О'Санчес

Я люблю время

(сказка-ларец)

Вдали от галактических туманов,

Где только время воет в чистом поле,

Я проникал сквозь мерности Вселенной

И насчитал их бесконечно много.

И поиск невозможного итога

Занес меня в пургу огня и тлена.

Там, на границе воли и неволи,

Живет пылинка цвета Океана.

Так я обрел случайную потерю:

Квант бытия в неведомом когда-то,

Где он, послушный магии генома,

Очаровал случайную планету…

Я обнял небо соколом рассвета,

Дивясь великолепию земному,

И обернулся вороном заката,

Читая руны в звездной полусфере…

И понял я…

* * *

Вдоль океана,

В Андах, по горним тропам,

За облаками…

Глава 1

Идеалист – это человек, уверенный, что лучше видеть мир таким, как он есть, а не таким, каков он кажется. Наверное, это обо мне.

Полуденное солнце прошивает улицу насквозь, и дома, ее образующие, вынуждены подгрести, подобрать тени под себя, чтобы они не усохли и не рассыпались в начинающемся пекле на блики и зайчики. Навстречу солнцу из недалекого моря робко течет ветерок, я чую его сквозь оконное стекло, не носом, так памятью, но и он, что называется, не боец: от силы полчаса и переметнется на сторону сильного, и будет он не освежать своим дуновением спины и щеки зазевавшимся прохожим, а напротив, обжигать их полученным от солнца огнем, да к тому же и соленым…

Но пока еще «мертвый» час не наступил и улица не опустела… Я невидим в своей лоджии-эркере на втором этаже и несколько секунд почти в упор могу рассматривать девушку, идущую навстречу. Лет шестнадцать ей и она не замужем, если верить ее внешности, прическе и одежде, а почему бы и не верить? Это особое, но Средневековье, здесь не попанкуешь с протестами против покрытых плесенью взрослых, здесь нравы устоявшиеся и жесткие, хотя и не жестокие, нигилистов выпалывают беспощадно и споро. Революционеры в любом обществе – это как говно в кишечнике: величина переменная, но постоянная, ну так вот в моем Вековековье их нет. Убивать не убивают, народ в целом незлобив и отходчив, но – секут пребольно, месяц потом провинившемуся задницу на отлете держать, желательно при этом пользоваться ею пореже… Ремень и розги – это вечные козыри прикладного гуманизма.

Она улыбается, эта простенькая девчушка, она счастлива, как может быть счастливо юное растение, живущее не умом и воспоминаниями, но каждой клеточкой своего тела, каждым мгновением короткой своей судьбы… Она идет, и – чок-чок-чок – деревянные башмачки ее, каждый размером со взрослую медицинскую утку, словно целуются с нагретой и безобидной, по светлому времени суток, мостовой… Модница… Я ее не видел раньше… во всяком случае, не припомню. Как она молода и чиста!… Особенно в сравнении со мной, так долго живущим. Жизненный опыт – он как многолетняя пыль, норовит все краски окружающего мира сделать тусклыми.

Впрочем, все относительно, даже и сама юность: однажды, в другом мире, девушка не многим старше этой, сказала мне как-то: «Юность – это возраст, когда тебе уже не улыбаются педофилы…»

Пойти за ней, да познакомиться, что ли? Приволокнуться, как это принято говорить среди тамошней золотой молодежи. Да нет, это я так шучу сам с собой, на фиг мне никчемушные войнушки и бесполезные объяснения с целыми кварталами, заселенными «ейными» родственниками, наверняка тупыми ремесленниками; тем более, что жениться я не собираюсь и сегодня у меня в Питере дела. Теоретически я, пожалуй, мог бы попридержать время в этом месте, в смысле – сделать нечто вроде волшебной трехмерной видеозаписи с полным «сенсонабором» и после питерских заморочек заскочить сюда, проследить хотя бы, куда и откуда эта девушка идет, и зачем… Но овчинка выделки не стоит, ведь вернусь я из Питера усталый, голодный… Или, наоборот, сытый, но все равно усталый и не до теток мне будет…

Тетки – на нынешнем современном молодежно-убогом языке, на котором я сейчас говорю, это – если кто не знает – девушки и женщины, чей возраст и привлекательность позволяют их так называть, без риска обидеть и уязвить. Я влюблен в теток, как в класс, но ни в одну конкретно. Ни под каким видом! Брысь, брысь, проклятая, другим дурачкам сердце высушивай!

Хорошо бы еще в Пустой Питер предстояло, но я только что оттуда и с утра до полуночи должен успеть поработать свои восемь часов и поболтаться по Полному… Питеру…

Потому что у меня в распоряжении есть миры, множество самых разных миров, в том числе и эти два, оба земные, где я теперь временный завсегдатай: Полный Питер и Пустой Питер, оба Петербурги начала третьего тысячелетия по их летоисчислению. И есть вот это вот Средневековье, которое я про себя называю Вековековье. Этот мир – самый «мягкий», если можно так выразиться, из моих угодий, самый тихий и беспроблемный, разве что с культурой гигиены слабовато: бытовой и пищевой грязи много вокруг и эпидемии всякие-разные случаются. Чума исключительно редка и в десятки раз скуднее смертями, нежели на Земле, к примеру, но дизентерия как нападет, бывает, нападет – не продохнешь от нее и в королевских дворцах. Всякие иные эпидемии также случаются, от чесотки до гриппа. Но меня они особо не затрагивают, ни в прямом, ни в переносном смысле, а в остальном это мне как бы Диснейлэнд, в котором время бежит на месте… Столетия идут за столетиями, поколения сменяют поколения, а там все так же правят короли в горностаевых мантиях, бьются рыцари на мечах, смекалистые простолюдины спасают принцесс, подростки то и дело находят на помойках каких-то джиннов (иногда я их сам и подбрасываю) – прелесть, а не мир! Если в городской ратуше хранится манускрипт времен какого-нибудь тамошнего короля Гороха, с описанием того, как и сколько идти из пункта А в пункт Б, в пределах данного королевства, то будьте уверены: и по сию пору все действует аналогичным образом и находятся именно там, где они указаны – почтовые «ямы», кузницы, монахи-письморобы… «Два дня конного пути и девять полетов стрелы из арбалета» – даже и не сомневайтесь – так ваш путь и протянется: кони такие же, арбалеты такие же… – а то и те же… Здесь совсем иные нравы, чем на средневековой Земле, здесь живет мирная добрая сказка, со смертями, конечно, с разбойниками и разбитыми сердцами, с нищетой и обманутыми мужьями и женами, с жуликами, казнокрадами и прелюбодеями, но…

В тех краях, где добродетель лютует особенно сильно, даже порок утрачивает всякое представление о приличиях, а в Вековековье жить никому не натужно и всем под силу.

Я даже лоджией пожертвовал: настроил вид из нее сугубо на Средневековье…

И есть Старый Мир, к которому привычное приставное слово-паразит «добрый» – ну никак не подходит. В нем единственном я чувствую нечто особенное, такое… с холодком… что… ни сказать, ни пером описать. Нечто вроде ужаса, сладостного предчувствия этого ужаса, и ностальгии, которая вновь и вновь заставляет туда окунаться… Иногда мне даже кажется, что я сам порождение Старого Мира, так ярко я в нем живу и чувствую. Но с некоторых пор разлюбил и не бываю в нем. Пока не бываю. Все равно тянет и знаю: не удержусь и побываю. И раз, и два, и сто… Но когда-нибудь после, а нынче я живу иными интересами и еще поживу, пока их все не избуду.

Есть и еще миры и мирочки, общим разведанным числом до полутора тысяч, в которых я имею право и полную власть жить и развлекаться как вздумается. Кто я и почему так? На первую часть вопроса ответить легче, но мне пока не хочется. Мир и я – это объективная реальность в плену у субъективной. Я и мир – это субъективная реальность в плену у объективной. Можете считать, что я кем-то и зачем-то изгнанный и запертый в неких пределах поверженный демон-шалопай, а хотите – считайте меня мозгом в банке с питательным раствором и подключенными к нему датчиками-передатчиками, по воле экспериментаторов имитирующими для меня все впечатления окружающей среды. Или богом-самородом, безотчим отцом, обживающим созданные им вселенные, или… Все версии хороши и все меня устраивают. Миров много, и они большие, и болтаюсь я по ним множество лет, и мне пока не надоело. Потому что уметь надо. Кстати, многообразие миров условно, все они сверстаны под существование человека и все, что называется, «земные»: всюду есть воздух, вода и суша, по которой передвигаются мыслящие прямоходящие, совершающие поступки самой разной степени осмысленности. Жрут, пьют, любят, убивают, созидают. Мыслят. Кое-где встречается космос, но там по-настоящему скучно. Довелось мне побывать на так называемом Марсе, четвертой планете Солнечной системы, если от самого Солнца считать. Там, на черном небе, высоко-высоко малюсенькая лампочка горит, Солнце, вокруг немигающие точки – звезды. Одна точка, побледнее – планета Земля две тысячи… третьего года. Или две тысячи двадцать третьего?… Потом вспомню и уточню. Под ногами неровная, с трещинами, с камнями почва. Обычным взором ни черта не видать: темно, контрастно, никаких полутеней. Разве что днем и на экваторе – там к местному полудню день разбрезживается и даже смутно похож по количеству света на наш тусклый северный ноябрьский день, каменный и голый, слегка красноватый. Жуткий совершенно холод, тишина, пнешь пыль или камень – звук как сквозь вату доходит, плоский, едва различимый… Под ложечкой постоянная слабость, как будто все время на качелях вниз летишь… Надоедает вся эта космическая романтика окончательно за пять минут и хочется домой, к дивану, к телевизору и кофейнику…

Но это мы все о мирах, где я бываю и время от времени живу, в самом широком смысле слова. А где я гнездо себе свил, телом нагрел, место, куда я… возвращаюсь, то есть – чаще всего прихожу спать, и где держу постоянных слуг – это называется жилище. Оно для меня вне миров и при этом к каждому из них – предбанник, сени. Угу, так вот жилище у меня оборудовано по современному человеческому обычаю: квартира, отдельная двухкомнатная, неизвестно от кого замаскированная под однокомнатную. Квартира – это вид частного жилища, если кто не знает, у меня в ней наличествуют: комната, единая для бодрствования и сна, прихожая, коридорчик, кухня с плитой, туалет, ванная… Кладовка, две антресоли. Антресоли, однако, дело ненадежное – то появляются, тотчас заполняясь совершенно непонятным барахлом, то вновь исчезают, когда на меня накатывает очередной приступ скромности и «диогенизма». Жилье обеспечено водой всех температурных типов, электрическим и иным светом, любого края спектра, по моему желанию.

Да хоть пещеру на термоядерном топливе с первобытным обслуживающим персоналом, голов в четыреста-пятьсот или больше, и все как на подбор голубоглазые покладистые блондинки, частично обернутые в леопардовые шкуры – я мог бы себе отгрохать, поскольку могущество и сырье позволяют, но вздумалось, пожелалось… и ныне мое логово – обычная квартира, каких полно на Земле-планете, где расположен Полный Питер, здоровенный город. Питер – это, как я уже сказал, земной город, Санкт-Петербург, бывшая столица некогда могущественного государства. Довольно низенький, если брать его архитектурные формы в сравнении с другими мегаполисами, плоский, без всхолмлений и прочих горбатостей ландшафта. Изрядно сыро в нем, относительно тепло. Так уж я выбрал. Полный и Пустой – две его ипостаси, но об этом позже.

…и вторая, специальная комната, в которой нет ничего, кроме гвоздя в стене, портьеры, укрывающей особое зеркало, в которое я почти никогда не заглядываю, и Входа=Выхода. На гвоздь я вешаю скакалку, а Вход=Выход пропускает меня в коридор с мерцающими Витринами, на каждой из них знак Мира, в который она ведет. Человек, даже самый крутой и совершенный – а я, который покамест (сугубо из скромности и одного лишь развлечения для) решил определить себя в человеки – весьма непоследователен и беспорядочен в качестве мыслящей единицы: сколько так называемых лет, веков, а может быть и эпох я болтаюсь по морям, по мирам, но реальной пользы для себя не извлек и не представляю даже приблизительно – в чем она может заключаться. Никакой справедливости, никакого порядка в моих посещениях – и мне это нравится: во-первых, люблю повышать на отдельных участках пространства уровень негэнтропии, а во-вторых – успею еще и туда, и сюда, время у меня есть. В обоих Питерах, в Бабилоне, в Средневековье – днюю и ночую, когда под настроение, а что за вот этой Витриной – не знаю. Вернее, не помню, но зато и называется сей мирище-полотнище… Кузнецкий Мост… Что за фигня? А! Вспомнил: бывал я там однажды, но зато несколько лет безвылазно, Москва предвоенная, советский Шерлок Холмс, забавно…

Итак, о несовершенстве личности и беспорядочности в мыслях и воспоминаниях… А на хрена я должен помнить все событийное, что со мной было??? Тем более, что я, по большому счету, и так все помню, если возжелаю этого специально. Любую секунду любой эпохи любого мира… Любую, но не каждую, ибо мне пришлось бы потратить на просмотр почти бесконечное количество времени. И хотя эти две бесконечности были бы равномощны, то есть – я бы не упустил ничего, но делать так я не собираюсь даже от скуки – зачем? Хорошо, казалось бы, ощущать и понимать себя всеведущим и всемогущим, но в человека – а ныне, напомню, я человек – это ощущение просто-напросто не умещается. Поясню мысль на своем любимом примере: я идентифицирую себя не абстрактным человеком, а мужского пола, мужчиной. Мужиком, парнем, любящим тесное общение с человеко-женщинами. Да, это одно из любимейших моих развлечений, почти как еда и полеты, но… Но когда у меня в любовницах, одноразовых и условно-постоянных, побывало несколько десятков, или там, сотен тысяч женщин – а-фи-генно широкого диапазона в возрасте, экстерьере и культурном уровне, то уже на сточетырнадцатитысячной, если их вдруг начать считать и вспоминать по каждой подробности, призадумаешься: а не занять ли, для разнообразия, свой любовный пыл кем-нибудь иным, ну, скажем, старой вонючей мамонтихой? Или чем-нибудь еще, типа газгольдерной реторты?… Нет, этак нехорошо будет, с бездушной ретортой – и странно, и непорядочно: партнеры должны быть живыми и желательно одного со мной биологического вида. Тем более, что с мамонтихой я свой «естественный» шанс, похоже, упустил навсегда. С живой мамонтихой, имеется в виду, вне вечной мерзлоты. Или не упустил… Надо будет когда-нибудь разобраться на досуге с мирами и временами – чем они там друг другу приходятся, в каких степенях родства состоят. Пресыщенность – искусственное скотство, несложное волшебство, и при небольшом старании даже простой смертный вполне может достичь подобного состояния, когда верхние конечности становятся передними. Легко. Гораздо труднее избегать этого, и у меня пока получается.

Да, но вернемся в мир привычных человеческих страстишек… Если же научиться… отстраняться, забывать оперативной памятью и сердцем – то очень даже нормально с девушками и женщинами знаться, любить, быть любимым, мечтать и даже страдать небольшими порциями – и все это безо всяких ненужных подогревающих экспериментов: здоровье, желание и вечно юный возраст – всегда при мне. А все потому, что я не трясусь со своими воспоминаниями и переживаниями, как с писаной торбой: надо – извлек, не надо – в чулан. Хранить же и бережно перебирать знаки прошедшей черт знает когда любви в тридевятом мире – здравый смысл такого не выдержит.

А мимолетная дружба со смертными? Это ведь немыслимо – помнить и вновь, и вновь переживать все потери, в досаде и с муками совести сопровождать, не разделяя, неминуемое увядание тех, кого любил, с кем делил радости и труды, с кем стоял плечом к плечу, спиной к спине и делился последним…

А азартные игры?… Что такое азарт? Это болезненная жажда увеличить выигрыш, либо – и гораздо чаще – отыграть проигрыш, то есть память о внезапно и беспричинно утраченном и надежда на внезапное и беспричинное счастье. Про память я уже высказался, а надежда… Я бы мог быть самым удачливым игроком всех миров и народов, но… Всегда знать заранее и всегда выигрывать блага насущные, которые и так к твоим услугам в любом количестве, – еще скучнее, чем не играть… Я и не играю, если только этого не требуют обстоятельства положенные мне по ситуации.

А «радость» от постепенного прогресса в очередном мирочке, Вековековье не в счет?… Сейчас я объясню, почему невинное слово «радость» поставил в язвительные кавычки. Научил я племя неких кроманьонцев стабильно добывать огонь, причем, для надежности, несколькью разными способами: камнем о камень, трением, от грозы – лет десять потом гордился, поклонения принимал… Но дальше пошли внутриплеменные невыпалываемые интриги по приоритету. Одного «прометея» казнишь, порубишь на щепу, глядь – пяти лет не прошло – другой лезет в авторы. Ну не сам, жрецы его вытесывают, губы салом и кровью мажут, в голодный год дубинкой в лоб охаживают… А я там – чужак с раздражающими паранормальными способностями, конкурент «ихним» священнодеям. Лишний рот. И, вдобавок, неизбывный: они умирают, а я никак. Пустяк, казалось бы, но приводит их в полную досаду… И вообще – если бы не охота с целью пропитания – предельно скучно жить в том кайнозое, почти как на Марсе, и самки – так себе, невоспитанные, небритые, с запашком… Но страстные. В конце концов я их, кроманьонцев, так и бросил на самостоятельный долгий путь к прогрессу. Авось, через десяток-другой тысячелетий, навещу, проверю, как они там без меня. Зачем, спрашивается, мне нужны были приоритеты и их благодарная память? Вздумалось так, взбрендилось; впрочем, опыт всякий хорош и особенно успешен, когда он уже накоплен, а заготовка все еще чиста и бела, как в первый день творения, не попорчена и не потерта.

Отсюда вывод: время от времени приходится изымать из обращения не только фрагменты собственной памяти, но и лишать воспоминаний о себе (и обо мне) целые народы, коллективы и племена, тем более, что последнее просто, а простое обычно элементарно.

Итак, впечатлений бесконечно много, под стать прожитому, перечувствованному и увиденному. Поэтому, повторяю, чтобы я не утратил вкус к простым человеческим радостям, мое подсознание научилось работать архивариусом: часть прожитого я помню бережно, ярко, под самым сердцем храню, а часть – так, протокольно, без подробностей – было и было. Большую же часть – до времени напрочь забываю, заталкиваю подальше и поглубже в дебри своего Я, а когда надо – достаю. Кое-что вспоминаю от первого лица, многое же – словно со стороны, будто и не со мной случилось… А это что за Оконце-Витринце? Опять Древний Мир… Я же мимо прошел, а она, в смысле оно, вернее – он, опять перед носом. Соскучился по нему… или он в гости зазывает?… Вот одно из светлейших воспоминаний, словно вчера… А ведь как давно это было, очень, очень давно… И, по-моему, это была Земля, но помоложе нынешней – миллионолетий этак…

– Лин, бездельник поганый! Сколько можно тебя ждать! Швырни в огонь эту мерзость и принимайся за уборку! Или я его сам задавлю! Лин, – клянусь небом – всю шкуру с задницы спущу! Лин!!!

«Мерзость» чувствовала злобу, в нее направленную, и жалобно скулила тонюсеньким-претонюсеньким голосочком. Щенячьи, не успевшие еще ороговеть, чешуйки дробно стучали на испуганном, в кошку размером, тельце. Круглые глазенки растопырились до отказа, но, похоже, ничего не видели вокруг, потому что от ужаса и неподвижно смотрели в никуда, в белый свет. Лин не обращал внимание на крики: одной колотушкой больше, одной меньше, дело привычное… Да и бьет он без силы, лениво, как молитвы читает. А тут – живая Охи-охи, вернее живой, хоть и маленький. Коготки и клыки такие мелкие, как иголки остренькие… Ой, как боится… А когда скот резать и людей жрать – так не боялись, рвали за милую душу. Вот как возьму за хвост, да как хрястну головой об пень, если не будешь слушаться… – Грозные слова, а пальцы бережно поглаживают щенка по пузу и между ушками, словно бы шепчут: «не бойся, кроха, никому не отдадим на обиду».

Охи, даром что маленький, видимо понимал свою судьбу и принимал ее с покорностью, не обнадеживаясь коварными человеческими ласками. Он лежал, брюшком в колени, уши прижаты, лапы в стороны, и только белесый хвостик с утолщением на конце упрямо торчал кверху. Утолщение в свое время должно было лопнуть и явить миру вторую, маленькую головку, безмозглую помощницу первой, способную дышать, кусаться, а главное – быть чутким сторожем и дозорным для своего сюзерена, большой головы. Ай да хвост – как гвоздик… Не бойся, не обижу такого маленького… Ой!…

– Сколько раз я тебе говорил: не разевай хлебало, куда не следует! Не разевай, не разевай, работай!

