в Шропшир, — сказал я. Меня завалили возражениями.

Я объяснил Джонатану, что нужно сделать.

— Найди кого-нибудь — кого угодно, — кто видел, как Эллис Квинт приехал на танцы. Найди людей, которые парковали машины.

— Он не может ходить по пабам, — упорствовал Норман. — Ему еще нет и восемнадцати.

Мы с Джонатаном обменялись взглядами. В пятнадцать он покупал в пабе джин для жены дальнобойщика.

— Эй, — сказал он, — а куда мне надо ехать?

Я объяснил ему подробно. Его дядя и все остальные смотрели неодобрительно. Я выгреб из поясной сумки все оставшиеся там деньги и дал ему.

— Я хочу получить письменные показания, — сказал я. — Привези мне бумагу. За подписью свидетеля. Все должно быть солидно.

— Это вроде испытания? — медленно спросил он.

— Да.

— О'кей.

— Не задерживайся там больше одного дня, — сказал я. — Не забывай, тебя могут на этой неделе вызвать в суд давать показания.

— Как будто я могу забыть.

Он прихватил стопку сандвичей, широко мне улыбнулся и, не сказав больше ни слова, ушел.

— Вы не можете, — выразительно сказал Арчи.

— А что вы собираетесь с ним делать?

— Но... он...

— Он сообразительный парень, — сказал я. — Наблюдателен. Силен.

Посмотрим, как он справится в Шропшире.

— Ему всего шестнадцать.

— Мне нужен новый Чико.

— Но Джонатан угоняет машины.

— Но за все лето не угнал ни одной. Ведь так?

— Это не значит...

— Умение угнать машину, — с юмором сказал я, — в моих глазах скорее достоинство. Посмотрим, что он сделает завтра с этим алиби.

Арчи, все еще недовольный, отступил.

— От этого слишком многое зависит, — тяжело вздохнув, проговорил Дэвис.

— Если Джонатан ничего не найдет, в понедельник поеду сам, — сказал я.

— Будет слишком поздно, — сказал Дэвис.

— Нет, если вы сделаете так, что ваш коллега попросит еще один день отсрочки. Придумайте грипп или что-нибудь в этом роде.

Дэвис с сомнением сказал:

— Насколько вы связаны с этим судом? «Памп» — или Эллис Квинт, они ведь все равно не отстанут от вас? Я имею в виду... Эта кампания ненависти... вы не хотите отступить?

Чарльз обиделся за меня.

— Конечно, он не отступит, — сказал он. Такая вера! Я прямо сказал Дэвису:

— Не дайте вашему коллеге отступить. Вот где настоящая опасность.

Скажите ему, чтобы он настаивал на обвинении, алиби там или не алиби. Скажите прокуратуре, чтобы они нашли немного мужества.

— Сид! — Он отпрянул назад. — Они реалисты.

— Они до посинения боятся адвокатов Эллиса. Ну а я их не боюсь. Эллис отрубил ногу жеребцу Бетти Брэккен. Больше всего на свете я бы хотел, чтобы он этого не делал, но он сделал. У него нет алиби на ту ночь. Заставьте своего коллегу сказать адвокатам Эллиса, что жеребец в Нортгемптоне — подражательное преступление. Если мы не можем опровергнуть алиби Эллиса, то скажем, что это подражание, и будем на этом настаивать, и, если вы имеете хоть какое-то влияние на вашего коллегу прокурора, сделайте так, чтобы он дал мне возможность сказать об этом в суде.

— Я не должен давать ему инструкций вроде этой, — тихо сказал Дэвис.

— Да просто зароните в него эту мысль.

— Так как, Дэвис? — сухо сказал Арчи. — Наш мальчик не выказывает ни единого признака того, что кампания ненависти имела успех. Скорее наоборот, не так ли?

«Наш мальчик» встал, чувствуя слабость. Это был очень долгий день.

Арчи вышел вместе со мной и Чарльзом в прихожую и протянул руку на прощание. Чарльз сердечно пожал ее. Арчи взялся за мою кисть и посмотрел на вздувшиеся и глубокие рубцы, уже ставшие багровыми и черными.

— Вы весь вечер с трудом держали в руке стакан, — сказал он.

Моя рука оставалась рукой, и только это имело значение.

— Никаких объяснений? — спросил Арчи. Я покачал головой.

— Каменная стена говорит больше, — спокойно сообщил ему Чарльз.

Арчи, отпустив мою руку, сказал:

— Британский совет скачек хочет, чтобы вы проверили лояльность некоторых членов Совета. Сверхсекретное расследование.

— Они меня об этом не просили, — сказал я.

— Они просили меня, — сказал Арчи, и в его глазах блеснуло удивление. — Я сказал, что это сделаете вы — или никто.

— Никто, — сказал я. Он рассмеялся. — Вы начнете сразу после окончания дела Квинта.

Проблема в том, думал я, сидя рядом с Чарльзом в машине по пути в Эйнсфорд, что дело Квинта имеет шанс никогда не кончиться. Эллиса могут посадить в тюрьму, а могут и не посадить, но для нас обоих это будет не конец.

Одержимость Гордона может сделаться сильнее. Эллис может изуродовать не только лошадь. В них обоих заложено пренебрежительное равнодушие к живому.

Никто не может быть полностью защищен от человека с навязчивой идеей.

Нужно просто жить и не обращать внимания на угрозы. И я должен как-то отвадить Гордона от двери моей квартиры на Пойнтсквер. Чарльз сказал:

— Ты не думаешь, что перекачка файлов Йоркшира на твой компьютер безнравственное дело? Что это... воровство?

Он говорил без осуждения, но оно предполагалось. Я вспомнил наш давний спор о том, что благородно, а что — нет. Он сказал, что мое понимание чести сделало мою жизнь чистилищем, а я сказал, что он не прав, и что чистилище — это когда отказываешься от чести и знаешь, что сделал это. «Это только для тебя, Сид, — сказал он тогда. — Для всего остального мира это нетрудно».

Кажется, он применил ко мне мое же собственное необдуманное суждение.

Была ли кража сведений оправданна или нет? Я сказал, не извиняясь:

— Это было воровство и бесчестье, и я снова сделал бы это.

— А чистилище подождет?

Я с удивление спросил:

— Вы читали «Памп»?

Миль через пять он сказал:

— Это похоже на правду.

— Угу.

— "Памп" — это другой вид чистилища.

Я кивнул и лениво добавил:

— Приемная в чистилище.

Он нахмурился и с отвращением посмотрел на меня.

— Так значит, ад настал?

Он ненавидел неумеренные эмоции. Я остыл.

— Нет. Извините. Это был слишком длинный день.

Еще через милю он спросил:

— Как ты поранил руку?

Я вздохнул.

— А вы не будете нервничать, Чарльз, если я вам скажу?

— Нет. Все в порядке. Никакого беспокойства.

— Ну тогда... это Эллис упражнялся.

— Эллис?

— Ага. Лорд Тилпит и Оуэн Йоркшир смотрели, как Эллис развлекается.

Вот откуда они теперь знают, что он виновен в том, в чем его обвиняют. Если бы у Эллиса был секатор вместо гаечного ключа, у меня бы не было рук — и бога ради, Чарльз, смотрите на дорогу.

— Но, Сид...

— Не нервничайте. Вы обещали. Это быстро заживет. Если бы он хотел сегодня убить меня, он мог бы это сделать, но вместо этого он дал мне шанс на спасение. Он хотел... — Я сглотнул. — Он хотел заставить меня заплатить за свое поражение... и он заставил меня заплатить... и в понедельник в суде я постараюсь опозорить его навеки... Но я ненавижу это.

Он доехал до Эйнсфорда в молчании, в котором, как я понял, не было обвинения. Остановившись у дверей дома, он с сожалением сказал:

— Если вы с Эллисом были такими хорошими друзьями... ничего удивительного, что бедная Джинни не вынесла этого.

Чарльз увидел, как у меня застыло лицо.

— Что такое, Сид? — спросил он.

— Я... я мог сделать неверное предположение.

— Какое предположение?

— А? — слабо отозвался я. — Надо подумать.

— Тогда думай в постели, — легко сказал Чарльз. — Уже поздно.

