К. Н. Хабибуллин, В. Б. Коробов, А. А. Луговой, А. В. Тонконогов.

Философия науки и техники.

Конспект лекций для адъюнктов и аспирантов

Часть I. Философия науки

Тема 1. Предмет и методология философии науки

Проблема соотношения рационального и иррационального в познании. Всякая наука имеет свой объект и предмет исследования. В этих понятиях есть различие: объект может быть общим для ряда наук, предмет – специфичен. Что же является объектом и предметом философии? Как они взаимосвязаны? Какое место занимает философия в системе наук? И сводимо ли философское знание к научному, если философия затрудняется конкретизировать свой предмет и претендует на всеобщность? Все эти вопросы нуждаются в подробном рассмотрении.

Как известно, предметом специальных наук служат отдельные конкретные потребности общества – в технике, экономике, искусстве и др., – и у каждой из них свой предмет бытия. Научное мышление, по мысли Г. В. Ф. Гегеля (1770–1831), погружено в конечный материал и ограничено рассудочным постижением конечного. Философию интересует мир в целом, она устремлена к целостному постижению универсума. Она ищет первоначала и первопричину, в то время как частные науки обращены к явлениям, существующим объективно, вне человека, независимо от него. Они формулируют теории, законы и формулы, вынося за скобки личностное, эмоциональное отношение к изучаемым явлениям и тем социальным последствиям, к которым может привести то или иное открытие.

Человек мыслящий, как писал Иммануил Кант (1724–1804), способен формулировать единство в сфере опыта. Кант выделял два уровня этого мыслительного процесса: рассудок, который создает единство посредством опыта, и разум, создающий единство правил рассудка по принципам. Иначе говоря, разум организует не чувственный материал, не опыт, а сам рассудок. Таким образом, разум стремится свести разнообразие знаний рассудка к наименьшему числу принципов или достичь их высшего единства. Рассудок же способен подвести лишь под единство причины, т.е. природной закономерности. Но высшая задача науки – проникнуть в самую глубину природы, к первопричинам, первоистокам, первоначалам!

Главный принцип единства – единство целей. Философия – это наука, познающая цель, ради которой все развивается и движется, а значит, и благо (нравственные критерии). Таким образом, философия – это прежде всего мировоззрение. Из этого свойства философии проистекает проблема, связанная с соотношением рационального и иррационального в познании, т.е. с соотношением философии и науки.

Наука рациональна, она суть логическое обоснование; теоретически осознанное, универсальное знание предмета в его гносеологическом аспекте. Но наука – это и предмет, явление, действие, в основании существования которых лежит закон: формообразование, правило, порядок, целесообразность. Вместе с тем существует и явление иррационального, т.е. мощный, неведомый порыв; некое желание, не имеющее пока никакой причины; бессознательная сила. Высшая ступень в ряду объективации воли – человек: существо, наделенное разумным познанием. Каждый незнающий индивид сознает себя своей волей к жизни. Все прочие индивиды существуют в его представлении как нечто зависящие от его существования, что служит источником беспредельного эгоизма человека. Социальная организация, будучи лишь системой сбалансированных частичных воль, не уничтожает эгоизма: преодоление эгоистического импульса осуществляется в сфере искусства и морали.

Артур Шопенгауэр (1788–1860) определил иррациональное как волю к жизни. Согласно Шопенгауэру, в основании морали лежит чувство сострадания, нерациональное. Человек может испытывать и страдания, и счастье, коренящиеся в самой воле к жизни.

Иррациональное непознаваемо. Мистика – это попытка проникнуть туда, куда не проникает ни знание, ни созерцание, ни понятие. Но мистик не может сообщить ничего, кроме своих ощущений. Ему надо верить на слово, он никого не может убедить: это знание в принципе не сообщаемо. Философия же обязана исходить из общего для всех объективного знания, из факта самосознания. Она, по Шопенгауэру, находится между рационализмом и иррационализмом и должна быть сообщаемым знанием, т.е. рациональной. Для выражения общего знания философия использует понятия, категории. Ее главная задача – построение единой картины мира, в котором все взаимообусловлено. Однако иррациональное объективно! Слепая вера в культ научно-технического разума (позитивизм), в логико-дедуктивные средства постижения истины в ХIХ – ХХ вв. привели к недооценке иррационального начала. А это сыграло роковую роль в истории человечества: перекос в сторону рационального не дал роду людскому ни счастья, ни покоя.

Принято считать, что проблема соотношения рационального и иррационального родилась в эпоху Нового времени и связана с именем Рене Декарта (1596–1650). Основной тезис Декарта сводится к следующему: «Мыслю, следовательно, существую»[1] . Отсюда и недооценка роли иррационального, и преувеличение роли разумного. Родился и своего рода стереотип: если иррациональное – значит, негативное. Но все не так просто. Разум зачастую оказывается на границе морали: можно отнять у человека кусок хлеба, чтобы насытиться самому и не умереть с голоду. Поступок разумен, но безнравственен.

В чем же заключена специфика философского познания? В рефлексии! Под рефлексией понимаются мышление и сознание, обращенные на себя, на осознание собственных форм и посылок. Философская рефлексия отличается от рефлексии науки. Последняя замкнута на себя, часто исходит из положения о научности как единственном ориентире человеческого бытия (особенно это было характерно для ХVII – ХVIII вв.).

Австрийский философ Людвиг Витгенштейн (1889–1951) говорил о недостаточности сугубо познавательного освоения мира. Область знания о мире – это факты и их логические преобразования. Но есть такие аспекты мира, которые не поддаются высказыванию познавательного типа. Здесь мир постигается целостно, возникает чувство общей сопричастности миру и жизни, становятся значимыми проблемы Бога, счастья, смысла жизни и т.п. Целью философских занятий Витгенштейн считал достижение ясности, что имело для него значение этического принципа как требование честности и искренности в мыслях и высказываниях, честного осознания своего места и назначения в мире. Согласно Витгенштейну, все знания должны быть сведены к совокупности элементарных предложений, как в математике. На этом принципе построена его доктрина логического атомизма, которая представляет собой проекцию структуры знания, предписываемой логико-структурной моделью, на структуру мира. Таким образом, философская рефлексия предполагает сомнение, творческую мысль.

Проблема методологии философского знания. Метод — это форма практического и теоретического освоения действительности, исходящего из закономерностей движения изучаемого объекта. Методология — учение, или наука, о методе (методах) и принципах познания – состоит из двух частей: а) учения об исходных основах, принципах познания (эта часть непосредственно связана с философией, мировоззрением) и б) учения о приемах и способах исследования (здесь рассматриваются частные методы познания, вырабатывается общая методика исследования). Но существует проблема разрыва философской и научной методологии. Так, например, позитивизм считал, что наука – сама себе философия, и не только в области изучения объективной реальности, но и в сфере самосознания своих условий и предпосылок. Иными словами, классический позитивизм ХIХ века подменял философию конкретно-научным знанием о мире. Логический же позитивизм подменяет философский метод конкретно-научными методами, философскую рефлексию над наукой — конкретно-научной рефлексией. Что же отрицает позитивизм? Во-первых, объективную реальность как предмет философского анализа, а во-вторых, научное знание как предмет философского исследования. Таким образом, речь идет о полной ликвидации предмета философии вообще.

Наука как объект философского исследования изучается многими отраслями знания, но это не отменяет необходимости ее философского рассмотрения. Анализируется же наука философией как бы в двух ракурсах – методологическом и мировоззренческом. Методологический анализ науки затрагивает такие проблемы, как диалектику соотношения объекта и предмета науки; внутреннюю логику, преемственность, закономерности развития науки; соотношение эмпирического и теоретического уровней, категорий и законов, форм и методов познания (частных, общих, всеобщих); научную картину мира, стиль мышления; объективность знания (теории, научной истины). Мировоззренческий анализ науки сосредоточивается на проблемах, связанных с факторами социокультурной детерминации науки, – материальное производство, техника, технология, научно-технический прогресс; экономические отношения; социально-политические, философские, нравственно-эстетические, идеологические факторы.

Несостоятельными являются попытки превратить философию в «особую» науку, «науку наук», возвышающуюся над всеми остальными знаниями. Основанием таких взглядов является стремление человека к целостному знанию. В условиях же отсутствия развитого научного знания эта тенденция удовлетворяется измышлением отсутствующих связей и умозрительно-спекулятивным построением картины мира. Так, еще Г. В. Ф. Гегель писал, что любая наука – лишь прикладная логика. Но воздвигать над положительными науками еще и особую науку о всеобщей связи вещей – бесполезное дело. Это превратило бы ее в гири на ногах науки, помешало бы науке продвигаться вперед.

У философии свой основной вопрос – об отношении сознания к бытию, что определяет ее подход к миру и лежит в основании разрабатываемых ею методов и логики познания. Философия не должна противопоставлять себя научному познанию. Она реализует мировоззренческие установки вместе со всеми остальными науками (естественными и общественными).

Наука как предмет философской рефлексии. Наука – это базовое понятие, не имеющее исчерпывающего формального определения. Так, с одной стороны, под наукой понимается выработка и систематизация объективного знания. С другой стороны, наука – это институционально оформленное (социальный институт) разумное начало (здравый смысл). В то же время наука представляет собой сообщество, внутри которого возможно полное (не имеющее индивидуальных различий) и добровольное, основанное на убеждениях согласие разных людей по некоторому вопросу. Квазинаука– это форма, которую принимает наука в условиях иерархически организованного научного сообщества; некое научная теория, отрицающее аналогичную мировую науку. Такое противоречие – характерный диагностический признак анализа науки. Квазинаука включает в себе как научные теории, так и взаимоотношение между учеными, т.е. она является орудием, позволяющим какой-либо группе ученых удерживать или захватывать власть в научном сообществе. Наконец, существует лженаука – некое учение, находящееся с аналогичной по названию мировой наукой в состоянии взаимного отрицания (например, мичуринская биология, с 1948 по 1964 г. противостоявшая мировой науке). Квазинаука – это явление социальное, коллективное, существующее в научном сообществе. Лженаука – явление индивидуальное, ошибка отдельного индивида, вызванная низким уровнем его образования, интеллекта, психической болезнью. С исторической точки зрения понятие «наука» имеет два смысла: во-первых, это то, что понимается под наукой в современной методологии науки; а во-вторых, это то, что называлось наукой в разные периоды истории человечества.

Представления о науке менялись с течением времени. Первоначально это слово означало знания вообще или просто знания о чем-либо. Долгое время понятие «наука» применялось к способу знаний, характеризуемых дискурсивным мышлением (рассудочным, понятийным, логическим в отличие от чувственного, созерцательного). Но астрология, алхимия также характеризуются дискурсивным мышлением, и поэтому долгие столетия считались науками. В Средние века теология была «царицей» наук, а в эпоху Декарта и Лейбница «фундаментом» науки и первой из наук считалась метафизика.

Как исследовать науку? Если за науку принимать то, что за нее выдавали ученые разных эпох, то мы теряем предмет истории науки. Так, Пьер Рамус в ХVI в. определил предмет физики как изучение в первую очередь неба, затем метеоритов, минералов, растений, животных и человека. И даже в ХVIII в. физика оставалась еще единой наукой, в которой отсутствовало четкое разделение неорганической и органической областей. Какой же критерий разграничения эпох можно выделить в истории науки? Таким критерием может служить тип рациональности. Мы можем рассматривать тип рациональности, описывая различные рефлексии Аристотеля, Платона, Бэкона, Декарта и т.д. Но большая часть этих рефлексий – идеологемы (т.е. ложные представления о реальной науке). Значит, если мы пойдем по этому пути, то наша работа сведется к описанию подобного рода идеологем. Лучше сосредоточиться на следующем аспекте: как те или иные особенности науки, научная деятельность и ее результаты (истины) находили рациональное отражение в рамках философско-метафизических концепций. Тогда тип рациональности будет означать определенную форму и степень соответствия философско-эпистемологической идеологемы реальной исторической ситуации в науке. Например, можно сравнить идеал построения геометрии, который имели в виду Платон и Аристотель, с реализовавшейся практикой геометров – «Началами» Евклида. Мы можем критически анализировать те рациональные аспекты, которые заложены в концепциях прошлого, причем эти концепции можно соотносить не только с наукой, но и с культурой в целом, с проблемами начала (генезиса) той или иной науки, предпосылками ее становления (миф, религия, магия, философия т.д.). Так, если исследовать генезис арифметики или геометрии, то здесь не обойтись без изучения дорациональных форм этих наук – практики измерения земельных участков, счета на пальцах и т.п. Проблема же заключается в том, чтобы осмыслить исторические типы рациональности в науке, а это часто выражается в понятиях научной или интеллектуальной революции. В данном случае речь идет о смене глобальных предположений и парадигм (Т. Кун), «реформе интеллекта» (А. Койре), полной смене «интеллектуального гардероба» (С. Тулмин). В чем же проявляют себя эти процессы? Как правило, во внезапной победе одной из конкурирующих теорий, быстром и неожиданном ее принятии научным сообществом и общественным мнением.

Как нерациональное знание становится рациональным? На это счет существует несколько точек зрения, или подходов. Представители первого (О. Конт, Г. Спенсер, Э. Тейлор, Дж. Томпсон и др.) считали, что философия и наука возникли из мифа. Согласно второму подходу (его придерживался, в частности, А. Ф. Лосев) уже на первой ступени развития наука не имела ничего общего с мифологией[2] . Возможен и третий вариант: миф послужил точкой бифуркации двух исторически первых типов рациональности – формальной логики элеатов[3] и диалектической логики Гераклита.

Итак, в центре нашего внимания находится проблема рациональности. Чем же вызван к ней такой интерес? Дело в том, что вопрос о рациональности – не только теоретический, но и жизненно-практический. Индустриальная цивилизация – это цивилизация рациональная, ключевую роль в ней играет наука, стимулирующая развитие новых технологий. Актуальность проблемы рациональности вызвана возрастающим беспокойством о судьбе современной цивилизации в целом, не говоря уже о дальнейших перспективах развития науки и техники. Таким образом, основой интереса к проблеме рациональности являются кризисы, порождаемые технотронной цивилизацией.

Философия исследует исторические формы научного знания, констатируя при этом их разорванность, тогда как человеческое знание нуждается в единстве. Но на какой основе оно возможно? Считается, что путь мышления для Европы – это герменевтика. Именно она должна выступать в качестве «всеобщей науки» (scientia universalis) и занять то место, которое когда-то принадлежало метафизике. Герменевтика (от греч. hermeneuo – толковать, истолковать, интерпретировать) — это искусство и теория истолкования. Она имеет целью выявить смысл текста, исходя из его объективных (значения слов) и субъективных (намерения авторов) оснований. Интерес к герменевтическому возникает там, где есть недоразумение, несогласие, недопонимание. В эпоху эллинизма герменевтами называли толкователей сообщений, смысл которых был закрыт для непосвященных, будь то поэмы Гомера или изречения оракулов. В Средневековье герменевтика была реанимирована в связи с необходимостью толкования смысла слова Божьего. Истоки возникновения ее в качестве особой дисциплины – учения о методах интерпретации – можно проследить с середины XVII в., когда появляется «профанная» герменевтика, которая исследует тексты разного рода. Заслуга обоснования герменевтики как науки принадлежит Фридриху Шлейермахеру (1768–1834), который определял ее как учение «о взаимосвязи правил понимания», и неважно, о каком тексте идет речь – «сакральном», «классическом» или просто «авторитетном». Шлеермахер предлагал вчувствование в предмет познания, учитывая текст и психологию автора. По его мнению, это позволяет лучше понять автора, сознательную и бессознательную сторону его творчества. Таким образом, понимание текста ставится в зависимость от знания автора, т.е. философ, по существу, сводит философию науки к грамматологии и психологии, выхолащивая собственно философию. Родившийся за год до смерти Шлейермахера Вильгельм Дильтей (1833–1911) продолжил исследования в этой области. Его кредо: природу мы объясняем, а духовную жизнь понимаем. Жизнь Дильтей понимал как взаимодействие личностей: полнота жизни проявляется в переживаниях и сопереживаниях личностей, данных им изначально.

Ровесник века Ханс Георг Гадамер (1900–2002) в своей книге «Истина и метод» (М. : Прогресс, 1988) развил концепцию герменевтики не только как метода гуманитарных наук, но и как своеобразной антологии, собрав «под крышу» герменевтики все значимые ориентиры: практику, жизнь, искусство, слово, диалог, объявив герменевтический опыт первоосновой всей философии. Искусство, по мнению философа, – это органон: отказавшись от него, философия платит своим внутренним опустошением. Сущность герменевтики раскрывается в изучении науки в системе культуры, хотя вывести ее напрямую из культуры проблематично.

Философия и наука соотносятся как научный и диалектический типы рациональности. Если диалектика – искусство аргументирования – используется как метод концептуализации принципов развития, то научный тип рациональности базируется на признании: а) закона сохранения; б) принципа соответствия, утверждающего преемственность в знании; в) принципа цикличности, ритмичности процессов развития; г) принципа относительности и симметрии, тождества и т.д. Как тип рациональности диалектика не сводится к научному типу рациональности, не подменяется им. Диалектика как наука о законах развития имеет эвристические ресурсы, позволяющие ей сформулировать идею об источниках и механизмах развития, моделировать принципы движения действительности на основе собственных законов и категорий. Конечно, законы диалектики могут обнаружить свою недостаточную содержательность в физике, как это заметил создатель классической электродинамики и теории электромагнитного поля Джеймс Максвелл (1831–1879). Но эвристические ресурсы диалектики несоизмеримо выше физики! Являясь наукой о законах развития, диалектика ставит целью создать такие эвристические ресурсы, которые позволяют на теоретическом уровне выработать идею, источник и механизм развития, моделировать принципы движения «текущей», «становящейся» действительности с ее многоликостью и неформализуемостью. Этому подчинены все законы и категории диалектики.

Частные науки обращены к явлениям, существующим объективно, т.е. вне человека, независимо ни от человека, ни от человечества. Наука формирует теории и формулы, вынося за скобки личностное, эмоциональное отношение ученого к изучаемым явлениям и тем социальным последствиям, к которым может привести то или иное открытие. Фигура ученого, строй его мыслей и темперамент, характер исповеданий и жизненных предпочтений в контексте научного исследования особого значения не имеют. Закон тяготения, квадратные уравнения, система Менделеева, законы термодинамики объективны. Их действие реально, оно не зависит от желаний, настроений и личности ученого. Мир представлений философа – не просто статичный пласт реальности, а живое динамичное целое, многообразие взаимодействий, в котором переплетены цикличность и спонтанность, упорядоченность и деструкция, силы добра и зла, гармонии и хаоса. Философствующий разум должен определить свое отношение к миру. Потому основной вопрос философии и формулируется как вопрос об отношении мышления к бытию, человека – к миру. Таким образом, диалектика – это своего рода эвристика, способ достижения новых результатов.

Отрасли науки исходят из определенных представлений, которые принимаются как нечто данное, не требующее обоснования. Ни один из узких специалистов в процессе непосредственной научно-исследовательской деятельности не задается вопросом о том, как возникла его дисциплина, в чем ее специфика и отличие от прочих дисциплин. Если эти проблемы затрагиваются, естествоиспытатель вступает в сферу истории и философии науки.

Особенности философского познания. Философия основывается на теоретико-рефлексивном и духовно-практическом отношении субъекта к объекту. Она оказывает активное воздействие на социальное бытие посредством новых идеалов, норм и культурных ценностей. Ее основными, исторически сложившимися разделами являются антология, гносеология, логика, этика, эстетика, антропология, социальная философия, история философии, философия религии, методология, философия науки и пр. Главные тенденции развития философии связаны с осмыслением таких проблем, как мир и место в нем человека, судьбы современной цивилизации, единство и многообразие культур, природа человеческого познания, бытие и язык.

Специфика понятийного аппарата в философии науки состоит в том, что философия стремится найти предельные основания и регулятивы всякого сознательного отношения к действительности. Поэтому философское знание принимает вид не рассудочно упорядоченной схемы, а развернутого обсуждения, детального формулирования всех трудностей анализа, критического сопоставления и оценки возможных путей решения поставленной проблемы. Отсюда известная сентенция: философии важен не только достигнутый результат, но и путь, ведущий к этому результату.

«Физика, бойся метафизики!» – данное высказывание приписывается Исааку Ньютону. Это его своеобразный протест против многозначности определения понятий в философии. Наука реализует достаточно строгую форму организованности высказывания. Но философия каждый раз сталкивается с выстраиванием множества вариантов обоснований и опровержений, руководствуясь изречением: «Подвергай все сомнению».

Для науки традиционно кумулятивное движение вперед, т.е. движение на основе накопления уже полученных результатов (не будет же ученый заново открывать таблицу умножения или законы классической механики!). Ее можно сравнить с копилкой, в которой, словно монетки, скапливаются крупицы истинных знаний. Философия же не может довольствоваться заимствованием уже полученных результатов. Нельзя, например, удовлетворяться ответом на вопрос о смысле жизни, предложенным средневековым мыслителем: каждая эпоха решает этот вопрос по-своему.

Специфика философии проявляется в том, что она применяет свой особый метод рефлексии: метод оборачивания на себя, челночное движение, предполагающее возвращение к исходным предпосылкам и обогащение новым содержанием. Для философии характерно переосмысление основных проблем на протяжении всей истории человечества, а это и является свидетельством ее рефлексивности. Философия как бы дистанцируется от повседневности, переходя в мир интеллектуальных, мыслимых сущностей. Как писал Бертран Рассел (1872–1970), философия является чем-то промежуточным между теологией и наукой; это «ничейная земля» между наукой и теологией, но открытая для критики с обеих сторон. Неразрешимые вопросы с точки зрения теологии и науки оказываются предметом философии. Язык философии – нечто среднее между языком обыденности, снабженной категориями, и языком поэзии.

Философия – это не наука! Однако она претендует на присутствие в каждой науке – со своими понятиями, объективностью, идеей причинности, законами о развитии, набором понятий о закономерностях и пр. Ее научность отодвинута на второй план. Не в этом ее суть! Она определяет ценностные значения, социальные последствия причинно-следственных связей, определяет место человека в мире.

Философия – род интеллектуальной деятельности, который требует постоянного общения с великими умами прошлого и современности, обладает национальной определенностью, обогащается за счет мирового философского опыта, и потому, как и любая наука, она интернациональна, имеет общечеловеческое всеединство.

Тема 2. Возникновение науки и основные стадии ее исторической эволюции

2.1. Преднаука и наука. Становление первых форм теоретической мысли

Основной проблемой данной темы является проблема генезиса рационального мышления. Как бы ни трактовалась рациональность, очевидно, что на первых этапах человеческой истории и в дальнейшем она несла на себе глубокую печать мифологического мышления. Отсюда вытекает закономерный вопрос: что является критерием рациональности? Может быть, количество мифологических элементов, ассоциаций, образов и т.п., которые содержит та или иная доктрина? Нет. Здесь важен сам глубинный способ мышления, который является показателем степени рациональности той или иной доктрины. Иными словами, мы должны исходить не из содержания, а из логической формы (структуры) исследуемого исторического текста. В этом плане нас интересует проблема перехода от мифа к логосу.

Греческое mythos (миф) означает речь, слово, разговор, беседу, замысел, план. Однако миф и слово – не тождественны. Миф выходит далеко за рамки словесных выражений, повествований, сюжетов. Миф, каким он существовал в первобытной общине, – это не история, которую рассказывают, а реальность, которой живут; это не интеллектуальное упражнение или воображение художественной фантазии, а практическое руководство первобытных верований и поведения. Он не может быть понят вне контекста всей жизни первобытной общины.

Первобытное мышление не знает абстракции. Миф, будучи «хранителем» коллективного опыта родовой общины, являлся регулятором поведения. Он был органически связан с ритуалом, и они нередко выступали вместе. Ритуалы и мифы, передаваемые из поколения в поколение, беспрекословно соблюдались. В этом смысле вера первобытного человека – это не религиозная вера, а доверие через внушение (суггестию). Отсюда чувство принадлежности индивида к коллективу общины и восприятие себя через «Мы», а значит, и возможность «веры на слово», заблуждений, абсурдов. Коллективная власть в мифе и ритуале осуществлялась над индивидом в символически-авторитарной форме. Это определяло важную роль предка – тотема. Функция мифа состояла в мобилизации сил коллектива для сплоченности, от которой зависело выживание общины, рода. Миф был призван максимально подчинить жизнь индивида интересам сплочения. Слова мифа тождественны формам поведения: любое изменение в словах ведет к хаосу.

Первобытная мифология имеет свои исторические периоды: 1) тотемный период (в центре мифологического внимания акт поедания животного); 2) родовой период (господствует мотив производительного акта: посева, жатвы и т.д.). Но и в первом и во втором случае поклонение фетишам, тотемам и божествам – еще не религиозное поклонение. Боги в мифологическом сознании выполняют иные функции, нежели в религии. Фетиши, тотемы, предметы табу – это знаки, регулирующие поведение («окрики», «команды» и т.п.). Отношение к божествам в этот период еще не сакральное. Известны бесчисленные описания в мифах актов разрывания и пожирания своего тотема (основателя рода) или бога (например, греческого Диониса, папуасских богов). Боги ведут себя как люди, а люди чувствуют себя наравне с богами, проявляя к ним мало почтения. Человек может стать богом, получить его силу, только поглотив тотема, съев его. А бог может стать и человеком, и собакой, и акулой.

Клод Леви-Стросс (1908–2000) утверждал, что архаический миф имеет познавательную функцию. Так ли это? Дело в том, что жизнедеятельность первобытного общества синкретична (нерасчленена), целостна. Первобытная трудовая деятельность, быт, изготовление орудий труда проникнуты мифологическим сознанием. Производительная деятельность первобытного человека еще не обособилась в самостоятельную область и существует как момент целостного образа жизни; она так рутинна и проста, что не требует осмысления, т.е. она не является предметом рефлексии, которая невозможна в силу отсутствия абстрактного мышления. Орудийная деятельность первобытного человека не осознается им как что-то особенное и не отделяется от таких действий, как ходьба, бег, плавание. Мелкие технические усовершенствования быта осуществлялись на протяжении столетий столь медленно, что общественное сознание не было способно выделить их, остановить на них свое внимание. Конечно, первобытный человек искусно делает предметы быта: корзины, ткани, украшения, удивительные по тонкости и точности исполнения. Но это не более чем ловкость, искусность, которая образовалась в результате упражнения. В целом индивид первобытной эпохи не отделяет себя от рода, не рефлектирует над собой. В качестве примера можно привести исследования А. Ф. Лосевым (1893–1988) структуры корякского, алеутского и чукотского языков. Выяснилось, что здесь мышление с трудом расчленяет вещи; мифология же либо отсутствует, либо находится в стадии становления.

Но первобытная община тоже не отделяет себя от окружающего мира, природы. Мифологическое сознание не знает удвоения «мир – человек». Дж. Дж. Фрезер (1854–1941) в известной работе «Золотая ветвь» говорит о том, что первобытный человек не знает причин возникновения многих явлений, хотя в процессе тысячелетней истории он добился определенных успехов, например добыл огонь трением деревяшки о деревяшку. Так, автор описывает, насколько были шокированы христианские священники-миссионеры высокомерной самонадеянностью колдунов, уверенных в своей способности воздействовать на природу, принуждать ее поступать так, как им надо. Эрнст Кассирер (1874–1945) также говорит об устойчивом и постоянном отрицании феномена смерти мифом, т.е. природа не существует в мифологическом сознании как внешний мир, противостоящий человеку. Отсюда вопрос: каким образом в этом случае возможно познание, если отсутствует его предмет? Здесь следует различать понятия «мышление» и «познание». Мышление шире познания. Первобытный человек мыслит, и результат его мышления выражается в предмет ной деятельности. Но познание существует пока в неявной форме. Познание – это следующий этап в развитии мышления, который обязательно должен создать момент его вербализации, а значит, критического к себе отношения (рефлексия). У первобытного же человека знание не существует как нечто объективное, т.е. не зависящее от его субъективности. Представления о знании формируются только в античной культуре. (Так, Сократ говорил: «Я знаю, что я ничего не знаю», но тут же добавлял: гораздо печальнее осознавать тот факт, что «его судьи не знают даже этого».)

Английский философ, один из основателей постпозитивизма Майкл Полани (1891–1976) ввел в обиход категорию неявного знания. По мнению автора, человек владеет как явным знанием, которое выражает в словах личный опыт, так и неявным знанием, которое по своему характеру имперсонально, целостно, не вербализуемо. Неявное (периферическое) знание акцентирует внимание не на структуре объекта, а на его функции. Это некритическое знание. Миф не знает в этом смысле диалога, в котором содержится требование критики противоположных точек зрения. Отсюда вывод: раз у первобытного человека нет сомнений в незнании, значит, он все знает, а это равносильно тому, что он ничего не знает. Мышление становится познанием, когда начинает рефлектировать над собой. Автор доказывает, что формально вышколенный ум, не приобщенный к живым родникам «личного знания», бесполезен для науки[4] .

Мифологическое мышление не объясняет, а внушает. Однако можно говорить о познании применительно к первобытному обществу, но только в том смысле, что оно выступает в виде мироощущения. Сама же этимология слова «знать» в русском и греческом языках восходит к чувственному ощущению (восприятию). Одно из значений слова «знать» в русском языке – испытывать какое-то чувство, переживать. А, например, у Гомера есть выражения «мыслить глазами», «мыслить диафрагмой», «мыслить зрением». Следовательно, набор то го, что должен знать первобытный человек сводится к запретам (не вступать в брак внутри рода, не совершать инцеста, не убивать человека, относящегося к его роду), т.е. содержание знания – это то, что запрещено. В период господства мифологического мышления еще не возникла потребность в специальном научном знании. Но тог да возникает другой вопрос: обладает ли миф этнологической функцией? Отчасти да. Так, например, многие мыслители Античности нередко прибегали к мифологемам в целях объяснения социальных и природных явлений. Это случалось тогда, когда не было рационального толкования феноменов (вспомним миф о пещере Платона).

Но каково же отношение религии к знанию? Гегель называл мифологическое сознание «непосредственной», «естественной» религией. Но очень трудно определить границу между мифологией и религией. Роднит их культ, который в обоих случаях авторитарен и абсолютен. В то же время много между ними различий.

1. Миф – это универсальная, единственная на определенном этапе форма общественного сознания. Религия же появляется вместе с искусством, политическим сознанием, с выделением умственного труда в самостоятельную специализированную деятельность.

2. Носителем мифологического сознания является общество в целом. Религия же возникает на основе образования специальных групп священнослужителей (жрецов), занимающихся производством религиозной идеологии профессионально.

3. Имеются различия в формах регуляции поведения. Миф существует тогда, когда индивиды не отделяют себя друг от друга, а поведение регулируется непосредственно через запреты. Религия существует в условиях дифференциации общины, появления частной собственности. Поведение в данном случае регулируется опосредованно через воздействие на духовный мир. Действует религия уже наряду с политико-правовыми регуляторами. Она вырастает в специальный социальный институт.

4. В отличие от мифа религия расщепляет, удваивает мир на мир священный (сакральный) и мирской (профанный). В религии уже невозможно общение с богом на равных.

5. В религии имеет место и другое удвоение – на мир естественный и мир сверхъестественный (чудесный). Мифологическое сознание не знает такого различия. Так, евангелисты подчеркивают способность Христа творить чудеса, дабы отличить его от тех, кто причастен к естественному ходу жизни и смерти; его деяния – исключения из правил.

6. В религии изменяется функция Бога. Мифологические боги не знают морали, к ним неприложимы этические оценки. Бог же религий антропоморфен. В то же время он священен, ибо является носителем высших этических принципов. Религиозная этика возводит моральные императивы в абсолют, так как считает, что релятивизм в морали неизбежно ведет к аморализму, самоистреблению человечества. Так, например, Моисей соизмеряет свою деятельность в соответствии с десятью заповедями, сформулированными как общечеловеческие «категорические императивы» и составляющими основу автономной морали.

Гегель считал религию формой знания, но это ошибка. Религия в своем генезисе не подчинена функции производства знания в объективной форме; она не обладает познавательными функция ми. Религия – преемница мифологии и не производит знания в систематизированной, и тем более теоретической, форме. (Самое слабое место даже самых репрезентативных религий – христианства, буддизма, ислама – их понимание природы и человеческого мышления.) Природный, растительный и животный мир для раннего христианства, например, не представляет самостоятельного интереса, а служит в качестве аллегории для описания человеческого поведения и человеческой морали. Функции религии преимущественно регулятивные, достигаемые на психологической суггестивной и сакральной основе. Что же касается науки, то ее можно определить как производство знаний. Но проблема в том, что рациональное познание, которое зиждется на противопоставлении объекта и субъекта, привносит в мир много негативного. Наука считает, что смысл в мир вносит только человек (человеческое сообщество, культура)? Следствием же такой рода подхода является лишение природы ее онтологического значения. Это, в частности, выражается в превращении природы технотронной цивилизацией в своего рода «сырье». Но как же решить проблему рационализации и порождаемые ею различного рода кризисы, например, экологический? Экологический кризис – это не главным образом продукт индустриальной цивилизации в ее предметно-вещественной форме (в виде машин, фабрик, заводов, электро– и атомных станций и т.п.); это продукт особого, характерного для Нового времени типа ментальности, определяющего и наше сегодняшнее отношение к природе, и понимание ее. Концепция Нового времени сводилась к тому, что природа – это объект, используемый человеком в своих целях. Человек же – это преобразователь, насильник. В этом случае из природы изымается «целевая причина». Вот почему столь важным является философское переосмысление проблемы рациональности.

2.2. Становление опытной науки в новоевропейской культуре

Университеты, школы, рациональная автономия схоластики, постепенно подрывая устои Средневековья, стали «вписываться» в условия промышленного развития Нового времени. Университеты постепенно становились «народными», туда мог поступить учиться всякий желающий. Возникали корпорации студентов и магистров без различия сословной принадлежности. Старейшие университеты в Болонье (1158), Париже (1215), Оксфорде (1206) постепенно избавлялись от римских папских запретов на преподавание естествознания, философии. Передовые позиции в процессе обновления занимал Оксфордский университет, где для развития естественных наук традиционно существовала благоприятная среда. В университетах этого времени преподавался так называемый квадриум, объединяющий арифметику, геометрию, астрономию и музыку. В этот период была переосмыслена роль опытного знания. Сочинения стали издаваться без упоминания Бога. Было восстановлено в правах научное наследие Аристотеля. Девизом эпохи стали слова Роджера Бэкона «Истина – дитя своего времени, а наука – дочь не одного или двоих, а всего человечества». Изменились и методы научных поисков: Аристотелева дедукция уступила место индукции. Но инквизиция все еще продолжала бороться за свои принципы. Так, научный подвиг Р. Бэкона, который занимался оптикой, астрономией, алхимией, предвосхитил многие позднейшие открытия, был «оценен» ею в 15 лет тюремного заключения, а труды ученого были сожжены.

Аналогичная судьба постигла итальянского ученого, одного из основателей точного естествознания, профессора математики Пизанского университета Галилео Галилея (1564–1642). Галилей заложил основы современной механики: выдвинул идею об относительности движения, установил законы инерции, свободного падения и движения тел по наклонной плоскости, сложения движений; открыл изохронность колебаний маятника; первым исследовал прочность балок; построил телескоп с 32-кратным увеличением и открыл горы на Луне, четыре спутника Юпитера, фазы у Венеры, пятна на Солнце. Он активно защищал гелиоцентрическую систему мира, за что был подвергнут суду инквизиции (1633), вынудившей его отречься от учения Н. Коперника. До конца жизни Галилей считался «узником инквизиции» и принужден был жить на своей вилле близ Флоренции.

Другой крупный подвиг в развитии науки был совершен современником Галилея, английским государственным деятелем и философом, родоначальником английского материализма Френсисом Бэконом (1561–1626). В своем трактате «Новый органон» (1620) Бэкон провозгласил целью науки увеличение власти человека над природой. Он выдвинул тезис «Знание – сила» и создал программу обобщения всего интеллектуального мира, предложил реформу научного метода: очищение разума от заблуждений, обращение к опыту и обработка его посредством индукции, основа которой – эксперимент. Бэконовская классификация наук, представлявшая альтернативу аристотелевской, долгое время признавалась основополагающей многими европейскими учеными и философами. В труде «О достоинстве и приумножении наук», опираясь на психологический критерий, Бэкон разделил науки на исторические, поэтические и философские. В то же время Бэкон признавал право на существование религиозного толкования истины. Ошибки в знании он называл «идолами познания».

Французский математик, физик и физиолог Рене Декарт (1596–1650) стал родоначальником рационализма в философии. В трактате «Правило для руководства ума» он сформулировал правила научного познания, составившие сущность метода познания Декарта:

1) принимать за истинное только то, что не дает никакого повода для сомнения;

2) разлагать сложные проблемы на простые компоненты;

3) располагать просты элементы в строгой последовательности;

4) составлять полные перечни и образы имеющихся элементов, чтобы быть уверенным в отсутствии допущений.

Началом познания Декарт считал интуицию, естественный свет разума, свидетельство познавательной способности; дедукция представлялась ему интуицией в действии. Декарт вошел в историю философии науки как представитель дуализма, признающий наличие двух самостоятельных субстанций – протяженности и мышления.

Возникновение новоевропейской науки стало возможным благодаря применению экспериментального метода и его соединению с математическим описанием. Выдающую роль в этом сыграли Г. Галилей, Ф. Бэкон и Р. Декарт.

Главным достижением Нового времени в науке явилось становление научного способа мышления, характеризующегося соединением эксперимента как метода изучения природы с математическим методом, и формирование теоретического естествознания. Все это оказало положительное влияние на динамику новоевропейской культуры. В этот период существенно укрепился и правовой статус науки. В 1662 г. в Лондоне на основе Королевской хартии учреждается Королевское общество естествоиспытателей, принимается его устав. В том же году в Париже создается Академия наук.

2.3. Формирование технических наук и становление философии техники

Термин «техника» (от греч. techne – искусство, ремесло, мастерство) объединяет в себе два основных аспекта: 1) орудия труда, инструменты, созданные человеком; 2) совокупность навыков, умений, приемов, методов, операций и т.п., необходимых для приведения в действие орудий труда (иногда их определяют термином «технология»). Философия техники как направление в философии науки стала привлекать к себе внимание в России лишь в конце ХХ века. Это было связано в первую очередь с девальвацией марксистской философии. Другая причина столь позднего интереса к данному направлению философской мысли связана со спецификой развития техники. По некоторым оценкам, вплоть до конца ХIХ века разрыв между теоретическими исследованиями и их воплощением в жизнь составлял не менее 150 лет, хотя история развития техники свидетельствует о нарастающей скорости технического освоения мира. В этом отношении показательна ситуация, сложившаяся в ХХ в. В этот период открытия следовали лавинообразно: полет первого самолета, изобретение холодильника, танка, открытие пенициллина, создание радиотелескопа, возникновение первой ЭВМ, открытие ДНК, выход человека в космос, клонирование и др. – таковы свидетельства эффективности человеческой деятельности. А вот и ее издержки: техника порабощает человека, разрушает его духовность, ведет к гибели цивилизации. Для того чтобы избежать негативных последствий технического освоения мира, техника и инженерная деятельность нуждаются в точных ориентирах, учитывающих масштабность и остроту проблем взаимодействия мира естественного и мира искусственного.

Вопросы инстинктивного и сознательного в деятельности человека интересовали ученых задолго до первых экспериментов великого русского физиолога И. П. Павлова. Так, древнегреческий философ Анаксагор (500–428 до н.э.) считал, что применением рук человек превосходит всех остальных животных. Арабский историк и философ Ибн Хальдун (1332–1406), отвергая идею сотворения человека богом, рассматривал природу как великое взаимосвязанное и развивающееся целое, где мир минералов вплотную подводит к растительному миру, а этот последний – к царству животных. И все это – на основе принципа причинности. Человек, обладая рассудком и рукой, осваивает ремесла, чтобы сделать орудия труда, защитить себя. Эти рассуждения мыслителя легли в основу орудийной концепции формирования человека, которую вслед за Ибн Хальдуном развивали Бенджамин Франклин (1706–1790), Адам Смит (1723–1790) и др. Детальное изучение эта проблема получила в трудах Людвига Нуаре (1827–1897). В своих работах «Происхождение языка», «Орудие и его значение в историческом развитии человечества» он придерживался убеждения, согласно которому только с появлением орудий начинается подлинная человеческая история. Этот феномен Нуаре связывал с мышлением человека, выделяя две его особенности. Во-первых, орудия служат воле человека, его интеллекту. Сами же они есть создание разумного мышления. Иными словами, рука человека – это «орган мозга», орудие орудий! Процесс труда под воздействием орудий самым непосредственным образом сказывается на работе мозга и его развитии, в том числе и развитии всего человеческого организма: «Рука дает поучительные уроки глазу и разуму». Во-вторых, и это вытекает из предыдущего суждения, рука в процессе орудийной деятельности претерпевает существенные изменения, благодаря которым она становится мощным фактором развития разума в силу своей органической связи. А что же мышление? По мнению Нуаре, мышление лишь позднее достигает того, что уже значительно раньше было развито благодаря работе, которая идет впереди мышления, предшествует мышлению[5] .

Но подлинным родоначальником философии техники считается немецкий философ Эрнест Капп (1808–1896). Не удовлетворившись гегелевской философией, он начинает материалистически перерабатывать наследие Гегеля на базе антропологической концепции Людвига Фейербаха (1804–1872). Капп был первым, кто совершил смелый шаг, – в заголовке своей работы он соединил вместе два ранее казавшиеся несовместимыми понятия «философия» и «техника». В центре его книги «Основные направления философии техники» лежит принцип органопроекции: человек во всех своих созданиях бессознательно воспроизводит свои органы и сам познает себя, исходя из этих искусственных созданий. Подобно Нуаре, Капп акцентирует свое внимание на руке как особом органе («органе всех органов»). «Механическим» продолжением рук являются глаза, которые Капп называет полуконечностями, посредниками между внешним миром вещей и внутренним миром нервов. Подобная органическая проекция проявляет себя в том, что человек, творящий по своему образу и подобию, превращает тело в масштабы и эталоны для природы, в соответствии с которыми измеряет различные ее явления. Стопа, палец, его суставы, специально большой палец, кисть и рука, пядь, расстояние между идущими ногами и между распростертыми концами рук, ширина пальца и волоса – как мера длины; пригоршня, «полон-рот», кулак, голова, толщина руки, ноги, пальца и бедер – как мера вместимости и объема; мгновение (мигание) – как мера времени. Все это было и остается повсюду у молодых и стариков, у дикаря и культурного человека неизменно употребляющимися естественными мерами. По мнению Каппа, органопроекцию можно четко проследить не только в примитивных или простых ручных орудиях, но и в весьма сложных механизмах и технических конструкциях, таких, например, как паровые машины, железные дороги и т.д.

Теория органопроекции Каппа получила дальнейшее развитие в исследованиях французского социолога и философа Альфреда Эспинаса, немецкого философа Фреда Бона, рассматривающего технику как средство достижения человеческого счастья. Важный вклад в развитие отечественной философии техники внес русский инженер-механик Петр Климентьевич Энгельмейер. Его доклад на IV Международном конгрессе по философии в 1911 г. в Болонье был посвящен обоснованию права философии техники на существование как особого важного направления науки. Раскрывая сущность техники, Энгельмейер пишет: «Техника есть умение целесообразно действовать на материю. Техника есть искусство вызывать желательные явления. Техника вместе с искусством есть объективизирующая деятельность, т.е. такая, которая воплощает некоторую идею, осуществляет некоторый замысел... Техника есть реальный базис всей культуры человечества» (цит. по: Аль-Ани Н. М. Философия техники : учеб. пособие / Н. М. Аль-Ани. СПб., 2004).

Тема 3. Структура научного знания

3.1. Классификация наук

Классификация (от лат. сlassis – разряд, класс и facio – делаю) – это система соподчиненных понятий (классов, объектов) в какой-либо области знания или деятельности. Научная классификация фиксирует закономерные связи между классами объектов с целью определения места объекта в системе, которое указывает на его свойства (таковы, например, биологические систематики, классификация химических элементов, классификация наук). Строго и четко проведенная классификация как бы подытоживает результаты формирования определенной отрасли знания и одновременно отмечает начало нового этапа в ее развитии. Классификация содействует движению науки со ступени эмпирического накопления знаний на уровень теоретического синтеза. Кроме того, она позволяет делать обоснованные прогнозы относительно неизвестных еще фактов или закономерностей.

По степени существенности оснований деления различаются естественные и искусственные классификации. Если в качестве основания берутся существенные признаки, из которых вытекает максимум производных, так что классификация может служить источником знания о классифицируемых объектах, то такая классификация называется естественной (например, Периодическая таблица химических элементов). Если же для систематизации используются несущественные признаки, классификация считается искусственной (например, алфавитно-предметные указатели, именные каталоги в библиотеках). Классификация дополняется типологией, под которой понимается научный метод, основанный на расчленении систем объектов и их группировке с помощью обобщенной модели или типа. Она используется в целях сравнительного изучения существенных признаков, связей, функций, отношений, уровней организации объектов.

Классификация наук предполагает группировку и систематизацию знания на основе сходства определенных признаков. Так, например, Френсис Бэкон в основание своей классификации положил особенности человеческой души, такие, как память, воображение и разум. Историю он относил к разряду памяти, поэзию – к воображению, философию – к разуму. Рене Декарт для классификации использовал метафору дерева. «Корневище» этого дерева образует метафизика (первопричина!), «ствол» – символизирует физику, а «крона» включает медицину, механику и этику.

Свою классификацию создал автор книги «История Российская с древнейших времен до наших дней» В. Н. Татищев (1686–1750), который при Петре I курировал вопросы образования. В науках Татищев выделял этнографию, историю и географию. Главным в классификации наук он считал самопознание и принцип полезности, соответственно которому науки могут быть «нужные», «щегольские», «любопытные» и «вредные». К «нужным» наукам Татищев относил логику, физику, химию. Искусство он относил к разряду «щегольских» наук; астрономию, хиромантию, физиогномику – к «любопытным» наукам; гадание и колдовство – к «вредным».

Французский философ, один из основоположников позитивизма и социологии Огюст Конт (1798–1857) в основу классификации наук положил закон о трех стадиях интеллектуальной эволюции человечества. Свою классификацию он выстроил по степени уменьшения абстрактности и увеличения сложности наук: математика, астрономия, физика, химия, биология, социология (социальная физика). В качестве классифицирующего признака он определил действительные естественные связи, существующие между предметами. Согласно Конту, есть науки, относящиеся, с одной стороны, к внешнему миру, а с другой стороны, – к человеку. Так, философию природы следует разделить на две отрасли – неорганическую и органическую; естественная философия охватывает три отрасли знания – астрономию, химию, биологию. Конт считал возможным продолжить структурирование, распространив свой принцип систематизации наук на математику, астрономию, физику, химию, социологию. Выделение последней в особую группу он обосновывал ее развитием на собственной методологической основе, которую нельзя распространить на другие науки.

Немецкий историк культуры и философ Вильгельм Дильтей (1833–1911) в книге «Введение в науки о духе» предложил отделить науки о духе от наук о природе, внешних по отношению к человеку. Предметом наук о духе он считал анализ человеческих отношений, внутренние переживания, окрашенные эмоциями, о которых природа «молчит». Согласно Дильтею, такая ориентация может установить связь понятий «жизнь», «экспрессия», «понимание», которых в науке нет, хотя они объективируются в институтах государства, церкви, юриспруденции.