– Пусти!… Отпусти ухо, дурак плешивый… Ну, вырасту – берегись тогда… Ой, пусти-и-и, ухо же оторвешь!… Не отдам, не тронь!…

– Не тронь щенка! Подь сюда, я сказал! Слышь, хозяин? – Сморчок сразу же дернул рылом на крик, осклабился, отпрыгнул от мальчишки и подкатился к посетителю – чует, что можно ждать от крутого нравом гостя… Ну очень на свинью похож, копия прямо-таки…

– Извините, мой господин, потревожили мы ваши благородные уши своими криками да взвизгами. Дети, неслухи… Побеспокоили вас… Прощения просим…

– Вот именно. Еще винца – добавь? Но самого что ни на есть холодного и посуше. Ну, покислее чтобы, понял? Но отнюдь не прокисшее, уксус сам пей. Притворишься непонятливым – получишь в лобешник. И стол с зонтом вот сюда переставь, еще чуточку… Да, прямо на песок… Что волны? Ну и что, что волны… У меня сапоги не пропускают, а от воды какая-никакая прохлада. Буду на акул и на прибой смотреть-любоваться. И на поморников. – Трактирщик приседал и кланялся, и делал, что ему было велено, и улыбался, собирая жирный подбородок в четыре складки, но все равно был противен по самые печенки. Однако посетитель всякое повидал на своем веку и не придавал значения мимолетным симпатиям и антипатиям, особенно если они ничем не мешают жить и отдыхать.

– Так ты понял, что мне хочется слушать плеск моря, а не ваши взвизги и крики? – Воин хищно и в упор поглядел на жирного, тот присел еще ниже, но поклона явно не хватило для ответа и трактирщик легонечко струхнул на самом деле, закивал:

– Понял. Виноват, сейчас все очистим. Лин!…

– Нет. Эти два щенка мне как раз не мешают. Уйду – хоть уши им, хоть ноги с корнем вырви, а при мне – не смей. Пусть поиграют. Договорились? – Мужичонка-трактирщик, похоже, был очень неглуп, прыток и опытен в обращении с вооруженными и норовистыми постояльцами: от него ждали четкого подчинения и согласия всем оплачиваемым прихотям, а не оправданий, и он не сплоховал, ринулся угождать словом и делом. Гость уже пожевал всухомятку вяленого рыбца, пропустил, в ожидании похлебки с мясом, пару кружечек легкого белого вина и явно уходить не собирался, по крайне мере, до вечерней прохлады… А там и ночевка, с ужином, с завтраком… И вдруг не одна… Это выгодно, они не скупятся, когда при деньгах. В такое время года каждый постоялец – дар небес. Но боги милостивы: третьего дня с полчаса торговля шла, всего-то навсего, а выпили господа придворные без малого бочку, а расплатились за две. Вот и сейчас солдат с удачи гуляет, наемник, да не из простых, сразу видно… Храни нас небеса, так худо-бедно – и дотянем до караванов без убытков…

– Да, мой господин?

– Разве я что сказал? Проваливай. Стой. С золота сдача есть? Вот с этого? – Трактирщик бережно принял монету в пухлую ладошку и нерешительно наморщился.

– Ого! Поищем. Все одно мне ее потом в город везти, разменивать. С запада, небось? Господин? С границы?

– Оттуда. Ладно, не торопись разменивать, записывай пока: может быть я еще за сегодня так наем и напью, что и сдача не понадобится… (Разменивать ему! Деньги он, конечно же, в городе хранит, основную часть наличности, однако и в мошне должны быть, в подполе где-нибудь спрятаны… Разменивать ему нечем!…) Учти, я грамотен и очень люблю сверять правильность счетов. Девки есть? Что же вы так?… Жалко… Да… Братец ты мой, не поленись, завези из города пару-тройку девок-то, это важнее колодца в жаркий полдень, когда припрет… Здесь, кстати сказать, жара, а там, в осаде, такое пекло было, что до сих пор не отпиться мне и не отожраться. За конем присмотри лично, понял? Почую, что в седельные сумки лазил – накажу по законам военного времени, как мародера – а это очень больно, хотя и недолго. Ты уж расстарайся, брат – сам в живых остаться и меня не уморить голодом и жаждой. – Трактирщик в ответ заблеял счастливо и рысцой погнал в кухонную пристройку. Вдруг остановился на пороге, видимо, от прилива чувств, от осознания очередной удачи, потому что деньги вперед заплачены, без обмана и тревоги, и какие деньги!

– С самого льда поищу, вроде бы должен быть хорошенький кувшинчик, для самых дорогих…

Но воин уже отвернулся к мальчику.

– Неужто охи-охи?

– Он и есть. – Мальчик явно загордился, ему польстило изумление грозного чужака, а Мусиль – что Мусиль, он всегда кричит и дерется, урод, и еще будет, что теперь заранее расстраиваться. Хоть и не больно, а все равно обидно.

Лет двенадцать парнишке, волосы светлые, не местные. Стало быть приблудился из дальних краев, или мамка от проезжего нагуляла… Теперь мальчик на побегушках, либо продан, либо вообще сирота. Но ошейника нет. Хотя в этих краях, на побережье, ошейников не жалуют, сами все когда-то беглые были.

– Ты, никак, приручить его собрался? – Мальчик покраснел.

– А что, нельзя, что ли?

Воин почесал мохнатую грудь, рыгнул задумчиво, опять отхлебнул.

– Может быть и можно, не слыхивал. Вырастет и тебя же и скушает между делом.

– Не скушает. Я его чувствую, он меня любит.

– Любит… А не боишься, что за ним мамочка придет? Они своих из-за горизонта чуют, тем более молочное дитя пропало? Или, храни нас боги, папочка припожалует?

– Дак ведь папочки у них отдельно бегают, сучки-то их выгоняют, как ощенятся, не то они сами и сожрут весь приплод…

Надо же, такой дядька здоровый, взрослый, а простых вещей не знает…

– А, точно, это я по аналогии с человеками сказал, насчет папы и мамы. А у животных часто семьи по природному обычаю неполные, это верно. Ну так тем более, если они еще и каннибалы, зачем тебе такое сокровище?

– На охоту буду брать, дружить будем…

– Хм… Дружить! С охи-охи! Ну, если так, то конечно, хотя… Так что? Он, говоришь, кобель? А где у нас мамочка?

Лин не знал, что за слова такие – аналогии, каннибалы, но вопрос понял.

– Мамочка разорванная лежала, тухлая, уже вся в мухах, а он рядышком пищал. Было пятеро щенков, да один из всего выводка живым остался. Вот я его и подобрал. Он на самом-то деле ласковый. Вот смотрите: сейчас так пищит, а когда я его на руки беру, покачаю – совсем по-другому. Слышите? Он меня теперь своим считает, я ему как мама.

– Ничего себе! У вас тут, смотрю, ужасы не хуже, чем у нас на западной границе: и охи-охи стаями бегают, и их самих уже на части рвут, а я тут хожу почти голый, если не считать меча да панцыря… Ласковый! Если охи-охи тебе ласковый, – не хотел бы я, тут у вас, нарваться на настоящих свирепых существ любого пола и размера. – Мальчишка прыснул: здоровенный постоялец даже сейчас, без меча, шлема и панциря, которые лежали на соседней скамье, под рукой, был, что называется, увешан всяким смертоносным железом и одной только разбойной рожей способен напугать взрослого тургуна.

– Теперь-то уж не понять, что было, господин, а по следам разобрать, так она в одиночку на тургуна бросилась, вот он ее и порвал. – Постоялец опять покрутил бородой.

– Тургун! Час от часу не легче. А тургун-то здесь откуда? Как раз бы и сожрал весь ваш хутор-мутор с трактиром вместе, да с вами со всеми впридачу?

– Нет его уже, он на восток умахнул. За ним императорские егеря специально гнались, сотни две их было, да еще с колдунами. Говорят, это за сто лет впервые такое чудо в наших краях. Позавчера возвращались с победой, остановились на чуть-чуть, умыться, да попить – все, прикончили его. На двух лошадях специальный ящик со льдом, под замком. Его величеству голову везли – показывать. Для куст… кунт…

– Для кунсткамеры?

– Да. А что это такое, святилище?

– Нет. Специальная глазелка, гостям хвастаться. Коллекция… – И видя, что мальчишка не понимает: – Ты ракушки, камешки, стеклышки не собираешь в одном месте? Чтобы были разные, интересные и все твои?

– Нет. Мусиль зубы копит. И человеческие, и зверьи… У дохлой охи-охи полдня клыки выковыривал… Грибасика убить грозится. Я его как гриб нашел, Грибом и прозвал.

– Вот-вот. Гриб? Чудно как-то, впрочем, дело твое. А я бы Гвоздиком назвал, в честь его хвостика. И Император наш тоже всякую чудь собирает. И называется то место – кунсткамера. Понял?

– Вроде бы. Да, Гвоздик лучше. Слышишь, я тебя Гвоздиком теперь звать буду. Ой!

– Эй, парень, куда это он? – Стоило мальчику отвлечься на разговор с незнакомцем, выпустить щенка на песок, как названый новым именем малюсенький охи-охи, почти слепыш, на заплетающихся лапах побежал зачем-то в сторону воды, тут же его подхватила волна, словно специально подкарауливала, бережно приподняла щенка и вдруг швырнула дальше, прочь от берега. Мальчишка завопил и не раздумывая прыгнул в прибой, туда где в панике барахталось неуклюжее маленькое тельце. Зеленые, с прибрежной мутью волны, скачущие поверх пологого дна, словно дразнили мальчика, держали щенка на виду – только руку протяни, но мальчик прыгнул раз, другой – все никак!

– Есть! – раздался торжествующий вопль. Лин – так звали мальчика – выпрыгнул по плечи из воды, в руке его извивался пойманный Гвоздик. Перепуганный насмерть щенок визжал и старался как мог, в кровь кусая и царапая руку своего спасителя, но Лин не обращал внимания на такие пустяки, он спас своего питомца и был счастлив.

Человек на берегу тоже расслабился было и вдруг поперхнулся смехом, вскочил: прямо за спиной у мальчика пророс из полупрозрачного гребня волны черный треугольник… И рядом еще один.

Теперь и мальчик заметил акул позади себя, они были не то чтобы совсем рядом, но им до него гораздо ближе, чем ему до берега. Мальчик рванулся, но волны, только что игривые и добродушные, не отпускали, безжалостно тянули назад, на глубину.

Воин взревел и раскоряченной тушей прыгнул через стол навстречу волне. Двуручный меч его так и остался лежать на скамье, но правой рукой он сдернул с пояса короткую, в локоть с четвертью, секиру, левую вытянул вперед и тяжело побежал, по пояс в воде, навстречу мальчику. И мальчик был ловок, и воин смел и умел: одним рывком, как щуку из воды, выдернул он мальчишку и метнул себе за спину, на мелководье… И это было вовремя…

Да, я помню тот день во всех красках и вспоминаю его, улыбаясь. Это я был тот воин с запада, где я действительно повоевал, в свое удовольствие и во славу Императора, и пошел побродить по свету, когда мне прискучили сражения. Это я зарубил в волнах двух здоровенных акул, прямых предков нынешних, современных… Очень похожих, только те были еще агрессивнее и бесстрашнее. Предполагаю, что на дворе в ту пору стоял юрский период. А если уж я предполагаю – то так оно и есть, хотя отличие его от современных научных представлений о Великом Юрском Динозаврическом – огромно. У нынешних акул, утверждают ихтиологи, по крайней мере, у некоторых «продвинутых» видов, есть чуть ли не зачатки социума, иерархия, стадность, а у тех древних, юрского периода, – только биологический императив: шевелится – кусай! Они бы и на тургуна бросились без колебаний и страха, вздумай он полезть вдруг в морскую воду. А тургуном местное человеческое население юрского периода называло самого свирепого и хищного динозавра, ныне переименованного учеными господами в Королевского Тиранозавра. Только вот на самом деле самец у тургунов всегда крупнее самки и никогда не наоборот. И мозги в его здоровой голове были под стать зубам и глотке: надстройка над базисом инстинктов и безусловных рефлексов – условные рефлексы ковались в этих мозгах только так! Не человек, конечно, и даже не млекопитающее, но тургун – страшный охотник и отчаянный боец, умный, короче, зверь, не рептилия безмозглая… Но как это доказать современным ученым? Туда, в Древний Мир, их не отведешь, экспонаты из одних миров в другие я никогда не ношу, а без этого они меня наголову в спорах разбивают – невежда, говорят…

Тургуны и охи-охи, продвинутые ящеры и перворожденные млекопитающие, в отличие от рыб акул, способны бояться, хотя гораздо больше причин для страха не у них, а у тех, кто с ними сталкивается, включая и акул. Но акулы как раз страха не ведают. Бесстрашие, кстати говоря, практически всегда соседствует с безмозглостью. Бесстрашие и безмозглость, альфа и омега существования какого-нибудь животного племени, типа акул, или термитов… Связка, губительная для отдельно взятой особи, но помогающая выжить виду. Даже я, не последний божок в моих мирах, не стану связываться, воевать с пчелиным роем: хоть казни их на виду у остальных, в назидание, хоть с медом ешь – остальные все равно жалить лезут. Так сказать, до последнего патрона. Значит, лучше обойти и уклониться, поскольку ни смысла, ни престижа в той победе не снискать… Был у меня приятель, военный врач, Франсуа его звали. Так он часто говаривал на эту тему: «Вшей можно победить, но лучше избегать». И в нашем полку – ему спасибо – избегали вполне успешно. Однако, смерть – хитрая вошь: все равно дотянулась до него и до многих из нас в виде иприта, во время немецкой газовой атаки…

Да, но вот акул я разделал любо-дорого, причем только с помощью секиры и хорошей физподготовки, почти без сверхъестественинщины… Пир был на весь мир, а море розово – сам едва успел с неоткушенной ж…й на берег выбежать, когда со всей морской округи «ихние» коллеги на обед припожаловали. В те времена в океане с протеином и клетчаткой было похуже прежнего и к накрытому столу никто никогда не опаздывал.

Тогда я не боялся Древнего Мира, хотя и не был безмозглым… И сейчас не боюсь… но опасаюсь. Однажды меня там доконали, уходили до смерти и мне это не понравилось: очень уж мучительно, мучительнее самого умирания, постепенное возрождение из праха и боли, когда разум уже очнулся, а остальное в стадии реконструкции; настолько все это чудовищно тяжело и страшно, что… На фиг, потом как-нибудь вспомню…

Я люблю мой Древний мир ярче и острее всего, что только у меня есть пространственно-временного, но с тех пор, как помер и воскрес, я там не бываю, только ностальгирую перед Оконцем. И вообще я подозреваю, что этот мир рухнул, исчез, остался лишь в моих воспоминаниях… Или прошел сквозь глобальные катаклизмы и выродился в современный, что вернее всего… Рано или поздно – проверю.

А когда я еще ходил-бродил по Древнему Миру, свела меня судьба с моими крестниками: и с Лином, и с его Гвоздиком-Ужасиком – оба, мягко говоря, подросли к тому времени и набрались сил… И когда на Империю и соседей накатило «Морево» – я в стороне не оставался… Это было бурное время и запредельно интересное, так что я начисто забывал о себе как о Божественном Сверхразуме, о том, что ем, пью и воюю за двести миллионов лет до начала христианско-мусульманско-иудейско-египетско-шумерского летоисчисления и что все это канет бесследно и через полбесконечности заново родится из Чрева Земного… А Хвак? Его отродье, спора, семя от побега его, встречалось мне на пути и оставило незаживающие царапины в сердце моем. Кто, все-таки, он был – Хвак этот, разрази меня чесотка?!… Ладно, и об этом как-нибудь позже.

Долго ли, коротко я жил да миры менял, а как-то меня вдруг озарило: где бы я ни жил, чем бы ни занимался, но непременно меня окружают война и кровь. Нет, конечно, бывали периоды, когда я жил вне цивилизаций и просто смотрел, как меняются климатический условия, геологические эпохи, но… Смутно весьма и уже без дураков смутно. Словно бы спал я с открытыми глазами и тихо отмечал в уголке сознания: во да, мол, вулканическая деятельность снизилась и растительная жизнь, иная, но аналогичная прежней, робко подбирается к прежним рубежам… и что толку… и мне совсем неинтересно и совсем-совсем ничего не хочется… Нет уж, с глазами, руками, ногами, ушами, желудком и подмышками мне гораздо любопытнее. Но уж чтобы не тишь да гладь, а игра страстей, атаки, колотые, рубленые, огнестрельные ранения… Как-то не живется мне без Фобоса и Деймоса, хотя я себя с Марсом отнюдь не идентифицирую. Кровь и война, бесконечные сражения, интриги, подготовки к боям, дуэли, просто резня… Охота в виде отдыха между войнами… И нет ведь во мне патологической жестокости к зверям и людям, и не самоутверждаюсь я насилием, физическим и ментальным превосходством над смертными человеками и местными божествами, а вот поди ж ты… Сделав такое открытие про самого себя, я тотчас стал искать иной путь, чтобы и с людьми, и без побоищ: нашел в одном из миров славное местечко невысоко в горах, где оборудовал себе довольно скромный райский уголок и занялся некоммерческим цветоводством. Из всех убийств – несколько случайных насекомых в год, да протеин от не мною убиенных животных, который я покупал уже в разделанном виде в питерских магазинах… Но и то я ел мясное только в квартире, «на побывке», в тайне от глаз людских, а в этом мире – строго вегетарианствовал. Пятнадцать лет одиночества и безгрешного растениеводства – и никакой садистской абстиненции, ни малейших ломок по отсутствию членовредительства и зверств, даже понравилось мне рыхлить, прививать, подрезать, собирать в житницы… А дивные ароматы?… А какие цветовые гаммы создавал я в своем саду?… Жаль только, осени у меня не было и зимы, одно сплошное лето с элементами весны… И на Земле есть подобное место, в латиноамериканском государстве Эквадор, на приличной высоте над уровнем моря… Лето – да, а осени, зимы и весны – нету. Но тут уж привередничать не приходилось, потому что выбрал я мир, чтобы строить сад, а не наоборот; есть уже опыт перестройки мира: начнешь – конца-краю не будет и неминуемые божеские обязанности вершить скоромные суд и расправу… У местного населения слыл я святым старцем, белобородым и белопомыслым отшельником… Даже за сексом в Вековековье бегал, а с местными женщинами – ни-ни… Но… Отшельник должен быть честолюбив, а мне – куда? Ну пять, ну десять, ну двадцать лет святости, а ради чего? Неудивительно, что вслед за этим я ударился в другую крайность, своего рода бытовую и нравственную аскезу, среди людей и пороков, и четверть века усердно нюхал жизнь совсем с другой стороны.

Воркута… Все собираюсь узнать значение этого русского-нерусского слова, да как-то забываю… Колыма – то же самое: речка-златотечка, сам намывал помалу, а почему зовется так – хм?…

Хорошие бы края, да людей там многовато, и в земле, и на поверхности… Помню, один битый фраер, хороший мой приятель, интеллигент и сосед по шконке, уже в Хрущевские времена поднял шесть лет за одно лишь четверостишие:

В Колым-земле на тонну золота –

Десятки тонн костей и соли

Как результат Серпа и Молота

Во времена Железной Воли.

Прописных букв многовато, конечно, но и два года на строку, причем простому смертному, – тоже, извините меня (два года ему добавили за попытку побега.)

А тогда, в конце сороковых, воркутинские лагеря менялись на глазах, власти решительно вознамерились покончить с преступным миром – а почему бы и нет: если уж фашистского зверя добили в его логове, то дома, на советской земле, с помощью лиц, твердо ставших на путь исправления?…

Одним словом, воркутинский лагерный край, в отличие от магаданского, почти весь лежал под суками, кроме «восьмого угольного», где масть из последних сил держали воры, и «Кировской», которую заполнила масть, под названием «махновцы» – тоже суки, по большому счету, но иного толка, враги и первым, так называемым «красным шапочкам», и честным ворам. На пересылках случалось по-разному, в зависимости от состава вновь пришедшего этапа; этот, который обосновался и укрепился намедни, был сучий. Да еще и непростой: то была как бы ставка сучьего главнокомандующего, кочующая драга, перемалывающая и разделяющая человеческий материал в сучье золото и промышленные отходы от оного процесса.