Я думал половину ночи. Месть Эллиса жестоко терзала мои пальцы. Эллис связал мне кисти и дал тридцать секунд форы... Я мог бы быть мертв, подумал я, если бы мы не были друзьями.

В Эйнсфорде у меня были дубликаты всех вещей, оставшихся в автомобиле, — зарядник для батареек, бритва, одежда и все прочее, кроме сотового телефона. SIM-карта осталась у меня, но была бесполезна.

Проблема с отсутствием машины опять была решена с помощью «Теле-Драйв» — за мной заехали утром в воскресенье.

На предложение Чарльза провести день, отдыхая рядом с ним («Может, в шахматы сыграем?»), — я ответил, что собираюсь навестить Рэчел Фернс.

Чарльз кивнул.

— Возвращайся, если будет нужно.

— Всегда.

— Береги себя, Сид.

Рэчел, как сказала мне по телефону Линда, отпустили на один день из больницы.

— Да, приезжайте, — попросила она. — Вы нужны Рэчел.

Сама Рэчел выглядела бескровной — бледный призрак девочки из страны холмов. За те пять дней, что я ее не видел, синие тени у нее под глазами стали глубже, она похудела так, что впалые щеки, лысая голова и большие, окруженные тенями глаза делали ее похожей на экзотическую птичку.

На кухне Линда обняла меня и заплакала на плече.

— У нас хорошая новость, — сказала она, всхлипывая. — Они нашли донора.

— Но это чудесно.

Как вспышка надежды, подумал я, но Линда продолжала плакать.

— Он швейцарец. Он приезжает из Швейцарии в среду. Джо оплачивает его перелет и отель. Джо сказал, что деньги — не препятствие для его маленькой девочки.

— Тогда не плачьте.

— Да, но это может не сработать.

— Но ведь может и помочь. Где тут джин?

Она неуверенно засмеялась. Налила два стакана. Я не очень хотел джина, но ей нравился только джин. Мы выпили за будущее, и она заговорила о том, что на ленч будет паэлья.

Рэчел полусидела-полулежала на маленьком диване, который вынесли в гостиную и поставили так, чтобы она могла наблюдать за рыбками в аквариуме.

Я сел рядом с ней и спросил, как она себя чувствует.

— Мама сказала вам про трансплантат? — спросила она.

— Замечательная новость.

— Я смогу опять бегать.

До этого — судя по тому, как быстро она уставала, — было далеко, как до луны.

— Я попросилась домой, чтобы увидеть рыбок. И я должна вернуться сегодня вечером. Я надеялась, что вы приедете. Я просила Бога.

— Ты знала, что я приеду.

— Но именно сегодня, пока я дома.

— Я был занят делами после того, как навестил тебя в четверг.

— Я знаю. Сиделка говорила мне, когда вы звонили каждый день.

Пеготти ползал по полу, он подрос, стал проворней, тащил все, что ему попадалось, в рот и этим очень смешил сестру.

— Он такой забавный, — сказала Рэчел. — Они не разрешали ему приходить в больницу. Я просилась посмотреть на него и на рыбок. Мне сказали, что от трансплантата я буду болеть, поэтому я хотела сначала съездить домой.

— Да, — сказал я.

Линда приготовила рис с цыпленком и креветками, и мы ели его ложками.

— А что у вас с рукой? — спросила Линда. — Местами она почти черная.

— Это всего лишь синяки.

— У вас пальцы как сосиски, — сказала Рэчел.

— Завтра все уже будет нормально.

Линда вернулась к предмету, который был для нее важнее всего.

— Этот швейцарский донор — он старше меня! У него самого трое детей. Он школьный учитель... приятный человек, и врачи говорят, что он рад поделиться с Рэчел костным мозгом.

— Я хотела бы, чтобы это был Сид, — сказала Рэчел. Я сам прошел тесты, в самом начале, но не подошел. Ни Линда, ни Джо не подходили больше чем на пятьдесят процентов.

— Мне сказали, что он подходит на девяносто процентов, — сказала Линда. — Ста процентов никогда не бывает, даже у родных. Девяносто процентов — это отлично.

Она старалась радоваться. Я не стал бы спорить насчет девяноста процентов. Мне это казалось прекрасным, и врачи не стали бы убивать костный мозг Рэчел, если бы не верили, что смогут заменить его.

— Они посадят меня в пузырь, — сказала Рэчел. — Это вроде пластикового полога над кроватью. Я смогу прикоснуться к этому швейцарцу только через пластик. И еще он не говорит по-английски. Он говорит на немецком.

Данке шен. Я это выучила, чтобы сказать ему. Большое спасибо.

— Он счастливый человек, — сказал я. Линда убрала тарелки и предложила к пудингу мороженое. Она спросила, не останусь ли я с Рэчел, пока она пойдет погулять с Пеготти.

— Конечно.

— Мы недолго.

Когда она ушла, мы с Рэчел сидели на диване и смотрели на рыбок.

— Видите вот этого? — спросила Рэчел. — Это тот, которого вы привезли в четверг. Посмотрите, как быстро он плавает. Он быстрее всех остальных.

Черная с серебром рыбка мелькала по аквариуму, энергично работая плавниками.

— Это вы, — сказала Рэчел. — Это Сид.

— Я думал, что половина из них Сиды, — поддразнил я ее.

— Сид — всегда самый быстрый. Вот это Сид, — показала она. — А остальные больше не Сиды.

— Бедолаги.

Она засмеялась.

— Я бы хотела взять рыбок в больницу. Мама спросила, но они не разрешили.

— Жалко.

Я сидел, легко обнимая ее правой рукой, но она держалась за другую мою руку, за пластиковую. Эта рука по-прежнему не работала как следует.

Несмотря на свежую батарейку и некоторый ремонт, она едва двигалась. После долгого молчания Рэчел спросила:

— Вы боитесь умереть?

Молчание.

— Иногда, — сказал я.

Она говорила тихо, почти шептала. Это был очень серьезный разговор.

— Папа говорит, что, когда вы были жокеем, вы никогда ничего не боялись.

— Ты боишься? — спросил я.

— Да, но я не могу сказать об этом маме. Не люблю, когда она плачет.

— Ты боишься пересадки?

Рэчел кивнула.

— Но без нее ты умрешь, — сказал я.

— Я знаю, что ты это знаешь.

— На что это похоже — умирать?

— Я не знаю. Никто не знает. Мне кажется, это как будто засыпаешь.

Если, конечно, вам повезет.

— Так странно думать о том, что не будешь здесь, — сказала Рэчел.

— То есть думать о том, как быть космосом.

— Пересадка получится.

— Все так говорят.

— Ну так поверь в это. К Рождеству будешь бегать.

Она провела пальчиками по моей руке. Я ощущал слабые вибрации где-то в предплечье. Ничего никогда не теряется насовсем.

— Вы знаете, о чем я стану думать, когда буду лежать в этом пузыре совсем больная?

— О чем?

— Жизнь — сволочная штука.

Я обнял ее, но осторожно.

— Молодец.

— Да. Но скажите мне...

— Что?

— Как быть храброй?

Вот это вопрос, подумал я.

— Когда тебе плохо, думай о чем-нибудь, что ты любишь делать. Когда не думаешь о том, как тебе плохо, то и чувствуешь себя не так плохо.

Она помолчала.

— Это все?

— Это уже много. Думай о рыбках. О том, как Пеготти стаскивает носок и сует его в рот. Думай о том, что тебе нравится.

— А вы так и делаете?

— Так я и делаю, если что-то болит, правда. Помогает.

— А что, если ничего еще не болит, но вот-вот будет что-то жуткое?

— Ну... бояться — это нормально. Тут никто не может помочь. Просто ты не должна позволить страху остановить себя.

— А вы когда-нибудь боялись?

— Да.

Слишком часто.

Она сказала лениво, но с уверенностью:

— Спорим, вы никогда не боялись так, что ничего не делали. Спорим, вы всегда были храбрым.

Я вздрогнул.

— Нет. Не был.

— Но папа сказал...

— Я не боялся на скачках, — согласился я. — Но посади меня в яму со змеями, и я не буду настолько уверен в своей храбрости.

— А как насчет пузыря?

— Я бы залез туда, обещая себе, что, когда выйду, буду бегать.

Она погладила мою руку.

— Вы приедете ко мне? Посмотреть на меня?