По мнению другого немецкого философа, Генриха Риккерта (1863–1936), противопоставление наук о природе и наук о культуре отражает противоположность интересов, разделяющих ученых на два лагеря. В его классификации естествознание направлено на выявление общих законов, история занимается неповторимыми единичными явлениями, естествознание свободно от ценностей, тогда как культура царствует в них.

Фридрих Энгельс (1820–1895) главным критерием классификации наук считал формы движения материи в природе.

Любопытен опыт классификации наук академика В. И. Вернадского (1863–1945). В центре его естественно-научных и философских интересов находилась разработка целостного учения о биосфере – живом веществе, организующем земную оболочку, – и эволюции биосферы в ноосферу. Поэтому в основу своей классификации он положил характер наук. В зависимости от характера изучаемых объектов он выделял два типа наук: 1) науки, охватывающие всю реальность, – планету, биосферу, космос; 2) науки, относящиеся к земному шару. В этой системе знаний особое место он уделил логике: она охватывает все области наук – и гуманитарные, и естественно-математические.

Советский философ, химик, историк науки, академик Б. М. Кедров (1903–1985), предложил четырехзвенную классификацию, включающую в себя: а) философские науки (диалектика, логика); б) математические науки (математика, логика, кибернетика); в) естественные и технические науки (механика, астрономия, физика, химия, геология, география, биохимия, биология, физиология, антропология); г) социальные науки (история, археология, этнография, экономическая география, статистика и т.д.).

По поводу классификации наук дискуссия продолжается и сегодня, при этом господствующим является принцип дальнейшего дробления их по основаниям, прикладной роли и т.п. Принято считать, что наиболее плодотворным методом классификации является тот, который основан на различиях шести основных форм материи: субатомно-физической, химической, молекулярно-физической, геологической, биологической и социальной.

Классификации наук имеет большое значение для организации научно-исследовательской, учебно-педагогической и библиотечной деятельности.

3.2. Структура эмпирического и теоретического знания

Проблема Методов Научного Познания. Научный прогресс не мыслим вне познавательного освоения объектов возрастающей сложности (малые системы, большие системы, саморазвивающиеся, самообучающиеся и т.п. типы систем). Познавательный процесс сопряжен с методами познания. В данном случае нас интересует комплекс вопросов, связанных с изменениями в методах научного познания. Эта проблема имеет два аспекта: 1) совершенствование уже существующих методов с целью адаптации их к новым объектам; 2) построение принципиально новых методов познания. Историческая тенденция в этом плане заключается в том, что философско-методологическая рефлексия над используемыми методами в науке всегда отставала (запаздывала) от научной практики использования методов. По этому поводу английский физик и общественный деятель Дж. Д. Бернал (1901–1971) писал: «Изучение научного метода идет медленнее развития самой науки. Учение сначала находит что-то, а затем уже размышляет о способах». В настоящее время имеет место та же тенденция: продолжаются дискуссии о проблемах моделирования, роли эксперимента в исследовании микромира, сущности системного подхода и др. К тому имеется ряд причин. Во-первых, все еще господствуют метафизические представления о гносеологическом статусе научного метода (над-историческом, вневременном его характере), мысли о независимости метода от социокультурных условий научного познания и особенно исследуемых явлений. Во-вторых, в разработку проблем научных методов не включается широкий круг представителей научного сообщества. Между тем существует много исследовательских задач, требующих коллективных усилий (диалектика абсолютной и относительной истины, проблема объективного метода; обоснование новых методов; критерии научного метода; взаимосвязь критериев научности с критерием истинности знаний и т.д.).

В философии метод рассматривается как способ построения и обоснования системы знания, как путь (правильный путь) познания. Но такая трактовка более подходит к метафорам, чем к научным определениям. Слова «средство», «способ», «прием», поясняющие понятие метода, тоже мало что дают для прояснения его сути, поскольку отождествляют метод с самостоятельным компонентом познавательной деятельности (средством). Наиболее предварительной является группа дефиниций, определяющих метод как нормативное знание – совокупность правил, норм, принципов, регулирующих познавательное действие (операции, процедуры) субъекта.

Структура метода содержит три самостоятельных компонента (аспекта): 1) концептуальный компонент – представления об одной из возможных форм исследуемого объекта; 2) операционный компонент – предписания, нормы, правила, принципы, регламентирующие познавательную деятельность субъекта; 3) логический компонент – правила фиксации результатов взаимодействия объекта и средств познания.

На метод оказывают влияние несколько факторов: а) исторические типы рациональности, отражающие особенности субъектно-объектных отношений в практике и познании; б) творческие способности, острота наблюдения (восприятия), сила воображения, развитость интуиции; в) основания научного поиска (сюда входят научная картина мира, идеалы и нормы научной деятельности, философские основания науки); г) конкретно-научное знание, отражающее степень научности исследуемого объекта; д) субъективные факторы, связанные с так называемой проблемой понимания, с личностным знанием.

Особенности Эмпирического Способа Познания. Этот метод познания представляет собой специализированную форму практики, тесно связанную с экспериментом (от лат. experimentum – проба, опыт). Возникновение эксперимента оказало влияние на развитие научно-теоретического мышления, представляющего собой вид коммуникации, осуществляющейся посредством логико-математического аппарата. Благодаря этому важной формой научно-теоретического мышления в Новое время (XVII – XIX вв.) стал мысленный эксперимент, нашедший отражение в творчестве Г. Галилея, М. Фарадея (1791–1867), Дж. Максвелла (1831–1879), Л. Больцмана (1844–1906), А. Эйнштейна (1879–1955), Н. Бора (1885–1962), В. Гейзенберга (1901–1976) и др.

Эксперимент – это испытание изучаемых явлений в конструируемых и управляемых условиях. Экспериментатор стремится выделить изучаемое явление в чистом виде, чтобы было как можно меньше препятствий в получении искомой информации. Постановке эксперимента предшествует соответствующая подготовительная работа: при необходимости разрабатывается его программа; изготавливаются специальные приборы, измерительная аппаратура; уточняется теория, которая выступает в качестве необходимого инструментария эксперимента. Такой эксперимент чаще всего проводится группой экспериментаторов, которые действуют согласованно, соизмеряя свои усилия и способности. Полновесный в научном отношении эксперимент предполагает наличие:

• самого экспериментатора или группы экспериментаторов;

• лаборатории (предметный мир экспериментатора, задаваемый его пространственными и временными границами);

• помещенных в лабораторию изучаемых объектов (физические тела, химические растворы, растения и живые организмы, люди);

• приборов, объектов, испытывающих непосредственное влияние изучаемых явлений и призванных зафиксировать их специфику;

• вспомогательные технические устройства, призванные усилить чувственные иррациональные возможности человека и способствовать их задействованию (компьютеры, микро– и телескопы, различного рода усилители).

Однако эксперимент – это не изолированное событие, а составная часть поисковых исследовательских программ; он вносит вклад в будущее научной программы, намечая новые пути исследования и закрывая тупиковые пути. Один эксперимент не приводит к теории. Его необходимо повторить, варьировать, чтобы выявить возможные субъективные ошибки в организации эксперимента или недостатки аппаратуры (приборов, инструментов). Крайне важно также учитывать результаты других экспериментов, вскрывающих иные моменты, например, физических процессов.

Так, одна из особенностей классической физики заключалась в том, что она имела антропоморфный характер в структуре организации (М. Планк). Членение физического знания на области определялось особенностями органов чувств человека (системой «приборов», полученных им в процессе биологической эволюции). Что же касается современной физики, то принято считать, что она возникла с развитием таких фундаментальных теорий, как теория относительности и квантовая механика. Вместе с тем на ее становление громадное влияние оказало развитие экспериментального знания. Так, в 1895 г. В. К. Рентген (1845–1923) открыл новый вид лучей; в 1896 г. А. А. Беккерель (1852–1908) открыл явление радиоэлектроники, а годом спустя Дж. Дж. Томсон (1856–1940) экспериментально зафиксировал первую частицу электрона. Эти открытия привели к двум последствиям: потребовалось, во-первых, создать новую сложную аппаратуру, а во-вторых, разделить специальную научно-исследовательскую деятельность на теоретическую и экспериментальную.

Но эксперимент не формировался в условиях теоретического вакуума: в изоляции от теории он превращается в некую освященную магией деятельность с приборами (подобно средневековой алхимии). Однако и теория без эксперимента – лишь формализованная игра символами и категориями. Необходим диалог эксперимента и теории, а для этого, во-первых, теория и эксперимент должны быть относительно независимыми и, во-вторых, они должны иметь эффективный контакт, ощущаемый с помощью моделей-посредников.

Методы Теоретического Познания. Теория (от греч. theoria – рассмотрение, исследование) в широком смысле означает вид деятельности, направленный на получение обоснованного объективно-истинного знания о природной и социальной реальности в целях ее духовного и практического освоения. В узком смысле теория – это форма организации развивающегося научного познания. «Теория – это сети: ловит только тот, кто их забрасывает» (Новалис). Теория выполняет весьма важные функции в науке: информативную, систематизирующую, объяснительную, прогностическую. Для раскрытия сущности теории используют бинарные оппозиции: «теория – практика», «теория – эмпирия», «теория – эксперимент», «теория – мнение» и т.д. Теоретическое знание наделяется свойствами всеобщности и необходимости, упорядоченности, системной целостности, точности и т.п.

Традиционно считалось, что нет ничего более практичного, чем хорошая теория. Практика теоретизирования родилась в античной Греции. Мыслители той эпохи были едины в том, что ключом к познанию реальности является теоретическая мысль (эпистема) в противоположность мнению (докса). Исходной философской предпосылкой всех дальнейших естественно-научных теорий является учение о космической гармонии. Идеи Аристотеля о самоценности теоретических наук перерастают в этические предписания, в идеал. Позже механика Галилея – Ньютона становится образцом (парадигмой) для экспериментально-математического естествознания ХVIII–ХIХ вв.

Теоретик не может обращаться к природе напрямую. Он создает свой внутренний образ мира из впечатлений, деталей чужого эксперимента, записывает их на язык логики и математики. Это и есть мысленное экспериментирование. Его продуктом является идеальная модель, фрагмент реальности.

Теория подвержена исторической динамике. Например, в математических исследованиях вплоть до ХХ в. преобладал так называемый «стандартный» подход, согласно которому в качестве исходной единицы анализа (клетки) выбирались теория и ее взаимоотношения с опытом. Позднее выяснилось, что эмпирическое исследование сложным образом переплетено с развитием теории и невозможно представить проверку теории фактами, не учитывая предшествующего влияния теории на формирование фактов науки. Иначе говоря, эмпирический и теоретический уровень познания отличаются по предметам, средствам и методам исследования. В реальном исследовании эти два уровня всегда взаимодействуют.

Мысленный эксперимент как метод теоретического познания связан с развитием логической техники (символика и техника записи выкладок). Знаки и символы – это существенная часть методов постижения реальности (физической, химической и др.). Главная функция знаков состоит в том, что они выстроены: сложенные из них знаковые модели на определенном этапе развития становятся самостоятельными и независимыми от слова и выступают как форма рождения и существования мысли, как средство ее протекания, средство мысленного эксперимента. Таким образом, мысленный эксперимент интегрирует два уровня отражения реальности: чувственно-предметный и понятийно-знаковый.

Системный (структурно-функциональный) метод – еще один метод теоретического познания. Система – это целостный объект, состоящий из элементов, находящихся во взаимных отношениях. Отношения между элементами системы формируют ее структуру, поэтому иногда в литературе понятие системы приравнивается к понятию структуры. Традиции системных исследований сложились во второй половине ХХ в. Этиологически понятие системы означает составное целое, ассамблею. Понятие системы, предполагающее рассмотрение объекта с точки зрения целого, включает в себе представление о некотором объединении каких-либо элементов и об отношениях между этими элементами. Теория системы раскрывается через понятия «целостность», «элемент», «структура», «связи» и т.д. Концепция системных исследований использовалась в трудах Г. Спенсера (1820–1903), Э. Дюркгейма (1858–1917), К. Леви-Стросса (1908–2000), М. Фуко (1926–1984), Ж. Лакана (1901–1981), Р. К. Мертона (1910–2001), Т. Парсонса (1902–1979) и др.

Центральное место в логике системного мышления занимают категории части и целого, принцип расщепления целого на части (анализ) и синтеза частей в целостность. Анализ – расщепляет, синтез – интегрирует, однако этого еще недостаточно для раскрытия сущности познаваемых явлений. Современное научное мышление вынуждено раздельно описывать и изучать некоторые фундаментальные стороны материального движения: устойчивость и изменчивость, строение и изменение, бытие и становление, функционирование и развитие. Именно здесь сосредоточены главные логико-математические трудности и коллизии познавательного процесса. Базовыми понятиями в данном случае являются «система», «функции», «структура», «автономность» и т.д.

Множество компонентов становятся системой в том случае, если их взаимосвязь выражается в возникновении таких свойств, которые не присущи каждому отдельному элементу, и функций, которые не могут выполняться каждым из элементов в отдельности. Компонентами же могут быть предметные связи, отношения, состояния, уровни развития и т.п. (исходные единицы, образующие систему). Чем более дифференцирующий характер носят отношения между элементами, тем органичнее система (нелинейная). Разный характер и разная степень связи элементов выражаются понятием «плотность». Таким образом, речь идет о системно-компонентном подходе. Данный подход должен перерастать в системно-структурный подход, а последний – в структурно-функциональный, т.е. система на теоретическом уровне должна рассматриваться как совокупность отношений функционирования и развития. В этом плане есть две предельно абстрактные модели: супердативное множество (целое полностью определяет свойства частей) и суммативное множество (компоненты обладают своей сущностью и не выполняют общих функций системы). Однако в реальности нет ни предельной элементарности, ни предельной целостности.

Структура развития – это совокупность законов изменения соотносящихся состояний. В любом объекте различаются саморазвитие и реальное развитие (эволюция). Ни одна система не развивается изолированно не только в силу обмена с окружающей энергией информацией (что осуществляется через компоненты), но и благодаря воздействию систем друг на друга. Основу процесса развития, т.е. саморазвитие систем (логическую систему реальности), исследует структурно-генетический анализ. Здесь исследователь отвлекается от внешних воздействий и показывает непосредственный механизм развития системы, источником которого служат ее внутренние противоречия.

Следует различать и понятия абсолютного и относительного развития (саморазвития). Об абсолютности развития можно говорить применительно к большим системам, так как у них нет ничего внешнего. Об относительности развития говорят применительно к реально существующим системам, ибо по отношению к ним существуют иные внешние системы.

Выделяют следующие этапы развития системы.

1. Предыстория новой целостности: происходит накопление «строительного материала для появления другого качества („Вещи еще нет, когда она начинается“, Г. В. Ф. Гегель).

2. Этап становления (начало нового объекта, органа, системы). Компоненты системы приводятся в соответствие с новой структурой; отмирают и ликвидируются те компоненты, которые не могут быть преобразованы и подчинены новому; происходит согласование функций системы.

3. Система функционирует на собственной основе: происходит согласование функций компонентов и структуры; возможности системы раскрываются в максимальной мере.

Следует учитывать, что системно-структурные и системно-генетические методы по характеру абстрактны. Они отвлекаются от непосредственно «вещных» характеристик бытия, воспроизводят их через отношения и функции. Так, энергия рассматривается в качестве носителя информации, а материальный субстрат – как ее код. Однако остается проблема отвлечения от субстрата. Например, при сложении скоростей мы отвлекаемся от различий между птицей, самолетом, человеком, автомобилем. Отсюда возникает мнение, что наука вообще не имеет дело с субстратами. В частности, структурализм выдвигает идею антисубстанционализма: Вселенная состоит не из предметов или даже «материи», а только из функций; предметы – это точки пересечения функций.

Системно-структурная методология – явление времени. Она необходима. Однако ориентация лишь на функциональное воспроизведение реальности, без учета самоценности ее компонентов, специфики человеческого восприятия и человеческой меры, приводит к абсолютизации роли науки, сциентизму. Отрицанию человека всегда предшествует отрицание вещей. Так, например, с функциональной точки зрения жизнь может зарождаться как на белковой, так и на кремниевой или другой иной основе. Однако нам известна только земная биологическая жизнь – наш вводно-углеродный вариант жизни. Или другой пример: электронно-механический робот на кремниевой основе будет действовать как человек. Следует ли его считать таковым? В то же время если работник будет исправно выполнять свою функцию, приносить прибыль, то работодателя могут вовсе не интересовать его мысли, чувства, его «душевный субстрат»: «Что тот солдат, что этот» (Б. Брехт).

3.3. Методология в структуре научного знания

Методология как учение о методе построения человеческой деятельности имеет традиционно важное значение в философии науки. Она ограничена определенным кругом требований, принципов, установок, стандартов, сложившихся на опыте человечества. Между методологией и знанием существует взаимная зависимость. Таким образом, под методологией можно понимать совокупность средств организации (принципов, подходов, методов, способов, технических приемов) познавательной и предметно-практической деятельности.

Динамика познавательных процессов оказывает существенное влияние на совершенствование не только методов познания, но и на философию, которая, в свою очередь, выполняет методологическую функцию по отношению к отдельным наукам. Она предписывает научным дисциплинам нормы и правила исследования, а с выяснением характера проблем и парадоксов, требующих переработки познавательного аппарата отдельных наук, уточнения условий познания, создает «методологическое напряжение», разрешаемое с учетом повседневности. Такая ситуация свидетельствует о незавершенности методологии, о потребности в ее постоянной корреляции «вдогонку» времени, меняющимся жизненным ориентирам людей.

Методология науки объединяет совокупность форм сбора, обработки научной информации, подлежащей эмпирической, теоретической, метатеоретической обработке, включая описание, обобщение, классификацию, объяснение, предсказание, понимание, идеализацию, доказательство, интерпретацию и др. В дополнение к этому возможно использование частнонаучных методов познания, применимых к тем или иным отраслям научного знания.

Классификация методов наук по характеру получаемого продукта (знания) предусматривает три основных класса:

1) методы эмпирического познания: эксперимент, описание, абстрагирование, индукция, экстраполяция и др.;

2) методы теоретического познания: идеализация, мысленный эксперимент, математическое моделирование, логическая организация знания, доказательство, интерпретация и др.;

3) методы метатеоретического познания: анализ оснований научных теорий, философская интерпретация содержания и методов науки, оценка социальной и практической значимости содержания научных теорий и др.

Среди разнообразных концепций философии науки есть свои «лидеры» и «аутсайдеры» (В. А. Канке). Так, аналитическая философия считается более состоявшейся, чем, например, постмодернистская. Опознание состоятельности философских учений является одной из современных проблем методологии. «Теория противоречива, если в ее состав входит как высказывание А, так и его отрицание не-А. Если в теории появляются противоречия, то от них стремятся избавиться. В связи с этим избираются новые аксиомы. Аксиоматическая система теории является полной, если все ее положения выводимы (сами аксиомы не нуждаются в выводе). Если же в составе теории обнаруживаются не выводимые из ее аппарата положения, то необходимо определиться относительно него»[6] . И далее: «Практика научных исследований показывает, что не следует торопиться с отправкой теории в „отходы“. Они сохраняют „трудоспособность“ при частичной зависимости аксиом друг от друга... если не разрушают теоретическую систему»[7] .

Тема 4. Динамика науки и процесс порождения нового знания

4.1. Социокультурные факторы развития науки

Изменчивость – универсальное свойство всех материальных и духовных образований. Развитие как следствие присущей всем явлениям изменчивости обусловлено факторами внутренней и внешней среды. В обыденном понимании развитие связано с понятием прогресса. Наука как особая систематизированная отрасль знания подвержена этой закономерности. Изменения наступают в том случае, когда интеллектуальная среда позволяет «выжить» тем популяциям, которые в наибольшей степени к ней адаптированы. Наиболее важные изменения связаны с заменой самих матриц понимания или наиболее фундаментальных теоретических стандартов.

Законы науки стремятся к адекватному отражению закономерностей природы. Вместе с тем, как считали Иоганн Кеплер (1571–1630) и Николай Коперник (1473–1543), законы науки следует понимать лишь как гипотезы. В работе «Познание и заблуждение» австрийский физик и философ Эрнст Мах (1838–1916) стремился доказать, что сознание подчиняется принципу экономии мышления, а наука возникает благодаря адаптации идеи к определенной сфере опыта. Всякое познание есть биологически полезное для нас психическое переживание. По мнению ученого, разногласие между мыслями и фактами или разногласие между мыслями – вот источник возникновения проблемы. Выход из этого затруднения Мах видел в применении гипотезы, побуждающей к новым наблюдениям, которые могут ее подтвердить или опровергнуть. Таким образом, значение гипотезы состоит в расширении опыта: гипотеза – это «усовершенствование инстинктивного мышления».

Развитие науки обусловлено двумя группами факторов. Первая группа – это внутринаучные интеллектуальные факторы, обусловливающие появление теоретических инноваций. Вторую группу составляют вненаучные факторы (социальные, экономические), определяющие закрепление или отталкивание того или иного концептуального варианта.

Часто оказывается, что ведущая роль в развитии науки принадлежит научной элите, которая является носительницей научной рациональности. Изменчивый характер науки воплощается в изменяющихся условиях деятельности ученых, именно поэтому так важна роль лидеров и авторитетов в научном сообществе. Сменяющие друг друга поколения ученых воплощают историческую смену процедур научного объяснения. Содержание науки, таким образом, предстает в виде передачи совокупности интеллектуальных представлений следующему поколению в процессе обучения. Развитие многих направлений науки связано с деятельностью научных школ. В частности, формирование философии осуществлялось в рамках конкретных, отличающихся своеобразием философских школ, возникших во времена Античности. Часто школы обозначались именем выдающегося ученого – основателя школы (например, школа Резерфорда, школа Бора, школа Сеченова и др.). Научные школы во все времена выполняли функцию трансляции знаний.

В ряду социокультурных факторов развития науки большую роль играет наличие научного потенциала общества — его реальные возможности, ресурсы, определяемые суверенитетом на научные открытия (учет которых обычно ведет экономика науки). При этом количественные показатели научного потенциала должны рассматриваться в единстве с его качественными показателями.

Проблема научного потенциала возникает как следствие самопознания науки, осознания ею своей социальной значимости, предпосылки и возможности ее развития, что, в свою очередь, связано с развитием самого общества. Это последнее, будучи заинтересованным в практическом применении науки, оказывается заинтересованным и в том, чтобы наука обладала потенциями для своего дальнейшего развития и применения в социальной практике. Диалектика взаимосвязи общества и науки такова, что реализация научного потенциала ведет к повышению уровня экономического развития, культуры и меры возможностей данного общества в познании законов природы, развития социума и человека.

4.2. Формирование теоретических знаний и их обоснование

Формирование теоретических знаний в философии науки представляет один из важных аспектов ее развития. Очевидно, что наука не может существовать без соотносительного существования фактуального и теоретического знания, единичного и общего, перцептуального и когнитивного (взаимосопровождение чувств и мыслей), единичных и универсальных высказываний. Соотносительность этих понятий проявляется на событийно-бытовом, перцептуально-когнитивном, логико-лингвистическом уровнях.

В формировании научных знаний значительная роль принадлежит классификации: она содействует переходу науки со ступени эмпирического накопления знаний на уровень теоретического синтеза. Базирующаяся на научных основах классификация представляет собой не только развернутую картину состояния науки, но и ее фрагменты; позволяет делать обоснованные прогнозы относительно неизвестных еще фактов и закономерностей.

К основаниям науки относятся фундаментальные принципы, понятийный аппарат, идеалы и стандарты научного исследования. О зрелости той или иной науки можно судить по ее соответствию научной картине мира. Согласно современной классификации науки делятся, с одной стороны, на естественные, технические и общественные, с другой стороны, различают науки фундаментальные и прикладные, теоретические и экспериментальные. Когда говорят о «большой науке», о «науке переднего края», подчеркивают ее гипотетичность. Современная наука развивается с учетом глубокой специализации, а также на стыках междисциплинарных областей, что свидетельствует о ее интеграции. Общими для всех наук являются их интегрирующие свойства: а) идеалы и нормы познания, характерные для данной эпохи и конкретизируемые применительно к специфике исследуемой области; б) научная картина мира; в) философские основания. Таким образом, интегрирующие свойства подразумевают функционирование и развитие науки в целом, а также ее различных отраслей на общих аксиологических (ценностных) и методологических принципах.

Первичные Теоретические Модели И Законы. В процессе познания определенное значение имеет формирование первичных теоретических моделей и законов. Понятие «модель» (от лат. modulus – мера, образец) означает норму, образец (эталон, стандарт). В логике и методологии науки под моделью понимается аналог, структура, знаковая система, которая служит для определения социальной и природной реальности, порожденной человеческой культурой, – оригинала, расширения знания об оригинале, конструирования оригинала, его преобразования. С логической точки зрения подобное распространение основано на отношениях изоморфизма и гомоморфизма, существующих между моделью и тем, что с ее помощью моделируется изоморфный либо гомоморфный образ некоего объекта. Эти отношения являются отношениями равенства. Модель может обрести статус закона – необходимого, существенного, устойчивого, повторяющегося отношения между явлениями. Закон выражает связь между предметами, составными элементами данного предмета, между свойствами вещей, а также между свойствами внутри вещи. Существуют законы функционирования, законы развития. Они носят объективный характер, им свойственны статистические, динамические закономерности. Действие законов определяется условиями функционирования: в природе они действуют стихийно, в общественной практике возможно регулирующее влияние человека.

Аналогия. В теоретических исследованиях определенную роль играет аналогия (от греч. analogia – соответствие, сходство). При рассмотрении какого-либо объекта (модели) его свойства переносятся на другой, менее изученный или менее доступный изучению объект. Заключения, полученные посредством аналогии, носят, как правило, лишь правдоподобный характер; они являются одним из источников научных гипотез, индуктивных рассуждений и играют важную роль в научных открытиях. Термин «аналогия» рассматривается и в значении «аналогии сущего», «аналогии бытия» (лат. analogia entis). В католичестве – это один из принципов схоластики, обосновывающий возможность познания Бога из бытия сотворенного им мира. Огромное значение аналогия играла в метафизике Аристотеля, который трактовал ее как форму правления единого начала в единых телах. Значение аналогии можно понять, обратившись к рассуждениям средневековых мыслителей Августина Блаженного и Фомы Аквинского. Августин писал о сходстве Творца и его творения, а Фома Аквинский рассматривал «аналогии сущего», свидетельствующие о неодинаковом и неоднозначном распределении совершенства в универсуме.

Современные исследователи выделяют следующие виды аналогий: 1) аналогию неравенств, когда разные предметы имеют одно имя (тело небесное и тело земное); 2) аналогию пропорциональности (здоровье физическое – здоровье умственное); 3) аналогию атрибуции, когда одинаковые отношения или качества прописываются разным объектам (здоровый образ жизни, здоровый организм, здоровое общество и т.л.).

По мнению исследователей, в становлении классической механики важную роль играла аналогия между движением брошенного тела и движением небесных тел. Аналогия между геометрическим и алгебраическими объектами реализована Декартом в аналитической геометрии. Аналогия селективной работы в скотоводстве использовалась Дарвином в его теории естественного отбора. Аналогия между световыми, электрическими и магнитными явлениями оказалась плодотворной для теории электромагнитного поля Максвелла[8] . Аналогии используются в современном градостроительстве, архитектуре, фармакологии, медицине, логике, лингвистике и др.

Таким образом, умозаключение по аналогии позволяет уподоблять новое единичное явление другому, уже известному явлению. С определенной долей вероятности аналогия позволяет расширить знания путем включения в их сферу новых предметных областей. Гегель называл аналогию «инстинктом разума».

Нередко у изобретателя (сочинителя) концепции термины возникают по интуиции, случайно. Для подтверждения верности или неверности предлагаемых понятий можно пользоваться концепцией логика и историка познания Карла Густава Гемпеля (1905–1997). Вот суть его концепции.

1. Теоретические термины либо выполняют, либо не выполняют свою функцию.

2. Если теоретические термины не выполняют свои функции, то они не нужны.

3. Если теоретические термины выполняют свои функции, то они устанавливают связи между наблюдаемыми явлениями.

4. Эти связи могут быть установлены и без теоретических терминов.

5. Если же эмпирические связи могут быть установлены и без теоретических терминов, то теоретические термины не нужны.

6. Следовательно, теоретические термины не нужны и когда они выполняют свои функции, и когда они этих функций не выполняют.

В 1970 г. Гемпель с помощью современных логико-математических средств исследования впервые показал некорректность попперовского определения правдоподобности. Против скептицизма Карла Поппера (1902–1994), выраженного в его максиме «Мы не знаем – мы можем только предполагать», были найдены неопровержимые контраргументы. Гипотеза – специфическая форма постижения объективной истины – становится достоверной теорией, когда из ее основного предположения делаются такие выводы, которые допускают практическую проверку. Являются ли отрицательные результаты отдельных экспериментов окончательным «приговором» данной гипотезе? Гемпель считал, что нет, поскольку:

а) возможна ошибочная интерпретация этих экспериментов;

б) возможно подтверждение других предсказанных этой гипотезой эффектов; в) сама гипотеза допускает свое дальнейшее развитие и усовершенствование.

Взаимосвязь Логики Открытия И Логики Обоснования. По форме теория предстает как система непротиворечивых, логически взаимосвязанных утверждений. Теории используют специфический категориальный аппарат, систему принципов и законов. Развитая теория открыта для описания, интерпретации и объяснения новых фактов, а также готова включить в себя дополнительные метатеоретические построения: гипотетико-дедуктивные, описательные, индуктивно-дедуктивные, формализованные с использованием сложного математического аппарата. Томас Кун (1922–1996), перечисляя наиболее важные характеристики теории, утверждал, что она должна быть точной, непротиворечивой, широко применимой, простой, плодотворной, иметь новизну и др. Однако каждый из названных критериев в отдельности не обладает самодостаточностью. Из этого факта Поппер делает вывод, что любая теория в принципе фальсифицируема, подвластна процедуре опровержения. На основании этих аргументов Поппер выдвигает принцип фаллибилизма. Он делает вывод, что нет ошибок только в утверждении о том, что «все теории ошибочны».

Нетрудно заметить, что развитие научных понятий многократно опосредовано языковыми понятийными определениями. В своих исследованиях по этой проблеме российский ученый Т. Г. Лешкевич пишет: «Язык не всегда располагает адекватными средствами воспроизведения альтернативного опыта, в базовой лексике языка могут отсутствовать те или иные символические фрагменты. Поэтому для философии науки принципиально важными остаются изучение специфики языка как эффективного средства репрезентации, кодирования базовой информации, взаимосвязь языковых и внеязыковых механизмов построения теории»[9] .

4.3. Классическая, неклассическая, постнеклассическая теории

Классическая, неклассическая и постнеклассическая теории характеризуют этапы и типы философствования. Исходным в этом ряду является понятие «классическое», поскольку с ним связаны представления об образцах философствования, соответствующих им именах, личностях и текстах, а также образцах, предлагаемых философией людям в качестве ориентиров их жизни и деятельности. С исторической точки зрения каждая эпоха представляет свои философские образцы, сохраняющие культурное значение до наших дней. В этом смысле следует говорить о философской классике Античности, Средневековья, Ренессанса и т.д. В более узком представлении философская классика может быть ограничена ХVII–XIX вв., и в основном пространством европейского региона, так как именно в этом хронотопе идея классичности получила подробное обоснование и развитие. Такое сужение «поля» философской классики делает и более четким сопоставление классики, неклассики и постнеклассики. Завершение классического этапа фиксируется в середине ХIХ в., неклассический этап – от Маркса до Гуссерля – развертывается до середины XX в., постнеклассический этап оформляется во второй половине ХХ в. с перспективой продолжения в следующем столетии. На этом этапе «узкий» смысл классики практически утрачивается, ибо значимым оказывается включение классики в новые методологические, культурные и практические контексты.

Классический тип философствования предполагает наличие системы образцов, определяющих соизмерение и понимание основных аспектов и сфер бытия: природы, общества, жизни людей, их деятельности, познания, мышления. Подразумевается и соответствующий режим реализации образцов: их дедуцирование, распространение, закрепление в конкретных формах духовной, теоретической, практической деятельности людей. Так, например, обобщенное представление о человеке включается в конкретные описания человеческих индивидов, объяснения их действий, оценки их ситуаций. В этом образце форма описания и объяснения предзадана, и когда она приходит в соприкосновение с «человеческим материалом», она выделяет в нем определенные качества и соизмеряет их. Соответственно, какие-то качества людей и вещей не учитываются образцом, остаются в «тени» или попросту отсекаются им. Этот аспект работы обобщенного представления о человеке в качестве методологического образца указывает на его родство с канонами традиционного здравого смысла. Подобно традиционным представлениям о человеческой природе, он может транслироваться как имеющаяся схема опыта из поколения в поколение, перемещаться в социальном времени, поддерживать его непрерывность, служить средством воспроизводства и организации социальных связей. Но в одном существенном моменте он отличается от традиционных схем: он не «прикреплен» к определенной зоне социального пространства, он уже не связан с особенностями и ограничениями сословного характера. Здесь приоткрывается историческая подоплека его логической «проницательности» (и кажущейся универсальности). Самим процессом истории он оторван от конкретной почвы; религиозными, правовыми, экономическими, технологическими, научными изменениями он абстрагирован от этических, социальных, культурных особенностей человеческих общностей.

Эта особенность классического образца подкрепляется его опорой (которая часто является просто ссылкой) на научные обоснования. Классическая философия использует авторитет и аргументы науки для придания своим образцам особой социальной значимости. Сходство этих образцов с традиционными канонами и научными стандартами свидетельствует о том, что они «претендуют» на ту самую роль, которую выполняли традиционные каноны поведения и мышления. Однако смещение традиционных схем и занятие их функциональной «ячейки» образцами осуществляется философией с опорой на научные стандарты и за счет сопоставления философских образцов и научных стандартов как инструментов человеческой деятельности.

Связь классической философии с наукой – это прежде всего связь с логикой, которая первоначально развивалась в составе самой философии, а затем функционировала в рамках отдельных наук, главным образом естественных, где она обеспечивала классификации, обобщения, редукции, процедуры сопоставления и измерения. Что же касается собственно обобщения, то в классической философии были разработаны весьма утонченные перспективные в методологическом плане концепции развертывания общих понятий в конкретные характеристики бытия. Достаточно вспомнить положение Гегеля о единичности как подлинной реализации всеобщего, его рассуждения об индивидуальности как духовном центре родовой жизни и ее живом конкретном воплощении. Заметим, Гегель формулировал эти положения на «полях» своих основных сочинений (в частности, в такой явно не методологической работе, как «Эстетика»). Восточная классика не дает примеров такого жесткого разрыва философии с формами обыденного опыта (и, соответственно, такого взаимовлияния философии и науки), как европейская философия ХIХ в. Последнее особенно важно для понимания той почвы, на которой вырастает постклассическая философия.

Воздействие науки на философию ХIХ в., на ее образцы и способы использования явно и неявно корректировалось развитием экономики, промышленности и технологии. Особая социальная значимость закреплялась за схемами деятельности и мышления, обслуживающими расширяющееся производство, серийное изготовление вещей, лишенных индивидуальных признаков. Устойчивость этим схемам придавал соответствующий образ человека, вполне согласуемый с наличествующими в философской классике образцам. Абстрактность образца стимулировала рассмотрение человеческих субъектов, их качеств и взаимосвязей через суммирование, вычисление и деление их сил. Причем силы эти, по существу, оказывались абстрагированными от их индивидуализированных носителей.

В обобщенном образе человека утрачивались не только индивидуальные особенности людей, но и собственно процесс их бытия, динамика их самоизменения, самореализации, саморазвития. Обобщенный образ человека как мера деятельности людей в характеристиках человеческих взаимодействий обнаружил значение нормы. Фактически именно в этой функции он включился в состав правовых и моральных регуляторов общественных отношений. Его отвлеченность от индивидуальных особенностей и процессульной жизни создавали надежные условия для соизмерения поведения людей как абстрактных индивидов. Абстрактность образца создавала возможность для использования при оценке разнообразных человеческих ситуаций: как бы далеко люди ни заходили в своих поступках и проступках, образец (совокупность образцов) для характеристики и оценки их действий уже существовал.

Обобщенный образ человека действовал в философии и за ее пределами в явной или косвенной координации с обобщенными же образами природы, истории, культуры, деятельности, науки, права, политики и т.д. Все эти понятия (и инструменты действия) были сформированы по одному и тому же типу. Поэтому они и составляли согласованную классическую картину и осуществляли соответствующую ей методологию, а точнее – были четкими и довольно жесткими средствами ее реализации. В этом смысле образцы философской классификации вполне соответствовали канонам классической эстетики; они были достаточно ясны, устойчивы по отношению к индивидуальному своеобразию и динамике явлений природной и общественной жизни. Их устойчивость сродни колоннаде классического храма, задающей неизменный порядок прохождения пространства, превращающей обычную прогулку людей в культурное действо, ритуал или его имитацию; своенравное и напористое время приобретало, таким образом, каноническую меру.

Естественная, казалось бы, устойчивость классических образцов (их совокупность) стала одной из важных предпосылок их распада, ибо именно невозможность использовать классическую картину мира в работе со своеобразными и динамичными системами заставила людей сомневаться в ее надежности, а затем и предать ее критике и пересмотру. Начавшийся во второй половине ХIХ в. кризис классических образцов обнаружил и еще одну их важную, прежде скрытую особенность: по мере того как выяснилась их методологическая ограниченность, открывалась их роль в воспроизводстве культурных форм, трансляции человеческого опыта через пространство и время. Распад классических форм представал не только кризисом в познании природы и человека, он грозил существованию фундаментальных структур хранения и передачи человеческого опыта. Классические образцы обнаружили свое значение форм социального воспроизводства и свою неспособность далее соответствовать этому предназначению. Как пишет американский социолог, журналист, профессор Колумбийского и Гарвардского университетов, один из авторов концепций «деидеологизации» и «постиндустриального общества» Даниел Белл (р. 1919), «новая теория изменяет систему аксиом и устанавливает новые связи на стыках, что изменяет топологию. Когда две науки объединяются в одну, новая сеть оказывается более богатой и четкой, чем просто сумма двух частей»[10] .

Неклассическое философствование – это не направление, а тип мышления и действия, сопряженный с реакцией на классические образцы, с кризисом классики и его преодолением. Это – реакция на несоразмерность абстрактного субъекта классики конкретным индивидам, абстрактного объекта – эволюции природы, ее методологии – поиску ресурсов интенсивной деятельности во всех сферах практики. Ситуация, которую принято называть «неклассической», поначалу выявляется не в философии. Она обнаруживает себя на границах философии и науки, когда классические теории познания сталкиваются с объектами, не «укладывающимися» в привычные познавательные формы. В конце ХIХ в. такие объекты воспринимаются как исключения из правил, экзотические представители микро– и мегамиров. Однако число подобных объектов неуклонно возрастает, и уже приходится мириться с тем, что еще недавно «простая и ясная природа» (которой следует «подражать») окружает человека хитросплетением ненаблюдаемых и четко не фиксируемых объектов. Более того, к середине ХХ в. выясняется, что и общество, система жизни людей с ее условиями, средствами, продуктами, тоже принадлежит миру неклассических объектов и не может быть редуцировано к вещам, к инструментам, механизмам, машинам, работающим с вещами. Классическая установка на устойчивые природные и мыслительные образцы и следовавшая ей в этом плане позитивистская ориентация на «логику вещей» оказываются несостоятельными.

Неклассическая ситуация нарастала от периферии, т.е. от намечаемых проблемами науки и практики границ, к центру, к средоточию мировоззренческих и методологических форм, сконцентрированных вокруг классических философских образцов. Устойчивость образцов казалась последним оплотом культуры, а стало быть, и науки, и морали, и вообще нормально функционирующей социальности. Традиция накрепко связала существование образцов с их незыблемостью и неизменностью, поэтому угроза их стационарному состоянию практически всегда воспринималась как угроза их уничтожения. Но именно режиму стационарного существования образцов пришел конец. И дело здесь даже не в том, что они подвергались все более массированной критике с разных позиций и точек зрения, а в том, что овладение неклассической ситуацией становилось возможным лишь при условии изменения режима «работы» образцов. Условия это, однако, под давлением мощной критической массы заметно упрощалось и трактовалось в плане отказа от образцов как методологических и мировоззренческих норм.

Классические образцы, утратив свою привилегированную позицию, перешли на положение рядовых средств человеческой деятельности; они поступили в полное распоряжение их индивидуальных субъектов, чье поведение они ранее регулировали и направляли. Обобщенный образ человека, надставленный прежде над конкретным бытием людей, превращался в одну из методологических форм для решения некоторых частных задач познания и практики. Теперь уже отдельные субъекты, самостоятельно определяя ориентации поведения, моделируя различные взаимодействия, приспосабливали разнообразные схемы к реализации своих индивидуальных проектов. По мере того как сокращалось поприще действия классических образцов, все более широко становилась зона проявления человеческой субъектности.

Субъективность освобождалась от гносеологических оценок, сближавших ее с искаженным знанием, и выявляла онтологические аспекты жизни и действия человеческих индивидов. Этот сдвиг в проявлениях человеческой субъективности первоначально фиксировался психологическими исследованиями. Психология фактически «реабилитировала» субъективность и в то же время сама сместила фокус интересов с характеристики познавательных возможностей человека на трактовку эмоционально-волевой и внерациональной сфер его бытия. В плане культурном и философском изменение статуса субъективности еще долго (до середины ХХ в.) оценивалось в соответствии с классическими образцами, т.е. негативно, как наступление субъективизма, иррационализма, нигилизма. В связи с этими пространство культуры представлялось все более фрагментированным, лишающимся своих устойчивых измерений и соответствий. С этой точки зрения и поле общества виделось совокупностью взаимодействий разных субъектов, удерживаемых от полного произвола только жесткими структурами социальности. Примерно со второй четверти ХХ в. вопрос о субъективности вступает в «резонанс» с проблемой поиска собственно человеческих ресурсов развития общества. Экстенсивный путь в принципе оказывается тупиковым; продуктивность экономики, перспективность техники, обновление науки и культуры оказываются в зависимости от энергии и качества деятельности индивидуальных субъектов. Проблема субъективности постепенно превращается в проблему субъектности индивидов как силы и формы развития социальности.

Индивиды «входят» в рассмотрение этой проблемы сначала как носители физической и нервной энергии, т.е. в основном как природные телесные объекты, приравненные к другим ресурсам социального воспроизводства. Встречаются трудности с моделирование общества. Как писал Говард Беккер, «Мы все находимся в пути, но не знаем, куда идем...» Отсутствует сколько-нибудь убедительная теория о том, каковы силы внутреннего сцепления социального механизма. Но этот ход не обещает качественных сдвигов. Возникает необходимость включения в экономические, технологические, управленческие схемы и цепочки индивидов во всей возможной полноте их социальной субъектности, т.е. со всеми их возможностями самореализации и продуктивного взаимодействия. Вместе с тем модели как средства организации социальной деятельности, коммуникации (онтологизируемые модели) неизбежно превращаются в элементы структур самого социального бытия.

Поле социальности предстает разделенным между множеством субъектов, и это уже не индивидуальные субъекты с их психологизированной субъектностью, а «составные», например групповые, субъекты, реализующие свои образы мира, свои модели деятельности. Это – субъекты, аккумулирующие в себе энергию и организованность социальных общностей, отраслей деятельности, познавательных дисциплин, использующие их средства и ресурсы, утверждающие их субъектность и эгоизм. В пределе – это социальные машины, не только занимающие важные позиции в социальном производстве, но и воспроизводящие это пространство, онтологизирующие свои модели и инструменты, формирующие предметность социального бытия и типы поведения самих людей. Эта продукция, собственно, оказывается онтологизацией моделей, воплощенных в схемах и технологиях. Пространство общества постепенно заполняется такими онтологизированными моделями. С точки зрения, принимающей обычную логику вещей, в этом как будто нет ничего странного. Однако в том-то и дело, что такое моделирование приходит в противоречие с логикой вещей, поскольку подменяет односторонними схемами (и их онтологизациями) собственное бытие природных объектов с присущими им ритмами и законами. Это, по сути, и порождает, а затем – делает все более угрожающей экологическую проблему и ряд других проблем современного общества, связанных с огромной социальной инерцией экстенсивных типов деятельности. Возникает проблема не только ограничения такого типа деятельности, но и согласования разных моделей мира, определения режима их взаимодействия, потребностей и условий их переработки.

Тема взаимодействия разных моделей, оформляющих позиции и поведение социальных субъектов, вырастает из темы их столкновений. Конфликтные ситуации как раз и обнажают факт наличия у субъектов различных образов мира и моделей деятельности. Кризисные формы отношений людей и природных систем в некотором смысле говорят о том же самом: способы действия людей не соразмерны способам (которые могут трактоваться как своего рода модели) воспроизводства природных компонентов. Так выявляется группа методологических задач по обнаружению моделей, их деонтологизации, ограничению и переработке, и прежде всего задача деавтоматизации моделей, «переродившихся» в крупные производства, управленческие структуры, институализированные формы научной деятельности, «захватившие» в орбиту своего функционирования огромные природные и человеческие ресурсы. Решение этих задач предполагает выбор стратегии, нацеленной на выведение онтологизированных моделей из автоматического режима работы, определение их границ и возможностей; их корректировку соответственно контрольным для людей результатам. Однако такого рода стратегия сразу не формируется, по сути, ее – как обыкновенной развернутой концепции – не существует до сих пор. Она «намекает» на свое, все еще подспудное, существование совокупностью научно-методологических, философских, идеологических, общественно-политических движений, проявляющихся в разных сферах общественной жизни, но объединенных типом решаемых задач. В ходе решения необходимые средства оказываются разделенными и становятся самостоятельными целями: одна группа движений настаивает на демонтаже автоматизированных моделей вплоть до их ликвидации; другая – на конструировании новых моделей взаимодействия, соответствующих контексту их употребления. Для первых – сторонников методологического и этического анархизма, крайнего деконструктивизма и постмодернизма – важно показать регрессивную функцию моделей, замаскированных ими социальных и технологических форм, сделать сам процесс их «разборки» средством освобождения бытия людей, вещей и текстов. Для вторых – к ним можно отнести сторонников концепции «малой науки», феноменологической и микросоциологии, этнометодологии, социальной истории, развивающего воспитания и образования, объединительных (экуменических) религиозных направлений – принципиальным является вопрос о становлении и воспроизводстве нормативных и регулирующих моделей конкретными социальными субъектами в определенных пространственных и временных условиях, о формах закрепления социально-пространственной и временной организации во взаимодействиях самих людей.

В разных вариациях осуществление этих целей приводит к постепенному оформлению принципа, характеризующего данный тип задач. Его можно назвать принципом «другого». «Другой» оказывается условным обозначением того потенциального многомерного объекта, по меркам которого выстраиваются модели взаимодействия людей друг с другом и с природными системами, причем мерки объекта зависят не от субъекта, а от способа существования объекта, его состояния, конкретного характера взаимодействия. В классической ситуации, когда всячески подчеркивались привилегии объективности (и объектности), ее значение, необходимость считаться с нею и ей соответствовать, миротворческая функция, по сути, полностью оставалась в ведении субъекта. В постклассической ситуации отсутствует, как пишет Д. Белл, «сколько-нибудь убедительная теория о том, каковы силы внутреннего социального механизма, возможности моделирования уменьшены»[11] .