Воров числилось всего четверо на сегодняшнем маленьком этапе, и они крепко надеялись попасть к своим, на «восьмерку». Все было в цвет до нынешнего дня, оставалось благополучно миновать сучью пересылку, но здесь начались кумовские зехера: все, от начальника конвоя до последней пидорной «машки» знали, что пересылка чужая, что ворам здесь – мучительная смерть, но на голубом глазу их определили именно туда, где их уже ждали на сучью правилку…

Конвойные сняли с них кандалы, ошмонали и велели ждать в каменном сарае, пока остальной этап в полусотню рыл загонят в баню, переоденут и отведут туда, в бывшую церковь, ждать сортировки и попутного этапа на места дальнейшей отсидки. Потом и воров повели в баню. В иное время порадовались бы простору и горячей воде… «Умрете чистенькими» – шути, шути, конвойный, давай, давай, твоя сегодня сила…

Воры посовещались коротко: может запереться, всем вместе вены вскрыть, чтобы либо к богу, либо в больничку. Но в местной больничке тоже сучья масть, туда попасть – еще и хуже будет. И муторно было ворам, и разбирало их противоестественное смертное любопытство: как оно там будет, на правилке? Может, каким-то неведомым чудом пронесет беду? Или смерть добудут легкую? Сахар невнятно пробурчал про какую-то возможную мазу, но это все понятно и уже неинтересно, какие еще тут могут быть мазы-козыри?…

Почему, хотелось бы знать, именно вологодские вертухаи такие злобные, хуже азиатских «зверьков», прямо чемпионы-ненавистники, куда до них собакам, также натасканным специально на человеческую плоть? Автомат на груди их людоедами делает, или в масле вологодском жёлчь подмешана? – Но никто не ответил на мысли Мазая, каждый в свое вслушивался. Мылись воры молча, да и о чем было говорить… Предстояло умирать в муках, или… Или, все-таки, сучью присягу принимать и позор? Нет, тут даже захочешь – до присяги дело не дойдет: Иван-Царевич, сучий атаман, шибко зол на воров за недавнюю резню на соликамской пересылке, где с полсотни сук одним махом на лунный этап отправили, ему теперь только кровь нужна, мстит и запугивает.

В сорок втором Иван Павлович Узорин еще был авторитетным босяком, видным вором, носил погоняло Бузор, потом ушел воевать в штрафные роты и в сорок пятом избыл срок, искупил своей и вражеской кровью, в звании старшего лейтенанта, с тремя боевыми орденами на груди. А в сорок шестом получил червонец за налет на кассу, вернулся «за колючку», сначала Нарым, потом Воркута. Там он вдруг понял, что его ни дня не воевавшие «братья», честные воры, с кем он кушал, с кем режим давил, заочно дали ему по ушам только за то, что он взялся Родину защищать на фронте, и они уже не братья ему, но господа, а его низвергли в простые мужики… Бузор с этим решением не согласился и на воров очень обиделся. И с радостью подключился помогать «хозяину» и «куму» выполнять решения Партии и Правительства по искоренению и перековке преступного мира, да так прытко взялся, что и товарищу Погодину в его пьесах не снилось. И уже под новой кликухой новые блатные законы править стал, воров ломать да ссучивать, куму жопу лизать… Бытовиков, «машек», политических фраеров из пятьдесят восьмой, «зверьков» из восточных республик и прочего черноземного быдла эти прогрессивные перемены в тюремной кастовой иерархии, понятное дело, не касались: их удел сидеть покорно и делать, что велят.

Конвойные даже и в церковные ворота заходить не стали, втолкнули – и снаружи засов заскрежетал. Утром откроют, тела уж у порога будут – «умерли от дизентерии», предварительно покромсав друг друга на бефстроганов. Левке Сахару, как самому образованному из воров, вспомнилась сцена в гоголевском «Вие», когда Хому провожают в ночную церковь, к ведьме в лапы.

Вошли, деваться некуда… Впереди Мазай, как самый старший, за ним двое в ряд – Колян Полковник и Ваня Примус, чуть сзади Левка Сахар. Старый вор Мазай вдруг унюхал и учуял непонятное сзади, но не косячное, а как бы даже наоборот…

– Мазай, держи… – Мазай принял из Ваниных рук холодное и неожиданное тяжелое… Ого! Пиковина…

– Сахар где-то добыл, – просипел Примус, предупреждая вопрос пахана. – Не порежься, остренная!…

– Уже. Добре, почудим напоследок. – Мазай поджал к ладони кровоточащий палец и сразу взбодрился: это предстоит веселая смерть, будет что о них бродягам вспоминать. Но Сахар-то каков шустрила! – Откуда пики надыбал, когда успел? Как пронес? Думать некогда. Непростой мальчишечка, но… Да что там – золотой пацан… Побольше бы о нем узнать, да уж не придется…

– Эй, мужланы! Чего стоитя, хлебалом щелкаетя? Все здеся уже протусовались по мастям, теперя ваш черед. К окну идитя, не заставляйте людей ждать.

– А кто тут люди-то, – гаркнул Колян Полковник, – в темноте и не видать? Может тут и не люди вовсе, а мумии епипетские в лаптях бярезовых…

– Сюда, сюда, молодые люди, к свету, тут как раз все отлично видно, кто в лаптях, кто в сапогах. – Воры тесной группкой – сквозь распахнувшуюся толпу – двинулись на голос. Пиковины в рукавах: махнуть и вымахнуть – секундное дело, но надо осмотреться, да хотя бы взглядом обменяться, чтобы всем вместе, дружно…

Спиной к окну, в настоящем, невесть где добытом кресле, целехоньком, даже красная обивка местами сохранилась, сытой глыбой восседал плечистый мужичина лет тридцати пяти-сорока: в правом окороке меж волосатых пальцев немецкий штык-нож плещется, с орлиной головой на венце рукоятки, по колену плашмя жадно постукивает, в левом кулачище настоящая беломорина дымится (только что для пущего форсу извлеченная и закуренная) – сам Иван-Царевич, бывший Бузор, а нынче, по-воровски если – Ванька-Крыса. За ним и сбоку – полукольцо из сук, с ножами и ломами, и вокруг всех, вдоль стен, – еще одно большое, из притихших мужиков, непричастных, но жадных до кровавой потехи зрителей…

– Четверо. Жаль, маловато вас. Время дорого, в партизанов играть некогда. Или жив, или жил, в зависимости от заслуг и уровня самосознания, кто кем объявится. Воров – я в упор такой масти не знаю, мужиков и фраеров на этапе уже более, чем достаточно, а вот чуханов и «машек» нехватка… Надо восполнять. Твоя мазайская морда мелькалась мне где-то, остальные нет. Масть??? – Вот он, последний и решающий миг, отделяющий зерна от плевел, жизнь от смерти, душу от тела… Сигнал должен был пойти от пахана, и Мазай не смолчал, не стушевался:

– Масть – самая сласть: девок нежим, а сук на ленты режем!!! Ха-х! – Шаркнул рукой Мазай – и кишки вон из ближайшего зека полезли. Тот ломик бросил, руками за брюхо – да уж не заштопаешь, это такая смерть тебе пришла, ссученный…

И понеслась кровавая вечеря в четыре воровских ножа, да в три десятка сучьих. Конечно, сук было много и все вроде как держали оружие наперевес, но никто и близко не ждал, что воры окажутся при пиковинах и первыми в атаку ринутся, да и тесно сукам было, мешали друг дружке. Головой вперед вынырнул из за спин корешей Лева Сахар, кувыркнулся в прыжке по-особенному – и вот он уже возле Ваньки-Крысы, а тот и встать не успел: ж-жик его пиковиной наотмашь – Иван-Царевич и клюнулся покорной головой в левое плечо, а из настежь растворенной шеи, как из накренившейся чернильницы, на правое плечо тяжелыми волнами кровища повалила… Сахар развернулся – следущего бы резать – но споткнулся о бузоровы судороги и под ноги сукам – шмяк!…

Вдвоем уцелели – Сахар и Колян Полковник, а двух воров Иванов – Мазая, да Примуса – суки погасили начисто и скоро, ножами и ломами. Сорок лет Мазай прожил, да четверть века Ваня Примус – земля им пухом, приняли смерть в кровавой драке и могил от них не осталось. И Коляну бы с Левой, конечно же, не устоять, но поднялся крик до небес – люди ведь не умеют молча воевать, или тихо на кровь смотреть, а конвойные – опытный народ, чуют – не гладко дело катится, на сей раз – по иному, чем Узорин обещал… Кинулись внутрь, развернулись в боевой порядок, как учили, очередь поверх голов… и чуть пониже – безотказно действует даже на самых буйных…

Велено лежать – все и легли, кто где стоял и валялся, живые с мертвыми в обнимку…

Чьи пиковины? Кто? Откуда взяты?… Коляна и Леву перевязали – и в карцер, трупы – в санчасть, ножи и пики – в вещдоки, зеков на допросы, стукачей к куму. Четыре пиковины – откудова такие? Сроду роду не было подобных в тутошных лагерях?

Смекай, опер, чеши репу, все одно следов не найдешь…

Коляну ляжку проткнули, у Левы длиннющий синяк поперек спины…

В моем «трюме», естественное дело, камни в углу не плотно сидели, я ночью камешки вынул, по три пуда каждый, и отвалил от «хозяина», не дожидаясь допросов и переследствия, а Колян в своем остался, но и из него они немного выжали, а точнее – совсем ничего, парень – что надо был, упорный и духарной. Уцелел тогда Коля и себя не уронил, я его в конце пятидесятых встретил мельком в Сыктывкаре, обнялись бы, да в наручниках оба…

Говорят, в столичном музее МВД до сих пор хранятся пиковины моей выделки: легированная сталь лучших пород, отменного литья, моей пятнадцатикратной перековки, и хотя и зовутся пиковины – а заточены с двух сторон, в стиле кэн цуруги; и узоры самой стали, и линии закалок с фокусами, фигурные, на самурайских мечах такие делали… Да я, бывало, и сам полноценные клинки ваял, мастерство перенимая у древнего мастера Огара Санемори (вернее сказать – он у меня перенимал и чуть было не превзошел!). Лэйбла только на хвостовиках не хватало, но оно и правильно, зачем лишний раз смущать человечество загадками?

Что меня толкнуло в войну мастей, которую потом с легкой руки Варлама Шаламова не совсем точно нарекли сучьей войной? Сам теперь не знаю, но сколько бы имен ни менял я тогда, а за «линию фронта» не заходил, другую масть не пробовал.

Это как на настоящей войне: что мне с того, кто там прав и виноват – Герцог какого-нибудь вшивого герцогства, или его мятежники-бароны: выбрал сторону – стало быть, держись выбранной и воюй до логического упора. Вроде бы и прикольно придумать такое развлечение: сначала за тех повоевать, потом к тем перекинуться, потом наоборот… Однако всю жизнь в мирах я этого стерегся; и без подобных фокусов полно поводов и соблазнов потерять в себе человеческое; взять хотя бы пол мужской-женский: в каком мире и кто бы мне помешал менять его, как мне вздумается? И то, и другое ведь человек? И там, и там есть свою плюсы и минусы: женщины лживы, но ветрены, мужчины простоваты, но потливы…

Но уж если я мужчина, то держусь этого строго, я бы даже сказал – узколобо, как баран и не отступая. Именно в силу того, что все или почти все мне доступно, вешаю я себе на судьбу балласт и вериги, в виде добровольных ограничений, а иначе… Об иначе тоже как-нибудь потом порассуждаем, но один маленький сухенький примерчик по поводу моих опасений выдам: я легко могу вживить себе электроды в центр удовольствий в мозгу, установить бесперебойное питание и очищение организму – и тем самым устроить себе бесконечный кайф на всю оставшуюся вечность. Кайф, который круче власти, секса, героина и жратвы. Я попробовал однажды и не на шутку испугался. Я – испугался! Я!… Есть для меня и более фатальные перспективы, однако и эта нехороша. Да вот, и на меня есть ужасы, что неизбежно! И этого парадокса не избежать, поскольку мое могущество может быть легко побиваемо моими же возможностями, направленными против меня. Недаром сказано, что человек сам себе лучший камикадзе.

Пришлось намертво себе сказать: не хочу! Да и кто бы согласился на подобный беспредельный рай? Думаю – никто. А почему? А потому, что… После, я же сказал, сейчас же пора мне в Питер, не то на работу опоздаю. Впрочем… Кто бы согласился – тот все равно что умер, ни единого бита разницы. Понятно? Нет? Тогда позже подискутируем.

Да, я работаю в одной конторе, типа, помощником брокера числюсь, или брокером уже? – надо в свою трудовую книжку заглянуть, уточнить, зарабатываю честным человеческим трудом на хлеб насущный. А фирма моя занимается ценными бумагами, так сказать – оператор-спекулянт фондового рынка. Раньше я в конторе у братьев Мазкиных трудился, потом сюда, в «Формула У». Почему – спросите вы, ведь там больше платили и готовили меня на повышение, сектор банковских векселей возглавлять? Вот именно поэтому и ушел. Деньгами я много тысяч лет пользуюсь, самых разных видов и типов, но ни разу в них не нуждался, разве что по собственному хотению; да и перспективы профессионального и карьерного роста мне по большому оркестровому барабану, бо я покоролевствовал вдоволь, святости хлебнул, вождизмом переболел… А тут удобно: расписание почти свободное, в конце недели доложусь на Невском 58, начальству, сверю с ними расчеты, получу очередной пучок заданий – и кум королю: хочу – в кино иду, хочу по мирам болтаюсь, ведь я одинокий холостяк, домашнее хозяйство не допекает… И все эти удовольствия – в оплачиваемое рабочее время. Но так, чтобы на начальство случайно не нарваться… Шучу. Мог бы и землекопом вкалывать, я не гордый, да скучновато эдак-то с лопатой, угол обзора узковат.

Что мне нужно сегодня сделать? Заехать на Невский, в офис, провести «оброчный» час в кабинке, подстерегая случайных клиентов, получить доверенность и якобы съездить за документами по одному адресу… Полтора часа – всего делов.

В моей собственной жизни я зову себя просто Зиэль. В земной жизни, в Полном Питере есть у меня фамилия, имя и отчество.

Глава 2

Ни войны, ни эпидемии, ни вредные привычки – ничто нас не берет! Похоже, природа неизлечимо подсела на человека.

Питерский «час пик» не так уж и страшен обывателю, если он пешеход и не торопится к станку с утра пораньше. В советское время – да, хоть в метро, хоть в трамвае, хоть в восемь утра, хоть в шесть вечера – невыносимо всюду: только выкарабкался из транспортной душегубки – сразу же пристроился в длинную и такую же душную во всех прямых и переносных смыслах очередь за… маслом, сигаретами, носками, туалетной бумагой, ботинками, авторучками, билетами в кино, газетами… Постоял вдоволь – и, как правило, купил, не то, так это – все равно пригодится… За телевизорами и холодильниками, автомобилями и квартирами очереди в магазины не стояли; те очереди, которые за социалистическим дефицитом, за так называемыми предметами роскоши, они долгие, живут не только в специальных списках, но прорастают в сердцах и умах человеческих, они надомны, эти очереди, неотвратимы и незыблемы, но зато каждый вовремя подсуетившийся счастливчик знает, что еще три, пять или каких-то восемь лет ожидания – и ему выпадет счастливый черед покупать собственный автомобиль марки «недофиат-66». Казалось бы, неудобно этак-то жить, завистливым завтрашним днем, неуютно… Однако взамен изобилия, наблюдаемого сквозь игольное ушко, была стабильность в обществе, предсказуемость и уверенность в завтрашнем дне. Кто мог знать, что тот стабильный завтрашний день – так резко обернется нестабильным сегодняшним?…

Да, а теперь нет никаких очередей за легковыми и грузовыми моторами, но есть ежедневный и изобильный час пик для активных автовладельцев. В метро им ездить унизительно, в пробках стоять – накладно и утомительно, вот и мучаются, бедные, разрываются в намерениях и стимулах, но на велосипеды и трамваи никак не пересаживаются.

Велимиру, принципиально пешему, гораздо проще путешествовать по мегаполису в поисках зарплаты и развлечений: захотел – к его услугам станция метро «Пионерская», захотел – «Старая деревня», либо «Комендантский проспект» – а там двадцать три минуты – и он в офисе. В этот простой будний день Велимир решил почему-то воспользоваться «купчинской» веткой, хотя обычно предпочитал правобережную линию, все еще менее загруженную пассажирами, чем древняя «московско-петроградская». Многоразовая карточка удобнее, но жетон – надежнее, Велимир любил снобствовать на свой манер и пользовался только жетонами, а в наземном транспорте расплачивался наличными. Зато не будет жаба душить – рассуждал он про себя, а чаще вслух – чтобы платить за маршрутку, когда вот-вот подойдет троллейбус, пусть и переполненный малость, но – оплаченный, то есть – почти бесплатный.

Человек – не пчела и не овца, чтобы добровольно сбиваться в рой или в гурт, ему противоестественно ощущать, как со всех сторон в него дышат, упираются, вдавливаются соплеменники, глупцы, не нашедшие лучшего места и времени, чем стоять рядом и оттаптывать тебе остроносые туфли по двести уедов пара… По странному течению обстоятельств, Велимиру несложно путешествовать в переполненном метро: даже утром, когда на некоторых станциях у пассажиров хрустят очки, зонты и кости, Велимир стоит (он очень редко ездит в метро сидя) один, в центре невидимо очерченного круга, диаметром в 91,5 сантиметра и никаких неудобств с толкотней и защупываниями не имеет. Почему так происходит и почему соблюдается именно такой, довольно странный размер пространства? Да потому.

Есть у Велимира тайные способности, отличающие его от простых граждан и могущие запросто решить 99% с гаком всех мыслимых насущных человеческих потребностей, сверхъестественные способности, которые и столичному архичиновнику из лицензионного комитета не по карману, но нынче в кайф ему жить, почти не выходя из народа, вот он и живет как ему нравится.

На «Горьковской», при высадке-посадке, выскочила вдруг глумливая цыганская морда из хмурой толпы, кольнула взглядом Велимира – и пропала. Однако одного этого мига хватило, чтобы благодушное настроение улетучилось, уступив место сонному неудовольствию и смутной тревоге. Велимир выковырнул оба наушника, чтобы музыка не отвлекала, и принялся думать и вспоминать: где бы он мог видеть этого цыганчика со старомодными фиксами в препохабном рту?… В прошлой жизни, в фильме, или на той неделе?… «Следующая станция „Сенная“! Осторожно, двери…» О, черт! Велимир подналег и против течения успел вывинтиться из вагона на перрон, сопровождаемый энергичными диагнозами и пожеланиями потревоженных пассажиров.

Без восьми десять, чика в чику – успевает к верстаку… И он успел – вовремя, как всегда.

Но, все же, хорошее настроение к нему так и не вернулось в то июньское утро, а неприятность – вот она, не иначе цыган сглазил, – да премерзкая: прощай теперь мечта плейбоя о сегодняшнем рабочем дне, безнравственно и бессовестно закошенном под личную жизнь и иные развлечения. Но, с другой стороны, – и деньги командование посулило нешуточные, есть за что землю носом рыть…

Вот как все началось.

– Вил! Срочно к шефу! – Только-только успел поерзать задом – притереться к стулу да ткнуть пальцем в кнопку чайника, чтобы вскипел, да сказать «скоро будет» в назойливую трубку, – и вот тебе на: алый ноготок с розочкой на длинном пальце стучит по прозрачной пластмассовой переборке…

– Во-первых, здравствуй, Светик мой ясный. Ты как? Отлично выглядишь. Во-вторых…

– Не идиотничай. Бегом к шефу. И причешись, пожалуйста. Я уже хотела тебе на трубку звонить…

– А у меня нет трубки. Вернее, есть, но смотря что понимать под…

– …да вспомнила, что нет. Иди, давай, и прекрати свои пошлости.

– Какие? Изи, изи, детка, тэйк изи… Подойди же поближе к прилавку, видишь же – у меня плечи в окошечко не проходят. Ну, Света…

– Грабли спрячь, вот какие. Ты дождешься, лопнет когда-нибудь мое долготерпение…

– Дождусь, солнышко, ох, дождусь! – Буфера у Светки-секретарши отменные, ноги длинные, личико милое, однако на этом ее достоинства для Велимира и заканчиваются, поскольку она устойчиво глуповата, волосы красит и словарным запасом почти не пользуется, а без этого, без высокого культурного уровня, привередливый Вил делить ложе с замужней дамой и к тому же любовницей шефа – не согласен. Вил – гордец: ранг дублера-любовника, пусть даже у самого шефа – ему низковат представляется. И еще одно достоинство: Светка грозится только, а терпение у нее не лопается и шефу она не закладывает, на это Илонка есть, вторая секретарша.