— В пузыре? Да, если захочешь.

— Вы делаете меня храброй.

Я покачал головой.

— Храбрость живет внутри тебя.

Мы продолжали смотреть на рыбок. Мой тезка сверкал плавниками и демонстрировал бесконечную выносливость.

— Я завтра уже буду под пузырем, — прошептала Рэчел. — Я не стану плакать, когда они посадят меня туда.

— Храбрость одинока, — сказал я.

Рэчел заглянула мне в лицо.

— А что это значит?

— Ты будешь одна в пузыре, — сказал я. — Поэтому сделай его своим дворцом. Пузырь нужен, чтобы уберечь тебя от инфекции — уберечь от драконов. Ты не будешь плакать.

Она прижалась ко мне. Чуть веселее, надеялся я. Я невероятно любил ее. Пятьдесят на пятьдесят, что пересадка окажется удачной. Рэчел сможет опять бегать. Должна.

Линда с Пеготти вернулись с прогулки, смеясь. Линда строила башни из ярких пластмассовых кубиков, чтобы Пеготти их разрушал — эта игра доставляла малышу бесконечное удовольствие. Мы с Рэчел сидели на полу и играли в шашки.

— Вы всегда разрешаете мне играть белыми, — жаловалась Рэчел. — А потом пробираетесь своими черными туда, куда я не смотрю.

— Ну тогда можешь взять ход обратно.

— Это отвратительно, — сказала она через пять минут. — Вы мошенничаете.

Линда посмотрела на нас и удивленно спросила:

— Вы что, ссоритесь?

— Он всегда выигрывает, — пожаловалась Рэчел.

— Ну тогда не играй с ним, — резонно заметила Линда.

Рэчел расставила себе белые шашки. Я не стал брать одну из них в середине доски, и она с ликованием выиграла.

— Вы дали мне выиграть? — спросила она.

— Выигрывать куда забавней.

— Я вас ненавижу.

Она обиженно смахнула шашки с доски, и Пеготти тут же засунул две штуки в рот. Рэчел со смехом отобрала их, вытерла и снова расставила на доске, опять взяв себе белые, и мы мирно сыграли еще пару партий, пока она, как обычно, не устала.

Линда сделала к чаю маленькие шоколадные пирожные и счастливо толковала о швейцарском доноре и о том, что все будет хорошо. Рэчел была в этом убеждена, я тоже, Пеготти размазывал шоколад по щекам. Что бы ни принесла нам всем следующая неделя, подумал я, этот день с его надеждой и обычностью был якорем, удерживавшим нас в реальности, утверждением значимости маленьких жизней.

Пока Линда не усадила обоих детей в машину, чтобы ехать в больницу, она не упомянула об Эллисе Квинте.

— Суд назначен на завтра, да? — спросила она. Мы стояли на холодном ветру в нескольких шагах от ее машины. Я кивнул. — Только чтобы Рэчел не узнала.

— Она не знает. Было нетрудно скрыть это все от нее. Она никогда больше не говорит о Силвербое. Она так больна... И не очень интересуется чем-то другим.

— Это страшно.

— Эллиса Квинта посадят?

Как мог я сказать: «Надеюсь, что да»? И надеялся ли я на это? Однако я должен был остановить его, разбудить его, заставить его очнуться.

— Это решит суд, — уклончиво ответил я.

Линда обняла меня. Без слез.

— Вы приедете навестить Рэчел в пузыре?

— Вы не сможете меня не пустить.

— Господи... я надеюсь...

— С ней все будет хорошо. И с вами тоже.

Терпеливый «Теле-Драйв» привез меня обратно в Лондон. Мне предстоял обед с Индией.

Снова впереди были вечерние сумерки на Пойнт-сквер и Гордон Квинт на страже. Иногда он должен спать... вот только когда?

Ресторан под названием «Кенсингтон-плейс» находился недалеко от Черч-стрит, знаменитой улицы антикварных магазинов, которая тянулась от Кенсингтон-Хай-стрит на юге до Ноттинг-Хилл-Гейтс на севере. Машина «Теле-Драйв» высадила меня с моей сумкой на северо-восточном углу Черч-стрит, где я побродил немного, разглядывая ярко освещенные витрины книжного магазина Ватерстоуна, размышляя о том, можно ли будет Рэчел слушать разрекламированные детские записи в ее пузыре. Ей нравились истории «Просто Вильяма».

Пеготти, как она считала, должен подрасти, чтобы стать похожим на него.

На углу толпилась большая компания молодых японцев, все они были с фотоаппаратами и фотографировали друг друга. Я не обратил на них особого внимания, заметил только, что у них у всех прямые черные волосы, что они одеты в короткие стеганые куртки и джинсы. Насколько можно было судить, они были счастливы.

Они вежливо поклонились мне, я без энтузиазма ответил тем же.

Похоже, они тоже ждали чего-то. Я постепенно догадался по их тихим разговорам, из которых не понимал ни слова, что половина из них — мужчины, половина — молодые женщины.

Все мы ждали. Они кланялись еще пуще. Наконец одна девушка смущенно протянула мне фотографию. Я вежливо взял ее и обнаружил, что смотрю на свадебную фотографию. На одновременное бракосочетание десятка счастливых пар.

Подняв взгляд от фотографии, я узрел два десятка улыбок.

Я улыбнулся в ответ. Смущенная молодая женщина забрала свою фотографию, кивнула в сторону своих сотоварищей и ясно дала мне понять, что у них у всех медовый месяц. Море улыбок. Поклоны. Один из мужчин протянул мне свой фотоаппарат и спросил — я понял, — не сниму ли я их всех вместе.

Я взял фотокамеру и положил сумку на землю, а они все встали попарно, как будто это было для них привычным делом.

Щелчок. Вспышка. Пленка перемоталась. Все новобрачные просияли.

Мне были вручены одна за другой еще девять камер. Еще девять поклонов. Я сделал еще девять снимков. Вспышка. Еще вспышка. Всеобщий восторг.

Да что во мне такого, удивлялся я, что вызывает доверие? Даже не понимая языка, они не сомневались в моей готовности помочь. Я мысленно пожал плечами. Время у меня было, так какого же черта? Я фотографировал и ждал восьми часов.

Затем я оставил счастливые пары на углу у Ватерстоуна и с сумкой в руке прошел пятьдесят ярдов по Черч-стрит до ресторана. Там была узкая улочка, а напротив — небольшой мощеный пятачок с газоном и садовой скамьей, которую некие филантропы установили для удобства усталых покупателей и прочих праздношатающихся. Я решил, что сяду там и буду высматривать Индию.

Дверь ресторана была прямо напротив скамьи.

Я перешел Черч-стрит. Движение по этой улице в воскресенье почти замерло. Я видел медную табличку на спинке скамьи — на ней было написано имя благодетеля, который заплатил за ее установку.

Я уже развернулся, чтобы сесть, и тут услышал хлопок и почувствовал вспышку боли, пронзившей спину и правое плечо. Толчок опрокинул меня и развернул, так что я оказался на скамье, полулежа-полусидя лицом к дороге. В меня стреляли, не поверил я. В меня уже стреляли однажды. Я не мог ошибиться — тот же звук. А еще... было много крови. В меня выстрелил Гордон Квинт.

Он вышел из тени на противоположной стороне улицы и направился ко мне через Черч-стрит. В руке у него был пистолет, и его черное дуло смотрело прямо на меня. Гордон шел, чтобы довершить начатое, и казалось, его не волнует, видел ли его кто-нибудь. У меня не было сил подняться и убежать. Да и бежать было некуда.

Гордон выглядел как фермер из Беркшира, не как одержимый убийца. На нем был клетчатый костюм, галстук и твидовая куртка. Никаких яростных криков, как в прошлый понедельник. Этот убийца был холоден, решителен и дерзок.

Он остановился передо мной и прицелился мне в грудь.

— Это за Джинни, — сказал он. Не знаю, чего он ожидал. Казалось, он чего-то ждал. Может быть, протеста. Мольбы. Голос его был хриплым. — За Джинни, — повторил он. Я молчал. Я хотел встать. И не мог. — Скажи что-нибудь! — вскричал он с внезапной яростью. Пистолет в его руке дрожал, но он был слишком близко, чтобы промахнуться. — Ты что, не понимаешь?