Когда, казалось бы, образ объекта окончательно утерян, именно способ существования объекта (объектов) становится важнейшим фактором определения моделей, выстраивающих взаимодействие с ним. Учет этого фактора оказывается немаловажным моментом воспроизводства самого субъекта, его самосохранения и конструирования. Субъект в этой ситуации не может быть ни абстрактным, ни «монолитным»; его идентичность подтверждается постоянно возобновляемой способностью вырабатывать и воспроизводить модели взаимодействия. Образ «другого» поначалу антропоморфичен и персоналогичен, поэтому модели взаимодействия с «другим» характеризуются в соответствии с представлениями о межличностном общении людей (достаточно вспомнить первые попытки обоснования методологии гуманитарного познания, «наук о духе», «процедуры понимания», В. Дильтей). Но продолжение этих попыток постепенно приводит к убеждению, что для понимания «другого» недостаточно личностного со-чувствия, со-понимания, со-действия: задача в том и состоит, в том и трудность, что необходимо выйти за рамки имеющихся личностных субъективных, субъектных представлений и понятий, преобразовать и переформулировать их, чтобы определить продуктивный порядок взаимодействия. Для философии (и для обыденного сознания) осмысление ситуации дается с большим трудом, прежде всего, видимо, потому, что приходится преодолевать сложности не столько логико-методологического, сколько морально-психологического характера. По сути, необходимо сделать нормой практику перехода за границы обычных представлений и понятий, за рамки личностного опыта, за пределы индивидной субъективности. Преодоление этих личностно-психологических барьеров, скрыто присутствующих в философско-методологической работе, фактически и означает наступление постнеклассического этапа и оформление постклассического типа философствования. Трудности и сложности этой транзитивной ситуации выражаются в первую очередь через реакции, фиксирующие недостаточность индивидуально-психологических форм для работы философствующего субъекта. Поэтому трактовка преодоления этих форм часто перерастает в тезисы о разрушении или уничтожении субъекта, об исчезновении автора, о дегуманизации философии и т.п. Аналогичным образом многомерность «другого», «неклассичность» объектов и способов их фиксации порождают идею распада объективности и уничтожения реальности. Но за реакциями следует ступень осознания трудностей методологической работы, сопряженной с конструированием новой формы субъектности, с определением режима функционирования схем взаимодействия, с техникой реконструирования объектных ситуаций и форм их освоения. В философии остается еще немало барьеров для перехода к такого рода деятельности. Одним их них является ориентация философии ХХ в. на микроанализ взаимодействий, в котором субъект-субъектные связи (и контакты с «другим») моделируются в духе дисциплинарно-психологических, микро-социологических, лингвистических схем.

Логика перехода философии к посклассическому этапу и типу работы определяется не только философией, «внутренними системами» ее эволюции за последние полтора века. Важные стимулы дает развитие таких научных направлений, как эволюционный универсализм, биология и физиология активности, синергетика, мир-системный подход. В этом смысле можно говорить о том, что Д. Белл, Н. М. Моисеев, Л. фон Барталанфи, И. Р. Пригожин, Ф. Бродель и некоторые другие исследователи сделали для формирования стиля постнеклассического философствования не меньше, чем философы второй половины ХХ в. Их усилия связаны с рядом практически-экологических, политических, экономических, технико-научных проблем, часто указывающих на необходимость формирования образцов, а главное – на создание режима функционирования образцов, обеспечивающих сосуществование социальных систем в их событие с системами природными. Проблема образцов возвращается в философию, но она возвращается как установка на изменение самой философии, формирование философских концепций развития и функционирование образцов, соответствующего структурирования социальности, субъектов взаимодействий, схем саморазвития человеческих индивидов. Особенностью этого режима является соединение устойчивых образцов как норм с их функциями регуляторов, обеспечивающих соизменение и самоизменение человеческих субъектов. Динамика образцов и их устойчивое функционирование – вот, собственно, та задача, от конкретного решения которой зависят другие трактовки традиционных философских понятий и процедур, таких, как субъект, объект, мера, система измерения, обобщение, конкретизация: все они заново открываются «со стороны» их становления, в аспекте взаимодействия, в плане соизменения социальных субъектов.

Тема 5. Научные традиции и научные революции. типы научной рациональности

5.1. Взаимодействие традиций и возникновение нового знания

Проблемы традиций как основной конституционный фактор развития науки впервые были рассмотрены в трудах Томаса Куна. Ему принадлежит мысль о том, что традиции являются условием возможности научного развития. Под традицией (от лат. traditio – передача, предание) понимаются элементы социального и культурного наследия, передающиеся от поколения к поколению и сохраняющиеся в определенных обществах и социальных группах в течение длительного времени. Традиция – это выражение всего предыдущего и относительно устойчивого в социальной жизни и культуре. Она включает в себя как содержание различных сфер общества, так и механизм их преемственного развития, форму закрепления и сохранения социокультурного опыта. Это особый вид поведения, мышления и переживания, оцениваемый положительно или отрицательно, принадлежащий (действительно или мифологически) к культурному наследию социетальной группы; особый вид исторического сознания, преобразующий неоднозначность фактов прошлого в однозначные ценности современного. При этом как умаление роли традиции в общественной жизни, так и превращение ее в основу существующего социума означает неспособность правильного понимания проблемы традиций. Такое понимание зависит от интерпретации их как ценности. В жизни общества традиции способны выполнять регулятивную роль. Это особенно характерно для так называемого традиционного общества. Просвещение с его верой, основанной на выделении в истории положительного начала (разум, цивилизация, эмансипация), наделяет традиции статусом реального с отрицательным знаком; качествами предрассудка, заблуждения, фанатизма. Традиционализму противостоит понятие «новация». Рационалистическую оценку традиционализм впервые получил в философии Гегеля, четко разделившего вопрос о фактической зависимости настоящего от прошлого. Карл Маркс (1818–1883) рассматривал феномен традиционализма с позиций революционализма и рационализма. Наиболее полное описание понятие традиционализма получило в произведениях Макса Вебера (1864–1920), хотя имеется тенденция рассматривать его концепцию как несводимую двойственность. В современной философии проблемы традиционализма рассматриваются с точки зрения устойчивости, неизменности и возобновляемости структур общественного сознания и социальной практики, а также сохранения их отдельных элементов в современном обществе, в котором доминирует роль искусственного проектирования общественных связей и отношений.

Традиции живут постоянно обновляясь. Однако, несмотря на их способность адаптироваться к инновациям, обретая, таким образом, вторую жизнь, существует вариант, когда традиции будут подавлять инновации, задерживая процесс развития. В этом плане традиции можно рассматривать как первичные и как вторичные. Первичные традиции складываются стихийно и воспроизводятся как фиксированные формы и последовательность действий непосредственно-практически, в подчинении ритуалу и обычаю, фольклорно-мифологическим предписаниям. Вторичные традиции – это результат рефлексивно-рациональной переработки, закрепленный в профессионально создаваемых текстах, сознательно контролируемых нормах поведения. Именно вторичные традиции подвергаются переосмыслению, развитию, обеспечивая социально-культурную преемственность.

Негативная традиция – это образцы нежелательного или запрещенного прошлого, хотя она может иметь глубинные причинные мотивы и объяснения.

Функционально традиции оптимизируют форму существования социальной группы в определенной природной, этнокультурной и социально-экономической среде, создают условия самоидентификации индивидов и социума с той или иной социальной структурой, выступают как система ограничения инноваций, контролируют лигитимизацию и позитивацию, осуществляют социальную коррекцию и кодификацию, «отвечают» за иммунитет общества.

Возникновение нового знания сопряжено с ломкой барьеров, выстроенных традиционализмом. Неодолимость нового легитимизирована неспособностью старого обеспечить потребности развития. Традиционная наука, как известно, работает под «крышей» определенной, уже устоявшейся парадигмы. Каким образом новое утверждает себя в этих условиях? Ответ на этот вопрос содержится в исследованиях Т. Куна, К. Поппера, Д. Белла и др. В частности, американский физик, философ и историк науки Томас Кун отмечает, что, действуя по правилам господствующей парадигмы, ученый случайно и побочным образом наталкивается на такие факты и явления, которые необъяснимы в рамках этой парадигмы. Возникает необходимость изменить правила научного исследования и объяснения. Например, физики в камере Вильсона, желая увидеть след электрона, обнаружили вдруг, что этот след имеет форму развилки. Это не соответствовало их ожиданиям, но они объяснили увиденное погрешностями эксперимента. На самом деле за увиденным явлением просматривалось открытие позитрона. Под напором новых фактов, которые не укладывались в рамки старого, произошло изменение парадигмы. Нечто подобное случилось и когда астрофизики, ничего не зная о «черных» дырах, пытались объяснить этот феномен в терминах незнания. Позже стало известно, что черные дыры – это космические объекты, существование которых предсказывает общая теория относительности. В них происходит неограниченное гравитационное сжатие (гравитационный коллапс) массивных космических тел. Излучение черных дыр заперто гравитацией, поэтому их можно обнаружить лишь по их тяготению либо по тормозному излучению газа, падающего на них извне.

Карл Поппер в книге «Объективное знание» (1972) утверждал: чем большее количество новых и неожиданных проблем возникает в процесс преднамеренного сопоставления друг с другом альтернативных гипотез, тем больший прогресс обеспечен науке. Развивая эту мысль, американский философ науки Пауль Фейерабенд (1924–1994) в работе «Как быть хорошим эмпириком» пишет: «...хороший эмпирик начнет с изобретения альтернатив теории, а не с прямой проверки этой теории». Далее он формулирует четыре условия строгой альтернативы:

1) альтернатива должна включать в себе некоторое множество утверждений;

2) это множество должно быть связано с предсказанием более тесно, нежели только посредством конъюнкции;

3) требуется хотя бы потенциальное свидетельство в пользу альтернативы;

4) предполагается способность альтернативы объяснить прежние успехи критикуемой теории.

Фейерабенд поясняет: «Новые факты открываются чаще всего при помощи альтернатив. Если же нет альтернатив, а теория как будто успешно объясняет факты, то это всего лишь симуляция успеха, т.е. „устранение“ нежелательных для ее проверки фактов и альтернативных онтологических схем». И далее: «Изобретение альтернатив – это как раз то средство, к которому ученые... прибегают редко»[12] . Хотя, заметим, это – не панацея!

При анализе научных революций Т. Кун в своих произведениях по философии науки весьма плодотворно применил понятие парадигмы, развитое в произведениях античной, позже – средневековой философии и философии Нового времени. Значение этого понятия он образно сравнил с «уткой, которая после революции оказывается кроликом». Согласно его концепции смена парадигм сопровождается нарушением коммуникаций между учеными, придерживающимся разных парадигм, изменением «техники» убеждения в научных сообществах. Каждая парадигма обосновывает собственные критерии (требования, стандарты и т.п.) для оценки познавательных действий и ее результатов. Отсюда вытекает важная философско-социологическая проблема: является ли наука автономной, внутренне замкнутой сферой, а познавательная деятельность ученых – особым видом высокопрофессионального предпринимательства по созданию научной информации и развитию потребностей общества в такой информации, или наука – это особая сфера деятельности, выполняющая в системе общественного труда конкретную социальную функцию: обеспечить общество научными знаниями, аргументами?

По Куну, смена научной парадигмы, переход в фазу «революционного разлома» предусматривает полное или частичное замещение элементов дисциплинарной матрицы, исследовательской техники, методов и теоретических допущений; трансформируется весь запас эпистемологических ценностей. Схема развития научного знания, предложенная Куном, включает следующие стадии: донаучная стадия – кризис – революция – новая нормальная наука – новый кризис и т.д. Детально исследуя переломные моменты в истории науки, Кун показывает, что период развития «нормальной» науки также может быть представлен традиционными понятиями, например, понятием прогресса, которое в данном случае имеет критерий количества решенных проблем. Для Куна «нормальная» наука предполагает расширение области применения парадигмы с повышением ее точности. Критерием пребывания в периоде «нормальной» науки является сохранение принятых концептуальных оснований. Можно сказать, что здесь действует определенный иммунитет, позволяющий оставить концептуальный каркас той или иной парадигмы без изменения. Цель «нормальной науки», отмечает Кун, ни в какой мере не предусматривает предсказания новых видов явлений. Иммунитет, или невосприимчивость к внешним, не стыкующимся с принятыми стартами факторам, не может абсолютно противостоять так называемым аномальным явлениям и фактам – они постепенно подрывают устойчивость парадигмы. Кун характеризует «нормальную» науку как кумулятивное накопление знания. Революционные периоды, или научные революции, приводят к изменению структуры науки, принципов познания, категорий, методов и форм организации науки.

Чем обусловлена смена периодов спокойного развития науки и периодов ее революционного развития? История развития науки позволяет утверждать, что периоды спокойного, нормального развития науки отражает ситуацию преемственности традиций, когда все научные дисциплины развиваются в соответствии с установленными закономерностями и принятой системой предписаний. «Нормальная» наука означает исследования, прочно опирающиеся на прошлое или имеющиеся научные достижения и признающие их в качестве фундамента последующего развития. В периоды нормального развития науки деятельность ученых строится на основе одинаковых парадигм, одних и тех же правил и стандартов научной практики. Возникает общность установок и видимая согласованность действий, которая обеспечивает преемственность традиций того или иного направления. Ученые не ставят задачи создания принципиально новых теорий, более того, они даже нетерпимы к созданию подобных «сумасшедших» теорий другими. По образному выражению Куна, ученые заняты «наведением порядка» в своих дисциплинарных областях. «Нормальная» наука развивается, накапливая информацию, уточняя известные факты. Одновременно этот период характеризуется «идеологией традиционализма, авторитаризма, позитивного здравого смысла и сциентизма».

Каждая научная революция открывает новые закономерности, которые не могут быть поняты в рамках прежних представлений. Мир микроорганизмов и вирусов, мир атомов и молекул, мир электромагнитных явлений и элементарных частиц, мир кристаллов и открытие других галактик – это принципиальные расширения границ человеческих знаний и представлений об универсуме. «Симптомами» научной революции, кроме явных аномалий, являются кризисные ситуации в объяснении и обосновании новых фактов, борьба старого сознания и новой гипотезы, острейшие дискуссии. Научные сообщества, а также дисциплинарные и иерархические перегородки размыкаются. Например, появление микроскопа в биологии, а в последствии телескопа и радиотелескопа в астрономии позволило сделать великие открытия. Весь ХVII в. был назван эпохой «завоевания микроскопа». Открытия кристалла, вируса и микроорганизмов, электромагнитных явлений и мира микрочастиц дают возможность глубинного измерения реальности. Научная революция предстает как некая прерывность в том смысле, что она отмечает рубеж не только перехода от старого к новому, но и изменение самого направления. Открытия, сделанные учеными, обусловливают фундаментальные сдвиги в истории развития науки, знаменуют собой отказ от принятой и господствующей теории в пользу новой, несовместимой с прежней. И если работа ученого в период «нормальной» науки характеризуется как ординарная, то в период научной революции она носит экстраординарный характер.

Весьма актуальными являются меж– и внутридисциплинарные механизмы научных революций. Междисциплинарные взаимодействия многих наук предусматривают анализ сложных системных объектов, выявляя такие системные эффекты, которые не могут быть обнаружены в рамках одной дисциплины. В случае междисциплинарных трансформаций картина мира, выработанная в лидирующей науке, трансформируется во все другие научные дисциплины, принятые в лидирующей науке, идеалы и нормы научного исследования обретают общенаучный статус.

5.2. Научные революции как точки бифуркации и проблема выбора стратегии научного развития

Революция является наиболее заметным узловым моментом в процессе развития, которое, в свою очередь, характеризует качественные изменения объектов, появление новых форм бытия, преобразование их внутренних и внешних связей. Развитие тесно связано с понятием прогресса, которое стало приобретать категориальный и мировоззренческий смысл на историческом переходе от Античности к Средневековью. На рубеже ХVIII – ХIХ вв. развитие обретает критерий новизны. Во второй половине ХIХ в. на фоне успехов в биологии, экономической теории, в социально-историческом познании, с появлением схем о противоречивости развития, саморазвития (охватывая ареалы живой и неживой природы), а также мышления, разрабатываемых в немецкой классической философии, стало возможным научное объяснение периодически совершающихся крупных, масштабных перемен, получивших название «революция».

В жизни человечества революции случались не единожды. Можно вспомнить революции в науке, в промышленности, в информации, была даже «зеленая» революция, и все они приносили с собой радикальные качественные изменения. Однако при всем сходстве революций было и заметное различие, в частности, в их динамике. В одном случае трансформация картины мира происходила без изменения идеалов и норм исследования. В этом смысле показательны революция в медицине, связанная с открытием Вильямом Гарвеем большого и малого кругов кровообращения (1628); революция в математике в связи с открытием дифференциального исчисления (И. Ньютон и Г. В. Лейбниц); открытие кислородной теории Лавуазье; переход от механической картины мира к электромеханической в связи с открытием теории электромагнитного поля и т.д. Все эти революции не привели к смене познавательных установок классической физики, идеалов и норм исследования. В то же время в других случаях происходили радикальные изменения в самой картине мира, в системе идеалов и норм науки. Так, открытие термодинамики и последовавшая в середине ХХ в. квантово-механическая революция привели не только к переосмыслению научной картины мира, но и к полному парадигмальному сдвигу, меняющему стандарты, идеалы и нормы исследования. Отвергалась субъективно-объективная оппозиция, изменялись способы описания и обоснования знания, признавались вероятностная природа изучаемых систем, нелинейность и бифуркационность развития. Символом научно-технического прогресса стало массовое внедрение ЭВМ в сферу материального производства. Наука превратилась в непосредственную производительную силу общества. Перемены произошли и в общественном разделении труда. В частности, изменилось соотношение элементов производительных сил: предмета труда, орудий труда и самого работника; производство из простого процесса труда превратилось в научно-технический процесс. Наметился прогресс в преодолении противоречий между физическим и умственным трудом; появилась спекулятивная тенденция недооценки умственного труда в системе его вознаграждения. Таким образом, предпосылками научной революции можно считать, во-первых, наличие фундаментальной научной аномалии, которую нельзя объяснить имеющимися научными средствами; во-вторых, накопление этих аномалий, очевидность поиска альтернативных решений; в третьих, развитие кризисной ситуации; в-четвертых, наличие альтернативной концепции, объединяющей теории (по терминологии Куна – парадигмы). Революции, связанные со сменой парадигм, – явление редкое, так как они слишком грандиозны, сложны, детерминируются многими обстоятельствами, в том числе и психологическими.

Революционные периоды в развитии науки воспринимаются как особо значимые. Их «разрушительная» функция со временем трансформировалась в созидательную, творческую и инновационную. Научная революция стала наиболее очевидным выражением основы движущей силы научного прогресса. Однако проблема выбора стратегии научного развития не столь проста, как это может показаться. Число аксиом в этой плоскости варьируется в широких границах. Американский философ, логик, математик и естествоиспытатель Чарльз Пирс (1839–1914) считал, что познание необязательно начинается с самоочевидных истин, оно может начаться с любых положений, в том числе явно ошибочных. Научное исследование – это жизненный процесс, занятый предположениями, проверками, вызывающими критические дебаты. Знание всегда гипотетично, вероятностно. В ходе исследования происходит корректировка предположений, и вероятность знания повышается. Однако она опять понижается, когда выдвигаются новые предположения.

К. Поппер утверждал, что наука прогрессирует от одной проблемы к другой, от менее глубокой проблемы – к более глубокой. Модель роста научного знания, согласно Попперу, выглядит следующим образом[13] .

1. Наука начинается с проблем.

2. Научными объяснениями проблемы выступают гипотезы.

3. Гипотеза является научной, если она в принципе фальсифицируема.

4. Фальсификация гипотез обеспечивает устранение выявленных научных ошибок.

5. Новая и более глубокая постановка проблем и выдвижение гипотез достигаются в результате критической дискуссии.

6. Углубление проблем и гипотез (теорий) обеспечивает прогресс в науке, точнее, рост научного знания.

По мысли Поппера, науку понять невозможно, если исходить из отношения второго мира к первому, т.е. мира системного (искусственного) и мира социального (естественного). Ни один составной элемент науки (научные проблемы, проблемные ситуации, теории, гипотезы, рациональные схемы, критерии, методы опровержения критики) не выводим из этого отношения. Традиционная эпистемологическая концепция, развиваемая Декартом, Беркли, Юмом, Кантом, Расселом, по его мнению, потерпела поражение, поскольку брала это отношение в качестве основы философского понимания науки. Они не поняли важной роли «теоретических исследований» и «теоретической науки»; не смогли понять интерсубъективную природу научных знаний, т.е. освободить их от всякого рода субъективных привнесений. Поппер разрабатывает новую эпистемологию – эпистемологию без познающего субъекта. С ней философ связывает обоснование автономии науки. Все ее наиболее важные элементы, утверждает он, можно объяснить, не обращаясь ни к реальным субъектам в науке, ни к ее социальной функции. Наука – это внутренне замкнутый, самовоспроизводящийся, самоконтролируемый «третий мир», в котором возникают неограниченные возможности появления новых «мыслимых объектов» и связанных с ним новых проблем и проблемных ситуаций. Поппер пишет, что «третий мир» – это главная сфера человеческой деятельности. Группы людей, развивающие этот мир, должны занимать главные позиции в обществе, оставаться активными группами. Но для описания их деятельности нет необходимости обращаться к традиционному понятию «субъект научного познания». Поппер в своей философской концепции предлагает переместить центр внимания с изучения человека как субъекта познания на изучение исходных элементов самого «третьего мира» как мира автономного. В этом мире принятие результатов как научных основывается не на выяснении их отношения к изучаемым реально существующим объектам, а на возможности применения к этим результатам критериев, стандартов, принципов, образующих его исходную рациональную структуру.

По мнению Поппера, исследователи изучают в науке не объекты, а научные проблемы. Они действуют не на границах «объект – субъект», а в рамках рациональных оснований науки. Философ предлагает разрабатывать трехчленную структуру научного исследования: «научная проблема – догадки (гипотезы) – опровержения». В науке, считает он, не может быть строго объективных и единообразных философско-методологических оснований. В истории науки сами ученые по-новому понимали основания науки, цели научного исследования. Наука – это лишь особый вид игры, правила которой можно формулировать, не опираясь на какие-либо независимые параметры объектов первого мира.

Высказанные Карлом Поппером идеи особенно активно разрабатывались английским математиком, логиком и философом науки Имре Лакатосом (1922–1974). Родившись в Венгрии, философ эмигрировал из страны в 1956 г. после подавления советскими войсками восстания в Будапеште. Он был учеником и вместе с тем критиком Поппера. Лакатос выступил против попперовского фальцификационизма, считая что теории более устойчивы и не всякая фальсификация приведет к «перечеркиванию» проверяемой науки. Чтобы объяснить свои идеи, он вводит ряд дополнительных понятий, таких, как «твердое ядро», «защитный пояс», положительная и отрицательная эвристика в концепции. В частности, к «твердому ядру» Лакатос относит три известных закона Ньютона и закон тяготения, которые выдержали испытание временем и по сей день составляют основу современной механики. Лакатос полагает, что добросовестному исследователю не нужно опасаться принципа фальсифицируемости, а следует отнестись к нему с почтением. Тем более что ошибки свойственны человеку: «Errare humanum est ...»

5.3. Глобальные революции и типы научной рациональности. Классическая, неклассическая и постнеклассическая наука

Согласно Куну, любая наука проходит в своем движении определенные фазы (периоды) развития: допарадигмальную, парадигмальную, и постпарадигмальную. Эти же три фазы можно представить как генезис науки, «нормальную» науку и кризис науки. Смена парадигм, преодоление кризисных состояний выступает как научная революция, которая делает малопродуктивными сложившиеся научные концепции и доктрины. Различают три типа научных революций: мини-революции, которые относятся к отдельным блокам в содержании той или иной науки; локальные революции, охватывающие конкретную науку в целом; глобальные научные революции, которые захватывают всю науку в целом и приводят к возникновению нового видения мира. Можно выделить несколько глобальных революций в истории развития науки:

1) научная революция ХVIII в., которая ознаменовала собой появление классического естествознания и определила основания развития науки на последующие два века. Все новые достижения непротиворечивым образом выстраивались в общую галилеево-ньютоновскую картину мира;

2) научная революция конца ХVIII – первой половины ХIХ в., приведшая к дисциплинарной организации науки и ее дальнейшей дифференциации;

3) научная революция конца ХIХ – начала ХХ в., представляющая собой «цепную реакцию» революционных перемен в различных областях знания. Эта фундаментальная научная революция ХХ в., характеризующаяся открытием теории относительности и квантовой механики, пересмотрела исходные представления о пространстве, времени и движении (в космологии появилась концепция нестационарности Вселенной, в химии – квантовая химия, в биологии произошло становление генетики, возникли кибернетика и теория систем). Благодаря компютеризации и автоматизации проникая в промышленность, технику и технологию, фундаментальная научная революция приобрела характер научно-технической;

4) научная революция конца ХХ в., внедрившая в жизнь информационные технологии, являющиеся предвестником новой глобальной научной революции. Мы живем в расширяющейся Вселенной, эволюция которой сопровождается мощными взрывными процессами с выделением колоссального количества энергии, с качественными изменениями материи на всех уровнях. Учитывая совокупность открытий, которые были сделаны в конце ХХ в., можно говорить о том, что мы находимся на пороге глобальной научной революции, которая приведет к тотальной перестройке всех знаний о Вселенной.

Глобальные революции не могут не оказывать влияния на изменение типов рациональности. Идея рациональности реализовывалась в истории человеческой культуры различным образом, представления о рациональности изменялись. Современный кризис рациональности – это кризис классического представления о рациональности, отождествленной с нормой и жестко однозначным соответствием причины и следствия. Классический рационализм так и не нашел адекватного объяснения акту творчества. В процессе новых открытий рационального меньше, чем интуитивного и внерационального. Глубинные слои человеческого «Я» не ощущают себя полностью подчиненными разуму, в клокочущей стихии бессознательного слиты вожделения, инстинкты, аффекты. Классическое представление о рациональности тесно связано с идеалом научной объективности знания. В нем провозглашалась необходимость процедуры элиминации, направленной на максимально возможное исключение элементов субъективного из познавательного процесса. Классический идеал чистого разума не желал иметь ничего общего с реальным человеком, носителем разума. В модели классической рациональности место реального человека, мыслящего, чувствующего и переживающего, занимал абстрактный субъект познания.

Если проблему рационального рассматривать с точки зрения исторической ретроспективы, то помимо античного универсально-философского типа рациональности необходимо выделить и господствующий в средневековой Европе религиозный тип рациональности, подчиненный рациональному обоснованию веры и разумному объяснению религиозных догматов. Культура средневековых диспутаций подготовила аппарат логической доказательности и обоснования, технику самопроверки мысли, переход от неформализованных к формализованным формам рациональности.

Неклассическая научная рациональность оформилась в результате открытия теории относительности Эйнштейна. Важным условием в деле достижения истины становится не исключение всех помех, сопутствующих исследованию, а уточнение их роли и влияния, учет соотношения природы объекта со средствами и методами исследования. Неклассический тип рациональности учитывает динамическое отношение человека к реальности, в которой важное значение приобретает его активность. Субъект пребывает в открытых проблемных ситуациях и подвержен необходимости саморазвития при взаимодействии с внешним миром. Таким образом, в классической рациональности речь идет о предметности бытия, в неклассической – о процессе становления.

Постнеклассическая рациональность показывает, что понятие рациональности включает в себя не только логико-методологические стандарты, но и анализ целесообразных действий человека. Возникает идея плюрализма рациональности. По выражению П. П. Гайденко, на месте одного разума возникло много типов рациональности. Постнеклассический рационализм характеризуется соотнесенностью знания не только с активностью субъекта и средствами познания, но и с ценностно-целевыми структурами деятельности. Человек входит в картину мира не просто как активный ее участник, а как системообразующий фактор. В контексте новой парадигмы субъект есть одновременно и наблюдатель, и активатор. Мышление человека с его целями и ценностными ориентациями несет в себе характеристики, которые сливаются с предметным содержанием объекта. В новой рациональности объектная сфера расширяется за счет включения в нее систем типа «искусственный интеллект», «виртуальная реальность», «киберотношения» (то есть отношения, реализуемые в соответствии с интеллектуально-ценностной системой, действующей в виртуальной реальности, – воображаемом иллюзорном мире), которые сами являются порождениями научно-технического прогресса.

Различают открытую и закрытую рациональность. Последняя реализуется в режиме заданных целеориентиров, но не является универсальной. То, что представляется рациональным с точки зрения закрытой рациональности, перестает быть таковым в открытой рациональности. Так, решение производственных проблем не всегда рационально в контексте проблем экологических. Деятельность, внерациональная с позиций науки, может быть вполне рациональной с точки зрения межличностных отношений или карьерных соображений. Открытая рациональность позволяет проводить рефлексивный анализ альтернативных познавательных практик, предполагает внимательное и уважительное отношений к альтернативным картинам мира, возникающим в иных культурных и мировоззренческих традициях, нежели современная наука, диалог и взаимообогащение различных познавательных традиций. С открытой рациональностью связывают антидогматизм, однако она содержит и опасность релятивизма, создает ситуацию постоянного напряжения в поисках «твердой почвы», ответственности за сделанный выбор.

Возникает вопрос о соотношении различных типов рациональности. Исследователи склонны видеть диалектическое притяжение открытой и закрытой рациональности, безличной рациональности космологического типа и антропоцентристской рациональности человека. Идеалы классической рациональности не должны смениться «рациональностью без берегов», утверждающей, что «все по всему рационально». По мнению В. С. Степина, все три типа научной рациональности (классический, неклассический и постнеклассический) взаимодействуют и появление каждого нового типа не отменяет предыдущего, а лишь ограничивает его, очерчивая сферу его действия. В настоящее время важно отличать типы рациональности, сколь бы вариабельными они ни были, от псевдорациональности.

Рациональность связана с артикулируемыми программами деятельности. Автор концепции личностного знания М. Полани показал, что знание, представленное в текстах научных статей и учебников, – всего лишь некоторая его часть, находящаяся в фокусе сознания. Другая часть сосредоточена на половине так называемого периферийного знания, постоянно сопровождающего процесс познания. Можно сказать, что рациональность задает главный «фокус сознания», не отрицая той целостности, в рамках которой наше познание осуществляется и которую мы должны достичь.

Можно выделить три варианта соотношения мышления и речи, которые должны учитывать современный тип развития рациональности. Первый вариант характеризуется областью неявного знания, словесное выражение которого несамодостаточно или недостаточно адекватно. Это область, в которой компонент молчаливого неявного знания доминирует в такой степени, что его артикулитрованное выражение здесь невозможно, и которую поэтому можно назвать «областью невыразимого». Она охватывает знания, основанные на переживаниях и жизненных впечатлениях. Это глубоко личные переживания, которые весьма трудно поддаются трансляции и социализации. Эту задачу своими средствами всегда старалось решить искусство: в акте творчества и сопереживания отражалось умение взглянуть на мир и жизнь героя жизненной драмы. Второй вариант соотношения мышления и речи характеризуется областью знания, достаточно хорошо передаваемого средствами речи. Эта область, где компонента мышления существует в виде информации и может быть целиком передана хорошо понятой речью, поэтому область молчаливого знания совпадает с текстом, носителем значения которого она является. Третий вариант – область «затрудненного понимания»: между невербальным содержанием мышления и речевыми средствами имеется несогласованность, мешающая концептуализировать содержание мысли. Это область, в которой неявное знание и формальное знание независимы друг от друга. Таким образом, в объем современного типа рациональности попадают и эти нюансы, задающие пределы артикулированности мышления.

Рациональными по своему характеру являются навыки и инструментальные действия, однако они во многом индивидуальны. С другой стороны, написанные правила и инструкции не всегда могут быть рациональными, ибо не воспроизводят все секреты мастерства, не могут заменить технологию, которая остается неартикулированной. Помимо расширения современного типа рациональности с учетом потенциала неартикулированного, существуют и возможности ее расширения с учетом резервуара полисемантизма. Смысл научных положений мыслится неоднозначно, но смысл рациональности как таковой зависит от неявного контекста знания как знания-умения, знания-власти и пр. Смысл формируется как бы в секущей плоскости – в процессе внутреннего прочтения формирующегося текста «для себя» и многообразных факторов, связанных с артикуляцией «вовне». Современные ученые утверждают, что смысл неотделим и от личной уверенности, которая вкладывается в провозглашенное научное суждение.

Можно сделать вывод, что для современного постнеклассического типа рациональности помимо осуществления ее в режиме структурного пространства важен целостно схваченный образ этого пространства. Важен гештальт – мыслительное образование, необходимое для воссоздания единой целостной структуры, объединяющей и связывающей различные элементы и составляющие. Проникновение в современную ментальность основоположений восточного мировидения делает актуальным выявление «космической рациональности». В нее могли бы быть включены идеи гармонии, целостности человека и космоса, идеи правильного пути и личностного предназначения.

Социокультурный тип рациональности, учитывающий иерархию, подчинение и прочие функциональные стандарты поведения, показывает, насколько разумны нормы созданного человеком мира. В качестве инновационного типа рациональности ученые выделяют коммуникативную рациональность.

Сугубо актуальным для данной стадии развития методологии считается наличие «ловушек рациональности», когда рациональная стратегия индивидуального действия ведет к коллективной социальной иррациональности. Показано, при некоторых обстоятельствах всецело рациональная индивидуальная стратегия может быть разрушительной и деструктивной для личности.

Тема 6. Освоение саморазвивающихся синергетических систем и новые стратегии научного поиска

В современной постнеклассической науке на воссоздание образа объективной реальности ориентирован весь потенциал описательных наук, дисциплинарное знание, проблемно-ориентированные междисциплинарные исследования и др. Изучение саморазвивающихся синергетических систем происходит в рамках междисциплинарных исследований в нескольких направлениях: 1) модель, предложенная родоначальником синергетики Г. Хакеном; 2) модель И. Пригожина; 3) модель российской школы, возглавляемой С. П. Курдюмовым, и др. Начало новой дисциплине, названной «синергетикой» (в модели И. Пригожина вместо этого термина употребляется другой – «неравновесная термодинамика») положило выступление в 1973 г. немецкого физика-теоретика Германа Хакена (р. 1927) на первой конференции, посвященной проблемам самоорганизации. В современной постнеклассической картине мира упорядоченность, структурность, равно как и хаос, схоластичность, признаны объективными, универсальными характеристиками действительности, присутствующими на всех структурных уровнях развития. Проблема иррегулирования поведения неравновесных систем и находится в центре внимания синергетики (от греч. synergos – букв. «син» – со и «эргос» – действие, т.е. содействие, соучастие) – теории самоорганизации, сделавшей своим предметом выявление наиболее общих закономерностей спонтанного структурогенеза.

Показателем прогресса как состояния, стремящегося к повышению сложности системы, является наличие в ней внутреннего потенциала самоорганизации. Эта последняя мыслится как глобальный эволюционный процесс, поэтому понятие «синергетика» получило широкое распространение в современной философии науки и наиболее часто употребляется в значении «согласованное действие», «непрерывное сотрудничество», «совместное использование». Хакен в своей классической работе «Синергетика» отмечал, что во многих дисциплинах, от астрофизики до социологии, наблюдаются корпоративные явления, которые зачастую приводят к возникновению микроскопических структур или функций. Синергетика в ее нынешнем состоянии фокусирует внимание на таких ситуациях, в которых структуры или функции систем переживают драматические изменения на уровне макромасштабов. Ее особо интересует вопрос о том, как именно подсистемы или части производят изменения, всецело обусловленные процессами самоорганизации. Парадоксально, но при переходе от неупорядоченного состояния к состоянию порядка все эти системы ведут себя схожим образом.

В 1982 г. на конференции по синергетике, проходившей в СССР, были определены конкретные приоритеты новой науки. Г. Хакен, в частности, подчеркнул, что в связи с кризисом узкоспециализированных областей знаний информацию необходимо сжать до небольшого числа законов, концепций или идей, а синергетику можно рассматривать как одну из подобных попыток. По его мнению, принципы самоорганизации различных по своей природе систем (от электронов до людей) одни и те же, следовательно, речь должна идти об общих детерминантах природных и социальных процессов, на нахождение которых и направлена синергетика.

Таким образом, синергетика оказалась весьма продуктивной научной концепцией, предметом которой стали процессы самоорганизации – спонтанного структурогенеза. В отечественной модели синергетики и ее трактовке отечественными учеными школы С. П. Курдюмова внимание акцентировано на процессах, протекающих в режиме «с обострением». Синергетика включила в себя новые приоритеты современной картины мира – концепцию нестабильного неравновесного мира, феномен неопределенности и многоальтернативности развития, идею возникновения порядка из хаоса.

Основополагающая идея синергетики состоит в том, что неравновесность мыслится в русле источников появления новой организации, т.е. порядка (поэтому главный труд И. Пригожина и И. Стенгерс назван «Порядок из хаоса»). Зарождение упорядоченности приравнивается к самопроизвольной материи. Система всегда открыта и обменивается энергией с внешней средой, зависит от особенностей ее параметров. Неравновесные состояния обусловлены потоками энергии между системой и внешней средой. Процессы локальной упорядоченности совершаются за счет притока энергии извне. По мнению Г. Хакена, переработка энергии, подводимой к системе, проходит много этапов, что в конце концов приводит к упорядоченности на микроскопическом уровне: образованию микроскопических структур (морфогенез), движению с небольшим числом степеней свободы и т.д. При изменяющихся параметрах одна и та же система может демонстрировать различные свободы самоорганизации. В сильно неравновесных условиях системы начинают воспринимать те факторы, к которым они были безразличны, находясь в более равновесном состоянии. Следовательно, для поведения самоорганизующихся систем важны интенсивность и степень их неравновесности.

Самоорганизующиеся системы находят внутренние (имманентные) формы адаптации к окружающей среде. Неравновесные условия вызывают эффект корпоративного поведения элементов, которые в равновесных условиях вели себя независимо и автономно. В ситуациях отсутствия равновесия когерантность, т.е. согласованность элементов системы, в значительной мере возрастает. Определенное количество или ансамбль молекул демонстрирует когерантное поведение, которое оценивается как сложное. В «Философии нестабильности» И. Пригожин подчеркивает: «Кажется, будто молекулы, находящиеся в разных областях раствора, могут каким-то образом общаться друг с другом. Во всяком случае, очевидно, что вдали от равновесия когерантность поведения молекул в огромной степени возрастает. В равновесии молекула видит только своих соседей и „общается“ только с ними. Вдали от равновесия каждая часть системы видит всю систему целиком. Можно сказать, что в равновесии материя слепа, а вне равновесия прозревает». Эти «коллективные» движения Г. Хакен называет модами. Устойчивые моды, по его мнению, подстраиваются под неустойчивые и могут быть исключены. В общем случае это ведет к колоссальному уменьшению числа степеней свободы, т.е. к упорядоченности.

Синергетические системы на уровне абиотического существования (неорганической, красной материи) образуют упорядоченные пространственные структуры; на уровне одноклеточных организмов взаимодействуют посредством сигналов; на уровне многоклеточных организмов осуществляется многообразное кооперирование в процессе их функционирования. Идентификация биологической системы опирается на наличие кооперированных зависимостей. Работа головного мозга оценивается синергетикой как «шедевр кооперирования клеток».

Новые стратегии научного поиска в связи с необходимостью освоения самоорганизующихся синергетических систем опираются на конструктивное приращение знаний в так называемой теории направленного беспорядка, которая связана с изучением специфики и типов взаимосвязи процессов структурирования и хаоса. Попытки осмысления понятий «порядок» и «хаос» основаны на классификации хаоса, который может быть простым, сложным, детерминированным, перемежаемым, узкополосным, крупномасштабным, динамичным и т.д. Самый простой вид хаоса – маломерный – встречается в науке и технике и поддается описанию с помощью детериминированных систем; он отличается сложным временным, но весьма простым пространственным поведением. Маломерный хаос сопровождает нерегулярное поведение нелинейных сред. В турбулентном режиме сложными, неподдающимися координации будут и временные, и пространственные параметры. Детерминированный хаос подразумевает поведение нелинейных систем, которое описывается уравнениями без схоластических источников, с регулярными начальными и граничными условиями. Причины потери устойчивости и перехода к хаосу – шумы, внешние помехи, возмущающие факторы. Источником хаоса иногда считают наличие многообразных абсолютно случайных последовательностей. К обстоятельствам, обусловливающим хаос, относится принципиальная неустойчивость движения, когда два близких состояния могут порождать различные траектории развития, чутко реагируя на схоластику внешних действий.

Современные исследования существенно дополняют традиционные взгляды на процессы хаотизации. В постклассическую картину мира хаос вошел не как источник деструкции, а как состояние, производное от первичной неустойчивости материальных взаимодействий, которые могут явиться причиной спонтанного структурогенеза. В последних теоретических разработках хаос предстает не просто как бесформенная масса, а как сверхсложно организованная последовательность, логика которой представляет значительный интерес. Ученые определяют хаос как неругулярное движение с периодически повторяющимися, неустойчивыми троекториями, где для корреляции пространственных и временных параметров характерно случайное распределение.

В мире человеческих отношений всегда существовало негативное отношение к хаотическим структурам и полное принятие упорядоченных. Социальная практика осуществляет экспансию против хаоса, неопределенности, сопровождая их отрицательными оценочными формулами, стремясь вытолкнуть за пределы методологического анализа. Последнее выражается в торжестве рационалистических утопий тоталитарных режимов, желающих установить «полный порядок» и поддерживать его с «железной необходимостью». Современная наука преодолевает это отношение, предлагая иное, конструктивное понимание роли и значимости процессов хаотизации в нынешней синергетической парадигме.

Истолкование спонтанности развития как негативной характеристики в деструктивных терминах «произвол» и «хаос» вступает в конфликт не только с выкладками современного естественно-научного и философско-методологического анализа, признающего хаос наряду с упорядоченностью универсальными характеристиками развития универсума, но и с древнейшей историко-философской традицией, в которой хаос мыслится как всеобъемлющее и порождающее начало. В античном мировосприятии непостижимый хаос наделен формообразующей силой и означает «зев», «зияние», первичное бесформенное состояние материи и первопотенцию мира, которая, разверзаясь, изрыгает ряды животворно оформленных сущностей. Спустя более чем 20 веков такое античное миро-чувствование отразилось в выводах ученых, утверждающих, что открытие динамического хаоса – это, по сути, открытие новых видов движения, столь же фундаментальное по своему характеру, как и открытие физикой элементарных частиц, кварков и глюнов в качестве новых элементов материи. Наука о хаосе – это наука о процессах, а не о состояниях, о становлении, а не о бытии.

Новые стратегии научного поиска в связи с необходимостью освоения самоорганизующихся синергетических систем переосмысливают типы взаимосвязи структурирования и хаотизации, представленные схемой цикличности, отношениями бинарности и дополнительности. Бинарная структура взаимодействия порядка и хаоса проявляется в сосуществовании и противоборстве этих двух стихий. В отличие от цикличности, предполагающей смену состояний, бинарная оппозиция порядка и хаоса сопряжена с множественностью результативных эффектов: это и отрицание, и трансформация с сохранением исходной основы (скажем, больше порядка и больше хаоса), и разворачивание того же противостояния на новой основе (например, времена другие, а порядки или пороки все те же). Отношение дополнительности предполагает вторжение неструктурированных сил и осколочных образований в организованное целое. Здесь наблюдаются вовлеченность в целостность несвойственных ей чужеродных элементов, вкрапления в устоявшуюся систему компонентов побочных структур, зачастую без инновационных превращений и изменения системы сложности.

Для освоения самоорганизующихся синергетических систем обозначена новая стратегия научного поиска, основанная на древовидном принципе (структурно-логической схеме, графе), которая воссоздает альтернативность развития. Выбор ведущей траектории развития зависит от исходных условий, входящих в них элементов, локальных изменений, случайных факторов и энергетических воздействий. На Х Международном конгрессе по логике, методологии и философии науки, проходившем в августе 1995 г. во Флоренции, И. Пригожин предложил считать основой идею квантового измерения применительно к универсуму как таковому. Новая стратегия научного поиска предполагает учет принципиальной неоднозначности поведения систем и составляющих их элементов, возможность перескока с одной траектории на другую и утраты памяти, когда система, забыв свои прошлые состояния, действует спонтанно и непредсказуемо. В критических точках направленных изменений возможен эффект ответвлений, допускающий в перспективе функционирования таких систем многочисленные комбинации их эволюционирования.

Примечательно, что подобный методологический подход, использующий ветвящуюся графику анализа, был применен А. Дж. Тойнби (1889–1975) по отношению к общецивилизационному процессу развития. В нем не игнорируется право на существование различных типов цивилизаций, которых, по мнению историка, насчитывается около 21. Общецивилизационный рост не подчиняется единой схеме, предполагается многовариантность цивилизационного развития, в котором представители одного и того же типа общества по-разному реагируют на так называемый вызов истории: одни сразу же погибают; другие выживают, но такой ценой, что после этого уже ни на что не способны; третьи столь удачно противостоят вызову, что выходят не только не ослабленными, но даже создав наиболее благоприятные условия для преодоления грядущих испытаний; есть и такие, что следуют за первопроходцами, как овцы следуют за своим вожаком. Генезис независимых цивилизаций связан не с отделением от предшествующих общественных образований того же вида, а, скорее, с мутациями обществ сестринского вида или примитивных обществ. Распад обществ происходит также различным образом и с различной скоростью: одни разлагаются, как тело, другие – как древесный ствол, а иные – как камень на ветру. Общество, по мнению Тойнби, есть пересечение полей активности отдельных индивидов, чья энергия – это жизненная сила, которая творит историю. Данный вывод историка во многом согласуется с одним из ведущих положений постнеклассической методологии, переосмысливающих роль и значимость индивида как инициатора «созидающего скачка», заставляет по-новому воспринимать прошлое, события которого происходили под влиянием меньшинства, великих людей, пророков.

Своеобразная организационная открытость мира предполагает многообразие способов квантования реальности, различные сценарно-структурные сцепления материи. Стратегия освоения самоорганизующихся синергетических систем связана с такими понятиями, как «бифуркация», «флуктуация», «хаосомность», «диссипация», «аттракторы», «нелинейность», «неопределенность», которые наделяются категориальным статусом и используется для объяснения поведения всех типов систем – деорганических, организмических, социальных, деятельностных, этнических, духовных и пр.

В условия, далеких от равновесия, действуют бифуркационные механизмы, предполагающие наличие точек раздвоения и неединственность продолжения развития. Результаты их действия труднопредсказуемы. По мнению И. Пригожина, бифуркационные процессы свидетельствуют об усложнении системы. Н. Моисеев утверждает, что в принципе каждое состояние социальной системы является бифуркационным, а в глобальных измерениях антропогенеза развитие человечества пережило по крайней мере две бифуркации: первая произошла в эпоху палеолита и привела к утверждению системы табу, ограничивающей действие биосоциальных законов (не убий!), вторая — в эпоху неолита и связана с расширением геологической ниши (освоением земледелия и скотоводства).

Флуктуации, т.е. возмущения, делятся на два класса: создаваемые внешней средой и воспроизводимые самой системой. Флуктуации могут быть столь сильными, что обладают системной плотностью, придавая ей свои колебания и, по сути, изменяя режим ее существования. Они выводят систему из свойственного ей типа порядка, но обязательно ли к хаосу или к упорядоченности иного уровня – это особый вопрос.