Наконец-то в операционном зале закончили вечный ремонт, вытеснили в другое помещение орды наглых риэлтеров и их крикливых клиентов. Теперь видно, что это солидный, весь в золоте и лепнине, Зал Фондовых Операций, а не спекульвалютный шаражмонтаж, навроде того, что раскинулся у «Московских ворот». В центре зала по небольшому квадратному периметру – ряды мониторов, перед ними тихо сидят группки «физиков-шизиков» – физических лиц, которые смотрят на бегущие строчки цифр в столбцах и мысленно переводят их в убытки и барыши. Время от времени они бросают свои скудные капиталы на покупки тех или иных бумажных ценностей, чтобы виртуальные выгоды сделать светлой явью… Соросы, н-на фиг. Надеются каждодневной игрой на фондовом рынке сколотить себе состояние. Но это они зря: при том скудном объеме оборотного капитала, который каждый из них может себе позволить – даже и в случае частых выигрышей почти весь навар уходит на комиссионные брокерским фирмам… Впрочем – пусть дерзают, все подпитка фондовому рынку и обслуживающему персоналу оного. Велимир прикидывал про себя не раз и не два: даже с учетом нулевых комиссионных и некоторых его способностей, возможность сделать на этой арене по настоящему крупные «бабки» и не привлечь при этом постороннего внимания (любого: налогового, бандитского, административного, конкурентного), которое всегда вредит дальнейшему ведению дел – весьма призрачная, если прямо не сказать: нулевая. Кусочек века таков: когда ты в коллективе, в бригаде, в ватаге, в артели, в номенклатуре – тебе проще выдержать угрозы извне. Но зато гораздо труднее отлепить, отодрать от себя и поставить на место бывших соратников-неудачников, этих пиявок и прилипал, только и жаждущих присосаться к чужому заслуженному успеху… Но Велимир живет и не высовывается, и ему хорошо.

Крупным самурайским шагом, уверенно, как это и подобает зрелому мужчине, разменявшему недавно четверть века, Велимир пересек зал – Светка семенила рядом и чуть впереди (как они могут бегать и вообще стоять на таких каблучищах?) – и вошел в предбанник.

– О, Фил, привет! Ты к шефу крайний? Или мы вместе по одному делу проходим?

– Привет. (Вот это бас! Велимир привычно позавидовал, что в свое время не догадался завести себе такой же). Да вроде бы. А вернее – сам не знаю. Сейчас Светлана Сергеевна ясность внесет. Да, Светлана, внесешь ведь?

– Обоих звали, Филарет Федотович. Арсений Игоревич велел, чтобы вместе вошли, у него для вас обоих очень важное поручение есть.

– Респект! Быть личным порученцем у самого Арсения Игоревича? А какое, Светик? Ты на ушко шепни, мы с Филом никому-никому не скажем!

– Ты когда-нибудь поумнеешь? Здоровый мужик, а ведешь себя, как… Да, Арсений Игоревич! Оба здесь. Угу. – Света стрельнула в обоих глазами и не глядя, но точно, швырнула трубку на место.

– Заходите.

Личная секретарша – се человек, ярче всех остальных приближенных сотрудников главы учреждения сияющий отраженным светом власти. Приходит к ним такая способность и свойство не вдруг, но обязательно и весьма быстро, и непременным довеском к этой возможности – отраженно сиятельствовать – в каждой секретарше, равно как и в референте, ординарце, денщике, телохранителе прорастает и навсегда пускает корни убеждение: «И я так могу, и даже лучше! Это недосмотр судьбы, самая обыкновенная случайность, что ему досталось, а не мне. Да, да, да. Сколько раз он пользовался моими подсказками, идеями, знаниями, а еще больше не пользовался, когда как раз нужно было сделать именно так, как ему было говорено… Кто он без меня – чай заварить не может, все на свете забывает, галстук в тон выбрать не умеет, двух слов в письме связать не способен… Начальник… Эх, судьба-индейка…»

«Недостойные холопы Филишка и Вилишка препокорно благодарят ясновельможную паннну Светланнну за милостивое позволение и земно кланяются» – подумалось Велимиру. Но это он зря – секретарская жизнь еще не успела испортить Свету, хотя по времени – пора бы. Он попытался пропустить Фила вперед, как старшего по возрасту и стажу работы в данной конторе, но Фил так ловко замешкался, что первым в кабинет шефа вступил Велимир.

Шеф тотчас положил перед собой бумагу с текстом и цветными графиками, якобы он изучал все это, поверх нее очки в золотой оправе, энергично встал из-за стола и даже чуточку развел руки, в знак радушного приветствия.

– Велимир Леонидович, – крепкое, сухое рукопожатие энергичного и честного человека, знающего всех своих служащих по имени и отчеству…

– Филарет Федотович, – еще одно такое же, плюс персональная улыбка и общий кивок в сторону кресел…

– Садитесь, братцы, извините, что потревожил и оторвал вас от ваших дел…

У стены, противоположной входной двери, широко раскинулся директорский стол, красного резного дерева; старомодный, кряжистый, по древнему канцелярскому обычаю крытый зеленым сукном, он был похож размерами на авианосец времен второй мировой войны. Торцом к его борту причалил стол для совещаний, совсем иного формата и времени стол, он был гораздо уже в плечах и ростом пониже сантиметров на десять, так что вместе со столом-сюзереном образовывал ступеньку, по которой сверху вниз, от начальника к личному составу, по итогам совещаний и планерок спускались те или иные решения. Даже гигантский двадцатидюймовый электронно-лучевой монитор, отчеканенный чуть ли не в конце прошлого века, не в силах был накренить палубу командирского стола. Давно уже замы Арсения Игоревича и обе его секретарши намекали, что пора бы все эти чудища сдать в антикварную лавку, а кабинет оборудовать единым мебельным комплектом, по специально разработанному дизайнерами проекту. Поставить и открыть на столе нормальный ноутбук, лейблом наружу, какая разница – на чем в тетрис и марьяж играть? Или, на худой конец, десктоп, но с нормальным плоским экраном: люди ведь смотрят и оценивают – кому, в чье управление они собираются доверить свои капиталы и сбережения?

Но шефу хотелось слыть ультрапродвинутым бизнесменом в архаичных интерьерах и он категорически пресекал все попытки канцелярского апгрейда у себя в норе.

Шеф завершил полный круг по кабинету и вновь плюхнулся в свое директорское кресло, по счастью, той же гарнитурной принадлежности, что и стол, ибо иная, менее прочная мебель, могла и не выдержать испытаний.

«Однажды, в самый неподходящий для этого момент, у тебя лопнут брюки, – подумал Велимир, – этакий широкий таз надо носить аккуратно и точно, не ударяя им со всего маха о твердую поверхность…»

– Вас что-то, рассмешило, Велимир Леонидович?

– Нет, Арсений Игоревич, это нервное.

– Почему нервное? – Шеф сцепил в замок руки и дружелюбно улыбнулся. Очевидно было, что нервничает как раз шеф.

– Срочный вызов к Самому. Причину заранее не объясняют, премиальных не предвидится, индексы уже целую неделю, как вялые, вызов неожиданный, вызвали сразу двоих… Необычно. – Велимиру очень нравится мыслить вслух, и делать это энергично и красиво, так, чтобы у слушателей создавалось полное впечатление, что перед ними человек умный и серьезный, вылитый положительный герой из телесериалов.

– Логично рассуждаете. Но вдруг я вызвал вас обоих, чтобы вне очереди наградить деньгами или новыми должностями? Оба вы работаете неплохо, прибыль в дом приносите, сора из избы не метете… – При последних словах Арсений Игоревич поднажал голосом, чтобы сотрудники задумались над тончайшим намеком.

«Ага, сора из избы… Вот ведь какой он ловкий кукловод, наш шеф, истинный интриган и заправила, не иначе Карнеги обчитался. Намеками, все намеками…»

– Не метем, это точно. Но ко всем видам денег, о которых вы упомянули в виде перспективы для нас, к деньгам как таковым, вне зависимости от их цвета кожи и прописки, относимся хорошо: и страстно и платонически, и по-родственному, и по-дружески, но всегда с любовью. – Это Филарет Федотович разомкнул уста. Человек-пароход! Такая длинная фраза совсем не в его обычае, так ведь и ситуация не рядовая…

«Вот у кого нервы из нержавейки», – подумалось Велимиру. Он уже с год как присматривался к этому Филу-Филарету и не мог припомнить, чтобы тот хоть раз утратил невозмутимость… Он кивком подтвердил свое согласие со словами коллеги и вновь уставился на шефа.

– Тогда у меня есть для вас предложение. Криминала ни малейшего, но деньги за ваш труд могут быть очень серьезные, при условии полной конфиденциальности. Полной, я говорю. И когда я говорю полной – это значит, что я вам не угрожаю, но я вас со всей ответственностью предупреждаю.

– Предупреждаете не угрожая о чем, Арсений Игоревич?

Шеф схватил очки и посадил их на лицо, сделал это чуточку криво и забыл поправить.

– О том, чтобы вы оба держали язык за зубами. Ответственность за болтовню будет велика, вот о чем, Велимир Леонидович. Понятно?

– Так точно, время-то военное. Но остались еще неяс…

– А вам, Филарет Федотович? Понятно?

– Пока да.

Шеф повернул окуляры в сторону Вила, посверлил его взглядом.

– Извините, что перебил вас, Велимир Леонидович. Что вы хотели спросить?

– Про конфиденциальность я все понял. А вот что это могут быть за деньги, и какое задание предстоит за это выполнить… ну… нам с Филом?

– Правильнее было бы поменять местами части вашего вопроса, э-э… Вил, да? Раз уж вы пустились в американизмы? Фил, Вил, Арчи… Светти-претти… Сначала принято узнавать о деле, потом о размерах вознаграждения за исполненное. За – исполненное! И пока вы у меня в кабинете, а не я у вас, то давайте будем соблюдать традиции русского флота, коему я отдал семь лет беспорочной офицерской службы, а именно: друг друга в моем присутствии называть по имени и отчеству. Хорошо?

– Да, Арсений Игоревич. Извините, Филарет Ионович.

– Федотович.

– Федотович, извините еще раз публично. Лично я готов выполнить любое задание, раз оно без криминала и за большие деньги. Я просто создан для больших денег, и им давно пора бы это понять. Но хотел бы выслушать суть его и поподробнее узнать о сумме аккордных. Слово большой, большие – оно ведь совершенно по-разному может восприниматься разными же людьми. Кто-то нефтяным шейхом в Кувейте работает, в роскоши купается, а для меня так и миллион евро – значительная сумма. – Велимир перестал улыбаться и подобрался, – он умел, когда надо, казаться серьезным, но его безупречная деловая и служебная репутация позволяли ему и некоторую развязность в поведении. Его считали слегка прибабахнутым, но очень хватким и толковым и Велимиру такая репутация была по душе.

– А вы? Филарет Федотович?

– И я готов.

– Очхор. Очень хорошо… Начнем с яйца? Или сразу быка за рога? Света! Что будете, господа, чай, кофе?

– Чай, – откликнулся Велимир.

– Кофе, – кивнул Филарет Федотович.

– Крепкий, слабый, черный, зеленый, заварной, растворимый, с сахаром, без сахара, с молоком, со сливками, с лимоном?… Коньяк и ром могу предложить только после работы. Этого добра, кстати, у нас тоже должно бы хватать. Да, Света?

– У нас есть все, Арсений Игоревич, и хватит на всех в любое время суток.

– Обычный черный, без бергамота, с сахаром. Две ложечки, сударыня. И пусть чай будет горячим. – Велимир небрежным взмахом показал девушке, что отпускает ее выполнять заказ, но та лишь убрала улыбку, предназначенную исключительно шефу, и перевела взгляд на Филарета.

– Крепкий черный «эспрессо» без сахара. – Филарет никак не прожестикулировал свою просьбу и вообще невозможно оказалось понять, куда направлен его взгляд, голос же был абсолютно бесцветен, несмотря на силу и густоту.

– Света, сделай, пожалуйста. И мне «эспрессо», такой же маленький, но слабенький, как «американо», и одну ложечку сахару в него. И ни для кого меня нет. Даже если Владимир Владимирович из Кремля позвонит, или Джорджи Буш-юниор из не нашего Белого Дома. Ладно?

– А… Борис Сергеевич? Он ведь должен вскоре позвонить, вот-вот должен позвонить, и вы сами велели напомнить, что это сверхважно? Что ему сказать?

– Это как раз связано с нашим сегодняшним совещанием. Скажешь, что я у «губернантки» на приеме, но скоро вернусь. И вот моя трубка, кстати, подзаряди и отруби все левые входящие. На остальные реагируй по обстоятельствам, на семейные звонки – в свете вышеизложенного. На совещании – и точка! Никого не пускать, самой не заходить, пока лично не позову. Все.

– А как же кофе с чаем?

– Принесешь, Светочка, для напитков сделаешь одно-единственное исключение – принесешь, повернешься, выйдешь – и на стражу, чего непонятного? – Шефа пробило внезапное раздражение и Света поспешно выбежала из кабинета, в такие минуты она пугалась своего повелителя и из влиятельной персоны, приближенной к телу и уху, превращалась просто в старательную и верную секретаршу.

– Филарет Федотович!

– Да, Арсений Игоревич?

– Вы помните сдвоенную сделку по «Норникелю» и «РАО», мартовскую, с москвичами?

– Ну, так… Которая на сто двадцать четыре тысячи условных?

– Тише, ради бога, убавьте звук, умерьте голос. Абсолютно верно. Имен не надо называть, но здешнего их контрагента помните? Вашего коллегу?

– Да. В лицо, по фамилии, условия сделки. Недавней сделки?… Или мартовской, по РАО?

– Да. Недавней.

– Помню. Сумма комиссионных. Особые условия…

– Этого достаточно, достаточно. Велимир Леонидович, вы понимаете, о ком я говорю?

– Понимаю, я ведь с ним и согласовывал договор, плюс особые условия, тот еще вампир.

– Волчара, да. Позапозавчера он погиб при весьма странных обстоятельствах и вместе с ним пропали важнейшие документы. Вам предлагается их найти, действуя параллельно органам и на шаг впереди.

– Арсений Игоревич, вы это называете «ни малейшего криминала»?

– Именно. Сюда ставь, ставь, Света и второй рейс отложи на потом, посуда постоит, ничего ей не сделается. – Шеф указал секретарше на дверь, и все опять удивились отчетливой злобности этого жеста.

– Ни малейшего криминала, для вас, по крайней мере. Разбирайте, господа, кому чье. С некоторыми органами в милиции я договорился, это я вам повторяю, чтобы вы все время помнили, но договорился – не со всеми, чтобы вы тоже имели в виду. И это значит, что лезть на рожон не стоит, но и бояться нечего. Схему места, со всеми пояснениями, я получил неофициально у тех же органов, поэтому запоминайте, а с собой не дам. Или перерисовывайте и переписывайте своей рукой. Впрочем, нет… Запоминайте – и все, только в памяти. – Арсений Игоревич выхлебал свой кофе – как воду пил, прикончил, не замечая ни вкуса ни температуры напитка, в то время, как оба его собеседника только успели сделать по глоточку, по два… – Далее. Вот кейс, в нем наличные, восемьсот тысяч долларов. Не этот, разумеется, здесь бумаги и авторучки, но тот – точно такой же. Запомните кейс, марку, форму, размеры, в конце концов. Предназначены те наличные в уплату по сделке, которая состоялась позавчера между нами и покойником… Или не состоялась. – Приглашенные молча слушали вводную и вопросов задавать отнюдь не спешили, оба они и раньше имели примерное представление о сделке, как непосредственные исполнители некоторых ее аспектов и теперь разве что расширяли кругозор.

– Эта была очень сложная и многосторонняя сделка, но суть ее укладывается буквально в несколько слов: если на документе уже стоит его подпись – нам как бы незачем платить эти деньги и некому. Если не стоит – увы, сделка не состоялась и нам, опять же, не за что платить эти деньги.

– А если все-таки стоит?…

– А если она там есть, Велимир Леонидович, то сделка состоялась и вы тот документик нам представите, найдя его предварительно, в обоих экземплярах, разумеется, то четверть этой суммы ваша и вы вольны поделить ее на двоих, поровну, или в любой удобной вам пропорции.

– Двести штук? Налом в качестве премиальных?

– Так точно. – Шеф гордо заломил левую бровь и улыбнулся вполне по-отечески

– Без налогообложения?

– А вы что, рветесь заплатить с них налоги?

– Не то чтобы рвусь, но…

– Да, Филарет Федотович?

– Первая половина картины примерно ясна: документ, подпись, наша доля.

А если мы документ разыщем и нужной подписи на нем нет, то… как я понимаю… речь об обещанной доле от того, что в кейсе…

– …также не идет, Филарет Федотович, вы же понимаете. Но, оценив честно проделанную работу в двадцать тысяч «уе», мы, надеюсь, частично ослабим вам разочарование от несбывшегося куша, подсластим, так сказать, горечь от неполной победы. Еще вопросы?

– Все равно – как бы это сказать – необычно много, Арсений Игоревич. Не нам с Филаретом Федотовичем много, нам сколько ни дай – все мало будет, а вообще, по опыту, так сказать, работы…

– Большая ее часть платится и в случае успеха, и в случае результата – за молчание. Понятно?

– Не вполне.

– Почти понятно. Так если большая часть платы за молчание – может тогда проще выделить именно ее и заплатить безо всякой работы?

– Поясняю. Но сначала завершу вечер юмора, который тут у нас с вами экспромтом развернулся в начале рабочего дня: нет, Велимир Леонидович, без проделанной работы никак и ничего не получится и не образуется, кроме увольнения взашей. Вот так, это вам для справки и на долгую память. Понятно, да? Поясняю дальше, насчет молчания. Вы оба имеете непосредственное и весьма тесное отношение к данной сделке и уже в силу этого обладаете значительным объемом конфиденциальной информации. Зачем нам разводить – в смысле, плодить лишних участников и сви… и дольщиков, – когда уже есть двое ребят, оба молодые, толковые, образованные, квалифицированные. Вы уже себя хорошо зарекомендовали и как креативные, приносящие прибыль работники, и, вдобавок, что не менее важно, как сотрудники, всегда лояльные интересам фирмы. Надеюсь, что и впредь будет так же, в смысле лояльности и прочего.

Говорят: птицу видно по полету. Верная пословица. По вам обоим видно, что впереди у вас большие деньги, крутые связи, собственный бизнес с многомиллионными оборотами… Почему бы и нет? Но ведь ничего этого с неба не падает, так ведь? Все нужно своим горбом добывать – деньги, бизнес и опыт в том числе. Так? Так. Теперь понятно? Еще вопросы?

– Да. Как мы отличим нужный документ от ненужного? Чтобы уж точно?

– Вот образцы, Велимир Леонидович, вот необходимый номер на «шапке». Будьте добры освежить память, а что не знали – запомнить, не записывая… Хорошо у вас с памятью? Не много ли для нее?

– Никак нет, не жалуемся. А каков набор подписей, чьих, где, на каком месте, и так далее – должен быть?

– А вот здесь место очень тонкое. Очень. – Шеф замолчал и напрягся.

– Да уж наверняка тонкое, почти миллион на нем провис…

– Велимир Леонидович, ваши неуместные шутки однажды могут вам стоить… очень многого. Воздержитесь впредь. – Шеф хлопнул кулаком в ладонь и матюгнулся, не в силах долее выдерживать высокосветский тон, почерпнутый им в бульварных книгах об императорском флоте. – Извините за выражение в адрес покойного, но вот же подгадил нам, мерзавец чертов! Ясно было сказано: сразу позвони! Сразу!… Только и забот мне, что в шпиёны играть! Да, вот еще. Светка с вами пойдет, тоже, типа в командировку. Светлана Сергеевна. Как визуально выглядят все реквизиты документа и сам документ она знает наизусть, лучше вас обоих вместе взятых, перепечатывала раз двадцать пять и вообще… Хотя файлы уничтожены… Света!

Секретарша мгновенно выросла на пороге, словно подслушивала.

– Да, Арсений Игоревич.

– Ты в курсе того задания, что будут выполнять… Филарет Федотович и Велимир Леонидович? Помнишь, в чем оно заключается?

– Да, конечно.