Я смотрел не на пистолет, а ему в глаза. Не лучшее зрелище для последнего взгляда, непоследовательно подумал я.

Намерения Гордона не изменились. Я мог помешать ему получить удовольствие от моего страха, но это его не остановит. Он пристально смотрел мне в лицо. Он не моргал. Никаких колебаний. Никаких сомнений или нерешительности. Ничего. Сейчас, подумал я. Это случится сейчас.

И тут от дороги кто-то закричал, хотя и слишком поздно. Кто-то в отчаянии выкрикивал одно слово:

— Папа!

Эллис... Эллис... Он бежал через дорогу с трехфутовым куском черной железной трубы в руке и кричал отцу:

— Папа... не надо... не делай этого!

Я видел, как он бежит. Все было каким-то расплывчатым. Гордон слышал крики Эллиса, но они не могли его остановить. Безумная ненависть застыла на его лице. Рука выпрямилась, и пистолет оказался в ярде от моей груди.

Может быть, я этого не почувствую. Эллис перехватил трубу двумя руками и изо всей силы ударил отца по голове сбоку.

Пистолет выстрелил. Пуля просвистела у меня над ухом и разбила витрину за моей спиной. Осколки стекла, вспышки света, крики и всеобщее смятение.

Гордон молча упал без сознания лицом вниз на газон, его правая рука с зажатым в ней пистолетом оказалась под телом. У скамьи алой лужей растекалась моя кровь. Эллис несколько бесконечных секунд стоял со своей трубой и смотрел мне в глаза, как будто мог читать в моей душе, как будто мог раскрыть передо мной свою. Казалось, что между нами произошло короткое замыкание, что на нас снизошло понимание всего на свете. Это могло быть галлюцинацией, результатом слишком многих потрясений, но с ним, несомненно, творилось то же самое.

Затем он бросил трубу рядом с телом отца, повернулся и побежал через Черч-стрит, а там скрылся в тени.

Я вдруг оказался окружен японцами, которые задавали совершенно непонятные вопросы. Они были взволнованы. Они увидели, что я истекаю кровью.

Выстрелы собрали много народу, но люди были осторожны. Нападение Гордона, которое мне показалось очень медленным, на самом деле произошло очень быстро. Никто не пытался остановить Эллиса. Люди думали, что он побежал за помощью. Я потерял счет времени. Прибыла полицейская машина, сверкали вспышки, первое проявление того, что я больше всего ненавидел, — вопросы, больницы, форма, шум, яркий свет в глаза, грохот, звон и суета. Никакой надежды на то, что на рану спокойно наложат повязку и оставят меня в покое.

Я сказал полицейскому, что Гордон, хотя он сейчас без сознания, лежит на заряженном пистолете.

Он хотел знать, не стрелял ли Гордон ради самообороны?

Я не мог собраться с силами и ответить. Толпа все росла, приехала «Скорая». Молодая женщина расталкивала людей в форме, крича, что она из прессы. Индия... Индия... она пришла пообедать со мной.

— Извини, — сказал я.

— Сид... — В ее голосе слышались ужас и отчаяние.

— Скажи Кевину Миллсу... — выговорил я. Во рту пересохло от потери крови. Я попробовал еще раз. Она склонилась ко мне, чтобы разобрать бормотание. Я с юмором сказал:

— Эти японцы сделали кучу снимков... Я видел вспышки... Так что скажи Кевину, чтобы он поторапливался. Возьмите эти снимки... И у него будет... его сенсация...

Глава 15

Индия была журналисткой не за просто так. В понедельник «Памп» вышла со скромным заголовком на первой странице «Выстрел в спину», под которым был помещен снимок — Гордон Квинт, целящийся из пистолета мне в сердце.

Гордон на снимке был виден сбоку и немного не в фокусе. Мое собственное лицо было видно ясно и четко и выражало скорее вежливый интерес, чем тот фаталистический ужас, который я на самом деле испытывал.

Кевин и вся «Памп» работали быстро. «Памп» признала, что долгая кампания клеветы против Сида Холли была ошибкой. Политика, сказал я цинично, сделала поворот на сто восемьдесят градусов. Лорд Тилпит собрался с тем духом, который у него еще остался, и отделил себя от Эллиса Квинта.

Свидетелей выстрела в Дж. С. Холли было двадцать человек. Кевин, вооружившись переводчиком с японского, внимательно все выслушал, рассортировал и понял все правильно. Его статья была написана так, что никто не мог оспорить факты. Он ни разу не написал: «Утверждают, что...»

Гордон Квинт, хотя и был еще без сознания, в свое время «поможет полиции в проведении расследования». Кевин отметил, что местонахождение Эллиса Квинта неизвестно.

Далее в газете были еще снимки. На одном был Эллис Квинт с занесенной над головой трубой, которой он намеревался ударить отца. Все японцы вместе взятые и фотограф в отдельности не знали, кто такой Эллис Квинт. На телеэкранах Японии Эллис не появлялся.

Откуда столько фотографий? Оттуда, говорил Кевин, что мистер Холли был любезен с японскими молодоженами и многие из них смотрели, как он идет по Черч-стрит.

Я читал «Памп», сидя на высокой кровати в маленькой белой палате Хаммерсмитской больницы в блаженном одиночестве — если не считать постоянного потока врачей, сиделок, полицейских и людей с пропусками.

Хирург, который имел дело с моей раной, пришел осмотреть меня в девять утра, прежде чем приступать к своим ежедневным обязанностям. Я подумал, что от усталости он выглядит хуже, чем я.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он.

— Как видите... прекрасно, благодаря вам.

Он взглянул на газету, которая лежала на кровати.

— Ваша пуля, — сказал он, — прошла вдоль ребра и вышла из руки.

Она пробила плечевую артерию — вот почему было столько крови. Мы зашили ее и влили в вас целое ведро крови и физиологического раствора, хотя может понадобиться еще переливание. Посмотрим, как вы будете поправляться. Повреждены мышцы, но после физиотерапии будете почти как новенький. Вы, наверное, повернулись, когда он выстрелил в вас.

— Я как раз поворачивался. Мне повезло.

— Можете считать и так, — сухо сказал он. — Полагаю, вы знаете, что у вас был еще и полузаживший перелом правого предплечья? И сильная травма кисти?

Я кивнул.

— И мы наложили вам швы на лице.

— Отлично.

— Я видел вас на скачках, — сказал он. — Я знаю, как быстро выздоравливают жокеи. Не сомневаюсь, что бывшие жокеи — тоже. Вы сможете выписаться, как только почувствуете себя готовым к этому.

Я сердечно поблагодарил его, он устало улыбнулся и ушел.

Я точно мог шевелить пальцами правой руки, хотя и едва заметно. Ночью был момент совершенного малодушия, когда я постепенно отходил от анестезии и не мог почувствовать руку ниже плеча. Я не собирался признаваться в этом или вспоминать унизительный страх, с которым я заставил себя посмотреть. И увидел не пустоту, а длинную белую повязку, из-под которой торчали кончики пальцев. Но даже так они казались не принадлежащими мне. Я долго пытался преодолеть паралич и, когда наконец вернулась боль, испытал неимоверное облегчение — только совершенно здоровые нервы могут передавать такие ощущения. У меня было плечо... и рука... и жизнь.

По сравнению с этим все остальное не имело значения.

Во второй половине дня Арчи Кирк и Норман Пиктон прорвались мимо таблички «Посещения запрещены» на двери моей палаты и принесли хорошую новость и плохую.

— Полиция Фродшема нашла вашу машину, — сказал Норман. — Но боюсь, ее раздели. Сняли колеса.

— А содержимое? — спросил я.

— Ничего не осталось.

— Двигатель?

— Большая его часть. Аккумуляторов, конечно, нет. Все, что можно было свинтить, свинтили.

Бедная старая машина. К счастью, она была застрахована.

— Чарльз шлет вам привет, — сказал Арчи.

— Поблагодарите его.

— Он сказал, что вы выглядели так, как будто ничего особенного не случилось. Я ему не поверил. Вы почему не лежите?

— Сидеть гораздо удобней.

Арчи нахмурился. Я мягко добавил:

— Где-то под лопаткой у меня ожог от пули.