Система, по которой рассеиваются возмущения, называется диссипативной. По сути – это характеристика поведения системы при флуктуациях, которые охватили ее полностью. Основное свойство диссипативной системы – необычайная чувствительность к всевозможным воздействиям и в связи с этим чрезвычайная неравновесность.

Аттракторами называют притягивающие множества, образующие подобие центров, к которым тяготеют элементы. Например, когда скапливается большая толпа народа, человек не может равнодушно пройти мимо нее, не проявив любопытства. В теории самоорганизации подобный процесс получил название сползания к точке скопления. Аттракторы концентрируют вокруг себя схоластические элементы, тем самым структурируя среду и становясь участниками созидания порядка.

Приоритетное направление новой парадигмы – анализ нестабильных, неравновесных систем – сталкивается с необходимостью исследования феномена онтологической неопределенности, который фиксирует отсутствие реального референта будущего. В середине ХХ в. неопределенность заинтересовала ряд западных ученых в рамках проблем кибернетики и компьютерной связи. В работах Н. Винера, К. Шеннона, У. Эшби, Х. Хартли информация ставилась в зависимость от неопределенности и измерялась ее мерой. Было принято считать, что неопределенность (или неожиданность) обратно пропорциональна вероятности: чем событие более вероятно, тем менее оно неопределенно или неожиданно. Дальнейший анализ показал, что эта зависимость во многом лишь кажется простой: неопределенность – это вид взаимодействий, лишенных конечной устойчивой формы. Она может быть производной от гетерономной природы объекта-события, когда оно происходит, как говорится, прямо «на глазах», опережая всевозможные прогнозы, расчеты и ожидания. Феномен неопределенности отождествим с потенциальной полнотой всех возможных изменений в пределах существующих фундаментальных физических констант. Вероятность предполагает устойчивое распределение признаков совокупности и нацелена на исчисление континуума возможных изменений.

Для новой стратегии научного поиска актуальна категория случайности, которая предстает как характеристика поведения любого типа систем, не только сложных, но и простых. Причем дальнейшее их изучение, сколь бы тщательно оно ни проводилось, никак не ведет к освобождению от случайности. Последняя означает, что свойства и качества отдельных явлений изменяют свои значения независимым образом и не определяются перечнем характеристик других явлений. В одной из последних интерпретаций такую случайность назвали динамическим хаосом. Порожденная действием побочных, нерегулярных, малых причин или взаимодействием комплексных причин случайность – это конкретно-особенное проявление неопределенности.

Категория возможности отражает будущее состояние объекта. Возможность нацелена на соотнесение предпосылок и тенденций развивающегося явления и предполагает варианты последующих стадий развития и изменения. Набор возможностей составляет бытийное поле неопределенности. Сложившаяся ситуация нередко оценивается как неопределенная из-за наличия множества конкурирующих возможностей. Неопределенность сопровождает процедуру выбора и квалифицирует «довыборное» состояние системы. Причем выбор понимается не только как сознательное и целенаправленное действие, но и как актуализация схоластической причинности природного или естественно-исторического процесса. Неопределенность потенциально содержит в себе в качестве равновозможных многочисленные варианты, когда «все может быть» (разумеется, в пределах фундаментальных физических констант). Затем она организуется в ситуацию и в своем свершившемся виде являет собой противоположность самой себе, т.е. определенность.

Необходимые в новой стратегии изучения самоорганизующихся систем статистические закономерности формируются на языке вероятностных распределений и проявляются как законы массовых явлений на базе больших чисел. Считается, что их действие обнаруживается там, где для множества случайных причин существуют глубокие необходимые связи. Они не дают абсолютной повторяемости, однако в общем случае правомерна их оценка как закономерностей постоянных причин. Для современной синергетики характерно различение двух эволюционных ветвей развития: организмической и неорганической. Мир живого подтверждает уникальную способность производства упорядоченных форм, как бы следуя принципу «порядок из порядка». Стремлением косной материи является приближение к хаосу, увеличение энтропии с последующим структурогенезом. Основу тонких физических законов составляет атомная неупорядоченность. Главной эволюционной особенностью живого является минимальный рост энтропии. Из тезиса о минимуме производства энтропии следует, что условия мешают системе перейти в состояние равновесия, она переходит в состояние энтропии, которое настолько близко к равновесию, насколько это позволяют обстоятельства.

Постулат современного естествознания – «достаточно то, что подавляюще вероятно» – не исключает «поштучный» анализ неожиданных, маловероятных, но и в силу этого максимально емких событий, чему способствуют такие инновационные средства стратегии научного поиска, как ситуационная детерминация (case stadies), абдукция, куматоид.

Анализ по типу «case stadies» (ситуационных исследований) предполагает изучение отдельных, особых ситуаций, которые не вписываются в устоявшиеся каноны объяснения. Считается, что идея ситуационного подхода восходит к идеографическому (описательному) методу баденской школы. Различают два типа ситуационных исследований: текстуальные и полевые. Преимущество ситуационных исследований состоит в том, что содержание системы знания раскрывается в контексте определенного набора условий, конкретных и особых форм жизненных ситуаций, приоткрывая тем самым завесу над тайнами реального познавательного процесса.

Абдукцией названа фаза «заключения к наилучшему объяснению фактов». Такого рода умозаключения используются в быту и на практике. К примеру, врач по симптомам болезни ищет причину заболевания, детектив по оставшимся на месте преступления следам ищет преступника. Так же и ученый, пытаясь отыскать наиболее удачное объяснение происходящему, пользуется методом абдукции: значимость отражаемой им процедуры и построения новой и эффективной методологической стратегии весьма существенна.

Другой новацией современных научно-технических стратегий является куматоид (от греч. kuma – волна) – определенного рода плавающий объект, который характеризуется тем, что может проявиться, образовываться, а может исчезать, распадаться. Он не репрезентирует всех своих элементов одновременно, а как бы представляет их своеобразным «чувственно-сверхчувственным» образом. Например, такой системный объект, как народ, не может быть представим и локализован в определенном пространственно-временном участке, поскольку невозможно собрать всех людей, чтобы объект был целостно представлен. Однако этот объект не фиктивен, а реален, наблюдаем, изучаем и, более того, во многом определяет направление всего цивилизационного-исторического процесса в целом. Другой наиболее простой и легкодоступный пример – студенческая группа. Это тоже некий плавающий (то исчезающий, то появляющийся объект), который обнаруживается не во всех системах взаимодействий. Так, после окончания учебных занятий группы как целостного объекта уже нет, тогда как в определенных, институционально запрограммированных ситуациях (номер группы, количество студентов, общие характеристики) она как объект обнаруживается и самоидентифицируется. Кроме того, такой куматоид поддерживается и внеинституционально, подпитывается многообразными импульсами – дружбой, соперничеством, солидарностью, поддержкой и пр.

Особенность куматоида состоит в том, что он не только безразличен к пространственно-временной локализации, но и нежестко привязан к самому субстрату – материалу, его составляющему. Его качества системные, а следовательно, зависят от присутствия или отсутствия входящих в него элементов, и в особенности от траектории их развития или поведения. Куматоид нельзя однозначно идентифицировать с одним определенным качеством или с набором подобных качеств, закрепленных вещественным образом. Вся социальная жизнь наводнена плавающими объектами – куматоидами. Еще одной характеристикой этого феномена является определенная предикативность его функционирования (быть народом, быть учителем, быть членом той или иной социальной группы и т.д.). От куматоида ожидается некое воспроизведение наиболее типичных особенностей поведения.

Новые стратегии научного поиска указывают на принципиальную гипотетичность знания. В частности, в одной из возможных интерпретаций постнекласической картины мира обосновывается такое состояние универсума, когда, несмотря на непредсказуемость флуктуаций (случайных возмущений и изменений начальных условий), набор возможных траекторий (путей эволюционирования системы) определен и ограничен. Случайные флуктуации и точки бифуркации трудно предсказуемым образом меняют траекторию системы, однако эти траектории тяготеют к определенным типам-аттракторам и вследствие этого приводят систему, нестабильную относительно мельчайших изменений начальных условий, в новое нестабильное состояние.

Тема 7. Наука как социальный институт

7.1. Институционализация науки и ее философские проблемы

В широком смысле социальный институт трактуется как элемент социальной структуры, исторической формы организации и регулирования общественной жизни – совокупность учреждений, норм, ценностей, культурных образцов, устойчивых форм поведения. Имеющиеся в литературе многочисленные определения науки сходятся в одном: все они трактуют науку как своеобразную форму деятельности. При определении науки чаще всего делается ссылка на ее генетические связи с культурой, которая является наиболее прочным основанием науки. В то же время притязания науки на статус социального института оправданы двумя обстоятельствами. Во-первых, границы ее функционирования столь обширны, что она непременно прикасается к культуре и вступает с ней в общение. Во-вторых, наука сама способна стать подлинным прочным основанием культуры как в деятельностном, так и в технологическом аспекте. Поэтому науку вполне уместно и правомерно назвать социокультурным феноменом, отчего ее прикладная роль существенно расширяется. Содружество науки и культуры способно составить цивилизацию.

Разумеется, роль науки не ограничивается ее контактами с культурой. Возможности науки гораздо шире. Включенная в социальный контекст, она может оказывать влияние на политику общества, удовлетворять его идеологические запросы. Существует различные модели взаимоотношения науки с идеологией: осуждение, безразличие, апологетика, эксплуатация и др. Наука может оказаться в кабальной зависимости, выполняя «социальный заказ». Такая практика особенно характерна для военной (оборонной) промышленности. Наиболее зависимы от идеологии гуманитарные науки, наименее – естественные. Технические науки ограничены прикладными целями, востребованностью со стороны производства, степенью внедрения. Но абсолютно освободиться от влияния общества наука не может, хотя и стремится к этому. Социально-психологические факторы, определяющие науку, требуют введения в контекст науки представлений об историческом и социальном сознании, размышлений о типах поведения ученых, когнитивных механизмах познания и мотивации научной деятельности. Они обязывают подвергнуть науку социологическому исследованию, тем более что, будучи социально-культурным феноменом, наука имеет не только положительные, но и отрицательные последствия своего развития.

Современная наука находится в зависимости от множества определяющих ее развитие факторов, среди которых, помимо запросов производства, экономики, можно назвать и государственные приоритеты, и собственные интеллектуальные, философские, религиозные и эстетические факторы, а также механизмы социальной поддержки научных исследований. В совокупности все эти факторы предъявляют к ученому этические требования: бескорыстность, объективность, научная добросовестность, чувство долга перед интеллектуальными традициями, определяющими его нравственные ориентиры.

Наука, понимаемая как социально-культурный феномен, предполагает соотнесение с типом цивилизационного развития. Согласно классификации А. Дж. Тойнби, выделяется 21 тип цивилизаций. Более общий подход предполагает общецивилизационное разделение с учетом двух разновидностей цивилизаций: традиционных и техногенных. Между ними есть некоторые отличия. В частности, переосмысление традиционно-консервативных концепций продиктовано необходимостью использования не только внутренних, но и общечеловеческих резервов мышления. Техногенный тип развития предполагает ускоренное изменение природной среды в соединении с активной трансформацией социальных связей человеческого фактора. Культурная матрица техногенного развития проходит стадии прединдустриального, индустриального, постиндустриального развития. Трехсотлетие жизни техногенной цивилизации продемонстрировало свою активность, граничащую с агрессивностью, что свидетельствует о наличии глубоких последствий вмешательства человека в тайны природы и его ответственности перед обществом.

Личность ученого, его движение к истине – традиционный объект интереса самих ученых. Так, например, Макс Вебер (1864–1920) видел долг ученого в беспрестанном преодолении себя, инерции собственного мышления. И тот, кто не способен на это, не должен заниматься наукой! Интеллектуалы – это особая научная среда. Наиболее выдающиеся ее представители составляют так называемую элиту (от фр. elite – лучшее, отборное). По некоторым оценкам, всплески научной активности элиты имеют два пика: первый в возрасте 32–36 лет, второй – в возрасте 42–46 лет. По наследству подобная научная плодотворность передается в редких случаях. По данным некоторых наблюдений (В. П. Кохановский, Т. Г. Лешкевич и др.), с возрастом элита утрачивает свою «элитность», формально сохраняя свой имидж и тормозя выдвижение молодых. Заметим, что рассуждения авторов об элитах в науке не имеет эмпирических подтверждений, однако предполагается, что таковые могут быть. Так, например, В. П. Кохановский в качестве условий принадлежности к элите рассматривает пять признаков, наличие которых и является, как он считает, основанием для выдвижения в разряд элит:

1) избрание ученого действительным членом, членом-корреспондентом, почетным членом академий, научных учреждений и обществ;

2) присуждение премий и медалей за научную деятельность;

3) включение биографических справок об ученом в специальные справочники и энциклопедии;

4) участие в работе редакционных коллегий, изданий с высоким научным цензом;

5) высокий индекс цитирования ученого членами мирового научного сообщества.

Институциональный подход к науке в России пока еще не сложился, но он сулит положительную перспективу. Родоначальником такого подхода является американский социолог Роберт Кинг Мертон (р. 1910). Как известно, понятие «социальный институт» отражает степень закрепленности того или иного вида человеческой деятельности и неформальных отношений по типу соглашений и переговоров к созданию организационных структур. В связи с этим бытует словоупотребление о политических, социальных, религиозных институтах, а также институте семьи, школы, учреждения. Но философская основа этого явления в России пока не сложилась.

Институциональность по отношению к отдельному субъекту имеет принудительную силу. Институт, по Веберу, объединяет людей, включая их в коллективную деятельность, систематизирует образовательные процессы. В зачаточном состоянии эти нормы существовали еще в средневековых монастырях и университетах, в системе профессиональной научной деятельности. Эффективность образования обусловлена теми целями, которые ставят перед собой участники процесса; она зависит от того, что хотят реализовать с помощью образования. А с этим связана проблема профессиональной и социальной ориентации, т.е. то, как человек определяет свое место в жизни, в системе общественных отношений.

Профессиональная и социальная ориентация во многом взаимосвязаны. Так, если профессиональная ориентация предполагает существование набора профессий, в котором субъект может реализовать свои наличные возможности, то под социальной ориентацией понимается определение человеком своего места в системе социальных отношений, выбор им своего социального положения. Общество поступает неправильно, если не поддерживает стремление людей к социальному продвижению. Это стремление создает соревновательность, соответственно у общества появляются более широкие возможности для выбора кандидатов на определенные должности, в том числе и в науке. Рыночные преобразования в России существенно усилили ориентацию молодежи на образование. Больше стало желающих получить финансовое, экономическое, юридическое образование, и все меньше становится желающих стать рабочими. Люди хотят быть не объектом, а субъектом своей судьбы, хотят занять в жизни активную позицию. Они не ждут теперь милостей ни от природы, ни от властей. Как пишет Ж. Т. Тощенко, при изучении профессиональной ориентации учащихся средней школы выяснилось, что только один из опрошенных пожелал стать рабочим – старателем (похоже, мечтал найти золотой самородок!).

7.2. Развитие методов передачи знаний и динамика научного знания

Каждая страна заинтересована в прогрессе науки в силу очевидных ее преимуществ для своего развития. В человеческом обществе существует несколько способов передачи знаний из поколения в поколение: синхронный, диахронный, трансляционный и др. Суть синхронной передачи состоит в усвоении знаний в контактном общении поколений при совместном их существовании. Диахронный способ предусматривает передачу знаний между поколениями путем трансляции знаний. Между этими формами нет непроходимой грани, они взаимно пересекаются и дополняют друг друга. Современное общество постоянно совершенствует методы передачи знаний как по горизонтали (территориально), так и по вертикали (из поколения в поколение). Наиболее значимый способ трансляции знаний – письменность – характеризует уровень развития общества, связывает прошлое с настоящим и будущим, делая его вневременным. Массовое распространение письменности способствовало формированию так называемого информационного общества.

Считается, что устный язык наиболее близок к означаемому. Слова, голос ближе к разуму, чем письменный знак. Такую двухслойную структуру языка впервые исследовал известный швейцарский лингвист Фердинанд де Соссюр (1857–1913). Он предложил рассматривать язык как систему, разграничив лингвистику языка и лингвистику речи, синхронию и диахронию, выделил такие свойства языка, как предметность и операциональность. У научного знания имеются свои требования к языку: нейтральность, отсутствие индивидуальности и точное отражение бытия. Язык науки должен быть копией объекта исследования, хотя он всегда оказывается в плену менталитета, вмещая традиции высказывания, привычки, суеверия, «дух» народа. Письменность изначально мыслилась как способ изображения речи и как способ замены личного участия, однако при этом она ограничивала свободную рефлексию, приостанавливала поток мысли.

Способы трансляции научного знания связаны с типом общественной системы. В традиционном обществе важное место занимает фигура учителя, преподавателя, который передает знания своим ученикам. Ученик должен схватывать и выявлять смыслы, распредмечивать содержание знания, применяя его к собственным индивидуальным действиям. Сегодня на трансляцию научного знания большое влияние оказывают информационные технологии. Они обладают существенными преимуществами: имеют значительно больший объем информации, более высокую скорость трансляции и обработки. Интенсификация информационных технологий повышает уровень развития образованности людей, интеллектуализации общества, расширяет его компьютеризацию. Новая реальность предлагает человеку виртуальные способы взаимодействия: анонимно, безличностно, без морализации. Интернет размывает строгие критерии обучения, затрудняет отбор значимой информации. Он находится «по ту сторону добра и зла».

7.3. Проблема социального регулирования науки

Социальное регулирование науки представляет собой процесс выработки со стороны общества и государства ценностных ориентиров, стратегических приоритетов, юридических норм, регламентирующих деятельность научного сообщества, научно-исследовательских организаций и конкретных ученых. Необходимость такой регуляции обусловлена тем, что наука, являясь социальным институтом, выполняет важные функции, связаннее с приростом нового знания, развитием научно-технического прогресса и т.д. Поэтому общество, государство не могут быть безучастны к проблемам научного развития. Между тем в данной области существует много противоречий. Американский философ техники Э. Лейтон, исследовавший проблему социального регулирования науки на примере 700 технологических инноваций, пришел к убеждению о невозможности получения сиюминутной выгоды от инновационного вложения капитала. Как видим, эмпирическая практика не способствует внедрению научных инноваций в промышленность. Тормозящие механизмы последней сдерживают технический прогресс, «работают» в пользу сохранения существующей технологии, защищая ее от резкой смены и деконструкции. Подобная практика не идет на пользу ускоренному внедрению в производство технических новинок и не дает гарантии того, что инновации найдут свое технологическое применение. Вместе с тем ученые приходят к выводу, что, если научная деятельность по производству фундаментальных знаний и их применение будут приостановлены хотя бы на 50 лет, они никогда не смогут возобновиться из-за обесценения имеющихся знаний.

Неразрешимой до сих пор остается проблема взаимодействия мира искусственного с миром естественным. Так, например, используемые в бытовой технике малочастотные генераторы изменяют обычную среду повседневного существования человека. Но изучение последствий их влияния не организовано, хотя предварительные эксперименты доказали пагубность этого воздействия на психику и здоровье человека. Отсутствие коэволюционной стратегии в государственном регулировании технологических разработок вносит дисгармонию психологического и медицинского характера в структуру здорового образа жизни.

Вызывает тревогу социальный статус современного ученого: можно констатировать наличие многочисленных социальных, экономических, материально-технических, финансовых, психологических, аксиологических и иных проблем, негативно влияющих на его социально-правовой статус.

Все перечисленные проблемы могут быть адресованы к той системе взаимоотношений, которые сложились между наукой и властью. Французский философ М. Фуко пытался выяснить взаимоотношения власти и знания. Ему показалось, что наука – это синоним власти, и он сформулировал идею «Знание – власть» (русский вариант: «Знание – сила»). Взаимоотношения власти и науки в России во все времена были сложными. В частности, советское правительство, прикрываясь социальной демагогией о постепенном сближении физического и умственного труда в период так называемого «развернутого строительства коммунизма», вело политическую линию на снижение оплаты труда научных работников до уровня зарплаты работников, занятых физическим трудом, чтобы таким образом создавать видимость реализации своей пропагандистской затеи. Постепенно в результате этой авантюристической политики произошло падение престижа умственного труда. Советы канули в Лету, но тенденция по инерции живет, стимулируя миграцию туда, где человеческая мысль чего-то стоит, – на Запад. По некоторым оценкам, численность эмигрировавших из страны к началу нынешнего века перевалила за десять миллионов. Правда, людские потери этого времени были компенсированы приливом с Юга, возвращением соотечественников домой, на историческую родину и притоком неквалифицированной рабочей силы, безработных, из бывших братских республик. Поистине, тоталитаризм и наука несовместимы!

7.4. Издержки технического прогресса и проблемы преодоления глобальных кризисов

Современные изменения в мире, связанные с техническим прогрессом, произошли в основном за счет существенного роста занятости в сфере услуг и, напротив, значительного сокращения числа работающих в системе производства. Так, например, в США к концу прошлого века в промышленности было занято 22% работающих, в сельском хозяйстве – 3%, в сфере услуг – 75%. Высвобождению труда в сфере производства и его перераспределению в пользу услуг способствовали такие факторы, как рост производительности труда, автоматизация трудовых операций и др. Сфера услуг – это не только бытовые услуги. В разряд услуг входят информационные услуги, деловые, профессиональные, правовые, организационные, рекламные, медицинские, образовательные, торговые, транспортные, услуги связи и т.д.

Подобный расклад в распределении трудовых ресурсов характерен для большинства развитых стран Запада, достигших в своем развитии уровня постиндустриального общества. Внедрение передовых технологий в промышленности и сельском хозяйстве оказалось столь существенным, что значительному количеству трудовых ресурсов стало возможным «перераспределиться» в сферу услуг, маркетинга. Такова специфика постиндустриального общества, которое нередко также называют информационным обществом. Смысл подобной бифуркации данного понятия состоит в том, что подобного рода общество связано с повышенной активностью человека, а ее невозможно представить без информационного обеспечения, без способности человека быстро реагировать на меняющуюся жизненную ситуацию, его инициативности, коммуникабельности; без его образованности и информированности, воспитанности и компетентности. Люди в этом обществе не так разделены по принципу классовых признаков; эти признаки стерты, хотя не исчезли окончательно.

В постиндустриальном обществе разделение работников по классовому признаку уступает место дифференциации по доходам. Так, наемными работниками в подобном обществе являются не только рабочие (как это было в обществе индустриальном), в эту категорию входят и специалисты, и менеджеры предприятий, каждый из которых может иметь в производстве свою долю в виде акций. Другой, не менее распространенной, социальной стратой постиндустриального общества являются так называемые средние слои, которые, как правило, составляют основу общества. На вершине этого деления находятся слои с высокими и очень высокими доходами. С другой стороны, внизу, находятся слои с крайне низким уровнем доходов, которые получают от общества субсидии, и еще ниже – маргиналы, являющиеся «резервом» для наркомании и преступности. Приведенное деление не является неподвижно стабильным. Напротив, оно нестабильно, что в социологии рассматривается в понятиях вертикальной мобильности. Социальная справедливость в постиндустриальном обществе достигается в цивилизованных формах, путем переговоров, посредничеством профсоюзов между работодателем и работником.

Связь науки и экономики – особая проблема постиндустриального общества. С одной стороны, специфика этой проблемы состоит в том, что ее решение, наряду с энергоемкостью, является также и финансово затратным, требует больших капиталовложений с неопределенной прибыльностью. Во многих случаях научные проекты поддерживаются частными структурами типа Римского клуба. С другой стороны, развитие техники, оторванное от гуманистических целей, может нести разрушительные последствия: угрозы экологических катастроф; непредсказуемые последствия развития генной инженерии и клонирования; сциентизированное мировоззрение и пр. Подобного рода опасности можно рассматривать в двух аспектах: природогенные (землетрясения, наводнения, снегопады, сход лавин и т.п.) и техногенные (ошибки в планировании, в расчетах, в проектировании и т.д.). При этом прогнозирование является одним из важных и ответственных инструментов в науке. Окружающая среда, социокультурные составляющие, динамика рынка, государственные приоритеты – все это важные составляющие процесса прогнозирования.

В системе «наука – техника» важное значение приобретает проблема ответственности ученого. Сегодня ученый, успешно занимающийся научным поиском, осознает значимость своего открытия и сам же реализует его на практике. Однако современный этап развития науки характеризуется многоплановыми, разветвленными, комплексными научно-техническими коллективными разработками, объединенными не вокруг лидера, а вокруг концепции, идеи. На смену принципу персональной ответственности ученого за последствия своих открытий приходит принцип коллективной ответственности, а она нередко бывает деперсонализированной. Из этого факта непременно следует возрастание роли государства в регулировании процессов научно-технического прогресса.

7.5. Проблемы социальной регуляции научно-технического прогресса

Вступая в ХХI век российское общество вдруг ощутило потребность в пространственно-временном самоопределении и в выработке социально-политической научно выверенной стратегии развития. Среди множества возможных парадигм (модернизация, постмодернизация, глобализация, виртуализация) предпочтение было отдано глобализации с небольшим уклоном в сторону модернизации и намеком на постмодернизацию. В этой связи в социальной философии оказались востребованными труды И. Уоллерстайна, Ш. Айзенштадта, Дж. Александера, Р. Робертсона, У. Бека и др. В России вплоть до конца ХХ в. философы по данной проблеме выступали преимущественно с разоблачительными публикациями в адрес зарубежных авторов. Отдельные аспекты по типологии общественных изменений были затронуты в работах Н. Е. Покровского, А. Ф. Филиппова, В. Ф. Шаповалова и др. Так, В. Ф. Шаповалов в своих исследованиях о перспективах современного научно-технического развития России ищет подсказки у Николая Бердяева, хотя очевидно, что философ ХIХ века так далеко смотреть не мог. В. П. Кохановский и его соавторы, отмечая роль власти в развитии науки, пишут о ее двойственной функции: либо она курирует науку, либо диктует властные приоритеты. Последнее зависит, как мы полагаем, не от власти, а от конкретного лица, ее представляющего, его авторитарности или демократичности, от культуры или отсутствия таковой.

В наиболее развернутом виде динамика научного прогресса представлена в творчестве Томаса Куна. Для него научная деятельность является мероприятием, имеющим аксиологический, социологический и психологический характер. Разработанная им парадигмальная концепция наиболее ярко характеризует процесс развития научной деятельности. В рождении парадигм велика роль интуиции, способа интерпретации инноваций. Смена парадигм отдаленно напоминает смену общественно-экономических формаций через социальные революции (по Марксу), однако, к счастью, с меньшими людскими потерями. В идеале естественная смена парадигм в науке делает излишним государственное регулирование последней, тем более что государство – это не научное, а политическое, административное образование, методы которого науке противопоказаны. В этой связи наука интерпретируется через понятие этики.

Этика (греч. ethika, от ethos – обычай, нрав, характер) – это наука о путях преодоления человеком своих недостатков. Впервые этот термин ввел в научный обиход Аристотель. В своей «Никомаховой этике», этой энциклопедии морали, он разработал основания правил – законов осуществления благих поступков. Иммануил Кант выдвинул принцип категорического императива – универсальный для всех людей закон: поступай так, как должны поступать все люди, приумножающие благо общества. Этические системы создавались в различные эпохи. Наиболее перспективной этической системой считается ценностно-ориентированная конвенциональная этика, органично коррелирующаяся с прагматическим методом науки. Она предохраняет от умозрительности благодаря яркому ценностному, аксиологическому содержанию, избавляет от опасности сползания к меркантилизму и натурализму.

Видные деятели науки всегда питали интерес к проблемам этики. Например, великий нидерландский философ-материалист Бенедикт (Барух) Спиноза (1632–1677), последователь учения Д. Бруно, Р. Декарта, Т. Гоббса, выступал как один из радикальных представителей детерминизма, противников телеологии. В теории познания он опирался на разум, который рассматривал в качестве бесконечного свойства человека – части природы. Основным философским произведением Спинозы является «Этика, доказанная в геометрическом порядке» (1675). Этика Спинозы – это учение о субстанции и ее модусах.

В известной миру ученых книге «Последние мысли» Анри Пуанкаре (1854–1912) развил математические следствия постулата (от лат. postulatum – требование).

1. Принципы науки, постулаты геометрии высказаны только в изъявительном наклонении, в этом же наклонении выражаются и экспериментальные истины, и в основе наук нет и быть не может ничего другого.

2. В науке нельзя получить предложение, которое говорило бы: делай это или не делай того, которое соответствовало бы или противоречило морали.

3. Наука приводит нас в восторг, тот восторг, который заставляет нас забывать даже самих себя, и этим он высоко морален.

4. Гармония законов природы дает идеал, и это единственная почва, на которой можно строить мораль.

5. Страсть, вдохновляющая ученого, есть любовь к истине, а такая любовь не является ли самой моральной?

6. Наука приводит к подчинению частных интересов интересам общим, и в этом снова есть мораль.

7. Наука дает нам чувство необходимой кооперации, солидарности наших трудов с трудами наших современников, наших предшественников и наших последователей.

8. Наука не терпит лжи, неискренности.

9. Наука, широко понимая, преподаваемая учителями, которые ее понимают и любят, может играть очень полезную и важную роль в моральном воспитании.

Для Пуанкаре мораль находится вне науки, но над наукой. Его изречения местами противоречивы, они обсуждаются, анализируются, но не признать их утилитарного значения в науке невозможно. Пуанкаре явился основателем конвенционализма, непротиворечивости (применительно к математике и физике). Позже Рудольф Карнап (США) использовал этот метод в разработке принципа логического позитивизма и индуктивной логики.

Своеобразно характеризует взаимоотношения этики и науки А. Эйнштейн. Он не считает, что наука может научить людей морали, этике поведения. Не верит тому, что философию морали можно построить на научной основе. Научная теория, по мнению Эйнштейна, еще не дает основания для морального поведения, но она и не может противоречить морали. Люди хотят от этики слишком многого. Основные вопросы этики, на которые ученый хочет получить ответ, таковы: что может быть? что я должен делать, чтобы достигнуть возможного? каково отличие одного возможного от другого возможного? Не получив на эти вопросы ответа, некоторые считают этику ненаучной.

Итак, этика – прагматическая наука. Четкое осознание статуса этики – ключ к пониманию этического измерения науки в целом.

7.6. Научно-технический прогресс, общественный контроль и государственное управление

Государственное управление – это организующая и регулирующая деятельность различных общественных и государственных ветвей власти, выступающих от имени основных законов общества (В. Е. Чиркин). Социальное управление предполагает воздействие на общество с целью его упорядочения, сохранения его качественной специфики, совершенствования и развития. Существует и система стихийного управления, воздействие которого на систему является результатом перекрещивания различных сил, массы, случайных единичных актов (например, рынка), а также сознательного управления, осуществляемого государственными организациями. Границы, содержание и цели управления зависят от характера государственного строя.

Научно-технический прогресс оказывает существенное влияние на характер государственного управления, и его роль отнюдь не умаляется в условиях рыночной экономики. Управление в масштабах такого государства, как Россия, – это, можно сказать, неизбежность, объективная необходимость. Реализация текущего экономического интересов в рамках рыночной модели хозяйствования делает инновационные проекты весьма конфликтными, основанными на противоестественных решениях, не учитывающих возможности окружающей среды. Масштабы технических инноваций, покорение природы, исчерпание ее ресурсов часто свидетельствуют о недальновидности людей, просчетах и произволе, которые принесут вред многим поколениям на протяжении многих десятилетий. Поэтому для современного этапа развития экономики и производства актуальны требования государственного регулирования технологических разработок и не менее актуально совершенствование коэволюционной стратегии. Требуется органичное взаимное переплетение законов технической среды обитания и природной реальности, гармоничная конвергенция всех типов систем.

Н. А. Бердяев с тревогой писал об издержках государственного управления: «Роковым последствием техники, подчиненной лишь собственному закону, порождающему технические мировые войны, является непомерное возрастание этатизма. Государство делается всемогущим, все более тоталитарным, и не только в тоталитарных режимах; оно не хочет признавать никаких границ своей власти и рассматривает человека лишь как средство или орудие»[14] .

Классик управления в условиях рынка Анри Файоль еще в начале ХХ в. писал: «Управлять, значит организовывать, распоряжаться, координировать и контролировать; предвидеть, то есть учитывать грядущее и выработать программу действия; организовывать, то есть строить двойной – материальный и социальный – организм учреждения; распоряжаться, то есть заставить персонал надлежаще работать; координировать, то есть связывать, объединять, гармонизировать все действия и все усилия; контролировать, то есть заботиться о том, чтобы все совершалось согласно установленным правилам и отданным распоряжениям»[15] .

В теории государственного управления выделяется два его типа. Непосредственное управление осуществляется в системе безопасности, жизнеобеспечения, упорядоченности экономической и социальной системы. К перспективным целям управления относятся улучшение качества жизни населения, гарантия его прав и свобод, обеспечение социальной справедливости и социального прогресса. Объемность и сложность решения этих проблем можно представить себе, если учесть, сколько материальных средств и ресурсов было истрачено на строительство коммунизма и подталкивание трети человечества на «развитие» в этом направлении. К сожалению, в советский период Россия так и не постигла оптимальных методов и форм управления экономикой.

Разрабатываемые в Европе концепции так называемой технократии, или власти техники (в России А. А. Богданов использовал в качестве синонима понятие «технологического детерминизма», предусматривающего управления страной техническими специалистами), имели главной целью достижение революционного преобразования жизненного уровня населения за счет осуществления научно-технической революции ( Т. Веблен, А. Берл, А. Фриш, Дж. К. Гилбрейт и др.). Слабое звено технократической концепции социального развития состоит в недооценке ею духовной составляющей в жизни общества. В этой концепции упущены проблемы общественного самоуправления на среднем уровне административной системы, культивирования демократических форм рекрутирования во власть, развития институтов гражданского общества и прав человека. Не предусмотрены в этой концепции и гарантии, ограждающие общество от кризисов, рисков, террористических актов и природных катастроф.

Известный социолог и философ Карл Манхейм (1893–1947) отмечал, что основными проблемами современного ему Запада являются проблемы достижения национального единства, участия населения в государственном управлении, включения государства в мировой экономический порядок, а также социальные проблемы. Некоторые из этих проблем актуальны и для современной России. Так, например, Россия нуждается в создании единого информационного пространства. Немало проблем у нас в и сфере экономики. Россия занимает ведущее место в мире по уровню различий между бедными и богатыми, богатство которых нуждается в легализации и легитимизации. Принцип справедливости в решении социальных проблем еще не стал основным для нашей страны. Проблемы достойного уровня жизни населения – это предмет заботы профсоюзов, средств массовой информации, общественных объединений и организаций. «Открывая» ХХ век, человечество смотрело на мир оптимистически. Была надежда на то, что наука спасет мир и принесет людям счастье. Вступая в другой, ХХI век, человечество было озабочено дефицитом своих прав. С появлением правозащитного движения мир стали делить в зависимости от достатка или недостатка этого феномена. Уважение к правам другого стало основой общения не только для людей, но и для государств. Россия, совершив исторический переход от тоталитаризма к демократии, встала в один ряд с цивилизованными странами. Приняв в 1993 г. Конституцию, Российская Федерация провозгласила себя правовым государством, построенном на основе гражданского общества.

Развитие личностного начала оборачивается для современного человека потерей чувства «мы» и обретением чувства «одиночества в толпе». Человек, по определению Герберта Маркузе (1898–1979), становится «одномерным», с атрофированным социально-критическим отношением к обществу, и в силу этого он не в состоянии сдерживать и предотвращать социальные изменения, которые могут оказаться неугодными. При этом общество объективно оказывается способным навязывать ему неугодные, «ложные» потребности, вовлечь в пагубную для него гонку вооружения. Рабочему классу такая тенденция грозит утратой его революционной роли в истории. Это традиционное место рабочего класса в современных условиях переходит в руки «аутсайдеров» (люмпены, преследуемые национальные меньшинства, безработные и т.п.), а также радикально настроенному студенчеству и интеллигенции. В свое время Маркузе писал о потере марксистскими партиями былой революционной роли и революционности своих политических программ. В мировом масштабе носителями революционной инициативы, по его мнению, выступают обездоленные народы «третьего мира», в массе своей «одномерные». Характеризуя черты «одномерного» человека, Маркузе отмечал его общительность, неудовлетворенность жизнью, одиночество в ситуации ненужности. Ослабить эти черты, как считал философ, можно, организовав социальную опеку: «телефон доверия», приобщение к искусству и литературе, противопоставляя их разгулу потребительским настроениям.

Тема 8. Основные направления философии науки в мире

8.1. Герменевтика – философское наследие Х. Г. Гадамера

Разработка философии герменевтики как одного из направлений современной европейской философии была начата итальянским историком права Эмилио Бетти (1890–1970), а затем продолжена немецким философом Хансом Георгом Гадамером (1900–2002) в его работах «Герменевтический манифест» (1954), «Общая теория понимания» (1955), «Истина и метод» (1960). Гадамер реконструирует учение своих предшественников и создает философию понимания. В его определении это способ освоения мира человеком, в котором наряду с теоретическим знанием существенную роль играет непосредственное переживание («опыт жизни»), состоящий из различных форм практики (опыт истории), формы эстетического переживания, («опыт искусства»). Хранилищем опыта являются язык, искусство. Источниками опыта служат образование, предания, культурные традиции, осмысливаемые индивидом в обществе. Герменевтический опыт в учении Гадамера носит незавершенный характер, что, как он считает, является эпистемологической проблемой общества. При этом существенна роль самопонимания субъекта и его совпадение с интерпретацией, истолкованием своей экзистенции. Главный смысл понимания чужого текста философ видит в «перемещении в чужую субъективность». Поистине: понять другого невозможно, не ощутив себя на его месте! Гадамер в книге «Истина и метод. Основные черты философии герменевтики» продолжает метафизические традиции Платона и Декарта, отстаивает идею о том, что главным носителем понимания традиций является язык.

Основой герменевтики Гадамер считал так называемую понимающую психологию как способ непосредственного постижения целостности душевно-духовной жизни. Основную проблему герменевтики он сформулировал следующим образом: «Как может индивидуальность сделать предметом общезначимого объективного познания чувственно данное проявление чужой индивидуальной жизни?» Анализируя «чистое» сознание, Гадамер выделяет несознаваемый фон интенциональных актов, отводя герменевтике роль учения о бытии в традициях гегелевской диалектики. Он приходит к убеждению, что слишком тесная связь бытия со своим прошлым является помехой для исторического понимания подлинной сущности и ценности. Согласно Гадамеру, основу исторического познания всегда составляет предварительное понимание, заданное традицией, в рамках которой происходят жизнь и мышление. Предпонимание доступно исправлению, корректировке, но освободиться от него полностью невозможно. Безпредпосылочное мышление Гадамер рассматривал как фикцию, не учитывающую историчность человеческого опыта. Носителем понимания является язык, языковое понимание, раскрытое в трудах В. Гумбольдта.

Сознание – «нетематический горизонт» – дает некоторое предварительное знание о предмете, составляющее содержание «жизненного мира», лежащего в основе возможного взаимопонимания индивидов. По мнению философа, при любом исследовании далекой от нас культуры необходимо прежде всего реконструировать «жизненный мир» культуры, в соотнесении с которым мы можем понять смысл отдельных ее памятников. О бытии культуры вещают произведения поэтов – знатоков языка.

Основными понятиями философии Гадамера являются «практика», «жизнь», «слово», «диалог». Герменевтический опыт, т.е. перемещение в чужую жизнь, основан на стремлении понять «другого». В основе геменевтического опыта лежит предание, отраженное в фольклоре; опыт жизни, включающий прожитые события в поколениях, хранящиеся в народной памяти, в легендах, искусстве, культуре, в словоупотреблении. Искусство, считает Гадамер, способно дать философии жизни новый импульс. Культурные традиции способствуют самоосмыслению и интеграции личности в обществе, постулируя ее генетическую укорененность. Так совершается герменевтический круг, устанавливая связь поколений и их преемственность; отмечается эпистемологическая незавершенность герменевтического опыта (перемещения в чужую субъективность).

Гадамер пишет: «Опытный человек предстает перед нами как принципиально адогматический человек, который именно потому, что он столь многое испытал и на опыте столь многому научился, обладает особой способностью приобретать новый опыт и учиться на этом опыте. Диалектика опыта получает свое итоговое завершение на каком-то итоговом знании, но в той открытости для опыта, которая возникает благодаря самому опыту»[16] .

Главное, что обретается в опыте, – готовность к обновлению, изменению, к встрече с «иным», которое становится «своим». Опыт переживаний, ошибок, страданий, разбитых надежд приводит к осознанию своих границ и одновременно к открытости конечного человеческого существа в свете всеобщего, универсального. Открытость опыта, знание того, что можно ошибиться, приводят к поискам истины через личностное постижение на основе собственного опыта. Но опыт – не только нравственное испытание, он испытывает «на прочность» наши умения. Опыт практичен. Он усмиряет фантазии, привязывает разум к действительности. На пути познания можно придти к истинному знанию и заставить природу служить себе.

Процесс понимания Гадамер делит на составные части. Он выделяет предпонимание, которое вырастает из обращенности к делу в виде предмнения, предрассуждения, предрассудка. В предпонимании замешана традиция: мы всегда находимся внутри предания, считает философ. Человек в восприятии текста позволяет ему «говорить». Если человек хочет понять текст, то он должен его «выслушать».

Герменевтик вторгается в субъективность человека. Понимание не есть перенесение в чуждую субъективность. Оно выступает в качестве расширения своего горизонта и обозрения иного «нечто» в правильных пропорциях. У Гадамера вещи не заговаривают лишь потому, что они не обладают умением говорить. В своем молчании, однако, они определяют строй языка, той среды, в которой человек живет. Вещь сохраняет себя в слове. Мышление есть экспликация слова.

Много внимания Гадамер уделяет пониманию прекрасного, которое для него есть Благо. Прекрасное в самом себе несет ясность и блеск, это способ явления благого, сущего, данного в открытом виде, в соразмерности и симметрии. Прекрасное – это венец понимания, его полнота.

Теоретическое наследие Гадамера противоречиво. В его книге «Истина и метод» отразилась цель жизни философа. В ней заявлено описание двух проблем – истины и метода. По этому поводу критики иронизировали: правильное название книги должно быть не «Истина и метод», а «Истина, но не метод». В одном из писем своему критику Гадамер писал: «В сущности, я не предлагаю никакого метода, а описываю то, что есть»[17] .

В. А. Канке, исследовавший теоретическое наследие Гадамера, справедливо отмечает: «...За годы, прошедшие после выхода в свет „Истины и метода“, в полной мере выделена их историчность. Это существенно сблизило понимание естественных и гуманитарных наук. Противопоставление герменевтики естественным наукам потеряло былую остроту»[18] .

8.2. Философия Мартина Хайдеггера

Немецкий мыслитель, оказавший громадное влияние на философию ХХ в. Мартин Хайдеггер (1889–1976) начинал свою деятельность в качестве ассистента профессора Фрейбургского университета Эдмунда Гуссерля. После ухода патрона на пенсию заведовал кафедрой. С приходом в Германии к власти национал-социалистов Гуссерль за свое еврейское происхождение попал в опалу, и Хайдеггер был вынужден от него дистанцироваться.

Прославился Хайдеггер как создатель учения об онтологии (букв. «учение о бытии», от греч. on, род. п. ontos – сущее и logos – слово, учение). Термин «онтология» впервые появляется в «Философском лексиконе» Христиана Вольфа (1679–1754). Хайдеггер в своей «фундаментальной онтологии» вычленяет при помощи анализа наличного человеческого бытия «чистую субъективность» и стремится освободить ее от «неподлинных» форм существования. В работе «Бытие и время» (1927) он ставит вопрос о смысле бытия, который, по его мнению, оказался «забытым» традиционной европейской философией. После выхода в свет этой книги Хайдеггер издает большое количество философских сочинений (более 100 томов), но навсегда остается верным идеям, заложенным в этой книге. Он получает общенациональную известность, избирается ректором Фрейбургского университета. Это были годы подъема фашизма в Германии, и от Хайдеггера требовали увольнения всех евреев и социалистов, с чем он согласиться не мог, поэтому был вынужден оставить должность ректора, но продолжал оставаться членом фашисткой партии вплоть до 1945 г. Впоследствии власти обвиняли его в симпатиях к нацизму, требовали публичного покаяния, но этого не случилось, и он, обиженный, оставляет лекционную деятельность.

В совокупности философское наследие Хайдеггера можно квалифицировать как проповедь экзистенциализма. Для него человек – это единственное существо, которое ставит вопрос о бытии, ищет в нем смысл. Постижение смысла бытия, в свою очередь, связано с осознанием бренности человеческого существования. Рассматривая понятие аутентичности-неаутентичности в системе повседневности существования, Хайдеггер обращает внимание на то, что большинство людей значительную часть времени проводят в мире работы и социума, не осознавая возможностей индивидуального бытия. С точки зрения Хайдеггера, озабоченность человека своим местом в социальной иерархии и интерес к своему социальному статусу обусловливают его подчинение «другим»: человек должен делать то, что одобряют и требуют «они» (das Man). В ходе этого конформного поведения индивид подвергается тонкому и часто незаметному воздействию социальных норм и конвенций и пренебрегает своей способностью к независимым формам деятельности и мышления. Подчинение и зависимость от социальных норм в повседневной жизни проявляются прежде всего в усреднении социального поведения до уровня гомогенности и тождественности, тем самым человек освобождается от необходимости индивидуального бытия и ответственности за свое индивидуальное существование и приспосабливается к обществу. Между тем, пишет Хайдеггер, «существуя в названных модусах, самость своего присутствия и самость присутствия других себя еще не нашла, соответственно потеряла. Люди существуют способом несамостояния и несобственности»[19] .

Характеристика Хайдеггером в качестве неаутентичного не того способа поведения людей, который преобладает в их повседневном существовании, имела, по его мнению, «чисто онтологическое значение» и очень далека от морализирующей критики обыденного присутствия и от «культурфилософских устремлений». Возникает центральный для интерпретации размышлений Хайдеггера об аутентичности-неаутентичности вопрос: представляют ли они собой чисто описательные либо оценочные категории. Хотя ряд интерпретаторов Хайдеггера склоняется в сторону оценочной нейтральности и интерферентности этих рассуждений мыслителя, существует мнение, что введенное Хайдеггером различение полностью лишено оценочных моментов. Во-первых, эти понятия имеют оценочные коннотации как в их повседневном использовании, так и в философских текстах Кьеркегора, Ницше, Зиммеля, Шелера, к которым восходит рассматриваемая Хайдеггером дихотомия. Во-вторых, определенные негативные коннотации содержит описание Хайдеггером в книге «Бытие и время» «падения» от «Я» в неаутентичные способы бытия, в частности описание им неаутентичного существования как поглощенности повседневной рутиной. В то же время рассуждения Хайдеггера имеют и когнитивный, описательный смысл. Другие люди, с которыми индивид соседствует в повседневности, составляют не только угрозу его индивидуальному существованию. Жить аутентично возможно и в бытии-с-другими, в случае, если человеку удается смотреть на них именно как на «других», т.е. воспринимать их как обладающих своим собственным бытием (Dasein), точно так же как он обладает своим человеческим бытием. Возможен и другой случай: мы более не воспринимаем их как Dasein. Наше теплое отношение к ним заменяется отношением как соперникам либо как к тем, от кого мы зависим. Когда другие превращаются в «они», акт коммуникации нарушается, диалог превращается в пустую болтовню, потребность в подлинном понимании исчезает. При этом вопрос о том, как быть, заменяется вопросом «что делать?». Реагирование обусловлено нормами класса, этничности, профессией, уровнем нашего дохода и пр. Хайдеггер этот случай описывает как «падение» Dasein.