– Они оба – наша рабочая группа, временная, для решения одной конкретно поставленной задачи… С сегодняшнего дня и до окончания дела ты член этой группы. – Шеф сделал взгляд максимально тяжелым и уперся им в обомлевшую сотрудницу.

– Я??? – Наманикюренный ноготок ало уперся в белоснежную блузку, обтягивающую великолепную грудь и наполовину утонул там. – С какого перепеку я?

– Что! Что??? Вы еще спорить со мною будете. Светлана Сергеевна, я же вам еще раньше объяснял суть проблемы. Дело – есть дело, оно прежде всего, оно выше и важнее наших удобств и неудобств. Все вопросы – в отдельном, вы понимаете – в отдельном порядке. Позже. А пока знакомьтесь и приступайте!

– А как же…

– Дела сдай Илоне. Временно.

– Ах, Илоне! Временно!

– Да. Сразу же после совещания. Успокойся, живо успокойся, я сказал! Так, господа… Будьте добры перекурить в приемной, в нашем совещании минут пять перерыв. – Арсений Игоревич опять указал рукой на дверь, но на этот раз жест его отнюдь не выглядел повелением, шеф, скорее, умолял покинуть кабинет до того, как в нем разразится бурная полусемейная гроза, с молниями и дождем.

– Тоже не куришь?

– У-у… Тише, тише…

– Это ты тише. Прямо-таки «многая лета», а не человек. Умерим же свои, да прислушаемся к чужим пронзительным выкрикам… О… Начался аттракцион: «загнание в бутылку духа противоречия».

– И правильно. Да неужели наш «каптри» ее не укротит? Позор тогда всему Северному флоту. Он крепко зол, кем-то накручен и явно с готовым решением. Думаю, она очень быстро поймет расстановку сил… – Вил собрался было возразить собеседнику, но на столе у секретарши внезапно включилась и выключилась громкая связь и оттуда успел-вылетел звук тяжелой пощечины и выкрик: «…не замолчу! Подонок! Я видела, как ты тогда переглядывался с этой губастенькой сучкой! Весь вечер! „Свободное владение иностранными языками…“ Ясно теперь, какое такое владение. Да я все сразу поняла, как только на ваши умильные морды глянула, только… верить не хотела!…»

– Как говорит один мой приятель: «Есть нечто вечное и нерушимое в мужском и женском человеческом: ненадежность и непостоянство».

– Цитаты – это мысли с чужого плеча. Иногда, вот как сейчас, они впору. Это она к Илонке ревнует. Смотри-ка: уже слезы в ход пошли, а шеф не гнется. Не к хеппи енду это, о, нет!

– Ясное дело.

– Я же тебе говорю: он все заранее решил и отступать ему некуда. Но и в нашей… гм… рабочей группе, что она, что Илона… Неужели без этого громкоговорящего балласта никак?

– Шеф говорит – никак.

– Две секретарши в одной берлоге не уживутся… Ты знаешь, а ведь я и не против. Это нам мелкая дополнительная обуза… Но зато какие стати! Будет чем перед прохожими хвастануть.

– Эт точно… Вот тебе, бабушка, и дефолт. Да, Велимир, народ ведь не зря мудрствует: деньги с неба не падают, нет лета без мух, розы всегда с шипами, а водка слишком калорийна…

Велимир вспомнил цыгана в метро, предчувствия, плохое настроение и слегка напрягся, вслушиваясь в рокочущий шепот. То односложно отвечал, а то понес какую-то свою пургу про шипы и розы: слова другие, чем у него, у Велимира, а смысла ровно столько же – то есть никакого. Как-то очень лихо Филарет как там его Федотович настроился на его разговорную волну и слова-то из него вдруг сыплются, как семечки из кулька, чуть ли ни с вологодским говорком гороховым… Шуточки да прибауточки. Если это чувство юмора и прикалывание над ним – то весьма тонкое и узкое, без микроскопа и не рассмотришь. Непохоже на обычного солидного Филарета, непривычно, хоть и знакомы они шапочно – а не таков Филарет в обычной служебной действительности, хотя и любит подчеркивать деревенскость своих генеалогических корней. Велимир вовремя рассмеялся шутке и чуть развернулся в сторону собеседника, чтобы легче было рассмотреть и его самого, и мимику с жестикуляцией.

Филарету было примерно тридцать годков, вряд ли с хвостиком. Рост – побольше так среднего. Вес – чуть больше среднего, но без жира. Достаток, если судить по одежде и по замеченным сделкам, то же самое. Волосы чубчиком, прямые короткие, русые, без проседи, затылок голый. Лоб низковат, но зато челюсть как у мачо. Плечи тоже. Глаза светлые. Но – темные! И раз, и два успел заглянуть в них Вил – никакого зеркала души. А сила кое-какая, совсем непростая, оттуда прет и в количестве немалом. Это интересно. И случайно ли?

– Так что, Филарет Ионович, делить будем по-ровному или по-честному?

– Федотович. Но, раз уж ты зациклился на Ионыче – «колом его оттудова не выбьешь» – как правильно заметил в свое время старик Некрасов… Хорошая была мысль – перейти на Фил и Вилли, не помню чья, но с нею нам будет удобнее. Ок? – Филарет подкрепил свое предложение лучезарной улыбкой, сунул навстречу руку, и Велимир – с этой минуты еще и Вилли – пожал ее горячо и крепко. Ладонь была суха, изрядных размеров и как бы мягкая такая, чуть ли ни интеллигентская, но на усиленное пожатие – не поддалась. Даже напротив… Неслабый у нас Фил-мужичок.

– Ого! Вилли, да у тебя не руки, а клещи! Вери велл. Мячики в кармане давишь? – Велимир тут же поморщился, энергично затряс ладонью:

– Раньше что-то такое было… Двухкнопочную мышку, правда, а не мячик. А теперь – он еще раз потряс – нечем уже давить, надо остатки ампутировать.

– Приятно было познакомиться с близким партнером по большому бизнесу, обменяться крепким рукопожатием. Вил… Да, Вил все-таки лучше, чем Вилли. Очень приятно. Ты не хлюпик, отнюдь, это нам в тему.

– Та же фигня. Оп. У них, похоже, перемирие. Или он прячет тело в сейф…

– Арсений Игоревич просит зайти.

Пудрись, не пудрись, лапушка, а должно пройти некоторое время, прежде чем твой курносый заплаканный носик сдуется до обычных англосаксонских размеров, это веками проверено. Почему-то надеется на наше сочувствие…

Но и лицо же у Арсений Игорича, никакой пощечиной такое не вылепишь, разве что скарпелью. Потому что есть строгий закон в животном и растительном царстве: никогда не подпускай одновременно по нескольку баб-подчиненных к своему командирскому телу – сам горько наплачешься не то. Отчего-то уверен, что морально мы на его стороне, типа, из-за мужской солидарности, что ли?

– Вот так вот, господа… Вопросы будут? Вроде бы мы все с вами прояснили? Или нет еще? Куда я очки заканифачил… А, вот они…

– Все, Арсений Игоревич, кроме мелких уточнений. Остальное ясно.

– Да, слушаю вас, Велимир…

– По сухопутному – просто Вил.

– Да, Вил, давайте ваши уточнения.

– День наш ненормирован?

– Само собой, хоть с утра до ночи сидите дома за теликом, но дайте результат.

– Иными словами – хоть круглые сутки не спите?…

– Примерно так.

– Командировочные нам положены? – Филарет среагировал точно и мгновенно на Велимировы слова: тут же кивнул, показывая, что вопрос этот общий и задается дружно, и Вилу это понравилось.

– Командировочные?… А! Да, пожалуй, я распоряжусь в бухгалтерии.

– В каких размерах и на какой срок? И что с выходными?

– В удвоенном размере, в будни и в праздники. До конца командировки. Устраивает?

– Да. И… это… Светлана, новый член нашей группы… Ее вознаграждение – тоже из первоначально назначенной суммы? Или… Какие-то дополнительные решения?…

– А… Нет, ее та сумма не касается, расчеты с ней будут производиться в отдельном порядке. Все?

– У меня – да.

– А у вас, Филарет Федотович?

– Можно просто Фил. Просто Фил… Это хорошо звучит…

– Да, каламбур хорош, я оценил, но?…

– Нет, вопросов у меня нет, кроме одного.

– Давайте.

– Когда зайти за командировочными?… Да, и нужны ли вам промежуточные отчеты?

– Уже два вопроса. – Арсений Игоревич вытащил откуда-то из-под стола связку ключей, и загородил собой вмонтированный в стену сейф. – Первый – гальюн вопрос. Даже совсем не вопрос. Командировочные ваши, и ваши – пока вот. Возьмите, сами на рубли разменяете, я надеюсь? – Шеф двумя руками подтолкнул дверцу сейфа и она мягко, абсолютно бесшумно стала на место, захлопнулась с еле слышным щелчком, так и не выдав свое содержимое двум парам любопытствующих глаз.

– Да.

– Естессно.

– Потом распишетесь, не сейчас. Промежуточные отчеты – по обстоятельствам. У Светланы Сергеевны есть мои телефоны, трубка и домашний, но – и вы возьмите, на всякий случай, сейчас я допишу. – Ясен, ясен этот «всякий случай»: если вдруг непокорную Светлану Сергеевну, отставную секретаршу, с корнем выдернут из местной почвы, уволят, типа…

Шеф протянул каждому по визитке, Филу – первому, как ревниво отметил Велимир.

– Если нас будут теребить по прежним делам?

– Каким делам?

– Ну разным, Арсений Игоревич. У меня на сносях пара сделок, по прежним положены быть представлены отчеты к четвергу, постоянные клиенты будут обязательно звонить. И у Велимира, наверное, то же самое?

– До четверга еще далеко. В течение суток… сегодняшних… В общем, до конца завтрашнего рабочего дня сдайте дела своему непосредственному начальству с устным дополнением от меня, чтобы вас торкали как можно меньше по любым возможным поводам. Я же прослежу, чтобы по отчетам не придирались и не жали на вас из-за каждой буквы. Однако, может быть всякое и я не господь бог. Жизнь есть жизнь и невозможно предусмотреть все, так что будем действовать по уму и вместе. Правильно я говорю? – Шеф отвлек свои мысли на дело и воспрянул прямо на глазах, даже лоб и шея приняли нормальный окрас. Ну а кто говорит, что он слабак? Был бы тюфтяй – не выдержал бы этой безумной гонки отчаянных девяностых за деньгами и карьерой. А женщины – они вполне простительная слабость, когда корабль на плаву и под парусами.

– Логично.

– Правильно.

– Ну, тогда харэ лясы точить, господа брокеры – и по коням. Понедельник день тяжелый, но он уже распечатан. Светлана в приемной, заберете с собой. Личные погремушки пусть заберет, либо сложит в пакет, мы ей на дом завезем. Все служебное – останется на месте, будет ждать ее возвращения… Или там видно будет… Остальные вопросы по телефону и круглосуточно. Все. Если я по отчетам пойму, что командировочные расходуются на дело – можете не экономить, придираться не стану.

Ударом кулака в столешницу Арсений Игоревич завершил совещание.

В приемной Велимир оглянулся:

– А куда она собственно говоря?…

– В туалет, видимо. Но тем лучше, у нас есть пара секунд завершить этап организационного строительства нашей экспедиции. Кто будет старшим группы?

– Ты. У тебя и голос гуще и челюсть квадратнее.

– Принимается. Хотя я хочу этого не больше твоего. Зато быстро и без интриг. О, Светочка, а мы вас ждем.

– А что меня ждать-то? Вот она я, вся на месте. Арсений Игоревич, уехал, конечно?

– Никак нет, у себя они. Но никого не велели пускать, включая нас троих. А вот нам с вами надо спешить покинуть этот дом финансовой терпимости, уважаемая Светлана Сергеевна. Готовы?

– Просто Света. Какая я теперь Светлана Сергеевна? Так, девочка на побегушках, младший помощник первого заместителя канцелярского курьера. Идемте. Только я сейчас Илоночке пару слов шепну и вас догоню.

Велимир ловко поймал девушку за локоток и безжалостно сдавил:

– Потом шепнешь. Сказано ведь – торопимся. То-ро-пим-ся!

– А ну пусти! Командир выискался. Пусти, я сказала, убери руки немедленно! Ну? Я кричать буду. – Велимир продолжал ее удерживать равнодушною рукой, однако говорить ничего не стал и обернулся к партнеру и новоизбранному старшему товарищу, в ожидании первого начальственного указания.

Филарет Федотович согнал с лица лучезарную улыбку и приморщил лоб:

– Вил сделал вам, Светлана, абсолютно своевременное замечание… Стоять. Постойте смирно и послушайте, прежде чем продолжить истерику. Спасибо. Добавлю также, что я отныне – ваш самый главный босс, а Вил, Велимир Леонидович, – мой первый заместитель и ваш старший товарищ… – Бас его смолк, но ровно на секунду, чтобы добавить железа в падающие слова. – Еще один выкрутас с вашей стороны, еще одна попытка взвизгами и бранью привлечь сюда никому не нужных зевак – и останетесь в приемной дожидаться шефа и работы. Вам ясно? – Носик у секретарши угрожающе задрожал и стал увеличиваться в размерах. Только-только начала она по-настоящему постигать размеры постигшей ее катастрофы.

«Как тяжело с этими вечно капризными красавицами» – Вил глубоко, как биндюжник перед стартом, вздохнул и решил исподтишка применить свои способности, утихомирить Свету и вывести ее, наконец отсюда, без драки и увечий, минуя соперницу-секретаршу, полиглота Илонку, да и всех остальных сотрудников заодно. Но не успел: Светлана внезапно сама успокоилась, приподняла повыше подбородок и молча пошла в дверь. «Попой крутит – загляденье, – подумалось Велимиру. – Это не выучка, это природный дар, особенность походки. И собой владеет лучше, чем кажется на первый взгляд». Он почесал левую бровь, правую – эту уже на ходу, потом у него зачесался нос и Велимир чихнул. Странно, очень странно, по всем признакам, тайным и явным, она должна была бы заплакать в голос… Фил разве что подсуетился, поколдовал? Умеешь, умеешь, даже и не пытайся скрыть: прет из тебя моща, у человеков такой не бывает… Фил шел за Светланой и впереди Велимира, и тот мог без помех созерцать широкий бритый затылок, без шрамов, складок и морщин, и светлый английский пиджак, облегающий мощную спину. Да, Велимир не возражал бы выглядеть со спины так же. Впрочем… О черт, этого еще не хватало!… Словно бы из засады, к ним устремились с разных концов зала совершенно ненужные в этот момент люди – менеджеры, клиенты, опять клиенты, еще какие-то клиенты… Бамбара-чуфара и эти… лорики-морики… Вот хорошо, и этого коллегу отсечь, обязательно, чтобы на всем пути через зал никто не цеплял дурными разговорами ни его, ни Свету с Филом. Пусть так и будет.

И так и было.

– Ну и куда теперь?

– Теперь по домам, ибо все мы изготовились к конторской жизни, а нас ждут сугубо полевые работы.

– А у меня роба – унисекс! – Велимир предложил окружающим полюбоваться на его джинсы, рубашку и кроссовки, якобы позволяющие трудиться на улице и в помещении. Впрочем, он действительно собирался в этот самый трудный день недели слегка отдохнуть: отметиться на службе – и якобы поехать по клиентам насчет договоров (которые уже были подписаны в пятницу и благоразумно не помечены числом) до самого окончания рабочего дня…

– Возможно. Однако, я, как начальник и человек более строгих вкусов, настоятельно посоветовал бы тебе сменить эту ярко-желтую незнайкину рубашку на что-нибудь более скромное, сливающееся с фоном, не выделяющее тебя и нас всех из толпы. Не забывай, что наше дело тихое.

– Усек. Хотя бесполезно – Света нас из любой толпы выделит одним своим… одной свой внешностью.

– Это мы перетерпим. Светлана, не знаю, что вам говорил Арсений Игоревич, но дополню от себя и сверх его обещаний: в случае неуспеха вы получите за несколько дней труда – несколько месячных окладов, в случае успеха – несколько годовых. Вопросы будут?

– Вопросы… А… Да, конечно. Но я… мне…

– Превосходно! Продумайте их за это время, и я с удовольствием постараюсь ответить на все. Ставлю первую общую для всех нас задачу: переодеться, умыться, если надо, подготовиться, кому как кажется уместным, перекусить и ровно… в 16 часов с тридцатью минутами пополудни – встречаемся на станции метро «Спортивная», не выходя на поверхность, наверху, возле выхода с эскалаторов. Светлана, вам понятно?

– Да. А на улице или под землей?

– Так. Да, почетче бы надо… Значит – под землей, но на самой верхней станции, за турникетами, препятствующими бесплатному входу, так, чтобы вы видели выход с эскалатора, а люди, выходящие с эскалатора на станцию, на верхнюю станцию, могли видеть вас.

– А, все, я поняла.

– Точно понятно? Что наверху, но под землей?

– Да. Только я не буду подходить близко к эскалаторам, потому что там давка и толкаются. Я встану чуть подальше. И можно я тоже надену джинсы, а не дурацкую эту юбку с жакетом?

– Даже нужно.

– Вилли? Нет, не звучит. А не лучше ли – просто Вил?

– Абсолютно лучше. Но я и всяко-разно с покорностию согласен. Рубашку я надену цвета военного хаки, чтобы быть невидимым среди листвы, а джинсы переодену на темно-серые, чтобы меньше пачкались, если придется передвигаться ползком. Собьем стрелки?

– Что?

– Что собьем?

– Стрелки. Часы сверим? У нас в Пушкинском Доме все так говорят и уже давно.

– Надо же! Ладно, сверяем по «думским». Света, ваши спешат на три минуты. Всем пока.

Глава 3

Время всегда идет мне навстречу, но, собственно, кто его об этом просит? Однако сейчас, сегодня, на данный его отрезок, у меня непредвиденно создался небольшой его запас, из часов и минут, и я действительно решил вернуться домой, да переодеться, да попить кофейку земного, заварного. Или нет, сегодня днем – какао. И задуматься о пятом, о десятом, благо есть о чем. Есть о чем! Какая долгожданная и, в то же время, заранее предвиденная удача! Я ведь специалист по приключениям и охотник до них, сразу чую необычное, как раз по пословице: «рыбак рыбака».

Вы спросите, зачем мне метро, когда я могу себе позволить маршрутку, такси, или иные, более скоростные, скажем так, способы передвижения? Да чтобы чувствовать себя человеком, прошу прощения за плосковатый каламбур… Я и есть человек… в определенном смысле… некоторыми гранями своего естества. Мне нравится быть человеком, и я не устаю себе повторять это по сто раз на дню. Я дышу, ем, пью, смеюсь, целуюсь как все люди и даже лучше. Почему бы мне не позволить себе погрузиться в людские проблемы? Я и позволяю. Я договорился о встрече с другими людьми и теперь стремлюсь домой, чтобы отдохнуть, хотя и не устал, и боюсь опоздать на встречу, хотя никого и ничего не боюсь. Метро в середине рабочего дня – самый скоростной вид транспорта, и я с удовольствием им воспользуюсь

Я и такси не брезгую, когда надо, и полетами иной раз, и даже мгновенными перемещениями, однако в такое время, когда надобно самую чуточку поспешить, но при этом серьезных причин поторопиться еще проворнее – не имеется, то я не выхожу за рамки общечеловеческих возможностей. Итак, повторяю, если сравнивать с теми же такси или маршрутками, да еще сквозь центральную часть города – до меня, до жилища моего, куда быстрее добирается наша родная подземка.

На «Грибоедова» спущусь – решил я, предварительно убедившись, что оба моих новоявленных партнера ненароком не составят мне компанию – мне этого отнюдь не хотелось.