Они оба посмотрели на высокую стойку возле моей кровати и трубку, спускающуюся от емкости на ее вершине к моему локтю. Я и это им объяснил:

— Это «обезболивание по требованию». Если мне делается больно, я нажимаю на кнопку, и все проходит.

Арчи взял экземпляр «Памп».

— Внезапно вы стали святым Сидом, который не сделал ничего плохого, — прокомментировал он.

— Адвокаты Эллиса от этого будут рыдать, — сказал я.

— Но вы же не думаете, что адвокаты Эллиса способствовали кампании против вас? — с сомнением спросил Арчи.

— Потому что они такие нравственные люди?

— Да.

Я пожал плечами.

— Есть новости об Эллисе? — спросил я. — Или о Гордоне?

— Гордон Квинт, — полицейским голосом сказал Норман, — еще час назад лежал без сознания с повреждением черепа. Ему делают операцию, чтобы снизить внутричерепное давление. Никто не берется предсказать, когда он придет в себя и в каком будет состоянии, но, как только он сможет понять суть дела, ему предъявят официальное обвинение в покушении на убийство. Как вам известно, тому было множество свидетелей.

— А Эллис?

— Никто не знает, где он, — сказал Арчи.

— Ему очень трудно остаться незамеченным, — сказал я.

Норман кивнул.

— Его может кто-то укрывать. Но мы его найдем, не беспокойтесь.

— А что было сегодня утром в суде?

— Слушание отложено. Поручительство за Эллиса Квинта аннулировано, поскольку он не явился, и, кроме того, он будет обвинен в нанесении тяжких телесных повреждений своему отцу. Выписан ордер на его арест.

— Он хотел удержать отца от убийства, — сказал я. — Он не мог намеренно тяжело ранить его.

— Запутанное дело, — согласился Арчи.

— А Джонатан — он ездил в Шропшир? — спросил я. Они оба выглядели подавленными. — Так он не ездил?

— Да нет, ездил, — тяжело промолвил Норман. — И он отыскал парковщика.

— Молодец, — сказал я.

— Не такой уж и молодец. — Арчи, как и подобает государственному служащему, принес портфель, из которого и извлек бумагу.

Я прижал ее своей все еще не починенной левой рукой и пробежал содержание.

Парковщик подписал заявление о том, что Эллис Квинт обедал со своими коллегами с телевидения и привез некоторых из них с собой на танцы примерно в одиннадцать тридцать. Парковщик его запомнил — конечно же — не только из-за того, кто он такой (там была толпа других известных людей, начиная с членов королевской фамилии), но главным образом потому, что Эллис дал ему чаевые и предложил свой автограф. Он знал, что это было до полуночи, потому что они кончали работу ровно в двенадцать. Тех, кто приезжал позже, обслуживал только один парковщик — друг того, обязанности которого закончились.

Коллеги с телевидения! Черт побери, подумал я. Я не проверил это у герцогини.

— Это непробиваемое алиби, — мрачно заметил Норман. — Он был в Шропшире, когда напали на жеребенка.

— Угу.

— Но вы не кажетесь разочарованным, Сид, — озадаченно сказал Арчи.

— Нет.

— Но почему?

— Я думаю, что вы должны позвонить Дэвису Татуму. Он сейчас у себя в офисе?

— Может быть. А зачем он вам нужен?

— Я хочу удостовериться, что прокурор не отказался от обвинения.

— Вы сказали ему это в субботу.

Он надо мной смеется, подумал я.

— Это не бред после ранения, Арчи, если вы об этом подумали. С субботы я кое-что выяснил, и дела обстоят не так, как кажется.

— Какие дела?

— Например, алиби Эллиса.

— Но, Сид...

— Послушайте, — сказал я. — Это все не так легко сказать, поэтому не смотрите на меня, смотрите на свои руки или еще куда-нибудь. — Они и бровью не повели, так что взгляд отвел я. — Я должен объяснить вам, что я не тот, каким кажусь. Когда люди смотрят на меня, они видят в большинстве своем безобидного человека, который кажется моложе, чем есть, не представляющего никакой угрозы. Неприметного. Я не жалуюсь на это. На самом деле я выбрал этот облик, потому что благодаря ему люди говорят со мной, а это необходимо в моей работе. Они склонны думать, что со мной уютно, как мне сказала ваша сестра Бетти. Оуэн Йоркшир считает меня ничтожеством. Он так сказал. Вот только... На самом деле я не таков.

— Ничтожество! — воскликнул Арчи.

— Я могу так выглядеть, вот в чем дело. Но Эллис знает меня лучше.

Эллис называет меня хитрым и жестоким — возможно, я и в самом деле таков.

Это он много лет назад прозвал меня Карбидом Вольфрама, потому что меня было нелегко... ну... устрашить. Он думает, что меня невозможно испугать, хотя тут он ошибается. Но это неважно. Так или иначе, хотя все может выглядеть по-другому, Эллис все это лето боялся меня. Вот почему он отпускал в передаче шуточки в мой адрес и натравил на меня Тилпита с его газетой. Он хотел победить меня насмешками.

Я сделал паузу. Никто из них не произнес ни слова. Я продолжал:

— Эллис тоже совсем не такой, каким кажется. Дэвис Татум считает, что он плейбой. Эллис высокий, красивый, обаятельный, его все любят. Все считают его очаровательным телеведущим. Но это не все. Кроме этого, он сильный, целеустремленный и властный, способный манипулировать другими. Люди недооценивают нас обоих по разным причинам — я выгляжу слабым, он легкомысленным, — но мы с ним не можем недооценивать друг друга. Внешне — мы давние друзья. Но в свое время мы были соперниками, а в скачках, вы уж мне поверьте, становится видно всю душу насквозь. Мы с Эллисом знаем мысли друг друга на таком уровне, когда нет места шуткам и болтовне. И на этом уровне мы тоже были друзьями. Вы с Дэвисом не можете поверить, что сам Эллис был той фигурой за сценой, а не Йоркшир, но мы с Эллисом знаем об этом. Эллис манипулировал всеми — Йоркширом, Тилпитом, «Памп», общественным мнением и этими своими хитроумными адвокатами, которые думали, что это они указывают ему, что делать.

— А вы, Сид? — спросил Норман. — Он и вас дергал за веревочки?

Я горько улыбнулся, не глядя на него.

— Эллис пытался.

— Я думал, это невозможно, — сказал Арчи. — Ему пришлось бы загнать вас под землю, чтобы остановить.

— Вы много узнали обо мне, Арчи. Я люблю выигрывать.

— Так почему вас не смутило то, что нельзя опровергнуть шропширское алиби Эллиса?

— Потому что Эллис так устроил.

— Что вы имеете в виду?

— С того момента, как было совершено нападение на жеребенка в Нортгемптоншире, адвокаты Эллиса упирали на то, что раз у него несокрушимое алиби на ту ночь — и могу поспорить, что он убедил их в этом, то это сводит на нет случай в Комб-Бассете. Они давили на прокуратуру, ходили по самому краю. Ничего, что два нападения случились по отдельности, возникло предположение, что если Эллис не мог совершить одно из них, то не совершал и второго.

— Конечно, — сказал Норман.

— Нет, — возразил я. — Он создал себе несокрушимое алиби в Шропшире и послал кого-то другого в Нортгемптон.

— Но никто не смог бы.

— Один человек мог. И сделал это.

— Но кто, Сид? — спросил Арчи.

— Гордон. Его отец.

Арчи и Норман оба застыли, как будто превратились в соляные столбы.

Нервы в моей правой руке проснулись. Я нажал волшебную кнопку, и они стали засыпать. Великолепно. Куда лучше, чем раньше.

— Он не мог этого сделать, — сдавленно произнес Арчи.

— Он сделал. — Это только ваше предположение. Вы ошибаетесь.

— Нет.

— Но, Сид...

— Я знаю, — вздохнул я. — Вы, я и Чарльз — все были гостями в его доме. Но он вчера вечером стрелял в меня. Посмотрите в «Памп».

— Но это же не означает... — слабо возразил Арчи.

— Я объясню. Подождите немного.

— Подождать?

— Я не железный.

Арчи выдавил улыбку:

— Я думал, что вы из вольфрама.

— Ага.

Они ждали.