Прорыв к аутентичному существованию возможен, по Хайдеггеру, на основе процесса высвобождения и индивидуализации, в ходе которого человек переживает тревогу от ведения бессмысленного существования, ощущает голос совести, боится смерти и пр. Аутентичность есть жизнь в тревоге и с тревогой, это жизнь с полным пониманием нашей неопределенности, нашей свободы: понимание того, что мы умрем, освобождает нас от падения, пробуждает нас. Чтобы быть аутентичным, человек должен предпочесть приверженность аутентичным возможностям, принять свои свободу, уникальность, конечность, неудачи, посредством чего у него появляется возможность создать свое аутентичное «Я». Ключевой для этого проекта, по Хайдеггеру, является решимость. Столкновение со смертью вскрывает радикальную индивидуализированность человеческого существования. Смерть – это то, что изолирует индивидов: она вырывает человека из анонимного «Das man». В смерти индивид незаменим – никто не может умереть за него.

Своеобразно трактует Хайдеггер смысл историчности. Увязывая понятия «историческое прошлое», «человеческие и поколенческие отношения», он отмечает стремление людей превзойти прошлое, оставаясь преданными ему; выбирать себе героя из прошлого как модель. Хайдеггер предлагает способ трансформировать отчужденное, рассеянное существование в существование на пути повторения аутентичных возможностей, создать «этику освобождения через аутентичность».

Этические размышления Хайдеггера отличаются глубиной мысли. Для него характерны собственная манера, стиль философствования, составляющий его достоинство и мудрость, его авторский стиль.

8.3. Метод альтернатив Карла Поппера

Австрийский философ, логик и социолог, член Венского кружка, с 1945 г. проживавший в Великобритании Карл Раймунд Поппер (1902–1994) сформулировал метод решения научных проблем путем сопоставления и взаимной критики конкурирующих между собой теорий. Он выдвинул концепцию фальсифицируемости (опровержимости) как критерий демаркации между наукой и «метафизикой».

Общая идея попперовского метода, получившего название метода альтернатив, была сформулирована в работах «Объективное знание», «Логика и рост научного знания». Согласно Попперу, важно всегда отыскивать альтернативы уже имеющимся у нас гипотезам, а затем сталкивать их между собой, выявлять и устранять ошибки. Ожидается, что полученная в результате информация будет больше той, что заключалась во всех гипотезах вместе взятых. Таким образом, суть метода состоит не столько в «критике» теории практикой, сколько в умозрительном открытии новых проблем и онтологических схем. Наиболее интересными в этом смысле являются как раз те теории, которые не выдержали практических испытаний, – ведь из неудач можно извлекать полезные уроки, которые могут пригодиться потом для создания более совершенных теорий. Чем большее количество новых неожиданных проблем возникнет в процессе преднамеренного сопоставления друг с другом альтернативных гипотез, тем больший прогресс, по мнению Поппера, обеспечен науке.

Однако при этом возникает вопрос, какая критика может считаться эффективной? Требование непротиворечивости объяснений не предполагает отказа от своеобразия наук. Критерий научности – это понятие, но всякое понятие не привязано только к одному конкретному предмету. Из того факта, что физика и социология подходят под понятие «наука», не следует отрицание их своеобразия. Обостренный интерес к научному знанию, наращивание его достоверности в немалой степени благодаря работам Поппера привели к становлению так называемой исторической школы в философии науки. Поппер, постпозитивист, основатель так называемого критического рационализма, рассмотрел отношения между конкурирующими и сменяющими друг друга теориями. Эволюционная эпистемология интерпретируется им на основе развитого им критического рационализма.

Каким образом ученые стремятся разрешить проблемные научные ситуации? Прежде всего, обнаружением правил, законов, теорий, использование которых позволяет объяснить и понять изучаемую ситуацию, предсказать новые и интерпретировать уже случившиеся события. Поппер не случайно намечает путь от проблем (проблемных ситуаций) к теориям. Этот путь – главная магистраль науки. Ее освоение требует использования целого ряда терминов, рассмотрение которых может оказаться важным. Эмпирия как фактуальный аспект науки способна: а) подтвердить или, как выражался Поппер, подкрепить теорию; б) фальсифицировать ее. По сути, демаркация содержит оба критерия: как подтверждения, так и фальсификации. Озабоченный проблемой подтверждения, Поппер избегает использовать термин «истина». Вместо истинности он говорит о подкреплении (подтверждении), вместо ложности – о фальсификации. Им движет стремление как можно более четко провести демаркационную линию между наукой и ненаукой.

Согласно Попперу, наука прогрессирует от одной проблемы к другой, от менее глубокой проблемы – к более глубокой. Цель науки – достижение высокоинформативного содержания и высокой степени его возможной фальсификации, опровержимости. Поппер признает, что менее глубокую теорию легче опровергнуть, однако более глубокая теория должна по определению выдерживать столкновения с большим числом фактов, чем теория, менее специализированная. Теория подвергается постоянной опасности фальсификации, и в этом смысле степень (вероятность) ее фальсификации растет.

Грубую теорию труднее опровергнуть, а ненаучные гипотезы, например из арсенала астрологии, вообще научно нефальсифицируемы. Как гласит русская поговорка: «Одного дурака семеро умных не осилит!»

Ученый, в отличие от простого обывателя, постоянно идет навстречу опасности фальсификации, опровержения его воззрений. Отлично сознавая, что человек есть существо ошибающееся (филлибилическое), ученый стремится избавиться от этой своей слабости. Да, научная жизнь – это бег по полосе проблем, здесь не обойтись без неудач, но они должны – такова устремленность ученого – преодолеваться, а это возможно не иначе, как за счет углубления научного знания. Глубина теории – одно из главных понятий попперовской концепции истории науки.

Все рассуждения Поппера относятся к гипотетико-дедуктивным наукам. Они остаются в силе как для прагматических, так и для логико-математических наук. При сравнении двух теорий всегда есть возможность по тем или иным критериям предпочесть одну теорию другой. При сравнении прагматических наук на первый план выходит критерий эффективности. При сопоставлении логико-математических наук учитывается, например, критерий непротиворечивости и полноты системы аксиом. Таким образом, принцип фальсификации не просто антиверификационный принцип; он не является способом проверки истинности знания на эмпирическом уровне. С его помощью Поппер стремится решить проблему критического пересмотра содержания научного знания. Он неизменно подчеркивает, что наука – это динамический процесс, сопровождающийся сменой теорий, которые взаимодействуют, но не дополняют друг друга.

8.4. Концепция научных парадигм и революций Томаса Куна

Американский физик, философ и историк науки Томас Самюэль Кун (1922–1996) приобрел известность благодаря своей книге «Структура научных революций», в которой изложил свою концепцию философии науки. Историю науки Кун представил как периодическую смену парадигм (подробнее см. разд. 5.1). В его теории этот термин используется в двух смыслах: во-первых, обозначает совокупность убеждений, ценностей, технических средств, которая характерна для данного сообщества, а во-вторых, указывает на решение головоломок, которые могут заменить эксплицидные правила как основу решения не разгаданных еще головоломок в науке. В первом случае термин «работает» как категория социологическая, здесь речь идет об обществе ученых, о людях с их убеждениями и ценностями (субъекты науки). Характеризуя их, Кун пишет: «Ученые исходят в своей работе из моделей, усвоенных в процессе обучения, и из последующего изложения их в литературе, часто не зная и не испытывая никакой потребности знать, какие характеристики придали этим моделям статус парадигм научного сообщества»[20] . Во втором случае действительность парадигм обнаруживается в процессе их применения. Господство парадигм – это период «нормальной науки», который всегда заканчивается «взрывом парадигмы изнутри».

Критерий научности, как известно, не является неизменным, единственным и произвольным. Согласно Куну, любая наука проходит в своем развитии три фазы (периода): допарадигмальную, парадигмальную и постпарадигмальную, что соответствует стадиям генезиса науки, «нормальной» науки и ее кризису. Смена парадигм совершается через революции в науке. Происходит она путем взрыва, посредством катастроф, слома малопродуктивных доктринальных построений интеллектуальной элиты. В этой связи Кун пишет: «Подобно выбору между конкурирующими политическими институтами, выбор между конкурирующими парадигмами оказывается выбором между несовместимыми моделями жизни общества». Несовместимость парадигм связана с тем, что новая парадигма кардинальным образом изменяет способ интерпретации научного знания. Новая парадигма рождается благодаря интуиции. Предпарадигмальный период характеризуется противоборством научных школ. С утверждением парадигмы и переходом к «нормальной» науке ситуация изменяется, школы сходят со сцены. При этом устанавливается общность теоретических и методологических позиций всех представителей данной дисциплины. Однако дальнейшее развитие науки приводит к выявлению фактов, которые невозможно объяснить с помощью господствующей парадигмы, в «нормальной» науке наступает кризис. И тогда, как и в предпарадигмальный период, научное сообщество снова распадается на школы. Научная революция кладет конец господству старой парадигмы; на смену ей устанавливается новая.

Впоследствии, под влиянием критики, Кун отказался от трактовки научной школы как образования, несовместимого с «нормальной» наукой и парадигмой. Термин же «парадигма» занял столь прочные позиции во всех отраслях знания, что многие последователи Куна и исследователи науки стали называть парадигму важнейшим конструирующим критерием. Условием функционирования парадигмы Кун считает ее принятие научным сообществом, которое объединяет ученых, принадлежащих, как правило, к одной научной дисциплине, работающих в одном научном направлении, придерживающихся общих теоретических оснований, принципов, методов решений исследовательских задач. Понятие научного сообщества явилось для концепции парадигмы центральным. Для Куна парадигма – это то, что объединяет членов научного сообщества: не признающие парадигму не могут быть членами этого сообщества. У представителей научного сообщества сходные образование и профессиональные навыки, они усвоили одну и ту же учебную литературу, извлекли из нее одни и те же уроки. Они читают одинаковые научные книги, испытывают одинаковые чувства ответственности за разработку разделяемых ими целей. Они могут принадлежать к разным подгруппам, например, заниматься физикой твердого тела, молекулярной или атомной физикой. Они могут подходить к одному и тому же предмету с разных сторон, но они едины в своей научной деятельности системой общепринятых установок, ценностей, мотиваций, методов, с помощью которых исследуется их научная область. Это единство и является предпосылкой для развития данной области науки. Согласно Куну, члены научного сообщества могут концентрировать свое внимание исключительно на наиболее эзотерических явлениях, которые их интересуют. Принятые однажды парадигмы освобождают научное сообщество от необходимости перестраивать свои основные принципы. Они относительно изолированы от запросов непрофессионалов и повседневной жизни.

8.5. Феноменология Эдмунда Гуссерля

Немецкий философ Эдмунд Гуссерль (1859–1938) стал основателем феноменологии – одного из главных направлений в философии ХХ в. Исходный пункт феноменологии – его книга «Логические исследования» (в 2 т., 1901). Гуссерль известен также как резкий критик скептицизма и релятивизма в философии, носителем которых он считал так называемый психологизм – убеждение в том, что всякий познавательный акт является результатом структуры эмпирического сознания (чувственный опыт), а с этим связано отсутствие истины, зависящей от познающего субъекта. Гуссерль считал, что науки о природе и истории нуждаются в определенном обосновании. Такое обоснование может дать только философия как строгая наука, в частности наука о феноменах сознания – феноменология.

Эмпирическое сознание, по Гуссерлю, всегда оказывается искаженным вследствие субъективности, а потому оно нуждается в очищении с помощью редукции, понимаемой как освобождение от естественных человеческих субъективных наслоений. Такая редукционная «поправка на ошибки» дает чистую структуру объекта познания, которую Гуссерль называет плодом интенциональности (букв. «быть направленным на что-либо»). Таким образом, Гуссерль с помощью рациональности решает главный вопрос, который его волнует: о прозрачности связи субъекта и объекта – благодаря интенциональности. Философия для Гуссерля начинается с обнаружения корреляции между способами данности человеку различных аспектов мира и сознанием о мире. Это открывает возможность особого типа исследования, направленного на изучение не самого предметного содержания человеческого отношения к миру, а его явления в сознании – феномена.

Феноменологическое исследование акцентирует внимание именно на явлении предметности сознания: бытие зависит от того, как на него смотреть. Следовательно, наиболее важной характеристикой и свойством сознания является, по Гуссерлю, интенциональность, т.е. направленность сознания на предмет. Для него сознание всегда «сознание о чем-то». Интенциональность означает, что любому явлению предметов в сознании соответствует собственная интенциональная структура, состоящая из множества подобных соотнесенных компонентов. Организация феноменологического метода как раз и заключается в том, чтобы исследовать структуру сознания в совокупности с ее сущностными компонентами. Анализ структуры осуществляется рефлективным способом. В этой связи феноменология различает естественную установку и собственную феноменологическую установку: в мире повседневного мышления – естественной установки – наша жизнь протекает анонимно, т.е. остается вне опыта интенциональной направленности на предметы. Восхождение к интенциональной структуре сознания, к его имманентной деятельности возможно благодаря методу феноменологической редукции. Именно посредством этого метода мы имеем дело с подлинными феноменами. Редукция позволяет освободиться от наивности естественной установки сознания, которая заключается в том, что оно ориентировано на познание внешних предметов, интересуется прежде всего предметами, воспринятыми из чувств или посредством чувств. Она позволяет переключить сознание на исследование собственной деятельности по конституированию предметов. И только феноменологическая установка, достигаемая с помощью указанной редукции, дает возможность сознанию обратиться к самому себе, поэтому феноменолог заключает в скобки весь реальный естественный мир, который обладает постоянной бытийной значимостью.

Чистота феноменологического опыта (обнаружение «чистых» феноменов) осуществляется, если не «загрязняется» предмет опыта, если предмет выделяется в чистом виде, при отсутствии искушения видеть предмет познания в простом соответствии между внешним и внутренним опытом: «Глубинный источник всех заблуждений возникает из первоначально кажущегося само собой разумеющимся уравнивания имманентной временности и объективно-реальной временности». Имманентная временность внутренне присуща сознанию человека как образ внешнего физического времени. Она фиксирует чистоту потока психических переживаний, которые актуальны или неактуальны.

Метод феноменологической редукции позволил Гуссерлю разъяснить смысл самих различных предметов – от неживых объектов до собственного «Я» и «другого». Эти взаимодополнительные аспекты интенциональности названы терминами «ноэзис» – модус интенционального сознания и «ноэма» – предметный смысл, объективный коррелят, представляющие поэтическую структуру сознания и его ноэматическую структуру, т.е. предметный смысл объекта.

Одним из разделов философии Гуссерля является рассмотрение ступени метода трансцендетальной феноменологии. Раскрывая содержание своего философского исследования, Гуссерль особо акцентирует внимание на методе исследования применительно к способам образования философского знания и его роли в постижении смысла мира в целом.

Гуссерль является также автором ряда философских трудов, среди которых выделяется «Кризис европейских наук» (первые две части вышли в свет в 1936 г.; более позднее название «Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология», 1954). Этой работе критики приписывают такие определения, как масштабность, глубина и т.п. Книга была написана в грозные для Германии годы. Приход фашизма Гуссерль связывал с кризисом европейской цивилизации. Его волновали истоки этого кризиса; он видел их в «чреве техногенной цивилизации», в неспособности науки дать вразумительный ответ на вызовы текущей ситуации на континенте. Спасти мир, по его мнению, могла только философия. В поисках «панацеи» Гуссерль обращается к творческому наследию Галилея, которого он называет «наиболее выдающимся мыслителем Нового времени». В частности, его привлекает мысль Галилея о том, что книга природы написана языком математики. Смысл этого изречения состоит в том, чтобы, рассматривая в единстве математические идеи и эмпирию, не допускать их неоправданного смешения. Заслуга Галилея состоит в придании естествознанию математического статуса; упущение Галилея в том, что он не обратился к осмыслению изначальной смысловой процедуры, которая, будучи идеализацией всей почвы теоретической и практической жизни, утверждала данную процедуру в качестве непосредственного чувственного мира, из которого и проистекает мир геометрических идеальных фигур. То, что дано непосредственно, не стало предметом размышления. В результате математические идеи потеряли свою жизненную силу.

Мир человеческого опыта Гуссерль называет «чувственным миром», который коррелятивен интенциональности субъекта. В этом мире разворачивается вся человеческая жизнь. Таким образом, начав свою философию с размышления над статусом арифметических понятий, в которых он слышит зов истины, Гуссерль доводит поиски до этических требований, в которых скрывается главная истина жизни.

Часть II. Философия техники

Тема 9. Философия техники и методология технических наук

9.1. Предмет, содержание и задачи философии техники

Понятие «техника» (от греч. techne – умение, мастерство, искусство) означает, во-первых, совокупность специально выработанных способов деятельности; во-вторых, совокупность искусственных материально-вещевых средств деятельности; в-третьих, знание о способах и средствах деятельности; в-четвертых, специфический, культурно обусловленный процесс волеизъявления. Философия техники – это формирующийся раздел философской науки, основное содержание которого составляет философская рефлексия по поводу феномена техники. Таким образом, философия техники в основном сводится к вопросу о применении философии к технике, т.е. к вопросу о том, как теоретические модели, закономерности всеобщего характера, методы, идеи, накопленные философией, обращаются на технику как на особый предмет исследования.

Истоки философии техники прослеживаются в трудах древних философов, но систематическое философское исследование феномена техники началось в лишь конце ХIХ – начале ХХ в. Термин «философия техники» в научный обиход ввел немецкий ученый Эрнест Капп, в 1877 г. выпустивший книгу «Основные линии философии техники». Э. Капп, К. Маркс разрабатывали сущностные характеристики технических средств в русле идеи опредмечивания. В России основы философского осмысления техники были заложены Н. А. Бердяевым и П. К. Энгельмейером. А. А. Богданов (Малиновский) (1873–1928) в книге «Всеобщая организационная наука» (в 2 т.; 1913–1917) впервые в России и в Европе рассматривал проблему равновесия и хаоса. По вполне понятным причинам его исследования получили продолжение на Западе. В нашей стране интенсивная разработка философских проблем техники началась лишь в 1950–1960-е гг. Эта работа велась по следующим основным направлениям:

1) онтология техники, связанная с развитием идей К. Маркса (А. А. Зворыкин, С. В. Шухардин, Ю. С. Мелещенко, Г. Н. Волков и др.);

2) философия истории техники. В рамках этого направления были разработаны две основные версии. Одна из них (А. А. Зворыкин, С. В. Шухардин и др.) основывалась на приложении основных идей марксистской философии к истории и технике. Вторая (Г. Н. Волков) развивала марксову идею опредмечивания трудовых функций применительно к основным этапам технической эволюции;

3) социология техники, в русле которой обсуждалась специфика развития техники в различных социальных условиях (Г. Н. Волков и др.);

4) техническая футурология, ориентированная на прогнозирование технического прогресса (Г. Н. Волков, А. И. Черепнев и др.);

5) гносеология техники в работах В. В. Чешева, Б. С. Украинцева, В. Г. Горохова, В. М. Фигуровского и др. рассматривалась как специфика технического знания (объект, методология, особенности теории, типы идеальных объектов, ценностные установки).

Аналогичные направления развивались в западной философии техники (Ф. Рапп, Х. Бек и др.), социологии (Э. Тоффлер, Д. Белл, Р. Айрис и др.) и футурологии (Э. Тоффлер, Д. Белл, Г. Канн, Дж. П. Грант, Дж. Мартино и др.).

В трудах Аристотеля понятие «технэ» включается в общую классификацию типов познания. Для классической философской традиции достаточно типично осмысление общефилософских проблем с технических позиций. Философия всегда стремилась к выводам общего характера, но построение предельных абстракций основывалось на разнообразном материале, поставляемом различными областями знания и деятельности. В работах Маркса речь идет не только о машинах и машинном производстве как таковых, но и о тех изменениях, которые вызываются ими в жизни общества. Н. А. Бердяев рассматривает техногенные элементы жизни, в том числе и духовной. Впоследствии ключевые положения его работ, посвященные технике, были подтверждены применительно к современной ситуации трудами Х. Эллюля. В самостоятельное направление философия техники оформилась под влиянием работ М. Хайдеггера, стремившегося обнаружить суть техники вне ее – в инструментальности как таковой, атрибутивно присущей человеку в его деятельности. Техника как способ воспроизводства живой деятельности в значительной мере определяет идеалообразование, а значит, и культуру; как специфическое мироотношение она включена в отношение человека к миру в целом. Применительно к классической философии техника является: а) средством полагания (исследования, познания) субъектом объекта, а следовательно, и средством полагания субъектом себя самого; б) границей субъекта и объекта в гегелевском смысле «иного обоих», определяющей в известной степени взаимодействие сущности. Техника детерминирует исторически конкретные варианты решения вечных философских вопросов.

9.2. Основные направления и закономерности развития философии техники

Главное отличие человека от животных древнегреческий философ Анаксагор (500–428 до н.э.) видел во владении человеком своими руками. Аристотель (384–322 до н.э.) уточнил это суждение своего предшественника: руки обретают свой статус благодаря разуму, что делает человека еще и политическим животным. Арабский мыслитель Ибн Хальдун (1332–1406) в книге «Мукаддима» рассматривал природу человека как подчиненную закону причинности, в которой человек благодаря разуму, труду и науке обрел «человеческие способности». При этом основным орудием человека, кроме мозга, выступают его руки как орудия труда. Древнеримский врач Гален (ок. 130 – ок. 200) в своем классическом труде «О частях человеческого тела» дал первое анатомо-физиологическое описание целостного организма, в том числе и рук.

В философии техники в рассмотрении исторических процессов преобразования человека как работника (от Homo sapiens к Homo creans) сложилось две концепции: «орудийная» концепция Л. Нуаре и «трудовая» концепция Ф. Энгельса. Рассмотрим их несколько подробнее.

«Орудийная» концепция формирования человека в трудах Людвига Нуаре

Людвиг Нуаре (1827–1897), продолжая традиции Ибн Хальдуна, А. Смита и Б. Франклина, рассматривает способность человека делать орудие как существенное его отличие от животного. В своих работах («Происхождение языка», 1877; «Орудие и его значение в историческом развитии человечества», 1880) Нуаре обосновывает идею о том, что только с появлением орудий труда начинается подлинная история человечества. В орудии труда для Нуаре воплощается принцип творчества. Создание и применение орудий, по его мнению, – главные источники развития человеческого сознания.

В орудиях труда человек «проектирует» собственные органы, которые еще недавно действовали инстинктивно. Между желанием, волей человека оказываются орудия труда, обслуживающие его волю, желания, потребности. Нуаре выдвигает трехчленную причинность: между субъектом и объектом свое особое место занимает опосредующее их взаимодействие орудие труда (в данном случае мысль Нуаре совпадает с положением Маркса о машинах как органах человеческого мозга). Позже мозг человека обретает функцию опережающего реагирования: он умозрительно опережает практику, проявляя себя как творческая сила, т.е. развивается вместе с орудиями труда. При этом, однако, мы не можем забывать о роли человеческих рук. В ходе орудийной деятельности рука претерпевает существенные изменения, благодаря которым она не просто приобретает универсальность, но и становится мощным фактором развития. Руки выступают в качестве особого орудия («орудия орудий»), или, по выражению Нуаре, «органа внешнего мозга», и становятся фактором развития разума! Синхронно им развиваются глаза, зрение, функционирование всего человеческого организма, и в первую очередь мозга. Нуаре заключает: всякое объективное познание состоит из двух актов: движения, направляющегося от субъекта и определяемого волей, и объективного сопротивления, т.е. того сопротивления, которое объект оказывает этому движению. Выступая против точки зрения, согласно которой человеку изначально приписывается дар абстрагирования, благодаря которому он оказался в состоянии к опережающему мышлению, Нуаре пишет: «Мышление лишь позднее достигает того, что уже значительно раньше было развито благодаря работе, благодаря деятельности», т.е. сначала было дело, а не слово.

«Трудовая» теория антропосоциогенеза Фридриха Энгельса

Известный теоретик марксизма, сподвижник создателя этого учения Фридрих Энгельс (1820–1995) в 1876 г. опубликовал работу под названием «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека», в которой он значительно расширил представления о роли труда в жизни человека. Труд, по его мнению, – это не только источник богатства. Его роль значительно шире: труд явился главной и основной причиной возникновения человека (т.е. превращения обезьяны в человека), источником всякого богатства, основным условием всей человеческой жизни. Революционным моментом в этом процессе явилось внезапное обретение прямохождения: в жизни обезьяны это приобретение стало судьбоносным. Освобождение передних лап изменило их прежние функции (хватания при лазании по деревьям, хождения по земле) и подготовило их к выполнению иных функций. Так появилась рука! Став свободной от своих прежних функций, – пишет Энгельс, – рука «могла теперь усваивать себе все новые и новые сноровки, а приобретенная этим большая гибкость передавалась по наследству и возрастала от поколения к поколению». Одним из наиболее значимых последствий этого явилось приобретение навыков изготовления орудий труда и их применения. Человеческая рука оказывается не просто органом осязания, но и органом труда, орудием всех орудий. Труд доводит этот человеческий орган до такого совершенства, что ему становятся доступны такие совершенства, как музыка Паганини и картины Рафаэля. Но рука – лишь один их членов целого, в высшей степени сложного человеческого организма, поэтому все, что шло на пользу руке, шло на пользу всему телу. Однако было еще одно обстоятельство, которое существенным образом способствовало «шествию» человека к ожидаемым трансформациям. У него был высокоразвитый стадный, т.е. общественный, инстинкт. А с этим, как пишет Энгельс, связано пробуждение и развитие потребности что-то сказать друг другу. Но сказать человек мог лишь при постепенном совершенствовании своей гортани, что так необходимо для произнесения членораздельных звуков.

Таким образом, три великих приобретения: прямая походка, открывшая человеку больший простор для обозрения; передние конечности, которые можно было использовать совершенно по другому назначению; эволюция гортани, столь важного органа для произнесения звуков и сообщения сигналов сородичам, привели к качественным преобразованиям органа мышления – мозга, органов чувств. Энгельс пишет и о наличии фактора обратного влияния этих приобретений, которые дополнили биологическую эволюцию человекоподобных обезьян. Социальные последствия этой биологической эволюции, превращения обезьяны в человека, автор находит в трансформации охотничества в земледелие, обретении оседлости, навыков в преобразовании природы, среды обитания, металлообработке и т.п. Далее возникают наука, культура, цивилизация. Человек, таким образом, не ограничивается пассивным непреднамеренным влиянием на природу, он изменяет природу активно, сознательно приспосабливая ее к своим нуждам. И этим он обязан труду. Человек уподобляется, следовательно, техническому животному.

9.3. Основные этапы и социальные последствия развития техники

Человек живет в созданной им самим технической среде. Создавая эту «вторую природу» своего обитания, человек творит самого себя. Это его самотворческое начало, по словам Фердинанда Лассаля (1825–1864), и есть самое глубокое в человеке. Для изучения философии техники такая характеристика человека имеет принципиальный смысл. Это означает, что человеку технотворчество присуще изначально.

Основоположник отечественной философии техники П. К. Энгельмейер трактовал технику как «умение целесообразно действовать на материю»; «искусство вызывать желательные явления»; действия, которые воплощают некоторую идею, замысел; как «реальное творчество». Карл Ясперс рассматривал технику как средство освобождения человека от власти природы, увеличения господства человека над ней, путем использования природы против самой природы.

Для первого этапа развития техники характерна случайность (как писал Х. Ортега-и-Гассет, это «техника случая»): орудия труда специально не изобретались, находки были непреднамеренными. Так, например, осколок яичной скорлупы мог заменить ладони для утоления жажды; камень, привязанный к палке, мог увеличить силу удара и т.п. Подражая этим случайным «рационализациям», человек создавал орудия труда теперь уже преднамеренно. Людвиг Нуаре в этом процессе выделяет три обстоятельства. Во-первых, примитивный инструмент служил для дополнения физиологической деятельности. Во-вторых, инструменты создавались методом проб и ошибок: скорее, они находили человека, чем наоборот. В-третьих, в силу простоты и скудости первобытная техника была массово доступна: все могли разводить огонь, мастерить луки и стрелы и т.д. Техника не выделяется из всевозможных занятий. Естественное разделение технического труда существовало разве только по признаку возрастных и половых различий. Человек, пишет Х. Ортега-и-Гассет, «...еще не ощущает себя как Homo faber», техника для него – часть природы.

Второй этап развития техники характеризуется некоторым ее усложнением. Для производства орудий труда теперь требуются достаточно большие навыки, в связи с чем происходит выделение из общей популяции мастеров – знатоков «тайн» изготовления орудий. Возникает социальная прослойка в обществе, по Марксу – движущие силы технического прогресса. При этом сам технический прогресс был основан не на науке, не на теоретических расчетах, а на умении, часто передаваемом по наследству (от отца к сыну) эмпирическим путем, методом проб и ошибок. Двигателем технического прогресса были гениальные умельцы типа Архимеда, идеальным образом сочетавшие технические дарования с практическими. Этот этап развития техники заканчивается с наступлением Нового времени и соответственно с началом так называемой эры машинной техники. Это время вошло в историю как эпоха Возрождения (Ренессанс).

Характерной чертой Ренессанса стала реабилитация роли опытного знания, символом которого стало творчество великого Леонардо да Винчи (1452–1519). Его изречение «Наука – капитан, а практика – солдаты» стало своеобразным лозунгом новой эпохи. В те времена церковь все еще властвовал над душами и умами людей, и ученому приходилось защищаться. В частности, свои труды Леонардо писал как бы в обратном порядке, в зеркальном отражении, чтобы кроме него их никто не мог прочитать. Внедрение в практику его идей было затруднено. Гонениям со стороны церкви подвергся и Галилео Галилей (см. также разд. 2.2). Его лабораторию сравняли с землей, учение запретили, а сам он умер в нищете. Галилей подвел в основание науки математическое начало, ввел мыслительный эксперимент на основе рациональной индукции, заложил фундамент науки о природе. Он стал основоположником научного естествознания, основал принцип новоевропейского мышления, способствовал забвению принципа антропоцентризма. Его труды «О движении», «Беседы и математические доказательства» долгое время служили методологией науки. С философской точки зрения опытное познание и вся практическая деятельность человека были реабилитированы одним из основоположников философии Нового времени Френсисом Бэконом (см. также разд. 2.2). Этому он посвятил свой главный труд «Новый Органон» (1620).

Бэкон расчленил процесс познания на ряд составляющих: объект познания; задача познания; цель познания; метод познания. Главным и кратчайшим путем к познанию он объявил индукцию. Задачей науки, согласно Бэкону, является опыт, его изучение на основе апелляции к возможностям дедуктивного метода, однако уже после того, как первые, исходные аксиомы выведены из опыта посредством индукции. Бэкон настоятельно требовал, чтобы теория и практика соединялись более прочными узами. Он считал, что три великих открытия, которые не были известны древним, а именно искусство книгопечатания, применение пороха и мореходная игла (т.е. компас), изменили облик и состояние всего мира. Они способствовали делу просвещения, военному делу и мореплаванию. Основополагающая идея в учении Бэкона состоит в том, что наука должна дать человеку власть над природой, увеличить его могущество и улучшить жизнь. Причиной заблуждений разума философ считал ложные идеи, которые он называл «призраками» или «идолами». Он выделял четыре вида таких призраков:

1) призраки рода – это искаженные отражения всех вещей, бытующие в силу того что человек примешивает к их природе свою собственную;

2) призраки пещеры – они вытекают из индивидуальных особенностей субъекта познания;

3) призраки рынка – это заблуждения, вытекающие из неверного использования слов;

4) призраки театра – ложные учения, завлекающие человека подобно пышным театральным представлениям.

Истинный ученый берет пример с пчелы, извлекающей сок из цветов сада и поля и собственным умением преобразующей его в мед. Свой анализ природы Бэкон вел по двум пересекающимся направлениям. Во-первых, ссылаясь на Демокрита в поисках принципов и начала материи, он искал в вещах атомистическую структуру. Во-вторых, он занимался поисками закона образования форм существования материи (конфигурации, движения). Он считал, что «...тело есть движение, распространение, затруднение, неотъемлемое его свойство». Свои социальные взгляды Бэкон изложил в «Опытах» и «Новой Атлантиде», в которых он отстаивал идеи свободного предпринимательства. Предложенная философом классификация наук была воспринята французскими энциклопедистами.

Другим основателем философии и науки Нового времени стал представитель классического рационализма Рене Декарт (см. также разд. 2.2). В своих трудах «Рассуждения о методе», «Начала философии» он выступил как один из родоначальников «новой» философии и «новой» науки, предложив пересмотреть все старые философские традиции. Концепцию Бэкона о необходимости свести философские исследования к опыту и наблюдению Декарт дополнил предложением положить в основу философского мышления принципы очевидности, достоверности и тождественности. Традиционным формам приобретения знаний Декарт противопоставил познание на основе принципа сомнения. Научное знание в его трактовке представало не как случайность, но как единая достоверная система. Абсолютно несомненным он считал принцип cogito ergo sum («мыслю, следовательно, существую»). Этот аргумент, восходящий к платонизму, несет его убеждение в онтологическом превосходстве умопостигаемого над чувственным опытом. Однако окончательное установление истины он все же «предоставил» Богу. Вслед за Бэконом Декарт считал, что повелителем природы можно стать, лишь прислушиваясь к ней.

Вклад Декарта в науку огромен. В математике он явился одним из творцов аналитической геометрии, в которой владел новым понятием о функции; разработал аналитический способ выражения геометрических объектов и их отношений посредством уравнений алгебры. Современные алгебраические уравнения во многом обязаны своим происхождением Декарту. В механике он разработал принципы относительности движения и покоя, действия и противодействия; в оптике обосновал закон постоянного отношения синусов при преломлении света, развил математическую теорию радуги и разгадал причину ее возникновения; разработал идею естественного развития солнечной системы, обусловленного свойствами материи и движения ее разнородных частей. Среди философских вопросов, разработанных Декартом, первостепенное значение имели вопросы о задаче и о методе познания.

В познании природы и ее закономерностей значительно продвинулся Исаак Ньютон (1643–1727), ставший продолжателем и борцом за окончательное утверждение галилеевских традиций в науке. Основоположник классической и небесной механики, создатель системы дифференциальных и интегральных исчислений, автор исследования «Математические начала натуральной философии», он сформулировал законы и понятия классической механики, закон всемирного тяготения, теоретически обосновал законы Кеплера, научную теорию дедуктивного типа. Сформулированный им тезис «Гипотез не измышляю» лег в основу критики натурфилософии. Своими трудами Ньютон заложил основы механистической картины мира и механистического мировоззрения. В работе «Математические начала натуральной философии» он писал: «Было бы желательно вывести из начал механики и остальные явления природы». Ньютон выступал с идеями о независимом существовании материи, пространства и времени, в чем проявился его метафизический образ мышления. Недостатки механистического объяснения мира он пытался восполнить посредничеством Бога. Ньютон не был кабинетным ученым. В своих натурфилософских исследованиях он стремился решать некоторые практические задачи. В этой связи интересно отметить, что ряд своих научных открытий он делал именно в ходе решения подобных задач, например в области кораблестроения и гидромеханики.

Широко известны в этот период были труды по механике старшего современника Ньютона Христиана Гюйгенса (1629–1695), изобретателя маятниковых часов с пусковым механизмом, а также автора ряда произведений по теории механического маятника, хотя, заметим, в те времена речь о создании отдельных технических наук идти еще не могла. В переходе к машинной технике значительную роль сыграло изобретение Джеймсом Уаттом (1736–1819) первой в мире паровой машины. Европа вступала в эпоху машинного производства. Этот период ознаменовался, как писал Маркс, превращением средств производства из орудия в машину. «В качестве машины средства труда приобретают такую материальную форму существования, которая обусловливает замену человеческой силы силами природы и эмпирических рутинных приемов – сознательным применением естествознания» (Маркс. Капитал. Т. 1). Негативный аспект этого процесса Маркс видел в том, что машина вступала в конкуренцию с рабочими, которые подлежали сокращениям и увольнениям как не выдержавшие соперничества с ней. Тем самым была порождена тенденция разрушения машин (луддизм). В конце XVIII – начале XIX в. были зафиксированы первые стихийные выступления против применения машин в ходе промышленного переворота в Великобритании.

Повысился спрос на инженерную деятельность, которая раньше еще могла удовлетворяться случайными предложениями. Теперь же эпоха требовала массовой подготовки инженерно-технических специалистов. В 1746 г. в Париже открывается политехническая школа с новой организацией учебного процесса, сочетающего теоретическую подготовку с технической. Позже такие вузы, действующие на новой основе обучения – на базе теоретического и прикладного естествознания, открываются в США и во многих странах Европы.

9.4. Основные направления формирования философии техники

Впервые мысль о создании философии техники, точнее – философии механики, была высказана английским химиком и физиком Робертом Бойлем (1627–1691). В своей книге «Механические качества» (1675) он попытался сформулировать механистическую философскую концепцию, превратив механику в основу всего сущего. Имела хождение и другая идея: мысль создать философию промышленности принадлежала немецкому экономисту Иоганну Бекманну (1739–1811). В Шотландии вышла книга экономиста и инженера Эндрю Юра (1778–1857) «Философия мануфактур» (1835), в которой автор рассматривал некоторые философские аспекты мануфактурного производства. Как видим, европейская философская мысль подошла весьма близко к созданию подлинно научной философии техники. И все же на Западе подлинным основоположником этой научной дисциплины считается немецкий философ Эрнест Капп. Рассмотрим его концепцию более подробно.

Основные положения философии техники Эрнеста Каппа

Эрнест Капп (1808–1896) известен как один из глубоких мыслителей в области философии техники. Он совместил географическую концепцию в философии Карла Риттера с философией Карла Маркса, предварительно «перелицевав» гегелевский идеализм в материализм. В итоге получился солидный труд «Общая и сравнительная география». Исторический процесс в его книге был представлен как результат активного взаимодействия человека и окружающей его среды. При этом взаимодействии в течение веков человек обретает способность адекватно реагировать на вызовы природы, преодолевать свою зависимость от нее. Научившись у Людвига Фейербаха (1804–1872) его антропологическому подходу к природе и человеку, свои наблюдения Капп изложил в очередной книге «Узаконенный деспотизм и конституционные свободы», которая вызвала бурное негодование властей в Германии. Состоялся суд, автора обвинили в клевете и выслали из страны. Он разделил судьбу К. Маркса с той, однако, разницей, что уехал не в Англию, а в далекую Америку. Поселился там среди своих, в немецкой колонии в Техасе, где прожил, фермерствуя, долгих двадцать лет, соединяя физический труд с трудом умственным: продолжал исследования, начатые в Германии. Труд на земле давал ему практическую возможность философского осмысления связи человека с предметом труда через посредство орудий труда. Эти наблюдения воплотились в его новую книгу «Основания философии техники», которую он опубликовал уже по возвращении в Германию. Читающая публика увидела в этом научном труде отчетливые следы влияния фейербаховской антропологической концепции. Связь с этой концепцией позволяла автору ближе рассмотреть сущность соединения человеческих рук (антропологии) с орудиями труда – исходный пункт для философских размышлений о технике и ее сущности. Приехав на родину «на побывку», он остался в Германии теперь уже навсегда, поскольку состояние здоровья не позволяло ему предпринимать долгую дорогу назад. Да и предмет исследования поглотил его будни в полном объеме.

Вдохновленный идей древнего грека Протагора о том, что человек есть мера всех вещей, Капп увлекся тайной связи человеческого тела, рук с деятельность мозга. Дистанцируясь от гегелевского «Я», он акцентирует свое внимание на всем телесном организме – на его ближайших связях с «Я», которое только в связи с телесностью и осуществляет процесс мышления; как соучастник, мыслит, существуя. При этом воедино сливаются и психология, и физиология. И этот процесс, как верно отмечает Капп, происходит на ниве созданной человеком искусственной среды: «То, что вне человека, состоит из созданий природы и человека».

Человек не удовлетворен тем, что ему предоставила природа. Ему свойственно самотворчество. Он «реформирует» окружение в угоду своей сущности, словно природа, создавая его, не все предусмотрела именно полагаясь на это его самотворчество: «доделаешь сам», проецируя свое видение вовне. Капп пишет: «Исходящий от человека внешний мир механической работы может быть понят лишь как реальное продолжение организма, как перенесение вовне внутреннего мира представлений». «Внутренний мир» Капп понимает как человеческое тело. Из этого следует вывод, что внешнее – это продолжение человеческого тела, точнее – механическое подражание его различным органам. Именно в этом и состоит его концепция, называемая органопроекцией. Капп подчеркивает: «Все средства культуры, будут ли они грубо материальной или самой тонкой конструкции, являются не чем иным, как проекциями органов».

Таким образом, Эрнест Капп разработал целостную картину органопроекции, где он развернуто обосновывает и формулирует эту концепцию в качестве основного принципа технической деятельности человека и всего его культурного творчества в целом. Среди человеческих органов Капп особое место отводит руке. Она имеет тройное назначение: во-первых, является природным орудием; во-вторых, служит образцом для механических орудий и, в-третьих, играет главную роль при изготовлении вещественных подражателей, т.е. является «орудием орудий». Именно из этого естественного орудия возникают орудия искусственные: молот как продолжение кулака, чаша для питья вместо ладони и т.д. В концепции органопроекции нашлось место и для подобия человеческих глаз, начиная с увеличительного стекла, оптических приборов; акустическая техника стала подобием органа слуха, например эхолот, улавливающий шум винтов приближающейся подводной лодки, и т.д. Но человеческая рука выделяется среди всех этих органов: она, как считает Капп, – «орган всех органов».

В описании концепции органопроекции выделяется три важных признака[21] . Во-первых, по своей природе органопроекция является процессом непрерывного, по большей части бессознательного самообнаружения, отдельные акты которого не подлежат одновременно протекающему процессу осознания. Во-вторых, она носит необходимый характер, поскольку связь между механической функцией и данным органическим образованием строго предопределена. Так «узнают» себя друг в друге лупа и человеческий глаз, насос и сердце, труба и горло, ручное орудие и рука и т.д. Подобная связь в технике используется самым разнообразным образом в сознательном перенесении за пределы первоначальных отношений. В-третьих, органопроекция по своему богатому содержанию реализуется как процесс активного взаимодействия между естественными орудиями (всеми органами человека) и орудиями искусственными, в ходе которого они взаимно совершенствуют друг друга. «В процессе взаимодействия, – пишет Капп, – орудие поддерживало развитие естественного органа, а в последний, в свою очередь, достигая более высокой степени ловкости, приводил к усовершенствованию и развитию орудия» (цит. по: Аль-Ани Н.М. Указ соч.).

Человек делает свое тело «масштабом» для природы и с юности привыкает пользоваться этим мерилом. Например, пять пальцев руки, десять пальцев обеих рук дают соответственно пятеричную и десятичную системы исчисления. Наблюдения и выводы Эрнеста Каппа подтверждаются исследованиями других авторов. В частности, Ю. Р. Майер (1814–1878), Г. Л. Ф. Гельмгольц (1821–1894) приводили сравнения между машиной и человеком, указывая на их сходства.

Технология и праксиология как философия действия Альфреда Эспинаса

Французский социолог, автор книги «Происхождение технологии» (1890) Альфред Эспинас (1844–1922) был озабочен отсутствием в системе философского знания «философии действия». Эспинас мог себя считать учеником или последователем философии органопроекции. У него не было возражений против уже достаточно известного в Европе учения Эрнеста Каппа. Об этом свидетельствует его изречение: «Орудие составляет целое с работником; оно есть продолжение органа, его проекция вовне». Эспинас полностью согласен с Каппом в том, что первоначально органопроекция носила бессознательный характер. Ее проявления он усматривает в греческих мерах длины: палец, ладонь, пядь, стопа, локоть – для Эспинаса они имеют божественное происхождение, дар божий. Медицина, прежде чем стать светской, тоже прошла долгий путь существования под эгидой религии. Болезнь считалась божьей карой, а потому медицина практиковалась в храмах как отрасль искусства. Эпидемии считались проявлением божьего гнева, и больных лечили обрядами. Кардинальным образом ситуация меняется лишь благодаря деятельности Гиппократа, когда болезни стали объяснять естественными причинами.

Эспинас рассматривает человека как продукт психологической и социологической проекции, которые его персонифицируют. Прикладные искусства не передаются по наследству вместе с особенностями организма. Как продукт опыта и размышления они «прививаются» индивиду «примером и воспитанием»; тем самым они дают начало науке. Именно этот процесс передачи навыков автор называет предметом технологии.

Эспинас вводит понятия праксиологии (от греч. praktikos – деятельный) и технологии (от греч. techne – искусство, мастерство, умение и logos – слово, учение). Первая, по его мнению, отражает коллективные проявления воли, продуманные и произвольные, самые общие формы действий. Что касается технологии, то это понятие он относит к «зрелым искусствам», дающим начало науке и «порождающим технологию». В технологии Эспинас видит три существенных особенности, которые следует рассматривать с трех точек зрения. Во-первых, предполагается производить аналитическое описание явления с учетом конкретных условий его существования (времени, места, социума). Во-вторых, закономерности, условия, причины, предшествовавшие явлению, следует изучать с динамической точки зрения. В-третьих, необходимо применять комбинацию статических и динамических точек зрения, дающих возможность изучать явление во времени: его рождение, апогей и упадок, которые составляют ритм его существования. Совокупность этих трех измерений и образует общую технологию.

Философия техники П. К. Энгельмейера: техника как «реальное творчество»

Сын русского дворянина немецкого происхождения Петр Климентьевич Энгельмейер (1855–1941) также был последователем традиций Эрнеста Каппа. Его занятия философией техники приобрели известность после выхода в свет нескольких статей в немецких изданиях, а настоящую популярность он обрел после выступления с докладом на IV Международном конгрессе по философии, состоявшемся в Болонье в 1911 г. Основной тезис его доклада заключался в том, что философии техники должна получить право на существование. В России в 1912–1913 гг. отдельными изданиями появляются несколько его работ под общим заглавием «Философия техники». Исторический обзор развития философии техники в трактовке Энгельмейера стал возможен благодаря работам Б. Франклина, Э. Гартига, Ф. Рело, Л. Нуаре, Ж. Кювье, К. Линнея, М. Мюллера, Ф. Энгельса, К. Маркса и других его предшественников. С учетом достижений европейской научной мысли П. К. Энгельмейер последовательно изложил свои взгляды на философию техники и ее предмет. Обобщенно их можно свести к следующему.

1. Опыт и наблюдение являются источником наших знаний о природе, и поэтому именно они служат свидетельством истинности законов науки.

2. Опыт и наблюдения использования техники для борьбы с природой показывают, что природу надо побеждать природой.

3. Если без техники человек потерян, то без науки нет техники.

4. Определение человека как «мыслящего животного» (Ж. Кювье и К. Линней) нуждается в уточнении с учетом положения о том, что ум человека развивался параллельно с развитием языка и орудий труда (Л. Нуаре и М. Мюллер).

5. Способность человека к созданию орудий заложена в самой его природе, в его творческой натуре.

6. Наука рождается из практических, т.е. технических, нужд обыденной жизни.

Последнее положение многократно подтверждалось практикой. Так, например, египтяне пришли к изобретению геометрии из необходимости землемерного межевания после каждого разлива Нила, алхимия превратилась в химию, из астрологии сформировалась астрономия и т.д.