Вы никогда не засекали по секундомеру время, необходимое, чтобы эскалатор доставил вас вниз или наверх? Оно существенно различается, в зависимости от глубины расположенности станции, но уж пару минут в любом случае – отдай и не греши. Если станция самого глубокого залегания – «Площадь Ленина» – и того больше. Я либо бегу стремглав вниз по ступенькам – и тогда думать некогда, либо смирно стою, когда эскалатор наверх, или если вниз, но народу на ступеньках в две колонны, и тогда вырубаюсь в кратковременные полудумы, полугрезы о том, о сем… Грезы – это несолидные мечты, однако если нет им свидетелей и критиков, то почему бы и не pas?… Бежать по эскалатору вниз – не штука, все питерцы умеют, а если умеючи скакать, со ступеньки на третью, через одну, то скорость существенно возрастает, чем ежели тарахтеть каблуками по каждой… Да, гораздо быстрее ступать через одну, хотя бы с точки зрения травматизма. Многие ухари увлекаются погоней за мною, бегуном-провокатором, и промахиваются ногой и дальше громыхают быстрым тяжелым кубарем за моей спиной, все одно не в силах меня нагнать. Иногда и дежурная подбавит в атмосферу адреналина, остановит ленту, никого из стоящих не предупредив. Вы скажете – мелкое хулиганство? Нет, просто я очень люблю соревнования на скорость по длиннющим питерским эскалаторам. Наверх тоже можно через одну да бегом, но на такие трюки способны немногие. Я, по вредности характера, не раз и не два заводил молодых ребят, из числа тех, кто нипочем не хочет пропускать вперед эскалаторного пешехода: угадаю такого запросто, с затылка, обгоню и иду себе, с гордым пыхтением. Тот – за мной, а я чуточку ускоряюсь, но самую малость, чтобы он понимал, что обогнать меня – плевое дело. Бывало и такое, когда я, беззаботной белкой, выныриваю с эскалатора наверх, на белый свет, а за мной из последних сил чешет, хрипя, задорный спортсмен-здоровяк, но бывало редко – почти всегда попутчики сходят с дистанции. И не потому что хилые, а потому что я им задавал правильный темп, который далеко не всем чемпионам-легкоатлетам под стать. В суставах соль, в легких огонь – о, хилые потомки троглодитов, средний палец вам всем на обозрение, рыбы вяленые!… Но, как я уже говорил, находились и настырные.

Мимо меня, по правому скосу пропрыгал с противным звяком медяк, за ним второй… Нет, меня-то не надуешь: звук у них не совсем тот, у «медяков» у этих, но неискушенных людей обманет, конечно… Я нехотя расправил «глубинное» зрение, ткнул им вслед – так и есть: эти дурацкие карлики, числом… ого, уже трое, четверо, с полдюжины, грязным цугом катятся мимо… похожие на бесенят из дурацких мультфильмов, кувыркаются и регочут, нечисть, придурки, шпанята… Вот кто настоящие хулиганы, не я.

Думаю, каждому из них лет по сто-двести и больше, но по-настоящему взрослыми они так и не становятся. Тем более – эти, отбросы даже среди низкосортной нечисти. «Домжевые», «домжи» – так я их про себя называю, потому что были они когда-то домовыми, да лишились дома и хозяев, а новых – по лености ли, по глупости – так и не приобрели. Одеты соответственно: ярко-грязные, неряшливые, нечесаные… Обычные, оседлые домовые и кикиморы по метро да коллекторам никогда не шастают, крысам не уподобляются… в прямом и переносном смысле… Впрочем, я и благополучных домовых не люблю. Никаких не люблю.

Вот, какой-то мужчина решил, от эскалаторной скуки, «приподняться на бабки»: цапнул горстью воздух – монетку не поймал, а нечаянного тумака одному из «домжевых» отвесил! И так удачно врезал: со всего маху! Тот заверещал, закувыркался вниз с удвоенной скоростью – ох и писк противный у него, да пронзительный какой! – прорвался даже в людскую реальность: брюнеточка, что рядом стояла, аж прической затрясла, уши у нее заложило. Женщины, кстати говоря, особенно в возрасте от двадцати до пятидесяти, гораздо более чуткие создания, нежели мужчины любого возраста, куда более впечатлительны и часто ощущают то, что обычные человеки и не должны бы воспринимать. Проблемы полового диморфизма универсальны, а стало быть и в магической плоскости предъявляют свои права: колдовские задатки более часты у женщин, но мужчины гораздо резче и «выше» их проявляют, если уж они обнаружились. Но зато ко всяким мелким знакам, знамениям и дуновениям – мужчины как правило тугоухи, а женщины внимательны.

Домж угрохотал куда-то вниз с пустопорожними проклятиями, которые никто не услышал, кроме меня и этой его шайки-лейки; теперь он наверняка внизу колбасится, ждет, пока «обидчик» спустится. Я из любопытства на своих двоих, по ступенечкам, потихонечку подобрался поближе: брюнетка очень даже вполне, парень – явно тупорылый и отдельно от брюнетки существует, не знаком с нею. Нет, тут никаким умыслом и не пахнет, случайная оплеуха получилась. Хорошо… Ладно, брюнетка подождет другого случая подцепить на вечер такого невероятно хорошего парня как я; жалко ее, конечно, да у меня времени в самый обрез, чтобы ехать и за нею ухаживать, забыв про дела и обязанности. А ведь утро мне совсем иные планы готовило: поехать в контору, отметиться, отмазаться и свалить куда глаза глядят, то есть на природу, по направлению к Выборгу, в леса. Там, в глубине одной болотистой по краям чащобки, у меня плантация хризантем, которые умеют видеть и пускать корни в нужном направлении, передвигаться, типа. Именно их я пожадничал бросать, дрогнул и вывез из другого мира, где многие годы жил садовником. И теперь с двадцать третьего мая сего года наблюдаю, как они бьются за жизнь посреди химически родственной, однако, все-таки, чужой флоры и фауны. Они как бы умнее окружающих берез и тимофеевок, но их меньше. А время-то их ограничено, а питерское лето ведь коротенькое… Успеют они отвоевать себе кусок пространства, сумеют ли приворожить местных опылянтов?… И на тебе! Документы ищи! И поищу, тоже дело полезное и занимательное, я не против.

Ну, жди, парень, мелкой пакости… да и ждать-то не придется: еще на платформе у тебя – либо неоттираемая грязь на брюках окажется невесть откуда, либо «трубка» сама собой выскочит из футляра и чокнется об каменный пол, чтобы не звонить более никогда. Довелось мне однажды видеть, как такие же вот уродцы развлекались: целым гамузом пыхтели, старались пьяного прапорщика на рельсы подпихнуть – силенок не хватило им тогда, прапорщик хоть и в стельку был, а на рельсы не пожелал, уперся руками об воздух, подогнул неверные ноги, да и спать. Думаю, он и ментам не обрадовался, когда очнулся в обезьяннике (я успел увидеть, как его подбирают), а все лучше, чем напополам и нигде.

И нет мне, казалось бы, никакого дела до всего этого: по большому счету и людской род, и эти домжи да оседлые одинаково далеки от меня и близки друг к другу, но… Точно: окружили они того парня, за шнурки дергают, и вот уже пиво из открытой бутылки – у него на белой рубашке и штанах, тоже светлых, к мокрым пивным разводам явно восприимчивых. А они-то довольны, а они-то ликуют, распищались. И, главное, мало им, еще хотят пакостей добавить, благо парень для них все равно что слепой. Мне его не жалко, естественно, дебил как дебил, хоть аппендикс ему вырвите заживо, но как вы меня своим гнусевыми голосятами достали! И запах… Нет, для обычного мира ничем они не пахнут – ни серой, ни тиной, ни подобными глупостями, а вот магический «аромат» от них премерзкий. Это когда естество у них скособочивается, слабеет, теряет способность владеть самим собой, то как бы гнильца в них прорастает, душочек дает и понимающие его чуют.

И вот эти «неуловимые мстители» прыгают-галдят, а я подобрался поближе, стою, такой, будто бы из простых, – и на всех скоростях хвать одного за ухо, да приподнял повыше, да как налажу об пол со всей силы! Горжусь собой: все вышло мгновенно, единым «росчерком пера»!

Они, по-моему, даже и не поняли что к чему: только что прыгал выродец и верещал вместе со всеми, а теперь лежит кучка тряпья на полу и не шевелится. Как раз и поезд подошел, и я в него, ту-ту, граждане домжи, счастливо оставаться. Я бы мог одним заклинанием или вовсе без него навсегда вышибить дух из всей компании, комплексно… Однако, зачем? – Пусть себе воздух коптят, не санитар я дому сему, так, развлекся мимоходом. Приложил я того мерзавчика от души, но нечисть живуча – авось, через годик-другой-третий – оклемается. Если же нет – что мне с того? Не жалко. Зато представляю – сколько у них домыслов будет и разговоров: «как, что, откуда»? Но всего вернее – ничего сверхъестественного не произойдет: друг на друга будут коситься и подозревать, мелкопомойные интриги выстраивать для объяснения случившегося. Умишко у них ветреный, одноходовой: увидел – хвать! Поймал – грызи, бьют – беги! Они бы ведь и обобрали своего беспомощного «коллегу», да брать с него нечего, даже грязные тряпки-одежды – всего лишь фантом, в подражание людским обычаям.

А я тоже умница! Еще на эскалаторе точно знал, что поеду через «Сенную», но отвлекся на чепуху и сел совсем на другую ветку…

Так вот насчет домжей: мне их легче уничтожить, нежели подчинить, в этом их удивительное сходство с человеками. Любого из них заставлю пресмыкаться предо мною и служить мне, а всех в целом – все равно что вороньим граем подпоясываться. Нет с них толку ни малейшего, только докука, всегда в досаду – плюются ли они на тебя, или ботинки тебе лижут. Как люди, честное слово! В свое время я уже упоминал, как жрецы создавали в мою честь тотемы, культы… А потом меня же и пытались выпихнуть с постамента. И никакой лютостью подобные революционные позывы было не искоренить: проходит поколение, второе, третье – и опять подкоп снизу со стороны завистников и ниспровергателей… Где ваша память, спрашивается? Где ваш коллективный разум, который учится на роковых ошибках предшественников? Получается, что и нигде – отсутствует, типа. Не учатся, не помнят, не думают… Кто они и кто Я??? Не понимают, не хотят и не могут, прямо как те пчелы, которые воюют до последнего жала в последней пчелиной заднице. Конечно, человечеству никогда не стать Пятой стихией, но какова наглость! Опыт подобного рода не то чтобы настраивает на философские размышления, но реально позволяет делать открытия в области бессмертного бытия и околовсемогущества. Взять хотя бы меня и реальность. В животном мире, в естественной среде обитания, любая особь имеет некий «противовес», ограничитель, который не позволяет ей заполнить все пространство. Примером этому служат и волки-олени, и птицы-насекомые, и щуки-караси, и… так далее. А у меня этого ограничителя вроде бы и нет, но он есть. Во-первых – я сам, который, сознательно ограничивая собственные потребности и оперативные возможности, не желает уподобляться Гималаям и Атлантическому океану, с их неповоротливым масштабом и всеохватным равнодушием. Мне счастливее почувствовать себя чайкой, клюющей бутылку из-под кока-колы, нежели мировым океаном, едва ощущающим и туго осмысливающим, как в тебе и на тебе копошатся миллиарды биологических единичек. «Не хочу быть материком» – раз за разом говорю я сам себе и сам себя же ограничиваю «в размерах».

А если не противопоставлять, а перемежать одно другим? Так ведь я так и делаю, но – перемещаясь в ту же чайку – я как раз добровольно и резко ограничиваю возможности… Ну, возможности зрения, скажем, пищеварительного тракта, пользования предметами… В этом, пожалуй, есть своя прелесть, особенно если не слишком усердствовать в поисках простоты, но есть и опасность немалая. Всего лишь однажды, на полминуты, я побыл комаром. Вернулся только потому, что предусмотрел «реле» автоматического возврата. И ничего оттуда я не запомнил, только поиски тепла и еще чего-то невнятного, посреди непонятного нечто… А так бы я и не понял утраты и самой необходимости вернуться. «Не хочу быть комаром и инфузорией-туфелькой!» Попытка же раскатать свое сознание пошире, на весь материк или море – неминуемо швыряет тебя к границе небытия, ты уже все постиг и тебе… лень?… скучно?… неинтересно забираться в маленькую скорлупку чьего-то отдельного тела. На меня не угодишь, как говорится: много – плохо. Мало – еще того хуже. А в самый раз – это добровольное усекновение собственных возможностей. Парадокс? Нет – главный ограничитель. Вы можете назвать это боязнью смерти и будете правы. Смерть – это кирдык в юбке, полный и окончательный. Смерти нет для меня, но она есть. Такого не будет, чтобы она пришла ко мне, потрясая допотопной косой и сказала: «Все, милай, откоптился! Иди за мной и не забудь выключить за собой сознание. Конец фильма». Нет, не по косе я такой дешевке и не по зубам. Смерть моя придет незаметно, без возражений, но буквально исполняя мою волю. Захоти я стать, не поставив собственный «таймер» на возвращение в прежнюю ипостась, тою же Атлантикой – фиг когда я вернусь, потому что… Потому что… Потому что меня бы – вот этого вот – уже бы не было и некому было бы хотеть вернуться. А она ходит кругами, похохатывает: «Не-ет, – говорит, – голубчик, никуда ты от меня не денешься: сначала могущество, потом познание, потом еще познание для еще большего могущества, потом усовершенствование тела, потом усовершенствование мозга, потом постижение пределов собственного я, а потом ты или музыка сфер, вовеки веков, или популяция бабочек… на моей костлявой ладони…» Тварь такая!… Как будто мало я ее кормил, со своей длани, миллионы лет подряд.

Тем не менее, данный ограничитель, хотя и важнейший, но он не единственный. Когда я возвращаюсь в мир трясти своей околобожественой сущностью, я обязательно, рано или поздно, обнаруживаю некое противодействие, вражду – не вражду, хотя и такое не редкость – но противодействие, конкуренцию. Причем, этот противовес – не от кого-то конкретного, но складывается из общих мелких и, казалось бы, не связанных между собою противодействий…

Никакой мистики, ничего сверхъестественного в этом нет, а закономерности, как мне кажется – прощупываются. Проживая в том или ином теле, в ту или иную эпоху, я ищу себе интерес, развлечение, радость – это для меня и процесс и цель… А что такое радость, если не обретение желаемого?

А что такое обретение? Это процесс и результат перехода от неимения к обладанию. А неимение – это как раз и есть… отсутствие, препятствие, трудность, барьер. Да, да, да… Я либо искусственно создаю себе трудности, либо искусно их ищу. И обязательно нахожу – не забывайте о моих возможностях. Вот и получается, что болтаясь по вселенным, я рано или поздно обретаю эти препятствия, находя их в людях, стихиях и в попутных обстоятельствах, сиречь – в непросчитанных детерминантах… Полное счастье бесперспективно, зато недостижимо! Ура этому? Ура. Простейшая мысль, но ведь верная: удовольствие – это не только состояние блаженства и радости, но и процесс перехода к комфорту от обязательного дискомфорта. Простейшая-то она простейшая, но прочувствовал и оформил ее в слова и символы никто иной, как я, а философы разных времен, миров и народов только подхватили ее и разукрасили местными словами и орнаментами. Но я великодушен и не против.

Вспоминаю, как одна моя невеста внезапно исчезла из родительского дома, оставив меня в дураках, без всяких следов и объяснений. О, как я страдал… Я искал мою суженую полтора года, пока не нашел ее могилу за четыре тысячи километров… или миль?… от дома, в другой стране… Она связалась с неким авантюристом, польстившимся на ее второсортные фамильные драгоценности и накануне свадьбы сбежала с ним. Тот нехороший тип попользовал ее младость, пресытившись – уморил, а ценности присвоил… Мне было несказанно приятно, что я сумел найти и восстановить ход событий сам, без помощи «спецсредств». (ВОТ! ВОТ ОПЯТЬ ОН – проклятый философский вопрос: где мое чистое Я, а где внешние примочки к нему? Почему я всегда так радуюсь, получая результат при помощи человеческих, то есть – предельно минимальных возможностей?) Понадобились, правда, деньги на расходы, помощники из местных людей, свободное время – ну, этого добра у меня в изобилии… Дурочка какая… Ведь я дал бы ей неизмеримо больше, чем она надеялась получить от того альфонса – и в смысле любви, и материально… Через некоторое время, после того, как семейная жизнь наскучила бы мне, она осталась бы сравнительно молодой вдовой, с недвижимостью, деньгами, мехами, драгоценностями, положением в обществе и жила бы долго и счастливо, покупая себе все, что смертный в силах добыть с помощью денег, включая и новых мужей любого возраста. Совершенно не могу вспомнить – что стало с тем предприимчивым господином? Посмотреть во всех подробностях, как оно было – нетрудно, только бровью повести, но мне бывает приятно копаться в завалах воспоминаний, словно Скупому рыцарю в подвале, среди доверху набитых сундуков… Лично ли я запытал его огнем и дыбой, добиваясь мучений и правдивого рассказа? Или просто читал протокол полицейских допросов? Нет, забыл, потом вспомню.

Есть, есть и для меня противовесы в мирах, и не всегда я хочу разбираться – сам ли себе поперек становлюсь, либо действительно существуют независимые силы помимо нас со Смертью?

Мой сосед по лестничной площадке – матерая глыба и преизрядный оригинал: опять спит под дверью, на каменном полу. Я просто высоко перешагиваю через его живот, дважды поворачиваю ключ в замке и открываю дверь ровно настолько, чтобы протиснуться внутрь, не побеспокоив пенсионера на заслуженном отдыхе. У того остались две основных проблемы в жизни: алкоголизм и косность мышления. Трезвый – он еще как-то способен с полудюжины попыток сунуть ключ в дверь на необходимую глубину требуемой стороной вверх и провернуть в правильную сторону, пьяный – не способен. Пьян он ежедневно – видимо, пенсия позволяет, а организм уже не возражает. Приди я получасом раньше – не миновать мне роли духа-спасителя, отворяющего Аладдину заветный Сезам. О, замычал и вроде бы здоровается, скотина… Нет, нет, не смею вам мешать, сударь…

Сначала какао! Хотя… Да, какао подождет, сначала принесу жертву богине Гигиене: приму ванну.

Ванна – мой ежедневный языческий ритуал, даже более важный, чем употребление какао. Иногда я разворачиваю ее в настоящий бассейн со всякими там чудесными наворотами, вроде шипучей воды с волнами, песчаного пляжика, серебряных летающих колокольчиков, дрессированных золотых пираний, размером с акулу, усовершенствованных кое в чем русалок… Но это исключительно для гостей, а стало быть, весьма редко. Сам я почти пресытился всей этой грандиозой-чепушиной и с удовольствием лежу в обычной чугунной, эмалированной – зато часами. Этакий сибарит-минималист, собственноручно омывающий чресла и иные стати. Чтобы удовольствие было полнее, я для начала забираюсь в ванну, на четверть заполненную холодной водой, ледяной даже, вплоть до того, что когда плюхаюсь – проламываю спиной и задницей корочки льда. Ух-х-х, хорошо… если недолго… Потом приказываю литься горячей, а сам лежу-дрожу, в ожидании ежедневного чуда. И оно приходит: первые теплые потоки пришли на помощь, потекли вдоль ног, вот уже уперлись под бока – и сердце чуточку разжалось, и диафрагма разрешила вдохнуть поглубже и… И тепло-о-о… Как мало человеку надо, чтобы мимолетно возрадоваться! Всего лишь вернуть отнятое. Средство временное, краткодействующее, но – верное. Порадуется своему, привыкнет и тут же чужое захочет – найти, а хотя бы и отнять… Так думаю я, не забывая, однако, о том, что у меня, в моем доме, горячая вода имеется всегда, вне зависимости от хитростей отопительного сезона, и что в любом ее виде – горячем или холодном – качества она такого, что ни один маньяк-ипохондрик не придерется, хоть пей ее ковшами, некипяченую, и что температура любой из вод зависит только от моего желания и самый состав воды – тоже. И что никому не под силу у меня все это экспроприировать.

Тепло блаженное, поначалу робкое, пошло, пошло, пошло… Теперь можно и подумать о текущем и грядущем, а то в холодной как-то так не мыслится, ни одной, что называется, продуктивной креативинки под череп не заходит… «Креативинки»? Это ответвления от модного слово креативность, креативщик. Креативщик – это плодоносок, субъект, способный приносить мыслительные плоды на алтарь самых разных, но конкретных человеческих дел. А глупец – это мыслитель-неудачник.

Тот «парень», Андрюша Ложкин, чья подпись нам так вдруг оказалась необходима, упал откуда-то очень свысока и расшибся в кляксу, пейзаж на судэкспертфото получился просто ужасный. При жизни он выглядел весьма неплохо, лет под сорок, по паспорту же – постарше. После трагического приземления он уже никак не выглядел, по крайней мере лицом, но – по одежде, документам, армейской татуировке-орнаменту на предплечье – опознали четко и безошибочно. С кем не бывает, – дело-то, как говаривал гнусный летающий домжина Карлссон, житейское… Однако есть в этой истории несколько пикантных нюансов, часть из которых нам поведал Арсений Игоревич, а часть я и сам вызнал, помимо шефа.