— Гордон и Джинни, — сказал я, справившись с собой, — гордились своим замечательным сыном, своим единственным ребенком. Я обвинил его в преступлении, которое вызывало у них отвращение. Джинни стойко верила в его невиновность. Гордон, хоть и неохотно, столкнувшись с уликами, которые мы извлекли из его «Лендровера», должен был признаться себе, что это немыслимое дело — правда.

Арчи кивнул.

— Сильное давление на меня ничего Эллису не дало. Мне было плохо, но я был здесь, а тем временем срок суда все приближался и приближался. Какой бы одиозной фигурой я ни стал, я собирался описать в суде, в присутствии прессы и публики, как именно Эллис мог отрезать ногу жеребцу Бетти. Последствия суда — независимо от того, признают присяжные Эллиса виновным или нет, посадят в тюрьму или нет, — это было не главное. Сам суд и все эти улики могли убедить в его виновности достаточно народу, чтобы уничтожить навсегда рыцаря в сверкающих доспехах. «Топлайн фудс» не смогла бы — и уже не сможет — использовать эту «кругосветную» рекламу.

Я несколько раз глубоко вздохнул. Я слишком много говорил. Мне не хватало кислорода, не хватало крови.

— Возможно, мысль о шропширском алиби возникла постепенно, и бог знает, у кого первого. Эллис принял приглашение на бал. На этом строился весь план. Они считали его эффективным способом предотвратить суд.

Черт, подумал я, мне нехорошо. Старею.

— Вы должны помнить, что Гордон — фермер. Он привык к мысли о том, что смерть животного приносит выгоду. Я бы сказал, что смерть одного какого-то жеребенка ничего для него не значила по сравнению со спасением сына.

И он знал, где найти такую жертву. Он должен был найти замену секатору, который конфисковала полиция. Это было легко.

Арчи и Норман слушали, не дыша.

— Эллис способен на многое, но он не убийца. Если бы он им был, он мог бы стать серийным убийцей людей, не лошадей. Это стремление ко злу — я не понимаю его, но так бывает. Оторвать крылья у бабочки и все такое прочее. — Я задохнулся. — Эллис заставил меня пережить тяжелое время, но не дал убить меня. Он остановил Йоркшира. Он остановил своего отца вчера вечером.

— Люди могут ненавидеть, пока не доведут себя до припадка, — согласился Арчи. — Очень немногие способны убить.

— Гордон Квинт попытался, — заметил Норман. — И почти преуспел.

— Да, — согласился я. — Но это не помогло Эллису.

— Да что же это?

— Нужно вернуться немного назад.

Я слишком устал, но с этим лучше было покончить.

— Вы помните тот лоскут, который дали мне? — спросил я у Нормана.

— Да. Вы что-нибудь сделали с ним?

Я кивнул.

— Какой лоскут? — спросил Арчи. Норман описал ему, как в Нортгемптоне нашли секатор, завернутый в грязную тряпку.

— Местная полиция нашла секатор в живой изгороди, — сказал я. — Полицейские принесли его в офис, когда я был там. Там были владелицы конюшни — мисс Ричардсон и миссис Бетани, а еще там была Джинни Квинт, которая дружила с обеими и приехала утешить их и выразить сочувствие. Джинни высказала мне, как она меня презирает за то, что я несправедливо обвинил ее дорогого сына. Оболгал своего друга. Она почти что назвала меня Иудой.

— Сид!

— Ну, так это и выглядело. И тут она увидела, как полицейский разворачивает тряпку и показывает секатор, которым отрезали ногу жеребенку, она бледнеет... и падает в обморок.

— Увидев этот секатор, — сказал Норман.

— Более того. Она увидела ткань.

— Откуда вы знаете?

— Я потратил целый день... четверг — кажется, это было целую жизнь назад... Я обошел с этим лоскутом весь Лондон, а закончил путь в деревне возле Чичестера.

— При чем здесь Чичестер? — спросил Арчи.

— При том, что эта грязная старая тряпка когда-то была частью портьеры в спальне. Их соткала по особому заказу миссис Патриция Хаксфорд. У нее мастерская в Лоуэлле, недалеко от Чичестера. Она просмотрела свои записи и обнаружила, что эту ткань она сделала почти тридцать лет назад специально — и исключительно — для миссис Гордон Квинт.

Арчи и Норман онемели.

— Джинни узнала ткань. Она только что обвиняла меня в том, что я поверил, будто бы Эллис способен покалечить лошадь, и вдруг поняла, увидев эту ткань, в которую был завернут секатор, что я прав. И не только это. Она знала, что Эллис был в Шропшире в ту ночь, когда покалечили жеребенка мисс Ричардсон. Она знала, насколько важно его алиби. И она увидела — она поняла, — что только один человек мог завернуть секатор в эту уникальную ткань — Гордон. Гордон схватил первую попавшуюся тряпку, чтобы завернуть секатор, и я думаю, что он решил спрятать сверток, потому что мы могли еще раз проверить секатор Квинтов на ДНК, если бы он взял его домой. Джинни поняла, что жеребенка покалечил именно Гордон. Это было слишком сильное потрясение... и она потеряла сознание.

Арчи и Норман тоже выглядели потрясенными. Я вздохнул.

— Тогда я, конечно, этого не понял. Я не понимал этого до предыдущей ночи, когда все вдруг встало на свои места. Но теперь... Я думаю, что Джинни покончила с собой не только из-за вины Эллиса, но и из-за вины и репутации Гордона... И из-за того, что суд все же состоится, несмотря ни на что... И это было слишком... она не могла этого вынести.

Я сделал короткую паузу и продолжил:

— Самоубийство Джинни свело Гордона с ума. Он хотел помочь сыну. И этим спровоцировал гибель жены. Он обвинял во всем меня, в том, что я разрушил его семью. Он пытался проломить мне голову в то утро, когда она умерла. Он подстерег меня возле моего дома... он кричал, что я убил ее. А вчера ночью, в тот самый момент, который изображен на фотографии в «Памп», он сказал мне, что эта пуля — за Джинни... Моя жизнь — за ее. Он собирался... он хотел это сделать.

Я умолк. В белой палате стало тихо.

Днем позже я позвонил в больницу в Кентербери и поговорил с дежурной сестрой.

— Как Рэчел? — спросил я.

— Мистер Холли? Но я думала... понимаете, мы все читали «Памп»...

— Но вы же не рассказали об этом Рэчел?

— Нет... Линда — миссис Фернс — запретила.

— Отлично.

— Но вы...

— Со мной все в порядке, — уверил я ее. — Я в Хаммерсмитской больнице.

— Это лучшая больница! — воскликнула она.

— Не спорю. Как Рэчел?

— Вы же знаете, она очень болезненная девочка, но мы все надеемся на трансплантат.

— Она уже под пузырем?

— Да, и она очень храбрая. Она говорит, что это ее дворец, а она королева.

— Передайте ей, что я ее люблю.

— Когда вы... ох. Простите, я не должна спрашивать.

— Я приеду в четверг.

— Я скажу ей.

Кевин Миллс и Индия пришли навестить меня в десять часов утра на следующий день, по пути на работу.

Я снова сидел в своей постели, но чувствовал себя намного лучше. Невзирая на мои протесты, простреленная рука все еще была неподвижно зафиксирована в гипсе. Дайте ей еще день покоя, говорили мне, а пока тренируйте пальцы. Все было прекрасно, только сиделка была все утро слишком занята, чтобы прицепить мне левую руку, которая лежала на столике рядом с кроватью.

Хотя та и не работала как следует, я чувствовал себя без нее голым и ничего не мог сделать сам, даже нос почесать.

Кевин и Индия оба были в замешательстве и слишком уж радостно заговорили о том, как они счастливы видеть, что я выздоравливаю.

— Мои дорогие дети, — сказал я, улыбаясь, — я еще не круглый идиот.

— Послушай... — Кевин поперхнулся. В глаза мне он не смотрел.

— Кто сказал Гордону Квинту, где меня искать? — спросил я.

Они не ответили.

— Индия, вы единственная знали, что я появлюсь на Кенсингтонплейс в восемь часов вечера в воскресенье.

— Сид! — Она страдала, как на Черч-стрит, когда узнала, что в меня стреляли, и она тоже не смотрела мне в лицо.

Кевин пригладил усы.

— Это не ее вина.

— Значит, твоя?