Энгельмейер положительно оценивал прагматическую теорию австрийского физика и философа Эрнеста Маха (1838–1916), ограничивающего антропоморфизм техники. По мнению Маха, человек иной раз выстраивает мышление, исходя не из принципа антропомофности, а из технической аналогии. По мысли Энгельмейера, это положение не отменяет идеи Каппа, а лишь дополняет их. Но принцип экономии мышления, сформулированный Махом, существует, и об этом необходимо помнить, чтобы не изобретать лишний раз велосипед. Принцип экономии мышления – важнейший в теории познания Маха; это то, в чем проявляется его прагматизм. Жизнь сама диктует технике необходимые знания и задает цели. Для жизни ценно лишь то знание, которое ведет к практическим результатам. По существу, прагматизм – это тот мостик, который ведет к философии техники. Таким образом, философия техники не может стоять «спиной» к жизни, она должна помогать строить жизнь.

Энегельмейер, рассматривая вопрос о сущности техники, выстраивает демаркационную линию между наукой и техникой. На вопрос, в чем между ними разница, он отвечает так: наука преследует истину, техника – стремится к пользе. Техник приходит тогда, когда ученый уже сказал, в чем истина: наука знает, а техника – делает. Хотя, разумеется, это не означает прекращение их взаимосвязи. Энгельмейер выстраивает свод требований к технике, которые она обязана соблюдать, будучи фундаментом культуры. Высказываясь в пользу существования в обществе людей с «техническим» складом ума, он пишет: «Пушка одинаково служит тому, кто ею владеет; типографский станок безразлично выпускает и Евангелие, и памфлет мракобеса; все зависит от людей, в руках которых машина работает». По его мнению, техника должна иметь чувство ответственности, основанное на «формуле воли», составляющими которой являются «Истина, Красота, Добро, Польза». А где-то на обочине – «дьявольская» воля: «Ложь, Уродство, Зло и Вред»; эта воля захватила Россию.

Весь жизненный путь Энгельмейера был связан с Россией. После Октябрьской революции он не принял предложения эмигрировать на Запад и до начала 1930-х гг. прилагал большие усилия для распространения технических знаний, сыграл решающую роль в создании Политехнического музея в Москве. Был инициатором многих печатных изданий и активно публиковался сам. Однако по мере ужесточения советского режима и нарастания репрессий надо было думать о выживании. Занятия по разработке философских проблем техники Энгельмейер прекратил. Некоторое время где-то под Москвой он занимался разведением лошадей. В 1941 г. он, мало кем замеченный, тихо скончался в своей московской квартире. В условиях господства марксистко-ленинской философии для философии науки и техники места не было.

Техника как средство «истинствования» и способ раскрытия «потаенного» (М. Хайдеггер)

В книге «Бытие и время» Мартин Хайдеггер ставит вопрос о смысле бытия, который, как он считает, оказался «забытым» в европейской философии. Поскольку «бытие» для человека – явление временное, в философии сложилась тенденция придавать забвению этот феномен. Но для человечества «бытие» – явление, вечно повторяющееся и потому всегда имеющее свою актуальность. На личностном уровне переживание факта временности бытия для индивида весьма обременительно, сопровождается страхом, пониманием своей временности, неповторимости, однократности и смертности. Хайдеггер посвящает себя изучению этого феномена. Прошлое культуры с настоящим, по мнению Хайдеггера, связывает язык, требующий «реанимации»: он пострадал от технизации, стал во многом «мертвым». Язык прошлого живет в культуре, литературе, искусстве, архитектуре, наконец в технике, оставаясь хранилищем, жилищем «бытия». Эти проблемы (переживания временности бытия, судьбы языка в истории и др.) были освещены в его книге «К вопросу о технике» (1954). Основу этой работы составили материалы лекций, прочитанных им в Мюнхенском высшем техническом училище. Уточняя этимологическое значение понятия «техника», Хайдеггер обращает внимание на то, что она трактуется как «средство достижения целей», или, по другому, как «известная человеческая деятельность». Признавая верность этих определений, Хайдеггер в то же время отмечает, что правильность определения еще не означает его истинности. Задача философии техники – искать истинное определение. А истина скрыта в вопросе «что такое инструмент?». В поисках ответа на этот вопрос автор приходит к выводу, что все зависит от того, что именно мы подразумеваем, когда говорим «инструмент». За этим определением он усматривает причинность, каузальность. Хайдеггер напоминает о традиции, идущей еще от Аристотеля, различать в философии четыре вида причинности:

1) материальная причина (causa materialis), она указывает на источники возникновения артефактов, например, таких, как серебряная чаша для жертвоприношения;

2) формальная причина (causa formalis), она проявляется когда, например, серебро обретает эстетические очертания;

3) конечная причина (causa finalis), когда формообразование удовлетворяет цель;

4) производящая причина (causa efficiens), т.е. создание готовой вещи.

На основе такого анализа Хайдеггер приходит к выводу, что сущность техники как средства может быть раскрыта только путем сведения инструментальности к этим четырем аспектам причинности. Эти причины в его понимании обретают признак виновности («виновны в чем-то»), и все они связаны «чувством вины». Они «виновны» в появлении вещи, в частности – серебряной чаши. Вина может выступать и как повод (в данном случае – четыре повода). И этот переход из состояния несуществования к состоянию присутствия он называет «произведением». В высшем смысле произведение есть пойэсис, т.е. ремесло плюс искусство. Подобный процесс произведения всегда представляет собой раскрытие потаенного, которое переходит в непотаенность, открытость. Греки этот переход называли словом «алатейя», римляне – veritas. Таким образом, техника оказывается в конечном счете и видом, и способом раскрытия потаенного, выведения действительного из потаенности.

Хайдеггер слово techne ставит рядом со словом episteme (знание): оба они служат раскрытию потаенности, а techne, соответственно, – вид «истинствования». Оба эти понятия синонимы знания, они помогают человеку ориентироваться в лабиринте понятий, разбираться, раскрывать потаенное, то, что еще не замечено. Потаенность не безразлична, она интригует человека, постоянно бросает ему вызов, подает сигналы, кокетничает... И эта интрига побуждает человека обратить внимание, нацелиться, поставить задачу, которую Хайдеггер называет «поставом» (Gestell). Как и Платон, он употребляет для обозначения этого явления слово необычное, отличительное. Способом поставления он выводит действительное из состояния потаенности и переводит в другое состояние – «состоящее-в-наличии». Понятие «постав» для него весьма емкое. Оно имеет четыре значения. Во-первых, это свое образный синоним слова «становление», т.е. с чего все начинается. Во-вторых, оно обозначает определение маршрута следования к потаенному. В-третьих, потаенное, как истина, находится в «интимном родстве» с понятием свободы, означающей свободу от состояния незнания В-четвертых, путь к этой свободе всегда сопряжен с риском, опасностью (Gefahr). Говоря об опасности, автор имеет в виду, что человек не все знает, всегда остается «тайна сущности». Голос более ранней истины может быть заглушен эйфорией открытия. Познание «истинно существующего» оказывается еще впереди. Хайдеггер заключает: «Чем ближе мы подходим к опасности, тем ярче начинает светиться путь к спасению!»

Тема 10. Социально-гуманитарное направление в философии техники

10.1. Основание гуманитарного направления в философии техники

Признанным лидером в исследовании социальных аспектов технического прогресса является Карл Маркс (1818–1883). Об этом писали Х. Шторк, Гюнтер Рополь, Ганс Ленк, целые главы в своих произведениях отводя анализу взглядов Маркса. В частности, Х. Шторк называет Маркса пионером в формировании философии техники как особого направления[22] . Влиятельным философом техники называет Маркса и современный немецкий философ Ханс Ленк[23] .

В пятой главе «Капитала» Маркс проводит основательный анализ человеческого труда, поскольку именно он «потребляется» (т.е. имеет потребительную стоимость), а технические средства – лишь его проводник. Хотя Маркс поддерживал работу своего друга Ф. Энгельса о роли труда в процессе становления человека, его симпатии были все же на стороне органопроекции Э. Каппа. Истина ему была дороже! Маркс писал: «Предмет, которым человек овладевает непосредственно... есть не предмет труда, а средство труда. Так, данное самой природой, становится органом его деятельности, органом, который он присоединяет к органам своего тела, удлиняя, таким образом, вопреки Библии, естественные размеры последнего». Для Маркса орудия труда – это «овеществленная сила знания»[24] .

Вытеснение ручного труда машинным привело к революционным преобразованиям трудового процесса. Характер новой эпохи Маркс определял через прогресс средств труда, представляющих собой не только мерило развития рабочей силы, но и показатель самих общественных отношений. Последствия революции в развитии средств труда, которая привела к вытеснению ручного труда и связанному с этим массовому увольнению тех, кого заменила машина, Маркс подробно рассматривает в восьмой главе «Капитала». При переходе от ремесленной техники к технике машинной карликовое орудие человеческого организма, мускульная энергия были заменены силами природы, а на смену традиционным знаниям, использовавшимся в процессе ручного труда, пришли естественнонаучные знания точных наук. Промышленный труд вытесняет труд ремесленный, тем самым машина становится кровным врагом ремесленника. «Мертвый» (машинный) труд полностью господствует над «живым» и успешно конкурирует с ним, делая его придатком машинного производства. В мануфактуре и ремесле рабочий заставляет орудие служить себе, а на фабрике он служит машине, являясь ее живым придатком. За этими техническими переменами следует вторая степень зависимости рабочего: он зависит не только от работодателя, но и от средств труда, что придает его отчужденности явно техническое измерение. Очень скоро обнаруживается, что работодателю теперь не нужно столько рабочих: многие трудовые операции делают «умные» машины. Наступает время массовых увольнений, миллионы тружеников становятся безработными. Кровным врагом рабочего становится машина – средство труда. Маркс пишет: «Не подлежит никакому сомнению, что машины сами по себе не ответственны за то, что они „освобождают“ рабочего от жизненных средств существования»[25] . Причина, по Марксу, – в капиталистическом применении машин.

Машина аксиологически нейтральна! Она «враждебна» к ремеслу не сама по себе. Она просто оказалась не в тех руках, следовательно, необходимо передать ее в другие руки: в руки ставших безработными рабочих. А работодателя экспроприировать как экспроприатора, отдав политическую и экономическую власть рабочим, пролетариату. Такова логика учения Маркса.

Следует отметить еще один важный аспект в технофилософской концепции Маркса, относящийся к оценке характера самого технического прогресса. Придерживаясь твердой диалектической концепции в философии, Маркс полагает, что любой из системообразующих элементов этого процесса непременно должен содержать в себе и относительный регресс. Речь идет о техническом развитии как важной составляющей социального прогресса. По этому поводу он пишет: «В наше время все как бы чревато своей противоположностью. Мы видим, что машины, обладающие чудесной силой сокращать и делать плодотворнее человеческий труд, приносят людям голод и изнурение. Новые, до сих пор неизвестные источники богатства, благодаря каким-то странным и непонятным чарам, превращаются в источник нищеты. Победы техники как бы куплены ценой моральной деградации. Кажется, что по мере того, как человечество подчиняет себе природу, человек становится рабом других людей, либо же рабом своей собственной подлости».

10.2. Попытка отказа от «власти» техники в угоду этике

Французский философ техники и культуролог Жак Эллюль (р. 1912) приобрел известность, опубликовав книгу «Техника» (1954). Все работы Эллюля были посвящены анализу и изучению современного ему технического общества. Основное исследовательское кредо автора сводится к оспариванию марксовой концепции о решающей роли способа производства в историческом развитии общества. По мнению Эллюля, в основе классификации исторических эпох должна быть положена степень развития техники. Эти идеи последовательно освещались в его книгах «Техническое общество» (1965), «Политические иллюзии» (1965), «Метаморфоза буржуазии» (1967), «Империя нелепости» (1980). Сюжетами их были проблемы современного технического общества, техники, технической личности, политики, положение общественных классов и искусство.

Центральные понятия в теории Эллюля – «техника» и «технофилософия». Технику он определяет как «совокупность рационально выработанных методов, обладающих абсолютной эффективностью в каждой области человеческой деятельности». «Феномен техники», согласно Эллюлю, характеризуется такими важными особенностями, как рациональность, артефактность, самонаправленность, саморост, неделимость, универсальность и автономность. Эти семь признаков, по мнению автора, образуют характерное содержание техники в качестве основной господствующей формы человеческой деятельности. Таким образом, именно техника определяет все другие формы деятельности, всю человеческую технологию и все общественные структуры – экономику, политику, образование, здравоохранение, искусство, спорт и т.д.

Технику на современном этапе ее развития Эллюль рассматривает в широком мировоззренческом плане как тип рациональности. Она замещает природу техносферой, технической средой, подменяя собой среду естественную. Техника – это навязанная извне сила, данность, с которой человеку приходится считаться; она навязывает себя просто тем, что существует. Техника как данность, как нечто самодовлеющее ведет весьма опасную и рискованную игру. В этой игре человек должен сделать ставку только на те действия, которые он предпринимает, чтобы достичь своих добрых целей и осуществить свои благие намерения.

С точки зрения автора, техника призвана помочь людям построить свой дом здесь, на Земле. «Претензиям» техники превратиться во всеобуславливающее и всепорождающее начало, ее стремлению к всевластию подлежит оказывать активное противодействие и давать серьезный отпор. На роль такого противодействия претендует сформулированная Эллюлем этическая концепция отказа от власти техники. Эта концепция практически основывается на прямом и полном отрицании так называемого «технологического императива», согласно которому люди могут, а следовательно, должны делать все, что технически им доступно и принципиально выполнимо. Эллюль фактически требует отказаться от подобной установки. Этика отказа от власти техники требует не просто ограничения указанного императива, а полного его отрицания. Исходным принципом этой этической концепции является идея самоограничения человека, которая неизбежно ведет к замене «технологического императива» противоположной установкой, согласно которой люди должны договариваться между собой, не делать всего того, что они вообще в состоянии технически осуществить. Эту установку можно назвать «антитехнологическим императивом», она становится и актуальной, и судьбоносной, так как на фоне непомерного усиления власти техники приходит убеждение в полном отсутствии внешних сил, способных противостоять технике и активно противодействовать ее всевластию. Однако реальной альтернативы технике все же не существует, поэтому приходится с ней «уживаться». В этих условиях остается одно: следовать этике отказа от власти техники. Такая этика требует не только самоограничения, но и отказа от техники, разрушающей личность. Для этого, по мнению Эллюля, необходима революция: только она сможет обратить технику из фактора порабощения человека в фактор его освобождения. Философ называет эту революцию «политико-технической» – это своеобразная утопическая модель развития современного западного общества.

«Политико-техническая» революция обусловлена необходимостью решения пяти проблем (аспектов) развития общества. Во-первых, необходимо оказать безвозмездную помощь странам «третьего мира» с целью предоставить им возможность для извлечения всей пользы из западной технологии, самостоятельного строительства своей истории. Во-вторых, следует отказаться от применения силы в «какой бы то ни было форме» и от «военных арсеналов, подавляющих нашу экономику», а также полностью ликвидировать «централизованное бюрократическое государство». При этом автор полагает, что это не приведет ни к падению организованности, ни к неразберихе, так как, по его мнению, некому будет создавать путаницу, беспорядок и замешательство. Далее необходимы отказ от роста цен, поощрение малого бизнеса. Снижение уровня жизни должно компенсироваться повышением ее качества. В-третьих, необходимо добиться всестороннего развертывания способностей и диверсификации занятий. С этим связаны расцвет национальных дарований, признание всех автономий, создание свободной и достойной жизни малым народам, обеспечение им подъема образования, причем не обязательно с созданием своей государственности. В-четвертых, необходимо добиться резкого сокращения рабочего времени, замены 35-часовой рабочей недели двухчасовой ежедневной работой. Кроме того, предполагается вести пропаганду по вопросам о смысле жизни, о новой культуре, открывая простор для нового размаха творческих способностей и т.д. Наконец, в-пятых, критерием прогресса предлагается считать количество «сэкономленного» человеком времени. Оплату труда предполагается вести не деньгами, а путем продуктообмена, причем независимо от количества вложенного труда.

Целью «политико-технической» революции признается не захват власти, а реализация позитивных потенций современной техники, ориентированных на полное освобождение человека. В социально-утопическом проекте Эллюля предусматривается налаживание самоуправления на уровне коммун. В целом складывается впечатление, что автор свою этику отказа от власти техники «срисовал» с краткой истории строительства коммунизма в СССР. Все эти инициативы с сокращением рабочего времени, бесплатными пайками и пр. были реализованы в деятельности КПСС, которая привела СССР к полному и окончательному его краху. Тем не менее истории свойственно повторяться, как писал Маркс, «то в виде фарса, то в виде трагедии».

10.3. Революция в технике и эволюция в обществе: технофилософские поиски франкфуртской школы

Франкфуртская школа философии техники представлена именами известных в России философов Макса Хоркхаймера (1895–1973), Герберта Маркузе (1898–1979), Теодора Адорно (1903–1969). Школа под таким названием сложилась в 1930–1940-х гг. вокруг возглавлявшегося с 1931 г. Хоркхаймером Института социальных исследований при университете во Франкфурте-на-Майне. В связи с приходом фашистов к власти большинство сотрудников института вынуждены были эмигрировать. Теоретическое наследие представителей франкфуртской школы связано с разработкой идей Макса Вебера, в частности с выработкой критической теории общества с целью совершить «высший суд над классовым подавлением» ради создания «общества без несправедливостей». Заявленная «критическая теория общества» исходит из того, что человек как активное, творческое и свободное существо в условиях современного общества разочаровывается («аннигилируется»), лишается своего «второго измерения», каким является его духовность. Вместе с этим он теряет и свою самость и спонтанность своего существования, отчуждается от самого себя, своей подлинной сущности. Определенную долю ответственности за эти процессы несет техника. Она выступает генератором массовой культуры, лишенной духовности, рассчитанной на усредненение культурных образцов, т.е. их удешевление, на «массовый обман» ( Т. Адорно).

По мнению Теодора Адорно, в так называемой «массовой» культуре теряется уникальность, самостоятельность человека, происходят унификация всех людей, превращение их в серую некритическую массу. Причем ограничивается вся культура, проектируется историческая тотальность, к человеку предъявляется требования, порабощающие его. При этом поработителем выступает не техника, а ее хозяин. Адорно исходит из того, что никоим образом нельзя противопоставлять технику и гуманизм: такое противопоставление – продукт ложного сознания. Можно сказать, что сам разрыв между техникой и гуманизмом, каким бы не оказался неизлечимым, является образчиком созданной обществом видимости, пишет Адорно. Философа интересует вопрос, каким образом следует приобщать техников к философии техники? Отвечая на него, он отвергает бытовавшую в то время мысль о том, что предмет преподается им как бы извне. Он предлагает апеллировать к самосознанию: «С помощью наших понятийных средств мы должны побудить их к этому самосознанию». Но на этом пути нас встречают трудности, такие, как «профессиональная ограниченность, патриотизм», чувство отторжения гуманитарного знания. Адорно замечает, что «техники труднее воспринимают культуру», так как предпочитают расслабление делом, «не позволяют пичкать себя массовой продукцией, которую поставляет индустрия культуры». С другой стороны, техники страдают из-за односторонности, сухости, нечеловеческого характера своей рациональности. В книге «О технике и гуманизме» Адорно ставит вопрос об ответственности техников за плоды своего труда. По мнению философа, при решении данного вопроса необходимо исходить из того, что каждый из нас может оказаться не самим собой, а только носителем специально предписанных функций. Та область, которую обычно называют этикой, лишь опосредованно проникает в то, что выполняется на работе. Адорно отвергает возможность существования моральных норм, препятствующих познанию[26] .

Согласно Адорно, противоречие между общественным и техническим разумом нельзя игнорировать, от него невозможно просто открещиваться, его необходимо предметно решать. В конечном счете вопрос о том, принесет ли современная техника пользу или вред человечеству, зависит «не от техников и даже не от самой техники, а от того, как она используется обществом». Может оказаться, что в определении социальной роли техники наиболее четкие мысли содержатся в марксистской оценке техники. В данном аспекте весьма интересны суждения Адорно, касающиеся проблемы «нового идеала образования». Он считает, что этот идеал разрушен, что культуре не удалось создать свою собственную человечность. Культура расплачивается за неистинность, за видимость, оторванность от гуманистической идеи, что «люди сбрасывают с себя культуру». Адорно заключает: «Сегодня лишь в критике образования, в критическом самосознании техники... проступает надежда на такое образование, которое уже больше не выглядит как гумбольдтовское, ставившее перед собой расплывчатую задачу воспитания личности»[27] .

Адорно был прекрасным музыкантом, литератором, социологом. В книге «Негативная диалектика», не претендуя на создание принципиально новой философской методологии, он пытался показать на примере своих творческих интересов анатомию жизни. Основной вклад Адорно в философию состоит в его эстетических воззрениях, в которых он рассматривает опыт постижения индивидуального, нетождественного. В философско-эстетической концепции новой музыки как протокольной фиксации «непросветленного страдания» в противоположность гармоническому преобразованию страстей, характерному для классики, Адорно ориентируется на творчество композиторов «новой венской школы». Концепция «новой музыки» у него тесно связана с критикой массовой стандартизованной современной культуры и формирующегося в ее лоне «регрессивного слышания», которое диссоциирует восприятие на стереотипные элементы. Работы Адорно оказали положительное влияние на эстетику, музыковедение, идеологию молодежных движений своего времени.

Проблемы социализации личности в Германии активно рассматривались в работах другого представителя франкфуртской школы, философа и социолога Юргена Хабермаса (р. 1929). Последователь Т. Адорно, сторонник раннебуржуазных просветительских идей, идеолог студенческих движений 1960-х гг., формирования правового государства в послевоенной Германии, Хабермас считается видным представителем «второго поколения» теоретиков франкфуртской школы. Исходя из концепции «свободы и коммуникативного действия», он формирует свое негативное отношение к западной философии техники, склонной к технократическому мышлению. Хабермас придерживается концепции, согласно которой техника объявляется силой, отнимающей у человека его свободный творческий дух, лишающей его возможности свободного действия, самовыражения и самоорганизации и в конечном счете обращающей его в раба собственных творений. Эмансипацию человека Хабермас связывает с вытеснением «инструментального разума», подчинением его человеческому разуму как целостности, объединяющей индивидуальный и общественный разум. Он связывает ее с установлением «коммуникативной демократии», сочетающей научно-технической прогресс с ценностями и нормами человеческой цивилизации, «лингвистическим поворотом» в философии и социальных науках, который влечет за собой отказ от субъективистской феноменологии, основанной на анализе внутреннего сознания времени. Рациональность сосредоточивается не в сфере разума, а в языковых формах взаимопонимания.

Коммуникативную парадигму Хабермас противопоставляет производственной парадигме марксизма. Исследования теории коммуникативного действия он проводит по пяти основным направлениям. Во-первых, им предлагается новая теория общества, отличная от проекта Адорно и Хоркхаймера. Во-вторых, разрабатывается концепция коммуникативной рациональности средствами герменевтики, различных теорий языка. В-третьих, ведется разработка теория социального (коммуникативного) действия. В-четвертых, проводятся исследования на основе новых понятий «жизненного мира» и «системы» с анализом их взаимоотношения в исторической перспективе. Наконец, в-пятых, с помощью этих понятий анализируются тенденции и кризисы современности.

Отношение Хабермаса к теории К. Маркса с годами изменилось от восторженного до критического. Маркс усматривал в капитализме черты политизированного общества, основанного на коллективном труде. Социализм, согласно Марксу, должен развиваться стабильно благодаря системному управлению. Однако, по мнению Хабермаса, вне поля зрения Маркса остались проблемы, касающиеся формы коммуникации, но именно они дают ключ к разумному переустройству общества. Исправить теорию Маркса Хабермас попытался с помощью своей концепции «коммуникативного действия».

Хабермас критикует и теорию Т. Адорно как имеющую пессимистическую окраску и неплодотворную, неспособную к преодолению существующих в обществе противоречий. Как пишет Хабермас, Адорно и Хоркхаймер пытались придуманный ими «инструментальный разум» спасти с помощью самого инструментального разума, т.е. навязать ему задачи заведомо непосильные. В своем двухтомнике «Теория коммуникативного действия» Хабермас уповает на правила коммуникаций в условиях речевого действия, разговора, дискуссии, дискурса. В его понимании дискурс – это больше, чем свободный разговор. Это – диалог на основе нормативного высказывания на уровне высокой теоретической зрелости, т.е. разговор «совершеннолетних» (Mundigkeit), с участием как можно большего количества народа. Подобный «мунданный» диалог, дискурс, как общение врача с пациентом, должен привести к излечению от недугов. По мнению автора, такой дискурс является образцом, моделью, для выработки коммуникативной компетенции.

Тема 11. Гуманитарно-антропологическое направление в философии техники

11.1. Технофилософия Карла Ясперса: господство над природой с помощью самой природы

Немецкий философ-экзистенциалист, психиатр Карл Ясперс (1883–1969) был профессором психологии Гейдельбергского университета. В 1937 г. его отстранили от должности по политическим мотивам. После войны он преподавал в Базельском университете. В числе его основных трудов «Философия» (в 3 т., 1932), «Истоки и цель истории» (1949), «Великие философы» (в 2 т., 1957), монография «Куда движется ФРГ» (1969), «Современная техника» (русское издание – 1989). Нас главным образом интересует последняя его работа. В ней впервые с позиций технофилософии анализируются труды Фихте, Гегеля и Шеллинга, посвященные обоснованию так называемого осевого времени, начало которому было положено с возникновением христианства. Отличительной чертой этого времени становятся катастрофическое обнищание в области духовной жизни, человечности, любви и одновременное нарастание успехов в области науки и техники. Духовная нищета многих ученых-естественников и техников характеризуется их скрытой неудовлетворенностью на фоне исчезающей человечности. Технику Ясперс рассматривает как совокупность тех действий, которые знающий человек совершает с целью господства над природой, т.е. ради того, чтобы придать своей жизни «такой облик, который позволил бы ему снять с себя бремя нужды и обрести нужную форму окружающей среды». Соглашаясь с марксовой оценкой совершившейся промышленной революции, Ясперс пишет о переменах во взаимоотношении человека и природы, о его подчиненности природе и последствиях этой «тирании». Планета, как пишет Ясперс, стала единой фабрикой!

Свое понимание техники Ясперс конкретизирует следующим образом. По его мнению, она характеризуется двумя особенностями: с одной стороны, рассудком, с другой – властью. Техника покоится на деятельности рассудка, потому что является частью общей рационализации. Но в то же время она есть умение, способность делать, применяя природу против самой природы. Именно в этом смысле знание – это власть, Сила! Основной смысл техники – освобождение человека от власти природы. Принцип техники – это манипулирование силами природы для реализации назначения человека, под углом его зрения.

Ясперс выделяет два главных вида техники – технику, производящую энергию, и технику, производящую продукты, а также три фактора, влияющих на развитие научно-технического знания:

1) естественные науки, которые создают свой искусственный мир и являются предпосылками к его дальнейшему развитию;

2) дух изобретательства, способствующий усовершенствованию уже существующих изобретений;

3) организация труда, направленная на повышение рационализации научной и производственной деятельности.

Труд человека также оказывается в трехмерном измерении: как затраты физических сил, как планомерная деятельность и как существенное свойство человека. В совокупности труд – это планомерная деятельность, направленная на преобразование предметов труда с помощью средств труда.

Собственный мир человека — созданная им искусственная среда обитания и существования — есть результат не индивидуального, а совместного человеческого труда (ведь отдельный человек не все умеет!). Ясперс вслед за Марксом заключает: «от характера труда и его разделения зависит структура общества и жизнь людей во всех ее измерениях и разветвлениях». В ходе развития человечества социальная оценка труда менялась. Греки презирали физический труд, считая его уделом невежественной массы. По христианской версии человек был обречен добывать хлеб свой в поте лица, искупая свое грехопадение, т.е. труд ассоциируется с наказанием. Исключением в этом смысле являются протестанты, которые видят в труде благословение, и в частности кальвинисты, считающие труд богоугодным делом, доказательством избранности. Однако отношение к технике не столь положительное даже среди протестантов. «В течение последних ста лет, – пишет Ясперс, – технику либо прославляли, либо презирали, либо взирали на нее с уважением» Но сама по себе техника нейтральна: она не является ни злом, ни добром. Все зависит от того, чего можно добиться с ее помощью. В этом Ясперс полагается на сознание человека. Таким образом, Ясперсу удалось вычленить особую философскую веру-интуицию: философская идея вначале открывается нам интуитивно, а лишь затем ищет своего выражения в образах и понятиях. История перестает быть только историей культуры и цивилизации, представая в качестве специфической формы всеобщей эволюции. Основным инструментом исторического сознания и социального познания становится уже не «чистый разум», но индивидуальное сознание, чувствующее свою причастность к всеобщей жизни. Естественное человеческое чувство рода вкупе с рационально-теоретическим, научным знанием дает человеку синтетическую интуицию как фундаментальное преимущество в противоборстве со стихийным характером космических и исторических процессов.

11.2. Технофилософская концепция Льюиса Мэмфорда: учение о «мегамашине»

Американский философ и социолог Льюис Мэмфорд (1895–1988), приверженец «нового курса» Ф. Д. Рузвельта, позже существенно трансформировал свои идеи в сторону консерватизма. Его многочисленные труды были посвящены философии техники: «Техника и цивилизация» (1934), «Искусство и техника» (1952), «Миф о машине» (в 2 т., 1967–1970). Мэмфорд считается представителем негативного технологического детерминизма. Главную причину всех социальных зол и потрясений он видел в возрастающем разрыве между уровнем технологии и нравственностью. Научно-технический прогресс, совершенный со времен Г. Галилея и Ф. Бэкона, он называл «интеллектуальным империализмом», «жертвой» которого пали гуманизм, социальная справедливость. Наука – это суррогат религии, а ученые – сословие новых жрецов, – так оценивал Мэмфорд науку и ее служителей.

О роли техники в обществе Мэмфорд имел серьезные расхождения с Марксом. Он считал, что нельзя понять действительную роль техники, рассматривая человека как «животное, делающее орудия». Древний человек обладал единственным орудием – своим телом, управляемым мозгом, умом. Его умственная энергия превосходила его потребности, и орудийная техника была частью биотехники мозга. Истоки этой «добавочной умственной энергии» Мэмфорд видит не только в труде, но и в других составляющих коллективного существования и общения, в таких, как игровая, эстетическая и религиозная стороны жизни человека, прочие нетрудовые формы, детерминированные опытом добывания средств к существованию. Историю европейской цивилизации он делит на три основных этапа. Первый этап (с 1000 по 1750 г.) характеризуется культивированием так называемой интуитивной техники, связанной с применением силы падающей воды, ветра и использованием природных материалов: дерева, камня и т.д., которые не разрушали природу, а были с ней в гармонии. Второй этап (ХVIII – ХIХ вв.) основан на палеотехнике (т.е. ископаемой технике); это эмпирическая техника угля и железа. Данный этап характеризовался отходом от природы и попыткой господства человека над природой. Мэмфорд называет этот период «рудниковой цивилизацией». Третий этап (с конца ХIХ в. по настоящее время) – это завершающая фаза функционирования и развития западной цивилизации, в пределах которой происходит на строго научной основе восстановление нарушенной в предыдущей фазе гармонии техники и природы. Анализу этого периода Мэмфорд посвятил книги «Миф машины» (1969, 1970), «Человек как интерпретатор» (1950) и другие произведения. Дистанцируясь от ставших популярными определений типа «homo faber», он отстаивает понятие «homo sapiens», так как сущность человека, по его мнению, заключается в мышлении, а основой человечности является дух – разум. Человек главным образом интерпретатор. Это его качество человека обнаруживается в самотворчестве: человек проецирует сам себя и сам себя создает.

Примечателен подход Мэмфорда к истории развития техники. Он выделяет два ее главных типа: биотехнику и монотехнику. Биотехника – это тип техники, который ориентирован на удовлетворение жизненных запросов и естественных потребностей и устремлений человека. Монотехника ориентируется главным образом на экономическую экспансию, материальное насыщение и военное производство. Ее цель – укрепление системы личной власти, и поэтому она носит авторитарный характер. Она враждебна не только природе, но и человеку. Ее авторитарный статус восходит в своих истоках к раннему периоду существования человеческой цивилизации, когда впервые была изобретена «мегамашина» – машина социальной организации нового типа, способная повысить человеческий потенциал и вызвать изменения во всех аспектах существования.

Человеческая машина с самого начала своего существования объединила в себе два фактора: 1) негативный, принудительный и разрушительный; 2) позитивный, жизнетворный, конструктивный. Оба эти фактора действовали во взаимной связке. Понятие машины, идущее от Франца Рело (1829–1905), означает комбинации «строго специализированных способных к сопротивлению частей, функционирующих под человеческим контролем, для использования энергии и выполнения работы». В этой связи Мэмфорд пишет: «Великая трудовая машина оставалась истинной машиной во всех отношениях, тем более что ее компоненты, хотя и сотворенные из человеческой плоти, нервов и мускулов, были сведены к чисто механическим элементам и жестко стандартизованы для выполнения ограниченных задач».

Все типы современной машины представляют собой трудосберегающие устройства. Предполагается, что они выполняют максимальный объем работы при минимальных затратах человеческих усилий. В древние времена вопрос об экономии труда не стоял, и, как пишет Мэмфорд, в древности машины можно было бы назвать трудоиспользующими устройствами. Для нормального функционирования «человеческой машины» были необходимы два средства: надежная организация знаний (естественных и сверхестественных) и развитая система отдачи, исполнения и проверки исполнения приказов. Первое воплощалось в жречестве, без активной помощи которого институт монархии не мог бы существовать; второе – в бюрократии. Обе организации были иерархическими, на вершине иерархии стояли первосвященник и царь. Без их объединенных усилий институт власти не мог эффективно функционировать. (Кстати, это условие остается истинным и сегодня.) Следовательно, первое из указанных двух средств – знание, как естественное, так и сверхестественное, – должно было оставаться в руках жреческой элиты, т.е. быть жреческой монополией или жреческой собственностью. Только при таком условии, а стало быть, и при жестком тотальном контроле над информацией и ее дозированием для широких слоев населения можно было обеспечить слаженность работы мегамашины и сберечь ее от разрушения. В противном случае, т.е. при разглашении «тайн храма» и обнаружении «закрытой информации», «мегамашина» непременно приходит в упадок и в конечном счете разрушается и гибнет. В этой связи Мэмфорд обращает внимание на то обстоятельство, что язык высшей математики в лице компьютеризации восстановил сегодня и секретность, и монополию знаний с последующим воскрешением тоталитарного контроля над ними. Мемфорд указывает и еще на одну черту «мегамашины»: слияние монополии власти с монополией личности. Автор мечтает о разрушении подобной «мегамашины» во всех ее институциональных формах. От этого, по его мнению, зависит, будет ли техника функционировать «на службе человеческого развития» и станет ли мир биотехники более открытым человеку.

11.3. Философия техники Х. Ортеги-и-Гассета: техника как производство избыточного

Философские воззрения испанского, публициста, общественного деятеля и философа Хосе Ортеги-и-Гассета (1883–1955) сложились под влиянием концепций марбургской школы. Решающую роль в этом сыграли идеи Германа Когена (1842–1918), Пауля Наторпа (1854–1924), Эрнста Кассирера (1874–1945), Николая Гартмана (1882–1950). Целью марбургской школы был анализ философских категорий, концепций этического социализма. Ортега-и-Гассет увлекался тезисом о самополагании познающего субъекта в процессе развития культуры. Положительно относился к теории переживания духовного опыта как вслушивания в жизнь (М. Хайдеггер), был озабочен проблемой разобщенности творцов культуры и ее «потребителей», негативными результатами культуры, проявляющимися в виде социальной дезориентации в системе «массового общества». Его перу принадлежит книга «Размышления о технике» (1933).

Рассматривая жизнь как «потребность потребностей» Ортега-и-Гассет выступал в защиту автономности личности в ее отношении к собственной судьбе как репертуару жизненного действия. В этом своеобразном списке находятся как естественные, органические, биологические потребности, так и действия, удовлетворяющие эти потребности. По сути, в этом ассортименте и для животных, и для человека все едино. Разница, однако, состоит в том, что человек предпринимает определенные действия – он сам производит то, чего нет в природе. В этом состоит его репертуар. Но это не самое главное его действие: освободившись от дефицита витальных потребностей, человек имеет возможность расширить круг своих потребностей, т.е. расширить репертуар. Из этого свойства человеческой натуры автор делает вывод о противоречивости человеческих потребностей. Репертуар потребностей человека не совпадает с меню витальных потребностей. Это наличное его желание действовать по второму (расширенному) репертуару и составляет то, что называется деятельностью по преобразованию природы. С целью удовлетворения своих потребностей, в угоду им человек навязывает природе свои желания, если она еще не готова послужить им. В этом услужении Ортега-и-Гассет наблюдает, как сама природа преобразуется. Она предъявляет человеку требования в виде естественных нужд. Человек на них отвечает тем, что навязывает ей изменения, преобразовывает ее с помощью техники. Осуществляя это преобразовывание, техника поддерживает человеческое желание. И эта связь, соединяющая природу с человеком и наоборот, есть некий посредник – сверхприрода, надстроенная над «первой» природой.

Животному его собственная природа предзадана. Оно существо нетехническое – именно из-за отсутствия в нем активного начала. Человек же благодаря природному техническому дару творит недостающее, создает новые обстоятельства, приспосабливая природу к своим нуждам. Человек и техника сливаются. Технические действия предназначены для того, чтобы, во-первых, что-то изобрести, во-вторых, обеспечить условия, в-третьих, создать новые возможности. Задача техники – совершать усилия ради сбережения усилий. По мнению автора, именно тогда у человека возникает проблема, как распорядиться освободившимся временем после преодоления им той животной жизни. Благодаря технике человеческая жизнь выходит за рамки природы, человек ослабляет свою зависимость от природы. Но перед ним возникает новая проблема: как жить дальше!? На этот вопрос Ортега-и-Гассет отвечает так. Реальность состоит в том, что мир одновременно и предоставляет человеку удобства, и чинит ему препятствия. Именно в таком мире пребывает человек; его существование окружено и удобствами, и трудностями. Именно это придает человеческому бытию онтологический смысл. Человеку предначертано быть существом «сверхъестественным» и одновременно естественным – онтологический кентавр!

Таким образом, человеческое «Я» – это непрерывное стремление реализовать определенный проект, программу существования, включающую то, чего еще нет, а также то, что мы должны для себя создать. Обстоятельства даны человеку как «сырье» и механизм. Человек-техник пытается обнаружить в мире скрытое устройство, потребное для его жизни. Для автора жизненная программа имеет не техническое, т.е. дотехническое происхождение. Ее корни уходят вглубь, в эпоху дотехнического изобретения. Следовательно, вероятность технократии является крайне низкой: человек-техник по определению не может управлять, быть высшей инстанцией, его роль второстепенна. Техника предполагает наличие, с одной стороны, существа, у которого есть желание, но еще нет проекта, замысла, программы, а с другой стороны, наличие связи между развитием техники и способом бытия человека. В этом контексте Ортега-де-Гассет рассматривает индийского бодхисатву, испанского идальго и английского джентльмена образца 1950-х гг. Бодхисатва сводит свои материальные потребности к минимуму и к технике безразличен. Активен только английский джентльмен, который стремится жить в подлинном мире максимально насыщенной жизнью. В описании автора джентльмен уверен в себе, честен, ему свойственны чувство справедливости, искренность, самообладание, ясное понимание своих прав и прав других, а также и своих обязанностей по отношению к другим. Подобный анализ был нужен для того, чтобы определить периодизацию истории техники, где существенны взаимоотношения человека к человеку и человека к технике. Автор выделяет три значительных этапа в историческом развитии техники:

1) техника случая — это исторически первая форма существования техники, присущая первобытному обществу и характерная для доисторического человека. Она отличается простотой и скудостью исполнения и крайней ограниченностью технических действий (об этом писали Л. Нуаре, и др.);

2) техника ремесла – это техника Древней Греции, доимператорского Рима, европейского Средневековья. В этот период существенно расширяется набор технических действий, усвоение которых требует специальной выучки, а занятие технической деятельностью становится профессией и передается по наследству;

3) техника человека-техника – это машинная техника с техническими устройствами, которая берет свое начало со второй половины XVIII в., когда был изобретен механический ткацкий станок Эдмунда Картрайта (1743).

Машина существенно меняет отношения между человеком и орудием. «Работает» машина, а человек ее обслуживает. Он придаток машины. Побочным явлением этого процесса становятся «кризис желаний», бездуховность. Ортега-и-Гассет свое учение называет рационализмом, хотя он близок к экзистенциализму.

Тема 12. Технологический детерминизм и технофобия

12.1. Понятие детерминизма

Детерминизм (от лат. determino – определяю) – это учение о связи и взаимообусловленности явлений действительности. Он рассматривает вопросы о законах природы, о взаимодействии природы и общества, о движущих силах общественного развития, влиянии общества и отдельных его подсистем на искусство, науку, мораль, на формирование и деятельность человеческих индивидов. Центральной проблемой детерминизма является вопрос о существовании и действии законов. Признание законов, по существу, означает возможность научного познания природы и общества, возможностей науки, научно-ориентированной адаптации человека к различным процессам. Отрицание законов, напротив, стимулирует взгляд на природу и общество как на полностью неуправляемые и непредсказуемые процессы. Применительно к социуму такой взгляд часто возникал из попыток выявить специфику социальных процессов по сравнению с природными, подчеркнуть значение деятельности людей, индивидуального творчества для социальной истории. Эта тенденция не преодолена полностью, хотя упрощение общественных законов стимулируется не механикой, а преимущественно биологией.

Особую методологическую трудность представляет трактовка законов, выводимых из взаимодействия человеческих отношений. Так, К. Маркс полагал, что ручная мельница является отражением модели общества с сюзереном во главе, паровая машина соответствует обществу промышленного капитализма (хотя эти аналогии не имеют продолжения, что свидетельствует об ограниченности подобной детерминации). Согласно концепции технологического детерминизма вырисовывается иная картина. Такой детерминизм придает технике и технической деятельности абсолютный статус в качестве основания функционирования и развития общества. Как философская установка он возводит технику в ранг главной причины, обусловливающей все аспекты общественной и культурной жизни, начиная с экономики, политики и кончая искусством и философией.

В философии техники различают две основные формы технологического детерминизма: технологический эвдемонизм (от греч. eudaimonia – блаженство) и технологический алармизм. Первое направление элиминирует («удаляет») все негативные последствия технической деятельности человека и поэтому в техническом прогрессе видит одни только позитивные моменты: боготворит технику, абсолютизирует ее значение как источника благосостояния. Второе направление проявляет скептическое отношения к техническим инновациям: для него «все плохо»; все сулит бедствие и разрушение духовности человека, отчуждение от его собственной сущности и т.д. Оба этих направления имеют своих последователей и апологетов, и в каждом из них существуют зерна истины.

12.2. Теория технократического преобразования общества

Американский экономист норвежского происхождения Торстейн Веблен (1857–1929) известен как основоположник и теоретик институционализма, сторонник технократического преобразования общества с учетом влияния культурных традиций социальных институтов. Понятие институционализма (от лат. institutio – наставление) восходит к институциям – учебникам римских юристов, дающих системный обзор действующих правовых норм. В ХIХ в. институции существовали как комплекс различных объединений граждан (семья, партии, профсоюзы и т.п.), борющихся за возведение традиций, обычаев в ранг закона, закрепление их в виде учреждений. Анализируя природу этого социального явления, Веблен приходит к выводу об отставании взглядов людей от изменений в области технологий и производства.

В своей теории «праздного класса» (Leisure class) Веблен анализирует антагонистичность производительного труда и демонстративного потребления в современном обществе, рассматриваемого им как институционально закрепленное «извращение» инстинкта изобретательства, присущего людям. Историю он представляет как результат борьбы предпринимателей в сфере обращения с предпринимателями в сфере производства, из которых наиболее реакционными являются первые. Бизнес рождает частную собственность, национализм, религиозное невежество, поэтому Веблен призывает к установлению в обществе диктатуры во главе с технической интеллигенцией. По мнению Веблена, капитализм резко противопоставляет бизнес и индустрию друг другу. Ему не нравится мотив бизнеса, основанный на принципе «купли-продажи». В книге «Теория праздного класса» (1899) он пишет: «Обычаи мира бизнеса сложились под направляющим и избирательным действием законов хищничества и паразитизма». Высший класс капиталистического общества, по-существу, является «паразитическим» классом. Автор выступает против фактора собственности, который позволяет «паразитическому» слою купаться в роскоши, не принимая участия в создании материальных благ. Этому классу Веблен предъявляет следующие обвинения: во-первых, владение средствами производства; во-вторых, неучастие в процессе производства; в-третьих, праздный образ жизни; в-четвертых, паразитизм и стяжательство; в-пятых, демонстративное потребление и расточительство. Для преодоления подобного социального «паразитизма» Веблен и предлагает технократическую революцию и установление власти научно-технической интеллигенции (технократии), не допуская, однако, к власти рабочий класс, у которого, по мнению Веблена, имеются свои противопоказания. Он предлагает собственный сценарий этой технократической революции. По его мнению, мощная забастовка инженеров приведет к параличу старого порядка и вынудит «праздный класс» добровольно отказаться от своей монополии на власть в пользу научно-технической интеллигенции. В «техноструктуре», куда входят инженеры, ученые, менеджеры, акционеры, автор видел движущую силу такой технократической революции, целью которой является изъятие собственности от собственника и передача ее в руки технократии.

Интеллектуалам в странах Европы настолько понравилась эта фантазия Веблена, что в ее продержку выступил даже такой видный идеолог технократизма, как Дж. Гилбрейт, автор книги «Новое индустриальное общество». В целом идеи созвучны внешней критике политической экономии Габриэля Тарда (1843–1904). Последователями технократизма Веблена были Дж. Гилбрейт, Д. Белл, У. Ростоу, Э. Тоффлер и др.

12.3. «Постиндустриальное» и «информационное» общество

Концепция постиндустриального общества была выдвинута американским социологом и политологом Даниелом Беллом (р. 1919), профессором Гарвардского и Колумбийского университетов. В его книге «Грядущее постиндустриальное общество» в качестве критерия отнесения государства к такого рода обществу был положен размер внутреннего валового продукта (ВВП) на душу населения. На основе этого критерия была предложена и историческая периодизация обществ: доиндустриальное, индустриальное и постиндустриальное. Идеологической основой такой классификации Белл считает «аксиологический детерминизм» (теорию о природе ценностей). Для доиндустриального общества характерны низкий уровень развития производства и малый объем ВВП. К этому разряду относятся большинство государств Азии, Африки и Латинской Америки. Страны Европы, США, Япония, Канада и некоторые другие находятся на этапе индустриального развития. Постиндустриальный этап начинается в ХХI веке.