Парень грохнулся метров, этак, со ста, минимум с пятидесяти, если судить по дальности полета «осколков», вернее – ошмётков, и упал на гранитные плиты аккурат на спуске к заливу. И не шелохнулся после такого приземления. В том смысле, что тело его более не шелохнулось, никуда не передвигалось, не перепрятывалось, ни до, ни после. Где помер – там и лежит: следствие считает, что этот факт установлен уже как факт, а не как домысел. Но неоткуда ему было падать так высоко, вот незадача.

На Васильевском острове, на западном его берегу, еще при советской власти градостроители взялись строить гранитную набережную, и терпеливые жители окрестных многоэтажек дождались-таки светлого дня: маленький построенный кусочек ее хоть и не разросся за последние пятнадцать лет, но уже – тово, словно большой и старинный, нуждается в ремонте. Теперь у них в теплое время года всегда есть выбор: на одном фланге строительная грязь, на другом природная, то есть тоже строительная по праву рождения, но облагороженная стихийными помойками, дикой зеленью и постоянным собачьим дерьмом. Это сразу слева возле того места, где река Смоленка впадает в Финский залив, сто раз там бывал, зимой и летом, на лыжах и под парусом. Рыбу, правда, ни разу не ловил, не догадался.

Если бы на крыше близлежащего высотного дома была установлена мощная катапульта, вроде тех, что мы с ребятами использовали при осаде Константинополя, то при попутном ветре тело Андрюши можно было бы добросить до рокового места, реально было бы… Но увы: траектория брызг телесных, по большей части направленных в сторону от залива, вдребезги развенчивает эту остроумную теорию. Либо с вертолета его сбросить, а иначе – никак. Хотя кому и зачем бы это понадобилось? Либо с помела. Кстати! Андрей Ложкин, как я втихомолку знал, якшался с местной нечистой силой, на взаимовыгодных началах, разумеется. Он – сам невысокая колдовская нечисть из провинции – им прислуживал по делам их, клиентуру подтаскивал, видимо так, а они ему, соответственно, помогали напаривать его клиентов. Вот такие вот пироги… Нюх у меня на приключения, а хризантемы подождут. В крайнем случае усыплю, перезимуют и следующей весной, со свежими силами… Есть вероятность и того, что я сам неосознанно подтолкнул события к тому, чтобы завихрились они вокруг меня: как пространство прогибается под действием гравитации в районе сверхплотной звезды… Но не хотелось бы в это верить – что я это все сам себе подмахлевал – снижает интерес к игре, в которую я превратил собственное существование… Лучше подозревать, что есть некто, сильномогучий и грозный, кто плетет против тебя интриги и строит вселенские козни в безуспешной попытке помешать мне бить вселенские баклуши.

А ведь мой напарник, в отличие от Светочки-конфеточки, вполне мог бы подтасовать собственное участие в нашей с ним работе, ибо я чую в нем странное, сильное, более чем человеческое. Это странное – той же породы, что и у покойника Андрюши, но поувесистее будет, так мне поблазнилось, когда мы с ним шли по операционному залу фондового центра к выходу.

– Квасу! – Струя воды из крана немедленно перестала бежать в ванну, а изогнулась и буквально за несколько секунд наполнила кусок пространства полупрозрачными очертаниями маленького джинна, каковой и подлетел ко мне с подносом и мгновенно запотевшим стаканом. Но я не удивился чуду, потому что в свое время сам так повелел: этот водяной джинн – слуга ванной комнаты, мальчик на побегушках, я его зову просто и звучно: Баромой. Он мне и квасу, и мочалкой трет, и следит, чтобы полотенце вовремя. Иногда я размышляю, а точнее пытаюсь вспомнить – сунул я в него разум, или это простой магический механизм, вроде ложного заманного эха? Молчит джинн, и я не спрашиваю. Квасу перед какао – это я, конечно, не подумав брякнул, но – слово сказано, не отменять же собственные распоряжения? Какой тогда будет пример вещам и слугам? Квас ядреный и почти не сладкий, за Уралом на таком квасе окрошку делают. Хорошую, настоящую окрошку. В Москве и Питере народ извращен и балован: окрошка из-за местного бочкового «кваса» как правило приторна и угрюма, а на бутылочном готовить – и того хуже! В Сибири же пока соблюдают традиции и рецепты. Но это проблема всех больших и открытых стран: столицы куда более космополитичны, испорчены и всеядны, чем провинция, глубинка, пусть неяркая и простодушная, но прямая, целомудренная и строго хранящая. Эта Светка – очень даже ничего на экстерьер, а теперь вроде бы как и в окончательной отставке от своего бой-господина… Отведать, что ли, ее любви? Подбить к ней клинышек-второй… или все же партнеру оставить – он на нее с таким недетским интересом посапывает… Вот навязалась на нашу голову подруга незваная! Но ведь не бросишь же ее одну, не оттолкнешь посреди такой перспективной завязки? Бедная обманутая девочка. Нет, нельзя уподобляться бессердечному Арсению Игоревичу, букет первоначальных условий и вводных разрушать не стоит, каким сложился – таков и обоняй. Придется терпеть и ухаживать.

Надо бы смотаться в Пустой Питер, да посмотреть как и что, хотя бы мельком… Но – лень. Лень, и некоторые опасения, что я сразу что-либо такое ценное обнаружу и все в момент выясню… – и за что боролись, спрашивается? Нет уж, лучше я сегодня в коллективе побуду, поучаствую в построении вновь складывающихся отношений среди членов малой группы, общим количеством в три… человека. Да, человека, я же – человек в этом мире! И ничто человеческое, включая бурную страсть к банковским билетам крупного достоинства, собранным в одном месте… Двести тысяч долларов США – невялый куш! Неужто Игоревич и впрямь готов его нам отдать в случае успеха? Надо было не выхиляться, не выпендриваться перед самим собой, не изображать доверие к чужому слову чести, а просто заглянуть в его намерения на это счет… Ан погожу… Эй! Куда полез! Цыть! Дай сюда, здесь я сам вытру!… Ишь, Баромой выискался!… Такой сверхнетрадиционной эротики нам не нужно ни в одном из миров и времен… Это мой «ванный» джинн Баромой попытался протереть несравненные чресла мои. Обойдусь.

У меня и кухонный джинн есть, Бергамот, но я его очень редко по имени зову, разве чтобы лишнюю соль из блюда выбрал и перец, если вдруг пересолю или переперчу, или пригар, а так я все сам готовлю, даже тарелки за собой мою сам, а он помогает мне безымянно… Порою мне глючится-кажется, что нельзя так обращаться с домашними и я наоборот, по делу и от безделья начинаю выкликивать их имена. Довольно часто, раз в неделю где-то, чтобы не забывать людские правила, я даже полы в кухне мою, и в прихожей, и в комнате. Будь у меня родители – как они были бы довольны моим трудолюбием!… Остальные шесть дней в неделю влажной уборкой и прочим все-таки занимается джинновая челядь, ибо любой ориентализм не должен перерастать в безумие.

Какао я покупаю самое обыкновенное, в том смысле, что не Бергамоту велю слетать за сырьем в Бразилию, а собственными ножками топ-топ в универсам и там выбираю, в последнее время – один и тот же сорт, качества которого я оценил сугубо эмпирическим путем, то есть – простейшим перебором. Молоко также подобрано из обыденнейших магазинных сортов, но с жирностью обязательно одной и той же: два с половиной процента. Бергамот подает мне ингредиенты, выверенные до сотых долей миллиграмма, а я с умным видом насыпаю все это, кипячу, помешиваю, заливаю в любимую светло-коричневую кружку без рисунка, и опять помешиваю, чтобы не образовалась ненавистная мне пенка. В подавляющем большинстве случаев получается все правильно, если же нет – пенка достается несчастному Бергамоту: он обязан съесть ее на моих глазах, в наказание за неправильное ассистирование – ведь я же не могу быть виноват! Кружка непременно должна быть подогретой, иначе быстро остывает – и это уже будет не какао. Старенький диван-раскладушка ждет меня, собранный по-дневному, потому что и он часть необходимого ритуала, но он особенно не обольщается предстоящей близостью: первый глоток я делаю как положено, сидя, чинно, медленно подводя руку с наполненной чашкой ко рту… Какао в меру густое, в меру сладкое и очень горячее, именно так, как я люблю. Рукам – и то горячо, но я ловкий и опытный малый: между пальцами и кружкой у меня обшлаг рубашки, а какао я втягиваю, почти не прикасаясь губами к фарфору. Получается безопасно, хотя и шумно. А что мне шум? Джинны не ропщут, а больше никто не слышит моего пылесосного шипения. Какао что надо удалось! И попробовал бы Бергамот ошибиться в пропорциях… Но он увы, никогда не ошибается. И все, дорогие граждане, и кончился праздник! После первого глотка мои моторы не выдерживают бездействия и я, вместо того, чтобы сосредоточиться на каждом ритуальном миге, отвлекаюсь на какую-нибудь пустячную мысль, на почесывание, на зевок, на никчемушнее глазение по сторонам, вскакиваю с дивана и… Подхожу, например, к окну, и как последний деревенский зевака начинаю пялиться на свое средневековое Вековековье, которое чаще всего остального служит мне живым пейзажем…

– Бельведор, звук! Ой, потише! – Какой резкий голос у этого бродячего музыканта! Под мышкой у него емкость – бычий пузырь, туго надутый воздухом, в руках нечто вроде банджо – также бычий пузырь, натянутый на деревянный обод, подобно барабану, и семь параллельных струн из конского волоса вдоль оси овального обода, над плоской кожаной поверхностью их удерживают специальные колки. Тот пузырь, что под мышкой – музыкальный инструмент совсем иного свойства: он духовой, потому что к нему дудка подсоединена, по сути – это почти то же самое, что земная волынка, воздух из пузыря выдавливается сквозь дудку, та визжит, банджо дребезжит, музыкант воет. Горланит в одиночку, что является признаком зрелости и мастерства, а также устойчивой популярности. В Вековековье очень любят бродячих менестрелей, сбегаются слушать аж из соседних деревень, или кварталов, когда концерт проходит в городе, и слушатели, почти всегда благодарные и нетребовательные, даже если на деньги пожмотничают – то уж вдоволь накормят и напоят обязательно допьяна. Вот так и спиваются менестрели, не успев как следует, во всей красе, до филармонических высот, развернуть свое мастерство… Я много лет крепился, отворачивался, пренебрегал… А потом вслушался – есть, есть что-то в этих варварских песнопениях, в их фальшивых гармониях и голосах невпопад! Но сейчас мне его песня не в радость. О чем он там поет? Конечно же о любви! «Голубка клюнула его прямо в сердце, но он готов терпеть любую боль, лишь бы она не улетала прочь от него и ворковала нежно…» Какая еще любовь, когда ему хорошо так за тридцать? – он весь в жирных складках и склеротических прожилках. Но люди слушают. Судя по шмурыганиям, кто-то и плачет… Бьюсь об заклад, что плачут толстые тетехи, с внуками на руках, вспоминают вчерашнюю весну своего организма, сиречь – юность, выдуманные страсти, способности и возможности. Лень проверять, все равно я прав. Настоящая жизнь бывает только в кино, да в Вековековье прогресс все никак не дойдет до этого рубежа и слушатели вынуждены довольствоваться ее бледными ошметками, тем, что им поют и рассказывают бродячие музыканты и сказочники.

– Бельведор, хватит. Убери звук к чертовой матери, этот хит я уже битых два века там слушаю.

…или уткнусь взглядом в книжную полку, внезапно мучимый дурацким желанием что-либо почитать из новенького, либо перечитать из читанного.

Вот и сейчас я делаю второй и третий глоток, стараясь, чтобы маленькими они были, не обжигающими, да и чтобы кружки надолго хватило, а сам уставился на хиленькие ряды книг, которые у меня есть. Хрен его знает, как они проникли сюда, эти жертвы современного книгопечатания? Неужто я их сюда занес? Или это Бруталин, джинн комнаты и всея квартиры, расстарался назло своему господину?… И то, и другое представляется мне крайне маловероятным, но, тем не менее, истина должна же быть где-то зарыта? Сейчас узнаем… Я подхожу к настольной лампе с колокольчиковым плафоном из белого стекла и пальцами начинаю тихонечко натирать коричневый цветочный узор на боку лампы:

– Бруталин, а Бруталин? Ну-ка, вылезай!

– Чего изволите, сагиб? – Джинн повис в воздухе передо мной, все как положено: голова в чалме склонилась, руки крест на крест на плечах, вместо ног – колышется перевернутым конусом дым-туман… Ростом все это сокровище – примерно с метр. Но, подозреваю, может увеличиться в размерах, если мне вдруг станет это угодно.

– Книги эти откуда здесь?

– Вот эти все – вы изволили принести с собой, сагиб, – корешки указанных джинном книг красиво замерцали малиновым цветом, – а остальные (замерцали голубым) были уже здесь, когда вы милостиво повелели мне стать джинном вашей благословенной комнаты.

– Тьфу! Так я и знал… Мог бы, кстати, вдвое короче рассказать. Откуда в тебе эти ужасные лакейские обороты речи?

– Речь моя такова – согласно повелениям сагиба. Если сагибу угодно, я готов…

– Ладно, и так сойдет. Дай-ка мне… вон ту… Нет, сгинь, я сам возьму. Вторая половина фразы безадресно канула в никуда – мои домашние обязаны выполнять приказания очень проворно. Набор книг у меня весьма ограничен, как я уже говорил, даже по сравнению с возможностями простого человека со среднестатистическими финансовыми возможностями, но существует маленькое чудо, коему я не перестаю удивляться, ибо чудо это существует в моем доме, но помимо меня, вернее – вне моих указаний и пожеланий. Подхожу я к полке, заранее представляя себе «пейзаж» и понимая, что все уже читано и листано и скучно бы садиться за любую из них… Казалось бы. Потому что обязательно и непременно, ощупывая недовольным взглядом корешки, я вдруг увижу книгу, в которую мне захочется заглянуть… Что будет на этот раз моего любопытства? История музыкальных инструментов, Конан-Дойль, любой из восьми томов, Стивенсон, любой из пяти, мой очередной любимчик Валентин Катаев, любой из дес… Нет. Это будет Алексей Толстой, веселый толстый отъявленный мерзавец. Наугад открываем… «Семеро чумазых»… Угу, о войне. Читаем… Не было на танках «Клим Ворошилов» ни карбюраторов, ни свечей, Алексей ты наш Николаевич, это ты верно подметил, что их там не было, три ха-ха, ан не по недостатку и недомыслу персонажей, а конструктивно, милай, по техническим причинам не стояло там никакого карбюратора… Но такую ошибку я тебе, так и быть, скощу, она не по умыслу допущена и не по нерадению, а по неведению, ибо в ту чумную пору в той советской стране количество гусениц в танке считалось секретной информацией, интересной лишь врагам народа. А вот за остальные писательские «кружева» и «художества» – не прощаю тебя, господин красный Толстой! Я хорошо запомнил тебя, классика словесности изящно-коммунистической, немало водки с тобой было попито, да и языки почесали вдоволь, чаще анекдотцами и сплетнями, иногда всерьез, умными и взвешенными речами. Помню, как я дразнил его, клевал ему печень, указывая на несообразности и анахронизмы в «Дне Петра». Он ведь гордился этим большим рассказом, действительно незаурядным, в отличие от фальшивого «Царицына», например.

«Петр Первый», главный его труд, тоже был, что называется, соткан из вранья и подтасовок, но там он хотя бы работал с великой любовью к эпохе – пусть и ведал что творил, наивно полагая, что мастерством своим, воистину колоссальным, сумеет замазать, перевесить, задавить свое презренное «чегоизволите?» перед земными властишками… Не сумел. И книгу не закончил, и испохабить ее успел позорным холопским кроением под сталинскую потеху. А все-таки и здесь, в случае с «Днем Петра», стыдясь и вздыхая, он не уставал двигать мне такую отмазу: «Кому какая разница ныне, мала у него была ступня, али ножища в аршин? И кто сейчас помнит Лефорта, когда он жил, от чего помер, застал ли град Питербурх? Пробудить интерес к истории своей отчизны – вот святая задача! Ха! Смотри-ка, и тост подоспел, сам на нас вымахнул…»

Надо будет выкроить с полчасика, да навестить его – а то за столько лет все некогда – в красках, со звуком, с запахами, со звоном бокалов – ведь он по-своему жив, как и все, кто зацепил мою память даже мельком и поселился в ее сундуках. От него я подцепил привычку назначать тостами всякие дурацкие поводы и слова… Бунин Иван… Тоже великий писатель. Тоже помню его прекрасно. Желчный был человечишка и четкий во взглядах. Деньги любил, грешник, очень любил, а умирал в нищете.

– Ну что, – говорю, – Ваня, помочь, а? – отверг.

– Мне, – говорит, – не на что жить, но есть с чем помирать.

Я писателю Толстому, который Алексей, который Николаевич, пару-тройку раз не преминул напомнить эти его слова. Не напомнить, конечно, ибо это был бы анахронизм, а пересказать… Да, пересказываю, стараясь воспроизвести интонации – и всякий раз он – талант, сравнимый с бунинским, классик, такой же как Бунин – кручинится, сукин сын, чуть не плачет, а когда и слезу пускает; себя причем жалеет, не Бунина. Забавно.

Все, кончилось какао, а я, лопух, только первые три глоточка и оценил, погруженный в чужие строки и собственные воспоминания…

– Бергамот! – отставить давать мне вторую чашку! – Хм… Послушался Бергамот…

Больше одной четырехсотграммовой чашки какао за один обеденный перерыв я не пью, надо экономить, до зарплаты еще далеко… Вот после ужина, либо из термоса в Пустом Питере – это дело другое. Но между теперешним часом и тем, который позволит мне насладиться какао, либо чаем – еще полдня, а питерский день в июне очень долог. Музыку я послушал, живую, не какую-нибудь из магнитофона, книгу почитал, воспоминаниям предался, какао выпил. По всем формальным признакам получается, что отдохнул. Да, и пора собираться в путь-дорогу, в темпе. Быстренько-быстренько, на встречу бы не опоздать. Сегодня на место происшествия поедем, знакомиться с обстоятельствами. А вечером, как вернусь, если успею и захочу – нагряну в Пустой Питер. Впрочем, по обстоятельствам… Пора, пора…

– Баролон! Зонтик. – Джинн прихожей у меня вовсе невидимый, но я знаю, что он брюнет, лицо скуластое, азиатского типа. И зачем я так сделал, что он именно на китайца или японца похож, ведь он же с момента возникновения ни единого мига не имел зримых очертаний, кроме как в моем представлении? Логично бы одно, или другое, нет же, мне перед самим собой выпендриться хоттца. Хэх! Если бы кто посторонний видел мои затеи, точно бы определил в неизлечимые психи. Но не у кого мне спросить совета и взгляда со стороны, для объективности и сравнения.

Терпеть не могу задерживаться на встречу: как это так? – простые смертные, у которых вся жизнь с гномью гузку, успевают тютелька в тютельку, а я рассчитать не могу? Люди, конечно, тоже горазды опаздывать, но это их проблемы, а я лучше подожду во гневе, чем смущаться, да перед кем-то оправдываться.

Глава 4

Толпа – это стадо, вышедшее из народа. В метро встречается особенно часто, а также возле стадионов. Станция «Спортивная» – двухуровневая, потому что построена «на вырост» и где-нибудь впереди, в двадцать пятом веке, по мере развития питерского метрополитена, будет пересадочным узлом. А сегодня это вполне спокойное, тихое местечко, если не считать дней, когда клуб «Зенит» принимает на своем поле гостей, таких же законченных футболистов; в те несчастные дни стадион «Петровский» доверху набивается теми, кто сами не играют, но горячо сочувствуют играющим и после окончания игры буянят, с горя или от радости. Зачем они это делают, Велимир никогда не мог понять, но старался относиться философски, не глумясь над чувствами «болеющих».

Если ехать на «Спортивную» от «Старой деревни», то попадаешь сначала на нижний подземный уровень, потом коротенький эскалатор возносит тебя на верхний, также подземный, а там уже…

– Опа! Это что еще такое??? – Велимир почуял недоброе загодя, еще до того, как оно попало в поле зрения. Он прислушался к своим ощущениям и выскочил наверх, но не по работающему эскалатору, а почти в самом торце платформы, прямо сквозь жерло сквозного круга, соединяющего оба уровня станции. Платформа была почти пуста, редкие пассажиры сидели себе тихо, на круглых каменных скамеечках, прихлебывали пиво прямо из бутылок, либо читали, и только небольшая группка в центре зала гудела, нагнетая в окружающее пространство магию и тревогу. Секретарша Света, бледная и тихая, как статуя в Летнем саду, стояла в центре этой группки и послушно покачивала головой…

– А красавица-то, красавица, прямо пава. Королевна. Что тебе каменья, да золото – все отдай, только краше будешь… Слышишь меня?…

– Слышу…

– Отдашь, да?