— Ты прав в том, что ты не круглый дурак, — сказал Кевин. — Ты догадался, что произошло, иначе ты бы сразу выгнал нас.

— Верно.

— Суматоха началась вечером в субботу, — сказал Кевин, садясь в кресло. Так ему казалось безопаснее. — Конечно, поскольку в воскресенье «Памп» не выходит, в редакции почти никого не было. Джорджа Годбара не было. Вообще никого не было. В субботу у нас короткий день. Самая гадость случилась на редколлегии в воскресенье. Ты знаешь, что такое редколлегия... ну, может, и нет. Все редакторы отделов: новости, спорт, слухи, сенсации словом, все, и главные репортеры — собираются, чтобы решить, что пойдет в следующий номер, и вот там Джордж Годбар развернул на сто восемьдесят градусов политику в отношении С. Холли. Ну, Сид, не слышал ты, как он ругался.

Я никогда не слышал о существовании такого количества отверстий и сфинктеров.

— На него нажал босс?

— Нажал! Это была паника. Наш лорд-владелец хотел откупиться от тебя!

— Как мило, — сказал я.

— Джордж сказал, что он предложил десять тысяч хрустящих. Я сказал — предложите десять миллионов. Джордж приказал собрать все, что «Памп» печатала о тебе, начиная с июня, и почти все это было в пятничной колонке Индии. Я полагаю, ты сохранил эти вырезки?

Я их не сохранил. Но не сказал об этом.

— Такая отрава, — сказал Кевин. — Особенно когда видишь их все вместе.

Все замолчали и молчали долго.

— Меня там не было, — сказала Индия. — Я не хожу на редколлегии.

— Будь снисходителен к Индии, — сказал мне Кевин. — Она не писала почти ничего из этого. Кое-что писал я. Ты это знаешь. Писали шесть человек.

Индия так и не посмотрела мне в глаза и не села в пустое кресло. Я знал о «политике» и о перспективе костра, но неделю за неделей я боялся ее колонки. Хотя я и старался простить, я все еще был обозлен этой жестокостью.

— Присядьте, — мягко сказал я.

Она неловко села.

— Если мы опять соберемся пообедать, не говорите об этом никому, сказал я.

— Ох, Сид!

— Она не хотела, чтобы тебя застрелили, Господи помилуй, — вступился Кевин. — Тилпит хотел тебя найти. Хотел! Джордж сказал, что он прямо обгадился. Адвокат «Памп» постоянно следил за тем, чтобы кампания не выходила за рамки, но, когда он на редколлегии просчитал все это вместе взятое, он вспотел, Сид. Он говорит, что «Памп» могут привлечь к суду в любой момент.

— И я полагаю, ты не хочешь, чтобы стало известно, что ты мне об этом сказал?

— Нет, — признался Кевин. — Но ты дал мне сенсацию недели.

— Как Гордон Квинт нашел меня? — снова спросил я.

— Джордж сказал, что наш благородный лорд бормочет что-то насчет того, что ты обещал не сажать его в тюрьму, если выйдешь откуда-то свободно, и что ты вышел свободно, и он хочет, чтобы ты сдержал обещание. Джордж не знал, о чем он толкует, но Тилпит доходчиво объяснил, что работа Джорджа зависит от того, найдут ли тебя за пять минут или быстрее. Так что Джордж умолял нас всех найти тебя, чтобы сказать, что «Памп» немедленно признает тебя святым и отсыплет денежек. Я позвонил Индии наугад, и она сказала, чтобы мы не волновались, она сама тебе все скажет... Я ее спросил, каким образом... и где. Мне показалось, что вреда от этого не будет.

— Ты сказал что-нибудь Годбару? — спросил я.

Кевин кивнул.

— А он, — продолжил я, — передал лорду Тилпиту? А тот сказал Эллису, полагаю... потому что Эллис тоже там был.

— Джордж позвонил домой отцу Эллиса, когда искал его. Автоответчик сказал перезвонить на сотовый, и он дозвонился до Гордона Квинта, который где-то сидел в машине... И сказал Гордону, где ты будешь, на случай, если Эллису понадобится тебя найти.

Я опять вздохнул. Мне повезло, что я жив. А еще я думал, сколько я смогу выжать из «Памп». Достаточно, чтобы их лорд еще и благодарен остался, решил я.

Кевин, во всем признавшись, нетерпеливо поднялся и, обойдя палату, остановился у столика слева от меня. Он ошеломленно посмотрел на протез и, немного помедлив, взял его в руки. Я бы предпочел, чтобы он этого не делал.

— Он больше, чем я думал. И тяжелее, — удивленно сказал он. — И твердый.

— Заменяет дубинку, — сказал я.

— Правда?

— Это общеизвестно, — сказал я, и он, помедлив, положил протез на место.

— Это правда, что о тебе говорят? Ты, может, и не выглядишь таким, но ты упрямый человек, Сид. Я тебе это уже говорил.

— Немногие люди выглядят такими, каковы они внутри.

— Я напишу об этом, — сказала Индия.

— Ну все, Сид. — Кевин собрался уходить. — У меня тут изнасилование. Спасибо за тех японцев. Мир, ладно?

— Мир, — сказал я. Индия встала, чтобы тоже уйти.

— Останьтесь ненадолго, — предложил я.

Она заколебалась.

— Оставайся и держи его за руку, — сказал Кевин. — О черт. Извини.

— Выметайся, — сказал я.

Индия посмотрела ему вслед.

— Мне очень жаль, — беспомощно сказала она, — что в вас стреляли.

— Я жив, так что забудем об этом.

Ее лицо смягчилось. Сейчас, утром, у нее на лице не было еще ни этой яркой помады, ни фарфорового макияжа. Брови у нее были такими же темными и четко очерченными, глаза — голубыми и ясными, но это была настоящая Индия, а не упаковка. Какое различие между ее сущностью и резкостью ее колонки, подумал я.

Она тоже, как по принуждению, подошла к столику и посмотрела на пластиковую руку.

— Как она работает? — спросила она. Я рассказал об электродах, как я объяснял Рэчел. Индия взяла протез и дотронулась до электродов. Ничего не случилось. Пальцы не шевельнулись.

— Наверное, нужна свежая батарейка, — сказал я.

— Батарейка?

— Она крепится сбоку. Похожа на коробочку... — Я указал на столик:

— Здесь лежит зарядник. В нем — заряженная батарейка. Смените ее.

Она с непривычки медленно сделала это. Когда она снова дотронулась до электродов, рука шевельнулась.

— Ой!

Она положила руку и взглянула на меня.

— У вас что, стальной стержень в позвоночнике? — спросила она. — Я никогда не встречала более напряженного человека. У вас весь лоб мокрый.

Она взяла со столика пачку салфеток и протянула их мне.

Я покачал головой. Она посмотрела на неподвижную правую руку и на левую, лежащую на столике, и чуть не задохнулась от осознания.

Я ничего не сказал. Она вытянула из пачки салфетку и вытерла пот, выступивший у меня на лбу.

— Почему вы не наденете свою руку? — спросила она. — Вам явно будет лучше.

— Сиделка ее наденет. Она придет, как только сможет.

— Позвольте мне это сделать, — сказала Индия.

— Нет.

— Почему?

— Потому что.

— Потому что вы слишком горды.

Потому что это слишком личное, подумал я. Я был одет в эту ужасную больничную рубаху, которая застегивается на спине. Белый рукав скрывал мое левое плечо, локоть и то, что осталось от предплечья. Индия осторожно засучила рукав, так что стало видно локоть и обрубок предплечья.

— Вы это ненавидите, да? — спросила Индия.

— Да.

— Я бы тоже ненавидела.

Я не могу этого вынести, подумал я. Я смог вынести то, как Эллис содрал протез и издевался надо мной. Я не могу вынести любви. Индия взяла пластиковую руку.

— Что надо делать?

Я с трудом выговорил, кивнув на столик:

— Посыпать тальком.

— А. — Она взяла обычную коробку с детской присыпкой. — Туда или на вас?

— На меня.

Она посыпала мне предплечье пудрой.

— Так? Или еще?

— Еще.

Она распределила порошок равномерно. Ее прикосновения заставляли меня вздрагивать.

— А теперь? — Теперь держите ее так, чтобы я мог вложить туда руку.

Она сосредоточилась. Я вложил руку в отверстие, но угол был не тот.