По мнению Белла, этот этап связан главным образом с компьютерными технологиями, телекоммуникацией. В его основе лежат четыре инновационных технологических процесса. Во-первых, переход от механических, электрических, электромеханических систем к электронным привел к невероятному росту скорости передачи информации. Например, оперативная скорость современного компьютера измеряется наносекундами и даже пикосекундами. Во-вторых, этот этап связан с миниатюризацией, т.е. значительным изменением величины, «сжатием» конструктивных элементов, проводящих электрические импульсы. В-третьих, для него характерна дигитализация, т.е. дискретная передача информации посредством цифровых кодов. Наконец, современное программное обеспечение позволяет быстро и одновременно решать различные задачи без знания какого-либо специального языка. Таким образом, постиндустриальное общество представляет собой новый принцип социально-технической организации жизни. Белл выделяет главные преобразования, которые были осуществлены в американском обществе, вступившем в пору постиндустриального развития: а) в сферу услуг включились новые отрасли и специальности (анализ, планирование, программирование и др.); б) коренным образом изменилась роль женщины в обществе – благодаря развитию сферы услуг произошла институционализация равноправия женщин; в) совершился поворот в сфере познания – целью знания стало приобретение новых знаний, знаний второго типа; г) компьютеризация расширила понятие «рабочее место». Основным вопросом перехода к постиндустриальному обществу Белл считает успешную реализацию следующих четырех равновеликих факторов: 1) экономическая активность; 2) равенство социального и гражданского общества; 3) обеспечение надежного политического контроля; 4) обеспечение административного контроля[28] .

Согласно Беллу, постиндустриальное общество характеризуется уровнем развития услуг, их преобладанием над всеми остальными видами хозяйственной деятельности в общем объеме ВВП и соответственно численностью занятых в этой сфере (до 90% работающего населения). В подобного рода обществе особенно важны организация и обработка информации и знаний. В основе этих процессов лежит компьютер – техническая основа телекоммуникативной революции. По определению Белла, эта революция характеризуется следующими признаками:

1) главенство теоретического знания;

2) наличие интеллектуальной технологии;

3) рост численности носителей знания;

4) переход от производства товаров к производству услуг;

5) изменения в характере труда;

6) изменение роли женщин в системе труда.

Концепция постиндустриального общества обсуждалась также в трудах Э. Тоффлера, Дж. К. Гилбрейта, У. Ростоу, Р. Арона, З. Бжезинского и др. В частности, для Элвина Тоффлера (р. 1928) постиндустриальное общество означает вхождение стран в Третью волну своего развития. Первая волна – это аграрный этап, продолжавшийся в течение около 10 тыс. лет. Вторая волна связана с индустриально-заводской формой организации социума, приведшей к обществу массового потребления, массовизации культуры. Третья волна характеризуется преодолением дегуманизированных форм труда, формированием нового типа труда и соответственно нового типа рабочего. Уходят в прошлое подневольность труда, его монотонность, потогонный характер. Труд становится желаемым, творчески активным. Рабочий Третьей волны не является объектом эксплуатации, придатком машин; он независим и изобретателен. Место рождения Третьей волны – США, время рождения – 1950-е гг.

В эпоху постиндустриального общества существенной трансформации подверглось и понятие капитализма. Характеристика капитала как экономической категории, соизмеряющей различные формы социального воспроизводства, исторически обусловлена становлением общества индустриального типа. В постиндустриальном обществе экономические формы капитала как самовозрастающей стоимости по-новому раскрываются в информационной теории стоимости: стоимость человеческой деятельности и ее результатов определяется уже не только и не столько затратами труда, сколько воплощенной информацией, становящейся источником добавочной стоимости. Происходит переосмысление информации и ее роли как количественной характеристики, необходимой для анализа социально-экономического развития. Информационная теория стоимости характеризует не только объем информации, воплощенной в результат производственной деятельности, но и уровень развития производства информации как основы развития общества. Социально-экономические структуры информационного общества вырабатываются на основе науки как непосредственной производительной силы. В этом обществе актуальным агентом становится «человек знающий, понимающий» – «Homo intelligeens». Таким образом, экономические формы капитала, так же как и тесно связанный с ними политический капитал, который играл важную роль и ранее, все больше зависят от неэкономических форм, прежде всего от интеллектуального и культурного капитала.

Д. Белл называет пять основных проблем, которые решаются в постиндустриальном обществе:

1) слияние телефонных и компьютерных систем связи;

2) замена бумаги электронными средствами связи, в том числе в таких областях, как банковские, почтовые, информационные услуги и дистанционное копирование документов;

3) расширение телевизионной службы через кабельные системы; замена транспорта телекоммуникациями с использованием видеофильмов и систем внутреннего телевидения;

4) реорганизация хранения информации и систем ее запроса на базе компьютеров и интерактивной информационной сети (Интернет);

5) расширение системы образования на базе компьютерного обучения; использование спутниковой связи для образования жителей сельских местностей; использование видеодисков для домашнего образования.

В процессе информатизации общества Белл усматривает и политический аспект, считая информацию средством достижения власти и свободы, что предполагает необходимость государственного регулирования рынка информации, т.е. возрастание роли государственной власти и возможность национального планирования. В структуре национального планирования он выделяет такие варианты: а) координация в области информации (потребности в рабочей силе, капиталовложениях, помещениях, компьютерной службе и пр.); б) моделирование (например, по образцу В. Леонтьева, Л. Канторовича); в) индикативное планирование (стимулировать или замедлить методом кредитной политики) и др.

Белл оптимистически оценивает перспективу мирового развития на путях перехода от «национального общества» к становлению «международного общества» в виде «организованного международного порядка», «пространственно-временной целостности, обусловленной глобальностью коммуникаций». Однако он отмечает, что «...гегемония США в этой области не может не стать острейшей политической проблемой в ближайшие десятилетия». В качестве примера Белл приводит проблемы с получением доступа к компьютеризованным системам, разработанным в развитых индустриальных обществах, с перспективой создания глобальной сети банков данных и услуг.

Даниел Белл называл себя социалистом в экономике, либералом в политике и консерватором в культуре, являлся одним из видных представителей американского неоконсерватизма в политике и идеологии.

12.4. Технофобия как средство демонизации техники

Технофобия, или страх перед техникой, – это установка, согласно которой техника рассматривается как основная причина отчуждения человека от природы, от самого себя. Такая позиция выражает негативное отношение к технике: все беды, несчастья – от нее, от техники. Технофобия зародилась в год рождения техники, и связано это было с возможностью использовать технику как во благо, так и во вред. Элементы демонизации техники можно найти еще в первобытном мифе; в библейских текстах, например о Вавилонской башне, о запретном плоде и грехопадении; в легенде о Прометее, похитившем у богов огонь и передавшем его людям, за что он был проклят и наказан; в образе хромоногого бога Гефеста, который своей неуклюжей походкой вызывал «неудержимый смех богов». Бэконовский Дедал, «человек замечательно талантливый, но гнусный», соединял в себе как доброго, так и злого гения. Так и современная философия в технике отмечает как доброе, так и злое начало: техника амбивалентна! С одной стороны, техника выступает фактором освобождения человека, с другой – причиной его гибели, когда он осмеливается переступить опасную черту в своем взаимоотношении с «богами» (силами природы). Как видим, она одновременно оказывается и благом для человека, и его проклятием.

В средневековой Европе технофобия получает сильный импульс в виде фактически поощряемой церковью идеи о сатанинском происхождении технических новаций. Талантливые изобретатели, архитекторы-строители и другие люди, занятые подлинной творческой деятельностью, открыто или негласно обвинялись в сговоре с дьяволом, которому они якобы продавали свою душу. Их обобщенный образ получает впоследствии яркое выражение в герое книги «История о докторе Фаусте» – немецком народном сказании, повествовавшем о волшебнике, заключившем союз с дьяволом и в конечном итоге увезенном им с собой. В эпоху первоначального накопления капитала в Европе технофобия приобретает новое измерение, которое можно охарактеризовать как социально-экономическое. Цеховая форма организация труда, обычная в тот период, могла выжить, лишь оказав сопротивление техническому прогрессу, так как свободное развитие техники неминуемо привело бы к разрушению и ликвидации традиционного производства. Поэтому технические новинки допускались лишь в той мере, в какой они не представляли собой угрозы для существования цеховой организации. В противном случае их уничтожали или запрещали, а над их создателями учиняли расправу. Известно, например, что изобретателя ленточного станка по указанию городских властей города Данцига (ныне – Гданьск) утопили, а его станок оказался под запретом в течение двух столетий. В США технофобия в виде машинофобии проявилась даже в годы Великой депрессии (1920–1930-е гг.).

Французский энциклопедист Жан-Жак Руссо (1712–1778) писал, что техника, подобно науке, выявляет и актуализирует те тайны природы, которые по своей сути являются для человека злом. Он предостерегал: «Знайте, раз и навсегда, что природа хотела оберечь вас от науки подобно тому, как мать вырывает из рук своего ребенка опасное оружие. Все скрываемые ею от вас тайны являются злом, от которого она вас охраняет, и трудность изучения составляет одно из немалых ее благодеяний. Люди испорчены, но они были бы еще хуже, если бы имели несчастье рождаться учеными» («Эмиль, или О воспитании», 1762). В современной философии неконтролируемое развитие техники рассматривается как один из главных факторов, подавляющих человеческую индивидуальность и реально угрожающих его бытию. Даниел Белл предрекал, что «поезд истории должен в будущем сойти с рельсов, поскольку, окончательно исчерпав все энергетические ресурсы, человечество окажется не в состоянии более решать постоянно растущие проблемы и отвечать на вызов будущего». Элвин Тоффлер утверждал, что США, преодолев кризис Второй волны, на рубеже ХХI в. вступает в эпоху Третьей волны: «...Мы живем в потерявшем контроль мире и уверенно идем к катастрофе... только постиндустриальный уровень развития техники может обеспечивать решение всех проблем существования современного человечества и дальнейшего нормального развития человеческого общества». Автор уточняет: «Ветшающее индустриальное общество целиком зависит от быстрой, целенаправленной и эффективной информации, от энергетических ресурсов и надежной денежной системы, которые устаревшие структуры уже не могут обеспечить»[29] .

Цивилизация Первой волны вознаграждала за определенные качества и способности, особенно за голую мускульную силу. Промышленная цивилизация, или цивилизация Второй волны, платила за различные профессии. Цивилизация Третьей волны также будет платить за определенные свойства и способности лучше, чем за другие. Эти переходы от одной волны к другой исторически сопровождаются усилением международной конкуренции, демпингом, неожиданными спадами производства. Поскольку уровень технологии повышается, требуется все меньше рабочих для функционирования промышленности, т.е. наступает время технологической безработицы. Современные квалификационные требования нуждаются в более сложной профессиональной информации. Поскольку для этого необходимо время, создается ситуация так называемой информационной безработицы. Реструктуризация отраслей экономики при переходе от Второй волны к Третьей волне создает структурную безработицу, обусловленную структурными преобразованиями в технологическом процессе.

Массовая безработица, без какой-либо формы субсидии или иного рода доходов, создает опасную политическую нестабильность. Такая ситуация порождает желание поддерживать и сохранять старую экономику прошлой волны. Элвин Тофлер в книге «Столкновение с будущим» в этой связи пишет: «Мы не можем идти назад. Мы должны сделать основной упор на развитие сектора Третьей волны, даже если это создает серьезную борьбу с отраслями промышленности и профсоюзами Второй волны». Научные рекомендации Тоффлера сведены к следующим основным положениям. Во-первых, необходимо переосмысление таких терминов, как «рабочее место», «занятость», «безработица». Во-вторых, нужно подготовить базисные отрасли Второй волны (телекоммуникации, биотехнология, программирование, информатика, электроника и др.) к плавному переходу на новые условия работы. В-третьих, нужно создать поощрительные условия для становления этих базисных отраслей. В-четвертых, необходимо сосредоточить усилия на изобретении и распространении служб, являющихся новой основой и ключом к будущей занятости. В-пятых, необходимо постоянное обучение. Оно само по себе может быть крупным работодателем, так же как и гигантским потребителем видеооборудования, компьютеров, игр, фильмов и другой продукции, которая тоже обеспечивает работой. В-шестых, следует кардинально изменить систему массового образования. Современные школы выпускают слишком много рабочих фабричного стиля для работ, которые уже не будут существовать. В-седьмых, нужно заботиться о создании дополнительных рабочих мест для тех, кому не найдется места в системе Третьей волны. Наконец, в-восьмых, необходимо обеспечить каждому минимальный гарантийных доход (через семьи, школы, бизнес, другие возможные каналы). Экономика Третьей волны должна соответствовать требованиям и принципам гуманизма и морали.

Западные футурологи, занимающиеся прогнозированием перспектив развития постиндустриального общества, полагают, что кризис современной цивилизации носит не локальный, а всеобщий характер, а кроме того, его источники имеют техническую составляющую. По их мнению, человечество мчится в направлении верной и, возможно, тотальной катастрофы. Техника, основанная исключительно на науке и ее достижениях, приобрела характер доминирующего и практически независимого элемента, превратилась в абсолютно неуправляемый, анархический фактор, который может положить конец существованию человечества. Сегодня человек стоит перед альтернативой: либо измениться как отдельная личность и как частица человеческого сообщества, либо исчезнуть с лица земли. Разрабатываются концепции спасения хотя бы части человечества, если спасти всех невозможно. Доктрину глобального экологического катастрофизма поддерживают такие исследователи, как Д. Медоуз, Дж. Форрестер, Пол Эрлих и др. Менее драматизированной формы технофобия прослеживается в работах Л. Мэмфорда, Ж. Эллюля, Г. Маркузе, Т. Адорно и других авторитетных на Западе исследователей. По их мнению, путь к спасению лежит через изменение авторитарной социальной реальности, через уничтожение авторитарной «монотехники», разрушение «мегамашины» (Л. Мэмфорд). Существует и такой рецепт: подчинить дальнейшее развитие техники принципу разумности и полезности, безвредности для современности и для будущего согласно девизу Ж. Ж Руссо «Назад, к природе!».

Теодор Адорно писал об издержках технизации сознания. По его мнению, с одной стороны, работа техников носит чрезвычайно строгий, рациональный характер. С другой стороны, они особенно страдают из-за односторонности, сухости, нечеловеческого характера этой рациональности. Поэтому для них особенно важна попытка сбросить «балласт разума и критики» во всех тех областях, которые непосредственно не являются такой технической работой. Однако все же им не следует мириться с распадением существования на «разумную» половину, которая связана с профессией, и «безответственную» половину, которая связана со свободным временем. И. Вайцбаум в книге «О силе компьютера и бессилии разума» размышлял о массовизации безответственности, об ответственности в силу обязанности, о необходимости подотчетности моральной, этической ответственности. А. Йонас в книге «Принцип ответственности. Опыт этики для технологической цивилизации» пишет о необходимости перейти от ориентированности на прошлое ответственности к ориентированности на будущее самоответственности, которая определяется способностью контролировать и возможностью располагать властью. По мнению Фридриха Рапа, достижения техники требуют неизбежной расплаты за них. Эта обусловленная техникой неизбежность может быть смягчена, но не может быть принципиально устранена, поскольку она имеет свою основу. Следует иметь в виду, что бэконовское «natura non nisi parendo vincitur»[30] имеет силу и в наши дни. Поистине: техника мертва без людей, овладевших техникой...

Тема 13. Особенности неклассических научно-технических дисциплин

13.1. Природа, специфика и сущность современных научно-технических знаний

Определение природы науки связано с ответом на вопрос, с чего она начинается. Согласно К. Попперу, «наука начинается с проблем и затем продолжает развиваться от них к конкурирующим теориям, которые оцениваются критически». Но Х. Г. Гадамер с таким суждением не согласен. Он считает, что проблемы сводятся к альтернативным мнениям, к слишком общим вопросам. Для герменевтики Гадамера наука начинается с вопроса о ее социальной значимости, т.е. с разрешения определенной ситуации, обнаруживающей дефицит информации, когда вопрос есть, а ответа на него нет. Поппер предлагает идти к истине от проблем. Освоение этого пути требует знания правил движения: знаков и терминов. В. А. Канке на примере стоматологической практики объясняет это так: «если зубная боль прерывистая и возникает только при приеме пищи, то она свидетельствует о наличии в зубе кариозной полости». Математик эту ситуацию может объяснить формулой. Гуманитарий объяснит с помощью логических рассуждений: острая, тупая, невыносимая, слегка беспокоящая боль. Можно заключить: для всех наук, независимо от их специфики, свойственна в той или иной степени одна и та же особенность – объединение общего и единичного посредством научного рассуждения.

Возможен и другой ход рассуждений: вчера на дискотеке было так хорошо, как никогда ранее, т.е. речь идет о состоянии, которое уникально, неповторимо и вроде бы не имеет отношения к общему. Можно возразить: говорящий фактически сравнивает свои эмоциональные состояния, случившиеся в различное время, и здесь не обходится без выделения общего и его градации («как никогда ранее»). Частное познается на фоне общего! Такое приравнивание сулит большие выгоды, так как одной схемой охватывается множество аналогичных, схожих феноменов.

Согласно мнению номиналиста, отрицающего онтологическое значение общих понятий (универсалий), в основе постулирования реальности общего лежит непонимание операции абстракции отождествления. В защиту своей позиции он может сослаться на расхождение теоретических расчетов и экспериментальных данных – в этом природа мысленного идеализирования, искажающего реальность. Идеализациями являются, например, понятия точки, абсолютно твердого тела, идеального газа, коммунизма. В реальной действительности нет точечных объектов, абсолютно твердых тел, идеального коммунизма. Но поскольку научные идеализации продуктивно используются, возникает «проклятые» сложные вопросы. Трудноразрешимым вопросом оказалось понимание существа идеализированного воспроизведения изучаемого явления. В идеализации есть доля огрубления действительности, хотя идеализирование в науке способствует выработке точного теоретического знания. Идеализация – это мысленное конструирование понятий об объектах, не существующих и не осуществимых в действительности, но таких, для которых имеются прообразы в реальном мире. Признаком научной идеализации, отличающим ее от бесплодной фантазии, является то, что порожденные в ней идеализированные объекты в определенных условиях находят истолкование в терминах неидеологизированных (реальных объектов.) Проблема идеализации в науке стоит со времен Джона Локка, который любил абстрагирование. В. В. Кудрявцев поясняет: «Если абстрактный объект обладает по крайней мере теми свойствами, что отражены в понятии о нем, то идеализированный – только этими свойствами». В. А. Канке считает, что «научная идеализация есть форма выделения общего, причем, что также существенно, в некотором интервале абстракций... Идеализация не огрубляет и даже не “отмывает“ действительность, а позволяет выделить ее... общие стороны»[31] .

Как критерий научности В. В. Ильин рассматривает следующую совокупность условий: в современной науке «подлинно точным, строгим считается результат, полученный на основе конструктивной процедуры, математического эксперимента, натурального эксперимента, упорядочения научной информации»[32] . Отмечается, что главная задача науки – получение объективного общественно-полезного знания. Познавательная плоскость науки – мыслительный труд на основе поисковой, опытной, технической и аналитической деятельности. Научная деятельность характеризуется следующими признаками:

1) универсальностью – она протекает как общекультурная кооперация современников и предшественников;

2) уникальностью – инновационные процедуры расширяющего синтеза неповторимы, исключительны, невоспроизводимы. Мысль рождается не из мысли, а из мотивированной сферы. Творчество, воображение не имеют правил, они содержат лишь намеки истории;

3) нестоимостной производительностью – творческим действиям не удается приписать стоимостных эквивалентов;

4) персонифицированностью – свободное духовное производство всегда личностно; созидающие приемы индивидуальны; «коллективная личность» в науке возникает в весьма рутинных контекстах обоснования и удостоверения;

5) дисциплинированностью – гражданский этос регулирует науку как социальный институт, гносеологический этос регулирует науку как исследование;

6) демократизмом – защита критики и свободы мысли;

7) коммунальностью – творчество есть сотворчество, знание кристаллизируется в разнообразных контекстах общения, смыслополагания (партнерство, диалог, дискуссия), ориентированных на достойное равноценное и равноправное сознание. Такую сферу, как «республика ученых», составляет всяческие «невидимые» коллеги», салоны, ложи, ассоциации, лаборатории, кафедры, редакции, прочие регулирующие регламент непринужденного взаимообмена знаниями малые и большие формы[33] .

Специфика научно-технических дисциплин находится пока в стадии выяснения. Они обладают сравнительной самостоятельностью по отношению к естествознанию, хотя иногда их и отождествляют. Технические науки не являются продолжением естествознания. Методы естествознания и технических наук существенно отличаются. Технические науки дают картину действий человека, построения технических артефактов и обеспечивают эффективное применение этих артефактов в соответствии с предпочтениями человека. Естествознание отвечает на вопрос о том, какова природа. Технические науки исследуют вопрос о том, что может изготовить человек из природного материала ради облегчения своей участи. В естествознании техническая рациональность является целенаправленностью, для которой характерна прагматическая упорядоченность.

Немецкий философ техники Гюнтер Рополь в поисках ответа на вопрос, является ли техника философской проблемой, обратился к творческому наследию своего соотечественника Иммануила Канта. Как известно, Кант в своем введении к «Логике» утверждал, что полем философии являются четыре вопроса, на которые она должна дать ответ:

1) что я могу знать?

2) что я должен делать?

3) на что я могу надеяться?

4) что такое человек?

Современная философия, пишет Рополь, оправдывает свое название лишь в том случае, если и когда она включает в сферу своих рефлексий также и технику. А проблемы техники весьма плодотворно можно рассмотреть, отвечая на вопросы Канта. Итак...

Что я могу знать? Этот вопрос обращен к проблеме истины, к знанию, которое как отражение мира является результатом созерцательного восприятия: «понимать – значит изготовить» (это было сказано еще при Декарте). Проблема, как видно, упирается в знание! Прагматическая упорядоченность выступает как пошаговое конструирование, приближающее к достижению цели, которой может быть как теория изготовления технического артефакта, так и теория обеспечения его эффективного, оптимального функционирования. Естествознание строится по законам корреспондентской истинности, технические науки – по законам эффективности и полезности. В технических науках, а не в естествознании доминирует прагматический метод. К сожалению, это обстоятельство довольно часто недопонимается.

Что я должен делать? Ответ на этот вопрос связан с возможностью морального обоснования, с легитимизацией. Техника, как известно, может стать и источником зла, не только добра. Речь идет о морали, об ответственности человека перед человечеством. В технике немало возможностей, которые должны быть преданы забвению. Игнорирование специфики технических наук не проходит бесследно, инженеров и техников превращают в физиков, техническая нива оскудеет. В технических науках никогда не ограничиваются описанием того или иного технического артефакта или технологических цепей, здесь неизменно доминирует интерес к полезности, эффективности, надежности, безопасности, целесообразности продолжения эксплуатации технических устройств.

На что я могу надеяться? Было время, когда надеялись на Бога. Но в наше время этого недостаточно. Не надо перекладывать свою ответственность на божественное провидение, пока слабо контролируемое развитие техники продолжает загрязнять землю, воздух и воду, всю нашу планету, расширяя озоновую дыру, вызывая потепление климата со всеми вытекающими из этого печальными последствиями. Успехи техники захватывают воображение! Они же угрожают суверенитету человека. Надежды человека, как оказывается, можно оправдать с помощью техники, но можно и провалить с помощью той же техники.

Что такое человек? Ответ на этот вопрос связан с тремя предыдущими. Он нацелен на самопонимание человека, т.е. на его самосознание, в котором имплицитно присутствует феномен ответственности. В этом самосознании и самопонимании весьма тонкий слой принадлежит техническому самосознанию. В равной степени это относится к морали, самосознании целых коллективов, наций, народов. Поле моральных факторов имеет тенденцию расширяться. Как видно, философия техники не отчуждена от ее антропологических аспектов.

13.2. Социально-философские особенности теоретических исследований в научно-технических дисциплинах

Система «наука – техника» включает всю совокупность фундаментальных научных дисциплин, знаний о непосредственных приложениях их результатов, совокупность технических наук, наконец, непосредственно саму технику. К техническим дисциплинам изначально относятся, например, электротехника, математика, теория механизмов и машин и т.д. Технический аспект просматривается и в тех науках, которые раньше не имели технического приложения, в частности в биологических науках: в трудах по генной инженерии, по переустройству клетки живого организма и ряде других исследований, в разработке биотехнологии. Резко выросло техническое оснащение геологических наук. Если в прошлом они были направлены главным образом на изучение земной поверхности, а их практическое применение сводилось к поиску полезных ископаемых, то сегодня комплекс геологических наук тесно связан с проблемами изменения природы под влиянием человеческой деятельности. Такие ответвления геологии, как геохимия, геофизика и др., непосредственно используются в активном преобразовании природы и в выработке путей преодоления негативных последствий воздействия человека на природу.

Х. Ортега-и-Гассет справедливо отмечал наличие связи техники с творческой преобразующей природой человека: «Технические действия вовсе не предполагают целью непосредственное удовлетворение потребностей, которые природа или обстоятельства заставляют испытывать человека. Наоборот, цель технических действий – преобразование обстоятельств, ведущих по возможности к значительному сокращению роли случая, уничтожению потребностей и усилий, с которыми связано их удовлетворение»[34] . Человек с помощью техники приспосабливает к себе природу.

Наука в своей глубинной сущности является средством овладения миром. Она стремится к истине. А истина, как писал Аристотель, есть «соответствие наших знаний о вещах самим вещам». Познание истины не самоцель! Оно становится ступенью к созданию технических устройств. Чтобы стать властителем природы, надо ее знать. Природу побеждают, подчиняясь ей.

Необходимо заметить, что отрезок времени между моментом совершения теоретического открытия и создания на его основе новых технических устройств имеет устойчивую тенденцию к сокращению. Так, например, английский физик, исследователь атома Эрнест Резерфорд (1871–1937) считал, что его исследования носят чисто познавательный характер и практических результатов от них не следует ожидать. В 1933 г. он говорил: «Всякий, кто ожидает получить энергию от превращения атомов, говорит вздор». Но уже через десяток лет получение атомной энергии был переведено в практическую плоскость! Открыватель, как видно, может и не знать о последствиях своего открытия. Сокращение сроков от изобретения до его воплощения актуализирует проблему социальной ответственности ученого.

В теоретических исследования по философии техники заметен интерес к выявлению различий между наукой и техникой. Замечено, что не все отрасли техники близки к науке, хотя существование взаимосвязи очевидно. В частности, ведется полемика по определению философского и научного статуса биологии как модели техники.

Не прекращаются дискуссии и о социальной ответственности науки. В этом плане актуальным остается принципиальный подход к социальным проблемам, продемонстрированный Альбертом Эйнштейном. В 1930-е гг. он писал своему другу физику Максу фон Лауэ: «Я не разделяю твоей точки зрения, что человек науки в политических, т.е. человеческих, делах в широком смысле должен хранить молчание. Как раз в условиях Германии ты видишь, куда ведет такое самоограничение. Не содержится ли в этом недостаток чувства ответственности? Где были бы мы сейчас, если бы таким образом мыслили и поступали такие люди, как Джордано Бруно, Спиноза, Вольтер, Гумбольдт?» Развитие науки не раз порождало и еще будет порождать этические проблемы ответственности. Возросшая до беспредельности технологическая мощь человека может привести к такому риску, что потребуются новые этические взгляды на проблему взаимодействия человека и природы. Например, немецкий философ техники Ханс Ленк, рассматривая подобное развитие ситуации, предлагает перейти к концепции превентивной ответственности с ориентацией на самоответственность как способность контролировать ситуацию.

13.3. Развитие системных и кибернетических представлений о технике

Как известно, система – это целостный объект, состоящий из элементов, находящихся во взаимных отношениях (см. разд. 3.2). Английский философ и социолог, один из родоначальников позитивизма Герберт Спенсер (1820–1903) использовал функциональные аналогии между процессами организма и общества. Считая, что «общество есть организм», он исходил из органической взаимосвязи частей и относительной самостоятельности целого и частей как в организме, так и в обществе. В результате последовательно проводимой им аналогии он приходит к заключению, что прогресс в структурной дифференциации сопровождается в обоих случаях прогрессивной дифференциацией функций. Идеи Спенсера получили развитие в структурализме (А. Р. Рэдклифф-Браун, К. Леви-Стросс, М. Фуко, Ж. Лакан и др.) и в функционализме (Э. Дюркгейм, Б. К. Малиновский, Р. Мертон).

Если структурализм анализирует структуру как инвариантную характеристику отношений с системой (функциональность элементов выступает лишь в качестве исходной предпосылки), то функциональность базируется на рассмотрении части структуры, исходя из ее функциональной значимости. Появление общей теории систем (термин был введен Л. фон Берталанфи в 1933 г.) ведет к созданию методологических предпосылок для формирования новой системы понятий («система», «целое», «целостность», «элемент», «структура», «функция», «функционирование», «целенаправленное поведение», «цель системы», «обратная связь», «интегральный эффект», «равновесие», «адаптивность»), для которой основным различением является уже не «часть – целое», а «система – окружающий мир». Принятие нового различения в теории систем ведет к тому, что основными становятся проблемы открытых систем, в частности их внешнего дифференцирования и сохранения границ. В рамках общей теории систем возникает новая область науки – кибернетика, призванная изучать поведение открытых систем с обратной связью. Основные принципы общей теории систем и кибернетические идеи наибольшее выражение нашли в структуре функционализма американского социолога Толкотта Парсонса (1902–1979).

Согласно Парсонсу, система – это универсальный способ организации социальной жизни. Любая социальная система имеет наличное физическое основание, в роли которого выступают индивиды. Они выполняют определенные функции, в процессе взаимодействия организуются и соединяются, чтобы образовать коллективы, а эти последние, в свою очередь, управляются в соответствии со все более высокими порядками обобщенных и институциализированных норм. На вершине системы находится общество как единая система, организованная в виде целостного политического коллектива и институализирующаяся на основе единой или более менее интегрированной системы ценностей. Включив в систему стандартизованные нормы и ценности, а также деятельность индивидов в виде предписанных ролей, исследователь получает возможность рассматривать индивидуальную деятельность как детерминируемую характеристиками системы. Структуры предстают продуктом социальных взаимодействий и реализуются в деятельности индивидов как исполнителей ролей.

В структурном функционализме подчеркивается интеграция индивидов в социальную систему и подчинение их функциональной целостности с целью поддержания ее равновесного и устойчивого самосохранения. Поэтому анализ социальной системы связывается прежде всего с выявлением основных функциональных требований, придающих совокупности элементов свойство целостности. Парсонс исходил из четырех функциональных условий: адаптации, целеориентации, интеграции, поддержания образца. Соблюдение этих условий является гарантией устойчивости системы.

С развитием кибернетики второго порядка в качестве основополагающего признака системы был выдвинут аутопойесис, т.е. способность системы воспроизводить самое себя. Аутопойесис подчеркивает автономность живых систем в их взаимоотношениях со средой. Такие системы характеризуются способностью к постоянному самообновлению. Поскольку они выполняют только функции, затребованные структурой самой системы, их обычно называют самореферентными. Ведущим различием для аутопойетических самореферентных систем является различие тождественности. В частности, немецкий социолог и философ Никлас Луман (1927–1998), основываясь на биологической теории самореференции У. Матурана и Ф. Варела и математической теории информации, развил теорию самореферентных систем. Согласно Луману, социальные системы в отличие от физико-химических и биологических систем конструированы на основе смысла. А этот последний понимается как процессирование различий. Социальные системы состоят из коммуникаций и конституируются через их смысл, поэтому в основу производства и самовоспроизводства общества необходимо положить понятие коммуникации. Общество, рассмотренное как социальная коммуникация, как поток самовоспроизаводящихся сообщений, отражает специфику социальной системы, которая предстает самовоспроизводящейся и самонаблюдающей. Необратимые процессы являются источником порядка. В сильно неравновесных условиях может совершаться переход от беспорядка, хаоса, к порядку. Могут возникать новые динамические состояния материи, отражающие взаимодействие данной системы с окружающей средой. Эти новые структуры Илья Пригожин называл диссипативными, поскольку их стабильность покоится на диссипации энергии и вещества.

Теории неравновесной динамики и синергетики задают новую парадигму эволюции системы, преодолевающую термодинамический принцип прогрессивного скольжения к энтропии. С точки зрения этой новой парадигмы порядок, равновесие и устойчивость системы достигается постоянными динамическими неравновесными процессами. В основе кибернетического оптимизма лежит ряд допущений:

а) онтологическое – разумное поведение может быть представлено в терминах множества четко определенных независимых элементов;

б) гносеологическое – люди действуют согласно эвристическим правилам, неосознанно выполняя некоторую последовательность операций, которые могут быть формализованы и воспроизведены на ЭВМ;

в) психотехническое – проявления духа и души суть эпифеномены переживания семантических информационных процессов, которые вполне кодируемы и воспроизводимы;

г) биолого-эволюционное – мозг человека есть управляющее устройство, большая вычислительна машина по переработке информации. Благодаря длительной эволюции мозг получил ряд преимуществ, таких, как континуальность, ассоциативность, системность мышления, но и они могут быть технически реализованы.

Философский и внутринаучный критический анализ рассмотренных выше установок в 1980–1990-е гг. привел существенному снижению оптимистических ожиданий. Так, в одной из теорем Дж. фон Неймана (1903–1957) утверждается о существовании порога сложности, выше которого любая модель системы управления заведомо сложнее моделируемой системы. А следовательно, построение такой модели становится бессмысленным. Существуют и внешние по отношению к науке аргументы, направленные на критику приведенных выше допущений кибернетического оптимизма насчет мышления и деятельности человека (аспекты психологии, этики, идеологии и политологии). В середине ХХ в. родоначальники кибернетики ставили вопрос об автономии кибернетической техники, о возможности нарушения автономии человеческой воли, детерминированности человеческой жизни искусственным разумом. В то же время американский социолог, лауреат Нобелевской премии, Герберт Саймон (р. 1916) в работе «Науки об искусственном» (1969) показал ограниченность кибернетической рациональности. Он доказал, что философские вопросы кибернетики – это лишь частный случай философии техники.

Из истории развития техники мы знаем, что она прошла три этапа – от имитации естественных форм, через проектирование органов человеческого тела, к овладению информационными процессами и кибернетическому конструированию моделей мышления и психики. В дальнейшем кибернетике может принадлежать, как пишет Ф. Дессауэр, решение более фундаментальных проблем, продвигающих мир к информационному обществу.

Тема 14. Социальная оценка техники как прикладная философия техники

14.1. Научно-техническая политика и проблема управления научно-техническим прогрессом

Научный потенциал и его структура. Реальные возможности, которыми обладает общество для осуществления научных исследований и использования их результатов в социальной политике, составляет его научный потенциал. Мировое сообщество периодически пытается определить уровень научного потенциала в мире в целом и в отдельных государствах. Так, например, в 1960-е гг. в документах Организации европейского экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) и в материалах ЮНЕСКО с целью учета научных ресурсов стран были предприняты подобные попытки. Была выработана и методика подсчета. В соответствии с ней в научный потенциал включается совокупность ресурсов, которыми суверенно располагает страна для научных открытий, а также для решения национальных и межнациональных проблем, выдвигаемых наукой. Критериями оценки научного потенциала являются количественные и качественные показатели и достижения. Исследование научного потенциала общества с философских позиций – это шаг на пути углубления социально-философской рефлексии науки. Философии это необходимо для более полного познания науки и выработки более совершенных форм управления научно-техническим прогрессом. Наука – один из важных социальных ресурсов общества, научное знание – его информационный ресурс. Но знания имеют тенденцию к старению. Наличие актуального знания (задела) непосредственно влияет на состояние его потенциала, поэтому науке свойственно иметь своего рода «заначки» – тайны (на черный день!). Это преимущественно относится к фундаментальным исследованиям.

Носителями научного потенциала являются люди, научные кадры, вместе с системой их подготовки. Второй составляющей научного потенциала выступают материально-вещественные элементы науки, образующие ее материальный фундамент: здания, оборудование, вспомогательные службы, приборы, компьютерная и вычислительная техника, без которых немыслима современная наука. Третий элемент научного потенциала составляют деньги, т. е. размер финансирования. Четвертым фактором, «работающим» на поддержание потенциала науки, является четкое планирование, определение актуального направления в развитии науки, организационные факторы и т.д. Особую роль в науке играет информационное обеспечение научной деятельности, ее организация и управление.

Значение научного потенциала для развития общества. Иногда в обществе наблюдаются временные трудности, спад производства и т.п. Для преодоления этих негативных явлений в различных странах существую свои эмпирически подтвержденные рецепты. Например, в 1965–1968 гг. в Японии выдвигалась задача воспитания творческих личностей. Правительственные эксперты в те годы утверждали: для того чтобы Япония сохранила высокие темпы роста, должна быть создана система технического образования, предусматривающая воспитание творческих способностей взамен воспитания способностей воспринимать или копировать технические достижения других стран. Считалось, что высшая школа в этом отношении имеет свою специфику, которую нельзя не учитывать в учебно-педагогическом процессе. Значительная часть предмета высшего образования имеет отвлеченное содержание высокого и высочайшего духовно-интеллектуального и культурного уровня. От такого «предмета» трудно (а подчас и невозможно) ожидать немедленного практического эффекта и материальной отдачи. Заменить материальный интерес духовно-эмоциональным можно только в том случае, если студенты помимо достаточно высокого уровня общей и специальной культуры будут иметь и соответствующий уровень уважения к самой культуре человечества. А это, в свою очередь, невозможно без должного освоения («наполнить светильник») и осмысления («зажечь светильник») феномена культуры как суперсложного системного нелинейного явления. Достижению именно этой цели и служит современная философия техники как учебная дисциплина, включающая в себя, помимо прочих, концепцию синергетической культурологи, активно развиваемую в системе вузов западных стран.

Английский экономист Фридрих фон Хайек (1898–1993) писал: «Большинство шагов в эволюции культуры было сделано индивидами, которые порывали с традиционными правилами и вводили в обиход новые формы поведения. Они делали это не потому, что понимали преимущество нового. На самом деле новые формы закреплялись лишь в том случае, если принявшие их группы преуспевали и росли, опережая прочие»[35] . Хайек считал, что цивилизационный процесс оказывается возможным лишь благодаря подчинению врожденных животных инстинктов нерациональным обычаям, неосознанно, стихийно возникшим мемам, в результате чего складываются упорядоченные человеческие группы все больших размеров.

К перспективным целям государства относятся улучшение качества жизни населения, гарантия прав и свобод личности, социальная справедливость, социально-культурный прогресс в обществе в целом. Заметим, что, решая эти задачи, государство постоянно совершенствует формы государственного управления, имея в виду создание наиболее благоприятных условий для реализации прав человека и гражданина. Эти проблемы решаются путем максимального приближения власти к человеку посредством использования современных средств коммуникации. Оборотной стороной этой социальной политики становится «доступность» человека для власти даже в наиболее территориально отдаленных от властных структур регионах.

Практика управления в системе научно-технического процесса делает актуальной богдановскую концепцию системотехники. Отечественный философ и политический деятель А. А. Богданов (Малиновский) (1873–1928) приобрел известность благодаря той критике, которой его подверг В. И. Ленин в книге «Материализм и эмпириокритицизм» (хрестоматийной в годы советской власти). Еще в начале ХХ в. Богданов предсказывал развитие техники в направлении кибернетики и системотехники (по Богданову – «тектологии»), предусматривающей перенесение правил управления техникой на управление обществом. Эта тенденция, как считалось, в конечном счете приведет к упразднению государства и политики, в результате чего победит технократия, без чиновничьего произвола, без бюрократии и авантюризма. Между кибернетикой и технократией существует некоторая разница. Она состоит в том, что при технократии государственное управление приравнивается к управлению машиной с последующим отдалением юридических и нравственных норм. Хотя некоторые элементы технократического управления не противоречат принципу эффективности, недостатком такого типа управления выступает устранение самоуправления, стирание уровней управления, самоуправления, выборности, общественного мнения, которые относятся к институту демократии. Эти проблемы носят общеевропейский, чтобы не сказать общечеловеческий, характер. В равной степени они являются также и проблемами современной России.

14.2. Инженерная этика и ответственность ученого

Этика – это понятие общей культуры; одна из древнейших отраслей философии. Она регулирует взаимные обязанности людей по отношению друг к другу. Из этики индивиды получают моральные наставления о том, как жить, чем руководствоваться, к чему стремиться (см. также разд. 7.5). Профессионально-прикладное определение этики применительно к инженерной профессии означает, что ничто человеческое инженеру не чуждо. Термин «этика» ввел Аристотель в своей основательной книге «Никомахова этика», имея в виду, что греческое слово ethika означает нрав, характер, человеческие добродетели, относящие к характеру человека, его душевным качествам. При классификации наук Аристотель поместил этику между политикой и психологией. В его этике содержались моральные наставления, поучения на разные случаи жизни. Таким образом, цель этики – не только знания, но и поступки: ее изучают не только для знания, но и для добродетели.

Как философия морали этика прошла долгий путь развития. Мыслители всех времен старались расширить ее содержание. Например, Иммануил Кант делал акцент на понятиях долга, долженствования, ответственности. По мере проникновения человека в тайны природы его ответственность за обладание этими тайнами возрастает. При синергетическом взаимодействии многих лиц затрудняется персонификация ответственности в случае, когда развитие техники перехлестывает порог ответственности. Например, кто ответит за кислотные дожди? За потепление климата? Таяние полярных ледников, повышения уровня мирового океана и связанные с этим наводнения? Когда все ответственны за все, когда каждый отдельный человек ответственен за целый мир, тогда никто ни за что не отвечает.

Что значит «быть ответственным»? Это означает – быть готовым или быть обязанным давать ответ кому-нибудь и за что-нибудь. В исследованиях по философии права отмечается причинная ответственность за действия в силу обязанности, согласно которой кто-то ответственен за нежелательное или наносящее ущерб положение дел. Существует ответственность за способность выполнять задачу или роль, способность решать вопрос, понимать, планировать, осуществлять, оценивать события, обладать соответствующими познавательными и управленческими качествами, квалификацией и, наконец, подотчетная ответственность перед надлежащими инстанциями. Моральная ответственность всегда индивидуальна, она не поставлена в строгие рамки, не управляется внешними нормами. Носителем моральной ответственности может быть индивид, она не может осмысленно приписываться объединениям и формальным организациям, хотя не обособлена от коллектива. В этике обычно указывается на совесть, перед которой человек держит ответ, – последняя инстанция для ответственности. Но ее частный характер затрудняет интерсубъектное с ней обращение.

Ответственность имеет этические измерения. Это нечто большее, чем голос совести как «факт морального разума» (И. Кант). Например, в этике сотрудника министерства по чрезвычайным ситуациям (МЧС) утверждаются идеи релятивизма, плюрализма, толерантности в системе «личность – общество», «добро – зло». Сама постановка цели военизированного коллектива предполагает взаимную адаптацию общецивилизационных и профессионально специфических культур, которые сохраняют свою актуальность в меняющемся мире. Применительно к профессиональной культуре сотрудника МЧС характерными являются такие качества, как справедливость, патриотизм, способность признать приоритет общего над личным и вытекающая из него идея служения, милосердие, способность к сопереживанию, терпимость к другим людям, народам, культурам, приоритет духовно-нравственного начала над материально-прагматическим. Эти ценности могут быть сопоставлены с утвердившимися ценностями мировой цивилизации, к которым относятся гуманизм и антропоцентризм, свобода совести, индивидуальная свобода, права человека, уважение к собственности, материальное благополучие и т.п. Речь идет о том, что в глобальном аспекте могут и должны быть востребованы не только ценности западной цивилизации, но и ценности русской культуры и культур других народов России. В новой системе ценностей приоритетами должны стать устойчивое развитие, здоровый образ жизни, интеллект, природная одаренность, профессионализм, компромисс и социальное партнерство, честность и обязательность, взаимное доверие, толерантность и плюрализм, законопослушание и др.

В контексте реалий современного мира подобные суждения, конечно, могут восприниматься как утопичные, но разумной альтернативы данному подходу нет. И если мы признаем возможность мысленного воздействия на эволюционный процесс, то мы не можем не видеть той огромной роли, которую призвано сыграть в становлении новой системы ценностей специальное высшее образование. В своем развитии оно сталкивается с непомерным разрастанием и усложнением технологически-информационной среды. Быстрый рост системы образования, превращение ее в одну из крупнейших сфер человеческой деятельности, отрыв воспитания от своих исторических корней, незрелость социокультурной политики в сфере воспитания – все это является недугом времени.

Проблемы инженерной этики восходят к противоречиям высшего образования. Ее становление непосредственно связано со становлением советской научной интеллигенции. Все, что происходило с научной интеллигенцией в России в советское время, укладывается в понятие становления, а не формирования (в данном случае имеется в виду «еще не настоящее», не сложившееся). В годы советской власти, как известно, научная интеллигенция, испытывая воздействие модернизации, не раз оказывалась на грани утраты самотождественности, идентичности. Ученые считались созидателями господствующей идеологии рабочего класса, но в то же время они были ведомыми со стороны рабочего класса, не имея своего голоса, нередко отбывая наказание еще до совершения преступления. Они бывали одновременно на положении специалиста и вредителя, коммуниста и врага народа, советского ученого и безродного космополита, мичуринца и дарвиниста. Диктовавшиеся модернизацией требования признавали зависимость лишь от института науки, но инженерная этика подавлялась невежеством «гегемона». Конфликты чаще происходили на индивидуальном уровне, но были нередки и на коллективном: вспомним судьбы отечественных генетиков в 1930–1940 гг., философов (1950–1970-е гг.), социологов (1920–1930-е гг.; 1960-е гг.). Все это было с советской интеллигенцией, и было совсем недавно. И, похоже, возврата к этому не будет.

Между этикой гражданской и этикой инженерной нет непроходимой грани, так как инженеры рекрутируются из числа граждан. Каких-либо писаных правил инженерной этики пока нет (возможно, потому, что еще не успели их написать). Но программа курса философии техники предполагает существование этических норм инженерной деятельности. И она действительно существует. Как известно, книга природы написана точным, экономным языком – языком математики. Так, механика выявляет принцип наименьшего действия или наименьшего пути. Получает подтверждение принцип «бритвы Оккама»[36] , где число элементов построения теории должно быть наименьшим. В учебнике Г. Г. Скворнякова-Писарева «Наука статистическая, или Механика» (1722) определено содержание введенных в обиход понятий: изобретение, корпус, сердечник, гайка, и др., а единство вербального и модального аспектов мысли и действия раскрывает существенные связи объекта.

Можно говорить и о более сложном процессе формирования особого типа современного человека с научно-технической ориентацией. Именно здесь возникает вопрос о теории двух культур – технической и гуманитарной. В настоящее время влияние технического развития на человека и его образ жизни менее заметно, чем влияние на природу. Тем не менее оно существенно. Неконтролируемые изменения природы вошли в разряд самых пристально изучаемых предметов, когда выяснилось, что человек и природа не успевают адаптироваться к стремительному развитию технической цивилизации. Неожиданно для многих оказалось, что инженерная деятельность, естественно-научные знания и техника существенно влияют на природу и человека, изменяя их. В этой связи Д. И. Кузнецов пишет: «Современное мышление человека стало воспринимать природу иначе, чем, скажем, двести лет назад. Современный человек уже мыслит природу как технику. Поэтому очень важно сменить традиционную научно-инженерную картину мира, заменив ее новыми представлениями о природе, технике, способах решения задач, достойном существовании человека. Чтобы техника не уничтожала, не искалечила человечество, люди должны осознать как природу техники, так и последствия технического развития. Однако без комплексного гуманитарного и юридического образования решить эту проблему невозможно»[37] .