— Что делать? — растерялась она.

— Чуть-чуть поверните. Вот так. Теперь толкайте. Этот выступ зайдет за локоть и будет удерживать руку.

— Вот так?

— Вот так. Все в порядке.

Я попробовал пошевелить протезом. Мы оба смотрели, как сжимается и разжимается ладонь.

Внезапно Индия отошла от меня и направилась к тому месту, где оставила свою сумку, подхватила ее и пошла к двери.

— Не уходите, — сказал я.

— Если я не уйду, я заплачу.

Я подумал, что заплакать мы можем оба. Прикосновение ее пальцев к коже было лаской куда более интимной, чем секс. Я был потрясен, как никогда в жизни.

— Вернитесь.

— Мне нужно быть в редакции.

— Индия, сказал я. — Пожалуйста.

Ну почему просить всегда так невыносимо?

— Пожалуйста.

Я посмотрел на свою левую руку.

— Пожалуйста. Не пишите об этом.

— Не писать об этом?

— Нет.

— Ладно, я не буду, но почему?

— Потому что я не терплю жалости.

Она обернулась, со слезами на глазах.

— Ваша Дженни сказала мне — вы боялись, что вас будут жалеть, и поэтому никогда не просили о помощи.

— Она сказала слишком много.

— Жалость, — сказала Индия, подходя ближе, — это совсем не то чувство, которое я питаю к вам.

Я протянул левую руку и схватил ее за запястье. Она перевела туда взгляд. Я потянул, и она сделала последний шаг ко мне.

— Вы сильный, — удивленно сказала она.

— Обычно.

Я привлек ее ближе. Она поняла, что я собираюсь сделать, наклонила голову и поцеловала меня так, как будто это было не в первый раз, как будто так и надо. Мир, подумал я. Начало.

После ее ухода время текло неспешно. До дневных новостей. В мою тихую комнату ворвалась медсестра:

— У вас включен телевизор? Там говорят о вас!

Она нажала кнопку, на экране появилось мое лицо, и бесстрастный голос диктора произнес:

— Сид Холли выздоравливает в больнице.

Это был увеличенный снимок, на нем я был молод и одет в жокейский костюм; кадр со старой пленки, где я был запечатлен много лет назад во время взвешивания после победы в Большом национальном. Я обеими руками держал свое седло, и глаза мои были полны мистического восторга от получения награды, равной Святому Граалю.

Новости перешли на засуху и грядущий голод. Медсестра сказала: «Подождите» — и нажала еще одну кнопку, на другом канале выпуск новостей только начался, и сообщение об этой истории шло с самого начала. Дикторша, печальный голос которой я возненавидел надолго, появилась на экране с приличествующе скорбным лицом и сообщила:

— Сегодня полиция обнаружила тело Эллиса Квинта в его машине, в глубине Нового леса в Гемпшире...

Застыв, я словно бы издалека слышал ее слова:

— Ошибка исключена. Сообщается, что популярный телеведущий оставил записку своему отцу, который по-прежнему находится без сознания после случайного удара по голове, полученного в ночь с воскресенья на понедельник.

Сообщает наш репортер в Гемпшире, Бадди Боус.

Бадди Боус, с микрофоном в руке, заполнил весь передний план, а за ним, в некотором отдалении и чуть не в фокусе, была видна поляна, людская суета и багажник белой машины.

— Это горестный финал, — произнес Бадди Боус, пытаясь по крайней мере изобразить искреннее сожаление, — блестящей жизни. Эллис Квинт, тридцати восьми лет, даривший радость миллионам зрителей своим появлением на экране, запомнился нам также как лихой жокей-любитель, неоднократный победитель в стипль-чезе, чья отвага и изящество вдохновили целое поколение на то, чтобы пробовать и добиваться. В последние месяцы его беспокоило обвинение в жестоком отношении к животным, которое выдвинул его давний коллега, считавшийся его другом, Сид Холли, бывший жокей-профессионал. Квинт должен был появиться в суде завтра, чтобы опровергнуть эти измышления...

Последовал монтаж кадров с победных скачек Эллиса: он шагает в жокейских ботинках, машет восторженно орущей толпе, блистательно живой и красивый...

— По Эллису будут скорбеть миллионы, — завершил Бадди Боус. — А теперь вернемся в студию...

Медсестра в негодовании выключила телевизор.

— Они не говорят ничего о том, что в вас стреляли.

— Неважно.

Выходя, она сердито хлопнула дверью. Репутация, которую создал для себя Эллис, не могла быть опровергнута в одну ночь, что бы ни писала теперь «Памп». Быть может, это произойдет со временем. Быть может, никогда.

Эллис был мертв. Я сидел в тихой белой палате. Эллис был мертв.

Часом позже больничный портье принес мне письмо, которое, как он сказал, было оставлено на стойке у главного входа и которое заметили только сейчас.

— А сколько оно там лежало?

— Думаю, что со вчерашнего дня.

Когда он ушел, я ухватил конверт и зубами вскрыл его. Внутри было письмо от Эллиса на двух страницах, написанное его энергичным почерком.

"Сид, я знаю, где ты. Я проследил за «скорой». Если ты читаешь это письмо, значит, ты жив, а я мертв. Не думал, что ты сможешь поймать меня. Я должен был знать, что ты это сделаешь.

Если ты гадаешь, почему я отрезал эти копыта, то разве тебе никогда не хотелось разрушать? Я устал быть хорошим. Я хотел ломать. Взрывать. Калечить. Я хотел смеяться над дураками, которые заискивали передо мной. Я издевался над трудягами. И этот треск.

Я сделал того пони ради хорошей программы. У ребенка лейкоз. Душещипательная история. Мне нужен был хороший сюжет. Мой рейтинг падал.

Потом я захотел повторить. Опасность. Риск. Препятствия. И этот треск. Я не могу это описать. Это повергало меня в экстаз, как ничто другое. Кокаин — для детишек. Секс — ничто. Я всегда получал женщину, которую хотел. Треск костей — это оргазм на миллион вольт.

Но еще был ты. Единственный человек, которому я завидовал. Я хотел и тебя испортить. Несгибаемых быть не должно.

Я знаю, что ты боишься только беспомощности. Я знаю тебя. Я хотел сделать тебя беспомощным там, у Оуэна Йоркшира, но ты только сидел и смотрел, как синеет твоя рука. Я чувствовал, что ты взываешь к моему истинному "я", но истинный я хотел услышать, как кости в твоей кисти хрустнут. Я хотел доказать, что хороших людей не бывает. Я хотел сокрушить тебя. Сделать таким же, как я.

А потом — ты скажешь, что я сошел с ума, — я вдруг обрадовался, что ты не стал рыдать и скулить, и гордился тобой, тем, что ты такой, какой есть, я был счастлив. И я не хотел, чтобы ты умер, не так, ни за что. Не из-за меня.

Теперь я вижу, что наделал. Какой бесконечный вред причинил.

Мой отец сделал этого последнего жеребца. Я подговорил его.

Моей матери это стоило жизни. Если отец выживет, они засадят его за то, что он пытался убить тебя. Лучше бы они дали мне повеситься тогда в июне, когда я хотел удавиться галстуком.

Говорят, что преступники хотят, чтобы их поймали. Они грешат и грешат, пока их кто-нибудь не остановит".

На этом письмо кончалось, но много ниже были три слова: «Ты выиграл, Сид».

Два листка бумаги лежали на белых простынях. Никто больше их не увидит, подумал я. Я вспомнил, как Рэчел говорила, что странно будет стать мертвой. Стать космосом. Вся эта белая палата была космосом. Хороший или плохой, он был моим другом. Был врагом — но в конце концов другом. Его озлобленность и жестокость отступили. Я выиграл, но никто не вставал на стременах, чтобы разделить со мной победу. Сожаление, утрата, примирение и облегчение — я испытал все это.

Я оплакивал Эллиса Квинта.

Примечания

1

Джон Доу — воображаемый истец в судебном процессе, юридическое лицо имярек, простой гражданин.

2

Лохинвар Молодой — герой поэмы В. Скотта «Дева озера».

3

Галлей — Holly (англ.) — здесь игра слов, астроном и главный герой романа — однофамильцы.

Content

Дик Френсис
Дорога скорби

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Примечания