Техника проявляет гуманитарный облик инженера, обнаруживает потаенное бытие человека в мире образов, схем, ритмов и смыслов, поэтому так важно ориентироваться не только на познавательные процедуры, но и на аксиологический аспект оценки техники, где высшие человеческие возможности и модели поведения – образец преданности истине. Обогащение технического знания содержанием философии, психологии, экономики, технической эстетики, эргономики расширяет воздействие технической деятельности на социальную и духовную жизнь. Вместе с тем технический прогресс порождает немало проблем, требующих нового применения этики для избежания ситуации риска. Обобщенно эти тенденции Ханс Ленк, вице-президент Европейской академии наук, рассматривает в такой последовательности.

1. Увеличивается число людей, получивших побочные эффекты от технических мероприятий.

2. Масштабы разрушения природной системы под влиянием человеческой деятельности продолжают расти, приобретая глобальный размах.

3. Ухудшение медико-биологической и экологической ситуации актуализирует проблему ответственности за нерожденные поколения.

4. Человек все больше испытывает на себе манипуляции социального и медико-фармакологического типа. Как следствие подобного рода экспериментов над человеком обостряются этические проблемы таких исследований.

5. В результате вмешательства в генетический код человеку грозит превращение в «объект техники».

14.3. Социальная оценка техники и социально-экологическая экспертиза

Социальная оценка техники – это определение качественных изменений в ее развитии, захватывающих всю техносферу. Подобного рода оценка сходна с понятием переоценки, последствием которой является скачок в развитии ее вещных элементов. Меняются технология, энергетика, информационные системы. Истории техники известны несколько этапов такой переоценки. Наиболее значимыми в вещно-техническом значении были переходы от орудийной техники к машинной, а от нее – к автоматизированной. Исходным пунктом подобных перемен, носящих революционный характер, является энергетика: овладение силой пара, электричества, атомной энергии. Все эти перемены представляют собой периодические смены силы воздействия на природу: от мускульной энергии до технической. Переходы между ними знаменовали собой технические и научные революции. В развитии способности человека влиять на природу было два больших скачка: 1) неолитическая революция, связанная с переходом от собирательства к земледелию, обеспеченному соответствующими средствами труда; 2) революция, вызванная появлением машинного производства, в ходе которого масштаб воздействия общества на природу скачкообразно возрос благодаря принципиально новым техническим средствам и стал сопоставимым с масштабом геологических и даже космических процессов. В социальном плане эти переходы составили техническую революцию, смысл которой состоит в том, что она послужила основанием для качественных преобразований социума. Овладение техникой производства железа в странах Европы было равносильно овладению оросительной системой в Азии, с той, однако, разницей, что последнее не ускоряло развитие, а консервировало его. Основой технической революции являются изменения в технике: машинное производство лондонского или манчестерского городского ремесленника породило капитализм. За всем этим стоит человек, который терпеть не может технику, поскольку она всюду вытесняет его, и сам человек (как писал Э. Капп – homo sapiens technicus) находит в технике самого себя. Все социальные революции случались в результате технического застоя, подталкивая, таким образом, революцию в технике и науке. Подобный застой наступает по мере того, как в том или ином социуме достигается адекватность организации техносферы, социальной и политической организации. Характерными признаками застоя являются: а) экстенсивное развитие техники, неприятие принципиально нового в техносфере; б) техническая гигантомания.

Современный этап развития техники нередко называют научно-технической революцией (НТР). В большинстве отечественных источников утверждается, что главный признак НТР – превращение науки в непосредственную производительную силу. Заметим, однако, что этот признак, во-первых, является образным выражением, поскольку наука не может быть производительной силой буквально. Во-вторых, он не свидетельствует о революционности современного этапа, поскольку развитие техники на научной основе началось в эпоху промышленного переворота ХVIII века. В этом смысле речь может идти об усилении имеющейся тенденции развития техники, а не о коренном переломе. Революционность заключается скорее в том, что становление индустриализма в техническом смысле предполагает качественное изменение организации труда, в ходе которого традиционное для машинизма закрепление за каждым работником узкой частичной операции уступает место относительно целостному труду, включающему ряд операций, а тем самым восстанавливается ценность и привлекательность живого труда.

Отказ от техники и ее осуждение проистекают из различных источников, таких, как любовь к природе и к простой жизни; потребность в ясном представлении о положении вещей; экономические соображения относительно запасов сырья и удаления отходов; чувство справедливости, которое протестует против того, что определенные группы людей живут гораздо лучше, чем другие, а также желание изменений системы, которые могли бы привести к принципиальному преобразованию общественной структуры. Все это оказывает влияние на отношение к технике, на требования установить принцип нулевого роста, в то время как власть, напротив, озабочена медленным ростом экономики и развитием техники. Эту ситуацию немецкий антрополог техники Ханс Заксе объясняет следующим образом.

1. Существует некая неизбежность роста. Желаемые доходы планируются с перспективой на годы вперед. Для этого вкладываются деньги, инвестиции, с учетом ожидаемых доходов. Остановка этого процесса, удержание экономики на постоянном уровне равносильно ее краху: застой обернется крахом.

2. Требования бедных – выравнивать уровень доходов. Однако считается, что перераспределение не приведет к существенному улучшению положения бедных. В США, например, при выравнивании потребления электроэнергии богатые должны были бы отказаться от 5/6 их потребления, а бедные получили бы только 1/6 от нынешнего уровня. Стоит ли овчинка выделки?

3. Возможность самоутверждения наций зависит почти исключительно от их технико-экономического потенциала. Если бы какая-то нация (государство) в одностороннем порядке остановила бы свой рост, та она обязательно попала бы в зависимость от других наций. Призывы ограничения роста оправдываются заботой об охране окружающей среды. Но этот аргумент рассматривается как уловка промышленно развитых стран, чтобы не допускать бедные страны до технического прогресса. Существуют, однако, естественные ограничители технического роста – недостаток сырья. Вывод однозначен: остановить технический прогресс нельзя, как нельзя остановить время.

С другой стороны, существует угроза перепотребления. Государства «всеобщего благоденствия» – это страны, где предусмотрено страхование на случай болезни, увеличение свободного времени, великое переселение народов на солнечные пляжи, обилие информации по телевидению и др. Все это в конечном счете становится тормозом для дальнейшего прогресса, так как человек уже лишен инициативы, самостоятельности. Полное удовлетворение его примитивных потребностей оставляет чувство пустоты, бессмысленности существования, порождает безразличие, фрустрацию или агрессивность. Возникает проблема: как задействовать ценный инструмент техники для новых задач, которые ведут еще дальше? Выход содержится в использовании принципа интенсивного развития техники путем интенсивного же повышения уровня жизни бедных. По мнению Заксе, это расширит радиус действия сознания, повысить живость, интенсивность жизни и приведет к подлинному существованию. Однако такая радужная перспектива станет реальность, только если: 1) работающему населению создать возможности для образовательного и профессионального роста; 2) повысить уровень научных исследований по всему периметру научных знаний; 3) повысить уровень технического оснащения процесса обучения; 4) обеспечить упорядочение и повышение уровня коммуникационной техники для углубления межчеловеческих отношений во всем мире.

Социально-экологическая экспертиза научно-технических и хозяйственных проектов связана с экспертной оценкой процессов и явлений, не поддающихся непосредственному измерению. Она основывается на суждениях специалистов и опосредована проблемой ответственности ученого, науки перед обществом. Обозримое прошлое показывает, что в системе среды обитания человека, ориентированной на поддержание его активного долголетия, ситуация не изменилась в лучшую сторону. Социальные перемены последних лет породили, или углубили ранее существовавшие негативные тенденций. Так, ухудшение экологической среды привело к возрастанию факторов риска для жизнедеятельности человека. Было утрачено внимание к экологическим моментам, негативно влияющим на здоровье человека. Суть экологического кризиса не получила научного объяснения с точки зрения влияния на здоровье человека.

14.4. Научно-технический прогресс и концепция устойчивого развития

Научно-технический прогресс (НТП) невозможно понять, не привязав его к пространственно-временным измерениям, т.е. ко времени его постклассического или постнеклассического этапа развития. Даниел Белл рассматривал его в клише «третьей технологической революции» с ее возможными социальными последствиями. У. Дайзард вслед за Арнольдом Тойнби представил его в понятиях «информационного века», связывая НТП с эволюцией электронной информационной сети, способной соединять весь мир воедино. Белл изучал феномен научно-технического прогресса как наступление эры «яйцеголовых». Но «яйцеголовые» (Питер Штернс, Майкл Харрингтон и др.) оспаривают это суждение с позиций наиболее проницательного критика индустриального общества ХХ века Льюиса Мэмфорда. США считается единственной страной, совершившей трехстадиальный переход от аграрного общества к индустриальному и от него к такому, название которого все еще четко не определено. Но главная черта этого общества состоит в том, что оно в основном занимается производством, хранением и распространением информации. Исследовавшие эту тенденцию Р. Даррендорф называет США посткапиталистическим, А. Этциони – постмодернистским, К. Боулдинг – постцивилизационным, Г. Кан – постэкономическим, С. Алстром – постпротестантским, Р. Сойденберг – постисторическим, Р. Барнет предлагает назвать США «постнефтяным обществом». Таков ассортимент определений, где каждое имеет свое основание и претендует на самодостаточность.

Д. Белл, придерживающийся концепции постиндустриального общества, объединяющего всех «яйцеголовых», не проявляет оптимизма относительно будущего этого общества. В критической оценке современных США еще более продвинулся Л. Мэмфорд, увидев опасный крен в сторону военно-промышленного истеблишмента, монополизировавшего всю сферу информации, и репрессивной системы бюрократии. Так называемое информационное общество – плод современного технического прогресса, но его теоретики отказываются дать ему четкие характеристики. Пионер компьютерной техники Джон фон Нейман отмечает, что это общество систематически расширяет свое влияние на политические, экономические и культурные области. Но отчетливо просматривается прогрессирующее движение по производству и распределению информации, расширению информационных услуг для промышленности и правительств, по созданию широкой сети информационных средств на потребительской основе. Считается полезным проявлять бдительность в отношении этой тенденции.

В России заявленная нами тема научно-технического прогресса наиболее полно исследована в монографии В. В. Ильина «Философия науки»[38] .

По данным Ильина, развитие науки представляет собой перманентное возрастание ее содержательного потенциала: инструментального, категориального, фактологического, из которых, как результат, совершается адекватное проникновение в природу вещей, доказательное освоение истины. Существует два пути развития знания: эволюционный (экстенсивный) и революционный (интенсивный). Эволюционное развитие не предполагает радикального обновления теоретического фонда знания. Оно осуществляется в результате приспособления общей теории к решению частных задач путем присоединения соответствующих допущений, сращения с конкретной теорией математического формализма, за счет введения новых предположений (усовершенствования гелиоцентризма Кеплером) и т.п. Принципиальной характеристикой эволюционного развития выступает наличие дедуктивной связи между базисной и производными теориями. Революционное развитие науки предполагает существенное обновление, модификацию ее концептуального арсенала. Оно заключается в углублении предшествующих представлений относительно сущности исследуемых явлений. Причины революции в науке следующие: с одной стороны, всякое эволюционное развитие сопровождается перестройками логических оснований, которые исчерпывают имманентные возможности саморазвития: с другой стороны, существует неспособность наличной теории ассимилировать имеющиеся эмпирические факты. С ней случилось то, что называется «сатурацией» (насыщение углекислым газом). В результате теория лишается предсказательного потенциала. Оперативное использование теории становится невозможным. Предпосылками революции в науке являются, во-первых, самоисчерпаемость, отсутствие эвристического потенциала, описания, предвидения явлений; во-вторых, «усталость» теории, ее неспособность решать внутритеоретические задачи; в-третьих, противоречия, антиномии, прочие несовершенства, дискредитирующие традиционные алгоритмы постановки, решения проблем.

Таковы предпосылки. Но для революции этого недостаточно. Нужны причины! Необходимо возникновение новой идеи, указывающей направление перестройки наличного знания, даже если оно находится в зачаточном состоянии. Новая теория не может быть получена в качестве логического следствия старой. Отношения между старым и новым могут быть описаны лишь в терминах принципа соответствия (Н. Бор). Обобщая эволюционные модели развития, предложенные К. Поппером, И. Лакатосом и Т. Куном, австрийский методолог науки Э. Эзер пришел к выводу, что в истории науки реализуются четыре основных типа фазовых переходов: 1) от дотеоретической стадии науки к первичной теории; 2) от одной теории к альтернативной ей (смена парадигм); 3) от двух отдельно возникших и параллельно развивающихся частных теорий к одной универсальной теории; 4) от наглядной, основанной на чувственном опыте теории к абстрактной ненаглядной теории с тотальной сменой основных понятий[39] .

Концепция устойчивого развития. В обыденном словоупотреблении понятие «развитие» тесно связано с понятием прогресса. Но в сфере философского и научного словоупотребления оно фиксирует бытие системы как единство прогресса и регресса, обновления и разрушения, самоутверждения и самоуничтожения. Философское осмысление развития первоначально строится на традиционных противопоставлениях движения и покоя, изменчивости и устойчивости, преобразования и сохранения, системности, нелинейности и противоречивости развития. Понятие устойчивости развития предполагает сохранение, воспроизводство системы, самоизменения, соизменения ее с другими системами. Система не приводится в действие человеком, он адаптируется к ней.

Характер развития научного знания рассматривается В. В. Ильиным как процесс накапливания знания. Его концепция перекликается с теорией Т. Куна, К. Поппера, в меньшей степени П. Фейерабенда. Существуют понятийные, категориальные различия в этих подходах. В основе теория прогресса науки, предложенная В.В. Ильиным, отличается глубиной аргументации и большей подробностью изложения и доказательностью.

Тема 15. Проблема ответственности в философии науки и техники

В жизни всегда существовали противоречия между должным и сущим. Этот недуг обыденного бытия затрагивает и проблему ответственности, связанной с функционированием техники, с решением вопроса о пользе и вреде. Немецкий физик, лауреат Нобелевской премии Макс Борн (1882–1970) подчеркивал, что в реальной науке и ее этике произошли изменения, которые делают невозможным сохранение старого идеала служения знанию ради него самого. Мы были убеждены, что это никогда не может обернуться злом, поскольку поиск истины есть добро само по себе. Это был прекрасный сон, от которого нас разбудили мировые события. Американский физик Роберт Оппенгеймер (1904–1967), создатель атомной бомбы, был еще более нетерпим, заявив, что физики после американских атомных бомбардировок японских городов в 1945 г. потеряли свою невинность и впервые познали грех. Чувство вины принудило его отказаться от идеи создания водородной бомбы. Власти США отреагировали на это решение отстранением его от всякой научной деятельности и лишением доступа к закрытой информации. О необходимости упреждающей оценки всевозможных последствий технического развития говорил немецкий социолог и экономист Вернер Зомбарт (1883–1941). В своей книге «Немецкий социализм» в разделе «Обуздание техники» он выдвинул идею, согласно которой внедрение новой техники всегда будет сопровождаться или даже предваряться ценностным анализом ее возможных последствий. Данное положение, поддержанное многими его последователями, стало одним из важнейших тезисов философии техники, а осознание жизненной важности его практической реализации привело к созданию в 1972 г. при американском конгрессе первой официальной структуры по оценке техники «Office of Technology Asseement» («Бюро по оценке техники»). Позже подобные организации появились в Швеции (1973), в Канаде (1975) и в ряде других развитых стран.

«Отец» кибернетики Норберт Винер (1894–1964) в своей научной деятельности не ограничивался лишь отказом от всякого рода сотрудничества с военно-промышленным комплексом США, но и призывал своих коллег последовать его примеру. В работе по кибернетике «Cyberneties, or Control and Communication in the Animal and Machine» (1948) он, полностью осознавая тот факт, что эта новая наука «ведет к техническим достижениям, создающим... огромные возможности для добра и зла», призывал своих коллег отказаться от исследований по кибернетике. Винер выдвинул принцип, согласно которому было необходимо (а) позаботиться о том, чтобы широкая публика понимала общее направление и значение указанных исследований и (б) «ограничиться в своей собственной деятельности такими далекими от войны областями, как физиология и психология». Подобных примеров из советской действительности из-за ее закрытости мы привести не может. Полагаем, однако, что они имели место. Хотя есть другие примеры, когда шарлатаны в науке оказывались в фаворе.

В 1945 г. в США группа инженеров-атомщиков обратилась к своему министру обороны Генри Л. Стимсону с докладом, в котором предупреждала, что ядерная энергия чревата бесконечно большими опасностями, чем все предыдущие изобретения, и что они не могут уклониться от прямой ответственности за то, как использует человечество их бескорыстные изобретения. В 1957 г. III Погуошская конференция в Вене обратилась с декларацией с призывом к ученым внести свой вклад в образование людей и распространить среди них понимание тех опасностей, которые таит в себе дальнейшее развитие науки и техники. В 1974 г. «Маунт-Кармельская декларация по технике и моральной ответственности» («Mount Karmel Dek laration on Technology and Moral Responsibility»), поддержанная учеными мира, констатировала морально-этическую несостоятельность использования энергии атома в военных целях. В 1970-х гг. группа ученых-генетиков и микробиологов ввела мораторий на проведение некоторых экспериментов и исследований, когда выяснилось, что полученные ими гибридные молекулы могут быть использованы для вмешательства в гены живого организма человека. В 1975 г. группа ученых во главе с Паулем Бергом организовала в г. Азиломаре (США) международную конференцию с участием 150 ученых-генетиков со всего мира. Была выработана система мер предосторожности, гарантирующая безопасность этого направления исследований для жизни человека.

Подобные активные инициативы стали возможны благодаря тому, что времена ученого-одиночки уже прошли. Научные открытия и внедрения стали результатом коллективного поиска знаний. Фундаментальные научные исследования требуют сосредоточения усилий смежных областей научного поиска. На фоне этих процессов философия техники не могла ограничиваться сторонними наблюдениями. Одним из первых на ситуацию времени обратил внимании Карл Ясперс. Он провозгласил технику идеологически нейтральной в системе борьбы двух мировых систем и ответственность за последствия предложил со всей полнотой возложить на самих людей. Технику он объявил производной от социальной системы, возложив на последнюю всю ответственность. Его тезис «Нет никакой реально существующей техники, которая была бы ценностно нейтральной» стал девизом для науки и техники. Ясперс разрабатывал проблему коммуникации в связи с проблемами свободы и истины. Общение индивида, его связь с другими составляет структуру его собственного бытия, его экзистенции, утверждает философ. Человеческое бытие в концепции Ясперса, как и у Хайдеггера, есть всегда «бытие с» (другими). Вне коммуникации нет и не может быть свободы. Отказ от экзистенции – в возможности объективировать себя и таким образом обрести бытие, обладающее всеобщностью. Свободную экзистенцию от слепой воли Ясперс отличает по возможности общения с другими, возможности быть «услышанным». Экзистенция не может быть определена, не может «общаться» с другими экзистенциями, и этого достаточно, чтобы она существовала как реальность, а не как субъективная иллюзия. Коммуникация суть способ создания разума, вносящего осмысление, «просвещение», с одной стороны, и экзистенции, вводящей то самое бытие, которое должно быть осмыслено, – с другой. С точки зрения Ясперса, коммуникация – это общение, в котором человек не играет «роли», уготованные ему обществом, но открывает, каков сам «актер». Экзистенциальная концепция Ясперса противоположна «массовой коммуникации», в которой личность теряется, растворяясь в толпе. Ясперс рассматривает и саму истину в связи с коммуникацией: коммуникация суть средство приобретения истины, общение «в истине». Вслед за Ясперсом с подтверждением идеи независимости техники от социальных и политических систем выступили М. Хайдеггер, А. Хунинг, С. Флорман.

Как известно, интенциональность (т.е. стремление) – понятие, присущее исключительно человеческому сознанию. Эта концепция положительно рассмотрена в исследования Дж. Сирла. Однако она стала подвергаться сомнению после появления компьютера, способного к обучению и адаптации к внешней среде, а следовательно, и к изменению самой программы своего поведения, когда этого потребуют изменившиеся условия среды (словно компьютеры имеют какие-то свои желания). В результате ответственность за деяния техники стала перекладывать с человека на систему. Социальна подоплека подобной логики понятна, но весьма опасна.

Заключение

К учебнику как виду литературы всегда предъявлялись определенные методические требования: ясность и четкость изложения материала, его структурированность, общезначимость и обоснованность основных положений, соответствие его содержания некоторым стандартам определенной дисциплины, принятых в профессиональном сообществе. Надеемся, что необходимый уровень соответствия данным требованиям в учебном пособии достигнут. Хотя, несомненно, от внимательного читателя не ускользнули методическая, литературная и содержательная стилевая особенности книги по сравнению с учебниками других авторов. Это связано всего лишь с нашим стремлением изложить учебный материал наиболее доступным образом и донести его до читателя.

Излагая основные положения философии науки и техники в целом мы придерживались отечественных традиций построения курса, поучившего отражение в трудах П. П. Гайденко, В. В. Ильина, Т. Г. Лешкевича, Т. Т. Матяш, В. П. Кохановского, Т. В. Фатхи, Н. М. Аль-Ани и других авторов. Особое методологическое значение в нашем исследовании имели фундаментальные труды академика РАН В. С. Степина. В интересах читателя мы полагали бы целесообразным воспроизвести некоторые идеи академика как первооткрывателя в этой области философии науки, изложенные в его монографии «Теоретическое знание»[40] .

1. Теоретическое знание возникает как результат исторического развития культуры и цивилизации. Его первичные образцы представлены философскими знаниями, которые являлись единственной формой теоретического на этапе преднауки.

2. Развитая наука, в отличие от преднауки, не ограничивается моделированием только тех предметных отношений, которые уже включены в наличную практику производства и обыденного опыта. Она способна выходить за рамки каждого исторически определенного типа практики и открывать для человечества новые предметные миры, которые могут стать объектами массового практического освоения лишь на будущих этапах развития цивилизации. В свое время Лейбниц характеризовал математику как науку о возможных мирах. В принципе эту характеристику можно отнести к любой фундаментальной науке.

3. Прорывы к новым предметным мирам становятся возможными в развитой науке благодаря особому способу порождения знаний. На этапе преднауки модели преобразования объектов, включенных в деятельность, создавались путем схематизации практики. Объекты практического оперирования замещались в познании идеальными объектами, абстракциями, которыми оперирует мышление. В развитой науке этот способ хотя и используется, но утрачивает доминирующие позиции. Главным становится способ построения знаний, при котором модели предметных отношений действительности создаются вначале как бы сверху по отношению к практике. Идеальные объекты, выступающие элементами таких моделей, создаются не за счет абстрагирования свойств и отношений объектов реальной практики, а конструируются на основе оперирования ранее созданными идеальными объектами. Структура (сетка связей), в которую они погружаются, также не извлекается непосредственно из практики (за счет абстрагирования и схематизации реальных связей объектов), а транслируется из ранее сложившихся областей знания. Создаваемые таким образом модели выступают в качестве гипотез, которые затем, получив обоснование, превращаются в теоретические схемы изучения предметной области. Именно теоретическое исследование, основанное на относительно самостоятельном оперировании идеализированными объектами, способно открывать новые предметные области до того, как они начинают осваиваться практикой. Теоретизация выступает своеобразным индикатором развитой науки.

4. Теоретический способ исследования и соответственно переход от преднауки к науке в собственном смысле слова вначале осуществился в математике, потом в естествознании и, наконец, в технических и социально-гуманитарных науках. Каждый из этих этапов развития науки имеет свои социально-культурные предпосылки. Становление математики как теоретической науки было связано с культурой античного полиса, утвердившимся в ней ценностями публичной дискуссии, идеалами обоснования и доказательности, отличающими знание от мнения.

Предпосылками естествознания, соединившего математическое описание с экспериментом, послужило становление основных мировоззренческих универсалий техногенной культуры: понимание человека как активного, деятельного существа, преобразующего мир; понимание деятельности как креативного процесса, обеспечивающего власть человека над объектами; отношение к любому виду труда как к ценности; понимание природы как закономерно упорядоченного поля объектов, противостоящего человеку; трактовка целей познания как равноценного постижения законов природы и т.п. Все эти ценности и жизненные смыслы, формирующиеся в эпоху Ренессанса, Реформации и раннего Просвещения, были радикально отличны от понимания человека, природы, человеческой деятельности и познания, которые доминировали в традиционалистских культурах.

В последующем развитии техногенной цивилизации, на этапе ее индустриального развития возникают предпосылки становления технических социально-гуманитарных наук. Интенсивное развитие промышленного производства порождает потребности в изобретении и тиражировании все новых инженерных устройств, что создает стимулы формирования технических наук с присущим им теоретическим уровнем исследования. В этот же исторический период относительно быстрые трансформации социальных структур, разрушение традиционных общинных связей, вытесняемых отношениями «вещной зависимости», возникновение новых практик и типов дискурса, объективирующих человеческие качества, создают предпосылки становления социально-гуманитарных наук.

Возникают условия и потребности в выяснении способов рациональной регуляции стандартизируемых функций и действий индивидов, включаемых в те или иные социальные группы, способов управления различными социальными объектами и процессами. В контексте этих потребностей формируются первые программы построения наук об обществе и человеке.

5. Научные знания представляют собой сложную развивающуюся систему, в которой по мере эволюции возникают все новые уровни организации. Они оказывают обратное воздействие на ранее сложившиеся уровни и трансформирую их. В этом процессе постоянно меняются новые приемы и способы теоретического исследования, меняется стратегия научного поиска. В своих развитых формах наука предстает как дисциплинарно организованное знание, в котором отдельные отрасли – научные дисциплины (математика, естественно-научные дисциплины – физика, химия, биология и др.; технические и социальные науки) выступают в качестве относительно автономных подсистем, взаимодействующих между собой. Научные дисциплины возникают и развиваются неравномерно. В них формируются различные типы знаний, причем некоторые из них уже прошли достаточно длинный путь теоретизации и сформировали образцы развитых математизированных теорий, а другие только вступают на этот путь.

В качестве исходной единицы методологического анализа структуры теоретического знания следует принять не отдельно взятую теорию в ее взаимоотношениях с опытом (как это утверждалось в так называемой стандартной концепции), а научную дисциплину. Структура знаний научной дисциплины определена уровневой организацией теорий разной степени общности – фундаментальных и частных (локальных), их взаимоотношениями между собой и со сложноорганизованным уровнем эмпирических исследований (наблюдений и фактов), а также их взаимосвязью с основаниями науки. Основания науки выступают системообразующим фактором научной дисциплины. Они включают:

1) специальную научную картину мира (дисциплинарную онтологию), которая вводит обобщенный образ предмета данной науки в его главных системно-структурных характеристиках;

2) идеалы и нормы исследования (идеалы и нормы описания и объяснения, доказательности и обоснования, а также идеалы строения и организации знания), которые определяют обобщенную схему метода научного познания;

3) философские основания науки, которые обосновывают принятую картину мира, а также идеалы и нормы науки, благодаря чему вырабатываемые наукой представления о действительности и методах ее познания включаются в поток культурной трансляции.

Основания науки имеют наряду с дисциплинарной также и междисциплинарную компоненту. Ее образуют общенаучная картина мира как особая форма систематизации научных знаний, формирующая целостный образ Вселенной, жизни, общества и человека (дисциплинарные онтологии предстают по отношению общенаучной картине мира в качестве ее аспекта или фрагмента), а также особый слой содержания идеалов, норм познания и философских оснований науки, в котором выделяются инвариантные характеристики научности, принятые в ту или иную историческую эпоху. Междисциплинарная компонента оснований науки обеспечивает взаимодействие различных наук, переносы идей и методов из одной науки в другую. Теоретическое знание функционирует и развивается как сложная система внутридисциплинарных и междисциплинарных взаимодействий.

6. Содержательная структура научных теорий определена системной организацией идеализированных (абстрактных) объектов (теоретических конструкторов). Высказывания теоретического языка непосредственно формулируются относительно теоретических конструктов и лишь опосредованно, благодаря их отношениям к внеязыковой реальности, описывают эту реальность. В сети абстрактных объектов научной теории можно выделить особые подсистемы, построенные из небольшого набора базисных конструктов. В своих связях они образуют теоретические модели исследуемой реальности. Эти модели включаются в состав теории и образуют ее внутренний «скелет». Такого рода модели, составляющие ядро теории, можно назвать теоретическими схемами. Их следует отличить от аналоговых моделей, которые используются в качестве средства построения теории, являются ее «строительными лесами» и не входят в ее состав.

В развитой теории можно обнаружить фундаментальную теоретическую схему, относительно которой формулируется базисные законы теории, и частные теоретические схемы, относительно которых формулируются законы меньшей степени общности, выводимы из базисных. Эти схемы и соответствующие им законы образуют уровневую иерархию. В составе теоретических знаний научной дисциплины отдельные частные теоретические схемы и законы могут иметь самостоятельный статус. Они исторически предшествуют развитым теориям. Теоретические схемы отображаются на научную картину мира (дисциплинарную онтологию) и эмпирический материал, объясняемый теорией. Оба эти отображения фиксируются посредством особых высказываний, которые характеризуют абстрактные объекты теорий в терминах картины мира и в терминах идеализированных экспериментов, опирающихся на реальный опыт. Последние высказывания суть операциональные определения. Они имеют сложную структуру и не сводятся к описанию реальных измерительных ситуаций, хотя и включают такие описания в свой состав.

Связь математического аппарата с теоретической схемой, отображенной на научную картину мира, обеспечивает его семантическую интерпретацию, а связь теоретической схемы с опытом – эмпирическую интерпретацию.

7. Теоретические схемы играют важнейшую роль в развертывании теории, которая осуществляется не только за счет методов дедуктивного вывода с применением формальных операций, но и генетически-конструктивным путем, за счет мысленных экспериментов с теоретическими схемами. Представление о функционировании теории как гипотетико-дедуктивной системе нуждается в существенной корректировке. В теориях, которые не относятся к типу формализованных систем, вывод из базисных законов их теоретических следствий предполагает сложные процессы трансформации теоретических схем, редукцию фундаментальной теоретической схемы к частным. Такая редукция соединяет дедуктивные и индуктивные приемы исследования и составляет основу решения теоретических задач, отдельные из которых включены в состав теории в качестве парадигмальных образцов ( Т. Кун).

Представления о структуре теоретических схем и генетически конструктивных приемах построения теории позволяет значительно конкретизировать поставленную Куном проблему образцов как обязательного элемента в структуре теории опытных наук.

8. Проблема формирования теории и ее понятийного аппарата предстает в первую очередь в качестве проблемы генезиса теоретических схем. Такие схемы создаются вначале как гипотезы, а затем обосновываются опытом. Построение теоретических схем в качестве гипотез осуществляется путем перенесения абстрактных объектов из других областей теоретического знания и соединения этих объектов в новой «сетке отношений». Этот способ формирование гипотетических моделей может осуществляться в двух вариантах: за счет содержательных операций с понятиями и за счет выдвижения математических гипотез (во втором случае вместе с гипотетическими уравнениями неявно вводится гипотетическая модель, обеспечивающая предварительную интерпретацию уравнений). В формировании гипотетического варианта теоретической схемы, активную роль играю основания науки. Они определяют постановку проблем и задач и выбор средств, необходимых для выдвижения гипотезы. Основания науки функционируют как глобальная исследовательская программа, целенаправляющая научный поиск.

9. При построении гипотетических моделей абстрактные объекты наделяются новыми признаками, поскольку они вводятся в новой системе отношений. Обоснование гипотетических моделей опытом предполагает, что новые признаки абстрактных объектов должны были быть получены в качестве идеализации, опирающейся на те новые эксперименты, для объяснения которых создавалась модель. Такую процедуру предложено назвать методом конструктивного обоснования теоретической схемы. Как правило, схемы, прошедшие через эту процедуру, приобретают новое содержание по сравнению со своим первоначальным гипотетическим вариантом. Отображаясь на картине мира, они приводят к изменениям в этой картине. За счет всех этих операций происходит развитие научных понятий. В создании концептуального аппарата теории решающую роль играют не только выдвижение, но и обоснование гипотезы. В свою очередь, обоснование гипотез и их превращение в теорию создают средства для будущего теоретического поиска.

10. Метод конструктивного обоснования позволяет выявлять «слабые точки» в теории и тем самым обеспечивает эффективную перестройку научного знания. Он открывает возможности адекватной проверки непротиворечивости теоретического знания, позволяя обнаружить скрытые парадоксы в теории до того, как они будут выявлены стихийным ходом развития познания. Метод конструктивности следует рассматривать как развитие рациональных элементов принципа наблюдаемости.

11. Обнаружение процедуры «конструктивного обоснования» позволяет решить проблему генезиса парадигмальных образцов теоретических задач. Построение развитой теории осуществляется как поэтапный синтез и обобщение частных теоретических схем и законов. В каждом новом шаге этого обобщения проверяется сохранение прежнего конструктивного содержания, что автоматически вводит редукции обобщающей теоретической схемы к частным. На заключительном этапе теоретического синтеза, когда создается фундаментальная теоретическая схема и формулируются базисные законы теории, проверка их конструктивного смысла осуществляется как построение на основе полученной фундаментальной теоретической схемы всех ассимилированных ею частных теоретических схем. В результате возникают парадигмальные образцы решения теоретических задач. Последующее развитие теории и расширение области ее приложения включает в ее состав новые образцы. Но базисными остаются те, которые возникли в процессе становления теории. Теория хранит в себе следы своей прошлой истории, воспроизводя в качестве типовых задач и образцов их решения основные этапы своего становления.

12. Стратегии теоретического поиска изменяется в историческом развитии науки. Такие изменения предполагают перестройку оснований науки и характеризуются как научные революции. Можно выделить два типа таких революций. Первый из них, описанный Томасом Куном, связан с появлением аномалий и кризисов, вызванных экспансией науки в новые предметные области. Их механизмы можно конкретизировать, учитывая структуру оснований науки и процедуры постоянного соотнесения с основаниями возникающих теорий. Второй тип, весьма слабо проанализированный в методологической литературе, может возникать без аномалий и кризисов, за счет междисциплинарных взаимодействий. В этом случае осуществляются переносы из одной науки в другую различных элементов дисциплинарных онтологий, идеалов и норм и философских оснований. Такого рода парадигмальные «прививки» приводят к переформулировке прежних задач научной дисциплины, постановке новых проблем и появлению новых средств их решения. Примером первого типа научных революций может служить становление теории относительности и квантовой механики. Примером второго – появление дисциплинарно организованной науки конца ХVIII – первой половины ХIХ столетия, а также современные «обменные процессы» между кибернетикой, биологией и лингвистикой.

13. Перестройка оснований науки в периоды научных революций осуществляется, с одной стороны, под давлением нового эмпирического и теоретического материала, возникающего внутри научных дисциплин, а с другой – под влиянием социокультурных факторов. Научные революции представляют собой своеобразные точки бифуркации в развитии знания, когда обнаруживаются различные возможные направления (сценарии) развития науки. Из них реализуются те направления (исследовательские программы), которые не только дают позитивный эмпирический и теоретический сдвиг проблем (И. Лакатос), но и вписываются в культуру эпохи, согласуются с возможными модификациями смысла ее мировоззренческий универсалий. В принципе, при других поворотах исторического развития культуры и цивилизации могли бы реализоваться иные (потенциально возможные) исторические науки. В периоды научных революций культура как бы отбирает из множества возможных сценариев будущей истории науки те, которые наилучшим образом соответствует ее базисным ценностям.

14. В эпоху глобальных научных революций, когда перестраиваются все компоненты оснований науки, происходит изменение типа научной рациональности. Можно выделить три их основных исторических типа: классическую, неклассическую, постнеклассическую науку. Классическая наука полагает, что условием получения истинных знаний об объекте является элиминация (исключение, удаление) при теоретическом объяснении и описании всего, что относится к субъекту, его целям и ценностям, средствам и операциям его деятельности. Неклассическая наука (ее образец – квантовая релятивная физика) учитывает связь между знаниями об объекте и характер средств и операций деятельности, в которой обнаруживается и познается объект. Но связи с внутринаучными и социальными ценностями и целями по-прежнему не является предметом научной рефлексии, хотя имплицитно они определяют характер знаний (определяют, что именно и каким образом мы выделяем и осмысливаем в мире). Постнеклассический тип научной рациональности расширяет поле рефлексии над деятельностью. Он учитывает соотнесенность полученных знаний об объекте не только с особенностью средств и операций деятельности, но и с ее ценностно-целевыми структурами. При этом эксплицируется связь внутринаучных целей с ненаучными, социальными ценностями и целями. В комплексных исследованиях сложных саморазвивающихся систем, которые все чаще становятся доминирующими объектам современного естествознания и техники (объекты экологии, генетики и генной инженерии, технические комплексы «человек – машина – окружающая среда», современные информационные системы и т.д.), экспликация связей внутринаучных и социальных ценностей осуществляется при социальной экспертизе соответствующих исследовательских программ. Историзм объектов современного естествознания и рефлексия над ценностными основаниями исследования сближает естественные и социально-гуманитарные науки. Их противопоставление, справедливое для ХIХ века, в наше время во многом утрачивает свою значимость.

Возникновение нового типа рациональности не уничтожает исторически предшествующих типов, но ограничивает поле их действия. Каждый новый тип научной рациональности вводит новую систему идеалов и норм познания, что обеспечивает освоение соответствующего типа системных объектов: простых, сложных, исторически развивающихся (саморазвивающихся) систем. Соответственно меняется категориальная сетка философских оснований науки – понимание вещи, процесса, пространства, времени, причинности и т.д. (онтологическая составляющая). Наконец, с появлением нового типа рациональности изменяются мировоззренческие аппликации науки. На классическом и неклассическом этапе своего развития наука находила опору только в ценностях техногенной цивилизации и отвергала как противоречащее ей ценности традиционалистских культур. Постнеклассическая наука воплощает идеалы «открытой рациональности» и активно участвует в поисках новых мировоззренческих ориентиров, определяющих стратегии современного цивилизационного развития. Она выявляет соразмерность своих достижений не только ценностям и приоритетам техногенной культуры, но и ряду философско-мировоззренческих идей, развитых в других культурных традициях (мировоззренческих идей традиционных культур Востока и идей философии русского космизма). Постнеклассическая наука органично включается в современные процессы формирования планетарного мышления, диалога культур, становясь одним из важнейших факторов кросскультурного взаимодействия Запада и Востока.

Литература

1. Агашин, Э. Моральное измерение науки и техники / Э. Агашин. М., 1998.

2. Глобальные проблемы общечеловеческих ценностей. М., 1990.

3. Зотов, А. Ф. Современная западная философия / А. Ф. Зотов. М., 2001.

4. Казин, А. В. Наука в зеркале философии / А. В. Казин. М., 1990.

5. Койре, А. Очерки истории философской мысли / А. Койре. М., 1980.

6. Косарева, Л. Н. Социокультурный генезис науки: философский аспект проблемы / Л. Н. Косарева. М., 1989.

7. Лекторский, В. А. Эпистемология классическая и неклассическая / В. А. Лекторский. М., 2000.

8. Моисеев, Н. Н. Современный рационализм / Н. Н. Моисеев. М., 1995.

9. Никифоров, А. Л. Философия науки. История и методология / А. Л. Никифоров. М., 1998.

10. Огурцов, А. П. Дисциплинарная структура науки / А. П. Огурцов. М., 1988.

11. Принципы исторического естествознания. ХХ век. М., 2001.

12. Современная философия науки: хрестоматия. М., 1996.

13. Традиции и революции в развитии науки. М., 1991.

14. Философия и методология науки / под ред. В. И. Купцова. М., 1996.

Примечания

1

Сogito, ergo sum.

2

В целом мифология – это форма общественного сознания, способ понимания природы и социальной действительности на ранних стадиях общественного развития. Основой мифологии являлись неспособность человека выделить себя из окружающей среды, нерасчлененность мышления, неотделенность его от эмоциональной сферы, а следствием – такие феномены, как метафорические сопоставления природных и культурных объектов, очеловечивание окружающей природной среды, одушевление фрагментов космоса.

3

Элейская философия возникла как результат сплава пифагорейской системы категорий, представляющей, по сути, трансформированную структуру мифа, с научно оформленной и также мифологизированной пифагорейской математикой (главным образом, арифметикой).

4

См.: Полани М. Личностное знание / М. Полани. – М., 1985.

5

Подробнее см.: Нуаре Л. Орудие труда и его значение в истории развития человечества. Киев, 1925.

6

Канке В. А. Основные философские направления и концепции науки : учеб. пособие / В. А. Канке. М., 2004. С. 242–243.

7

Там же.

8

Подробнее см.: Порус, В. Н. Наука. Культура / В. Н. Порус. М., 2002.

9

Лешкевич, Т. Г. Философия науки / Т. Г. Лешкевич. М., 2006. С. 137.

10

Белл, Д. Социальные рамки информационного общества / Д. Белл // Новая технократическая волна на Западе. М., 1986. С. 333.

11

Там же.

12

Фейерабенд, П. Структура научных революций / П. Фейерабенд. М., 1977. С. 109.

13

См.: Поппер, К. Логика и рост научного знания / К. Поппер. М., 1983. С. 332.

14

Бердяев, Н. А. Судьба России / Н. А. Бердяев. М., 1990. С. 248–249.

15

Файоль, А. Управление – это наука и искусство / А. Файоль, Г. Эмерсон, Ф. Тейлор, Г. Форд. М., 1992. С. 12.

16

Гадамер, Х. Г. Истина и метод / Х. Г. Гадамер. М., 1988. С. 419.

17

Там же. С. 586.

18

Канке, В.А. Основные философские направления и концепции наук / В. А. Канке. М. : Логос, 2004. С. 89.

19

Хайдеггер, М. Бытие и время / М. Хайдеггер. М., 1997. С. 128.

20

Кун, Т. Структура научных революций / Т. Кун. М., 1977. С. 63.

21

См.: Аль-Ани, Н. М. Философия техники : учеб. пособие / Н. М. Аль-Ани. СПб., 2004. С. 34.

22

См.: Stork, H. Einfuhrung in die Philosophie der Technik / H. Stork. Darmstadt, 1977.

23

См.: Ленк, Х. Размышления о современной технике / Х. Ленк. М., 1996.

24

Маркс, К. Капитал / К. Маркс. Т. 1. С. 171.

25

Там же. С. 173.

26

Подробнее см.: Философия техники в ФРГ : [коллективная монография]. М., 1989.

27

Там же. С. 370.

28

Подробнее см.: Белл, Д. Третья технологическая революция и ее возможные социоэкономические последствия / Д. Белл. М., 1990.

29

См.: Тоффлер, Э. Новая технократическая волна на Западе / Э. Тоффлер. М., 1986. С. 97.

30

Природу побеждают, только покоряясь ей (лат.).

31

Канке, В. А. Указ. соч. С. 219.

32

Ильин, В. В. Философия науки / В. В. Ильин. М., 2003. С. 73.

33

Там же. С. 84.

34

Ортега-и-Гассет, Х. Размышления о технике // Ортега-и-Гассет Х. Избранные труды / Х. Ортега-и-Гассет. М., 2000. С. 172.

35

Хайек, Ф. А. Общество свободных / Ф. А. Хайек. М., 1990. С. 309.

36

Оккам (Ockham, Occam) Уильям (ок. 1285–1349), английский философ-схоласт, логик и церковно-политический писатель, главный представитель номинализма XIV в., монах-францисканец. Согласно принципу «бритвы Оккама», понятия, несводимые к интуитивному и опытному знанию, должны удаляться из науки.

37

Кузнецов, Д. И. Кризис классической инженерии и гуманистические идеалы технического образования // Философия и будущее цивилизации. Т. 4 / IV Философский конгресс. М. : Изд-во МГУ, 2005. С. 497.

38

Ильин, В. В. Указ. соч. М., 2003.

39

См.: Эзер, Э. Логика истории науки // Вопросы философии. 1995. № 10. С. 37–44.

40

См.: Степин, В. С. Теоретическое знание / В. С. Степин. М., 2000. С. 703–714.

Content

К. Н. Хабибуллин, В. Б. Коробов, А. А. Луговой, А. В. Тонконогов.
Философия науки и техники.
Конспект лекций для адъюнктов и аспирантов

Часть I. Философия науки

Тема 1. Предмет и методология философии науки

Тема 2. Возникновение науки и основные стадии ее исторической эволюции

2.1. Преднаука и наука. Становление первых форм теоретической мысли

2.2. Становление опытной науки в новоевропейской культуре

2.3. Формирование технических наук и становление философии техники

Тема 3. Структура научного знания

3.1. Классификация наук

3.2. Структура эмпирического и теоретического знания

3.3. Методология в структуре научного знания

Тема 4. Динамика науки и процесс порождения нового знания

4.1. Социокультурные факторы развития науки

4.2. Формирование теоретических знаний и их обоснование

4.3. Классическая, неклассическая, постнеклассическая теории

Тема 5. Научные традиции и научные революции. типы научной рациональности

5.1. Взаимодействие традиций и возникновение нового знания

5.2. Научные революции как точки бифуркации и проблема выбора стратегии научного развития

5.3. Глобальные революции и типы научной рациональности. Классическая, неклассическая и постнеклассическая наука

Тема 6. Освоение саморазвивающихся синергетических систем и новые стратегии научного поиска

Тема 7. Наука как социальный институт

7.1. Институционализация науки и ее философские проблемы

7.2. Развитие методов передачи знаний и динамика научного знания

7.3. Проблема социального регулирования науки

7.4. Издержки технического прогресса и проблемы преодоления глобальных кризисов

7.5. Проблемы социальной регуляции научно-технического прогресса

7.6. Научно-технический прогресс, общественный контроль и государственное управление

Тема 8. Основные направления философии науки в мире

8.1. Герменевтика – философское наследие Х. Г. Гадамера

8.2. Философия Мартина Хайдеггера

8.3. Метод альтернатив Карла Поппера

8.4. Концепция научных парадигм и революций Томаса Куна

8.5. Феноменология Эдмунда Гуссерля

Часть II. Философия техники

Тема 9. Философия техники и методология технических наук

9.1. Предмет, содержание и задачи философии техники

9.2. Основные направления и закономерности развития философии техники

9.3. Основные этапы и социальные последствия развития техники

9.4. Основные направления формирования философии техники

Тема 10. Социально-гуманитарное направление в философии техники

10.1. Основание гуманитарного направления в философии техники

10.2. Попытка отказа от «власти» техники в угоду этике

10.3. Революция в технике и эволюция в обществе: технофилософские поиски франкфуртской школы

Тема 11. Гуманитарно-антропологическое направление в философии техники

11.1. Технофилософия Карла Ясперса: господство над природой с помощью самой природы

11.2. Технофилософская концепция Льюиса Мэмфорда: учение о «мегамашине»

11.3. Философия техники Х. Ортеги-и-Гассета: техника как производство избыточного

Тема 12. Технологический детерминизм и технофобия

12.1. Понятие детерминизма

12.2. Теория технократического преобразования общества

12.3. «Постиндустриальное» и «информационное» общество

12.4. Технофобия как средство демонизации техники

Тема 13. Особенности неклассических научно-технических дисциплин

13.1. Природа, специфика и сущность современных научно-технических знаний

13.2. Социально-философские особенности теоретических исследований в научно-технических дисциплинах

13.3. Развитие системных и кибернетических представлений о технике

Тема 14. Социальная оценка техники как прикладная философия техники

14.1. Научно-техническая политика и проблема управления научно-техническим прогрессом

14.2. Инженерная этика и ответственность ученого

14.3. Социальная оценка техники и социально-экологическая экспертиза

14.4. Научно-технический прогресс и концепция устойчивого развития

Тема 15. Проблема ответственности в философии науки и техники

Заключение

Литература

Примечания