– Да…

– А юных годов в тебе сколько, пышных, сладких, нерастраченных… Ужели не поделишься с нами хотя бы капелькой? Поделишься, да?

– Да…

Цыган! Тот самый, кого Велимир встретил этим утром на станции «Невский проспект». Только сейчас он был не один, рядом с ним сгрудились в кольцо вокруг девушки несколько невысоких существ – цыганята не цыганята, домжи не домжи, но смуглые, в грязных цветастых отрепьях, ростом повыше домжей раза примерно в два, щеки в шерсти, глаза горят голодной похотью, корявые когтистые лапы залезли в Светкину сумочку, другие оглаживают ей спину и ниже… А цыган золотыми зубами щерится, черными глазками морок наводит, да бормочет все, бормочет, не переставая.

«Убью» – подумал Велимир и нырнул в невидимость, чтобы успеть обдумать на ходу, с чего и с кого, собственно, начать, кому первому холку мылить, кому второму руки отрывать. Он уже сделал два прыжка и вдруг круто затормозил, как на стену налетел: и Филя здесь! Что за дела такие, ну-ка, ну-ка? Неужели это он пробавляется злодействами гопстопными?…

С большого эскалатора, идущего сверху, на платформу шагнул Филарет Федотович, широкоплечий, внушительный и мрачный. И как всегда спокойный. Невысокий лоб его собрался морщинами, нижняя челюсть, в компании с верхней, продолжала месить жвачку, разве чуть поспешнее обычного, двигался он вроде и не торопясь, руки в карманах, но словно бы сама гроза катилась перед ним, обещая молнии и бурю с градом. «Нет, он не с ними» – сообразил Велимир и срочно подался назад в невидимость – понаблюдать.

– …жно и ласково. Слышишь ме…

– Слышу, я тебя слышу, хайло вонючее, гноетворное, я тебя хорошо слышу. А ну всем стоять, придурки! – Цыган опешил на мгновение, но рассмотрев источник голоса, успокоился и рассмеялся, обнажив за черными толстыми губами целый прииск зубного золота.

– Ребятки, кавалер-людишок за бабу вступаться пришел. И его до кучи прицапаем. Жиря, Суль, Василинда – фас!

Маленькие обтрепыши отпустили Свету и проворными лягушками прыгнули издалека на Филю: с трех сторон хищно, по-рысьи, блеснули когти и зубы. Однако, пролетев пару метров, они вроде как ударились головами во что-то очень нехорошее, очень против них сердитое, так что искры посыпались и дым повалил от косматых голов. Все трое грянулись на пол, засучили ногами и заверещали – дружно, хором, но на разные голоса.

– Ай! ОЙ-ОЙ-ОЙ! Больнехонько-о-о…

Филя, по-прежнему не вынимая рук из карманов пиджака, легко, словно заяц на мелкую кочку, вспрыгнул на живот одному из существ и с хаком, на злобном выдохе, будто гвоздь в половицу вгонял, притопнул правым каблуком. Дернулись и опали верхние и нижние конечности давимого, трио превратилось в дуэт, и двое оставшиеся, не прекращая жалобного ора, резво поползли по направлению к малому эскалатору, в маловыразительные рылы их забрался ужас. Филарет Федотович высвободил, наконец, руки и заторопился наперерез, чтобы не дать им уйти. Однако, увлекшись погоней, он подставился незащищенной спиной к цыгану, и тот немедленно воспользовался благоприятным мигом: откуда ни возьмись блеснул в его руке ржавый на вид, но специальным образом зазубренный – видно, что ухоженный – остро заточенный, нож, длиной в локоть и шириной без малого в ладонь: «А-а-ааа!» Да без толку вылетел нож из худодейской руки, звякнул пару раз о каменные плиты клинком с черно-красной наборной рукояткой, и провалился с платформы вниз, к рельсам. Сам же цыган уж в воздухе завис, сапогами воздух взбалтывает, хрипит, не в силах слова вымолвить, а горло его в руке у Филарета. На прямой руке держит он цыгана, и Велимир видит, что Филарету, Филе, его новому партнеру и начальнику, сей злодейский груз почти не в тягость. Однако, поразмыслив, Филарет все-таки чуть согнул руку в локте, наверное, чтобы нести было сподручнее и действительно понес – подошел к краю платформы. Велимир мгновенно сообразил, что будет дальше: дождется поезда, высунет голову цыгана за край платформы – ее как бритвой срежет и даже брызг не будет, потому что их скорость вперед забросит! Или почудились Велимиру такие помыслы, забавными показались? Но цыган, видимо, тоже предвкусил окончательно-недоброе и вновь затрепыхался, силясь что-то сказать своему безжалостному захватчику.

«Самое время выйти на свет рампы и присоединиться к победившей стороне…»

– Светка! Что с тобой, что случилось, тебе плохо??? – Велимир выпрыгнул в окружающее и с озабоченным лицом, глаза вытаращены – заторопился к окаменевшей девушке. Та не реагировала, но на самом-то деле крик предназначался вовсе не ей: дальше так сиднем сидеть, притаившись, было бы недостойным, да и опасным для самолюбия, если вдруг Филарет, проявивший изрядную круть и знакомство с делами тайными, темными, внечеловеческими, обнаружит его присутствие, невмешательство посчитает трусостью… Нехорошо как бы…

Филарет вздрогнул и обернулся на вскрик, тут же взревел показавшийся из туннеля поезд, страшный цыган ударился каблуками об пол, получил точку опоры и змеиным рывком высвободился из захвата. Филарет поздновато спохватился, но среагировать успел: от здоровенного пинка пыром под зад цыган подлетел минимум на метр (причем высоту набирая по пологой дуге) и канул вслед за своим ножом прямо на рельсы, под колеса прибывающему поезду. Все это одновременно, шумно, резко.

«Просим пассажиров отойти от края платформы, по направлению к „Старой деревне“ на этот поезд посадки не будет». И точно: поезд даже и не думал тормозить. Цыган приземлился на ноги – и даже не споткнулся, везучий сукин сын! – истошно завопил и помчался по рельсам вперед. Три-четыре секунды – и только грохот и ветер остались на память от просвистевшей мимо электрички, что так азартно погналась за мрачником-неудачником.

«Интересно, догнала она его, нет?» – подумал Велимир о цыгане и электричке и чуть было не рассмеялся невпопад, а вслух спросил:

– Да что с тобой, Светлана? Может, врача вызвать?

– Что-что! Привет, Вил, сам видишь что… Похоже, какая-то цыганка-карманница ее зомбанула, да еще и сумочку ей подоблегчила. Але, Света, эй?… Ты как?…

– Ой, мальчики… господа… Ой, ребята, что-то со мной такое было… все как в тумане.

– Не видела, куда они побежали?

– Н-нет… не пойму… Кто?…

– А ты, Вил? – продолжал недоуменно гудеть Филарет Федотович, словно бы не он растрепал и рассеял всю шайку – ты видел их?…

– Да… вроде вниз по эскалатору какая-то чернявая рысила. Я, знаешь, от неожиданности тоже как-то растерялся. Погоди, я вниз, может, я ее увижу и успею схватить…

– Стоп! Стой, Вилли… Вил, пардон. Остановись. Иди сюда, поближе, только не кричи… Нам сейчас лишний шум ни к чему, да и как их теперь поймаешь – уж две электрички внизу точно прошли, ищи свищи их теперь по всему метро. Понимаешь? – Велимир тотчас согласился с высказанными резонами и огляделся по сторонам. На месте раздавленного Филаретом цыганьего подручного, либо подручной, не разобрать – колыхалось мутное дымное месиво, вроде маленького густого облачка. Ни крови, ни одежды, ни пятна на полу, только белесая, с протемью, субстанция, которая уже вот-вот… И почти растаяла… Но Велимир решил, что ничего этого он не видел, равно как и все остальные пассажиры на перроне.

– Да, конечно. Я понимаю, только время зря потратим. Надо ее срочно наверх, на свежий воздух вывести, там она в два счета в себя придет, там все и расспросим… И решим, что дальше делать.

– Именно. Вот так оно и бывает. Хорошо бы дать ей нашатыря понюхать.

Подбежала дежурная по станции, с подозрением оглядывая обоих мужчин, обступивших девушку, которая… вся сама не своя…

– Девушка, что с вами? Скорую, может, вызвать?… Или милицию?… – Велимир чуть сжал локоток, но Светлана сама ответила:

– Нет, нет, уже все в порядке, спасибо. Это мои коллеги, мы должны были здесь встретиться. – Она шмыгнула носом, улыбнулась и часто-часто закивала.

Дежурная по станции еще раз царапнула взглядом Вила, потом – уже с большей симпатией – внушительного и хорошо одетого Филарета…

– Если что – обращайтесь к дежурным, здесь и наверху.

– Да, спасибо вам. А ей душно, видимо, стало. Просто душно. – Фил свободной рукой распахнул пиджак, достал расческу из внутреннего кармана и поправил челку. – Сейчас мы на свежем воздухе посидим, кофейку глотнем, все и пройдет, как рукой снимет. Пойдем, ребята.

– Пойдем. Света, держи меня под крендель.

В кафешке «Остров Буян», совсем рядом с метро, нашелся свободный столик в совершенно автономном закутке, и они действительно заказали три эспрессо.

– Пипл!… Что-то я не пойму: мы же наверху договорились встретиться? А как мы все у платформы оказались? – Велимир высыпал в чашечку сахар, обиженно вздохнул и Фил, ни слова не говоря, пододвинул ему свой пакетик.

– Дзенькую бардзо, мистер воевода.

– Ой, а я сама не помню. Сейчас, думаю, достану помаду, потому что у меня еще четыре минуты было в запасе. А они, наверное, сразу увидели, что сумочка открыта… Вот дура я, дура. Мне Татка всегда говорит, что… Она еще в мае предлагала специальную сумочку на замках и отворотный оберег, им на работу из Сибири такие привезли, шаманские, только что заряженные… Да, я тоже сладкий пью, Вилечка, ты уж извини…

– Чем заряженные, Света?

– Энергетикой.

– Ах, энергетикой! Вил, коллега, не могли бы вы размешивать сахар чуточку потише: народ уже с самой кухни сбегается смотреть.

– Учел и вынул… Какие еще такие обереги??? От карманников – какие могут быть обереги, Света? Кроме как легкий ненавязчивый самосуд с обязательным летальным исходом? И правильно, что не польстилась на них: вместо одного раза – дважды тебя бы нагрели. Обереги… Шаманские… Мама дорогая, двадцать первый век на дворе, а все так и осталось, как при Манко Смелом! Мрак, невежество, суеверия! Фил, а ты чего спустился вниз? Мы же действительно наверху договаривались?

– А ты?

– А что я? Я ехал от «Старой деревни», вышел, как это и положено маршрутом, внизу, поднялся по эскалатору. Смотрю – ничего разобрать не могу, даже в глазах зарябило, вроде ты машешь кого-то, Светка стоит, рот разинув…

– Сам ты рот разинул. Я тебе, во-первых, не Светка, а Светлана Сергеевна…

– О, о, ожила!

– Ну-ну, не время ругаться, Светлана Сергеевна, ты не боцман, мы не флотские. Я же не против, чтобы ты меня, старшего по чину и возрасту, звала Филею, а моего первого зама – Вилом, или Вилли. Тебя можно называть Вилли?

– И Тилли, и Вилли – все можно, ты ведь уже называл. Но лучше Вил.

– Хорошо. Но только я – ему – никакая не Светка, вот и все. Все деньги стащили… Тысячу сто! Вот беда-то. Ну за что мне все это? Так хорошо лето начиналось. За что? Ладно хоть еще ключи и документы остались. – Света копалась и копалась в сумочке, не в силах освободиться от бессмысленных, но привычных движений.

– И косметичка на месте, а это уже немало. Все, Света, отложи горевать, закрыла сумочку и слушай Фила, он начальник. Так, Фил, ты-то зачем вниз спустился? Сердце-вещун подсказало?

– Точно. Вроде того. Я, когда на эскалатор встал, который совсем наверх ведет, оглянулся, смотрю – Светлана. Я ей махнул рукой, но она меня не заметила. Ты видела, что я тебя звал, рукой махал?

– У-у, нет. Я только и успела на часы поглядеть, да расстегнуть сумку…

– Ну вот. Я сошел с эскалатора наверху и жду, пока она поднимется. А ее все нет и нет. Этот поток прошел, потом второй – нет нашей Светланы Сергеевны среди пассажиров! Может, заблудилась, либо я обознался. Нет, думаю, нашу Свету – можно так? – ни с кем не спутаешь. Ну, я и спустился посмотреть.

– Да, слушай, и вовремя. Ты же меня спас! Я тебе так благодарна! Но какие мерзавцы – деньги украли!

– Новые заработаем, именно для этого, господа, мы с вами здесь и собрались, прошу не забывать. В работе, говорят, и время летит и горести улетучиваются. Света?

– Да, Филечка?

– Ты в порядке? Тебе к врачу не надо?

– Не то чтобы совсем уж в порядке… Но я здорова, никакие врачи мне не нужны.

– Хорошо. Еще по чашечке, потом на маршрутку – и…

– К заливу, туда, где презренная илистая Смоленка сливается с Великим Атлантическим… Работать, трудиться и опять работать!

– А почему презренная?

– Патамушта. По контрасту с Великой Невской Губой.

– Вил у нас поэт. Именно так и сделаем. Вопросы?

– Ой, маль… господа…

– Можешь звать нас «ребята», мы с Вилом не возражаем, да Вил?

– Ни капли. Что, Света?

– Я боюсь! А вдруг они на меня порчу навели, или сглазили? У мамы на работе один раз, тоже так, сотрудница остановилась погадать у цыганки…

Велимир хрюкнул в чашечку, но перебивать не стал, только подмигнул Филарету, который невозмутимо продолжал смотреть на Свету, якобы внимательно слушая…

«А на Светке, на Светлане Сергеевне, между прочим, на дивной груди ее, сидит здоровенное, в блюдце размером, пятно, обычным глазом невидимое. Это не порча, конечно, и не сглаз, но метка, маячок, по которой эта нечистая сволочь легко отыщет ее в любой толпе. Один раз попалась, села на крючок – долго мучительствовать будут. Людей обморачивать да вымучивать – тоже ведь дело непростое для них, в общем-то слабосильных тварей, да еще испитых временем и скверной. Но здесь спроворили, пометили… Теперь хоть переодевайся сто раз на дню, хоть в бане тело три, до дыр протирай – будет метка нечистая сидеть неделю, а то и две, мерзавчиков подманивать. Если, конечно, я не сотру, тем более мне это тьфу – и пальцем шевелить не надобно».

Велимир перехватил мимолетный Филин взгляд… – на пятно, или просто на грудь? Конечно, на пятно, что там и думать, уж коли он всю цыганскую банду замел, да еще на расстоянии почувствовал… Надо же как все счастливо совпало – ждал он ее с эскалатора, не дождался и проверять поехал!

Но Филарет не проявил ни малейшего беспокойства по поводу «нечистого» пятна, и Вил решил последовать его примеру. В конце концов будет даже и очень радостно встретить их вновь в более подходящем месте и окончательно разобраться.

– Все, никто ничего больше не хочет?… Я старший, я плачу, в виде почина. У Светы все равно денег нет, но это поправимо, а ты как-нибудь потом.

– Я отдам, я завтра же отдам, – девушка распахнула испуганные глаза сначала Филарету, потом Велимиру, словно бы ища у того моральной поддержки, если Филарет окажется неуступчивым…

– Угу. Наша прекрасная треть не понимает шуток и сочувствия. Светик, ничего отдавать не надо, мы с Филей все расходы разлохматим пополам, а потом компенсируем за счет фирмы, от лица которой мы сегодня орудуем. Сегодня и впредь, хотя и ненадолго.

– А почему ненадолго?

Велимир и Филарет рыскнули глазами друг в друга, но Света спрашивала на полном серьезе.

– Потому что мы с Вилом в своего рода командировке, чем раньше дело сделаем, тем раньше деньги получим.

– А я как же? – может быть, только что пережитое приключение было тому виной, или Света опять спросила, не особо задумываясь над смыслом своих слов, однако вопрос прозвучал и следовало как-то на него реагировать. Велимир загадал про себя, что Филарет не будет медлить, хитрить, спихивая ответ на коллегу – и угадал.

– Ты-то как же? А ты с нами.

Что означало это «а ты с нами»? Да абсолютно ничего не означало, но Света снова оперлась плечами на спинку стула, обмякла, заморгала часто-часто и благодарно улыбнулась, поочередно обоим.

– Берем такси… Вы с Вилом на почетные места, а я впереди. Уважаемый, отвезите нас на Васильевский, к заливу… Нет, к устью Смоленки, там, где метро «Приморская»…

В городе тепло, пожалуй и душно, а на краю города, на берегу залива – ощутимый ветерок, девушка даже прижала руки к груди крест-накрест, ладонями на локти.

– Светка, холодно что ли?

– Я тебе не Светка. Нет, просто я покойников боюсь, и вообще я сегодня никакая.

– А как тогда? – Вил и Света стояли у парапета, чуть поодаль от места происшествия, а Филарет пошел «на место», выяснять и сверяться с воображаемой картой…

– Что как тогда?

– Ну, если не Светка?

– Просто Света. Ой, он нас зовет… Вил, а Вил, я боюсь туда идти, можно я туда не пойду?

– Глупенькая, да там уже ничего такого нет, даже следов, только контуры мелом.

– Я тебе не глупенькая! Все равно боюсь… – Было видно, что девушка действительно вся дрожит.

Вообще говоря – это было не дело – брать ее с собой сегодня, девчонка натурально на грани нервного срыва и надо бы ее чуточку «зомбануть», хотя бы, убрать до утра эмоции, или слегка затупить, мучается ведь…

– Дай руку и пошли. Нас ждут деньги, женщины и южные моря! Пойдем, Света, пойдем, не бойся… Сейчас все осмотрим и пообедаем – с водкой, с цыганами…

– Не хочу я никакой водки. И уж тем более цыган!

– Ладно, без них. Тогда закажем красочный мордобой между столиками.

– И мордобоя уж тем более не хочу. Я спать хочу.

– Тоже дело. Ну, что, Филя?

Они сошли к Филарету, стоявшему на гранитной площадке у воды, спиной к заливу. Велимир соврал, конечно, насчет отсутствия следов: вокруг мелового контура хватало бурых пятен и подсохших сгустков, природа возникновения которых места сомнениям не оставляла. Велимир положил ладонь себе на локоть, поверх Светиной ладошки и рискнул впрыснуть в нее чуточку спокойствия. Так он называл это для себя – впрыснуть – хотя на самом деле, это, скорее, было действие ровно противоположное: он вытянул из девушки избыточный адреналин, немножко, самую чуточку убавил, только чтобы она не сорвалась в истерику… И главное, чтобы Фил не почуял.

Фил пристально посмотрел на обоих, втянул воздух, аж ноздри затрепетали, прислушался к чему-то внутреннему и разжал, наконец до белизны стиснутые губы.

– Вот такие пироги из мозгов.

– Меня сейчас стошнит.

– Потерпи, Света, деваться некуда. На, жвачку пожуй, полегчает… Ну как хочешь, тогда просто за Вила держись… Вот сюда он упал, вот под таким углом, чуть ли ни вертикально, но под углом. Не надо быть экспертом по баллистике, чтобы проследить обратную траекторию его полета по следам… по брызгам… Вил, что скажешь?

– Ни одной идеи, гражданин начальник. Ничего я не видел и не слышал. Но все подпишу.

– Смешно. Так что, думаешь, действительно как оно было? Накидывай даже самую несуразность, потом отсеем.

Велимир виновато почесал горбинку на носу, отогнул ладонь от лица.

– Да ни фига мне в голову не прет, ни одной мысли. Разве что его с вертолета сбросили. С частного неучтенного вертолета…

– Хорошо бы так… Я уже думал на эту тему. В Петербурге есть несколько штук в частном владении, как я слышал, в корпоративном или в частном, это не принципиально. Да только территория залива слишком хорошо контролируется, чтобы остался незамеченным пролет такого шумного транспорта… А следствие подобными сведениями отнюдь не располагает.

– Ну, ветром занесло.

– Вот это уже лучше, ближе к реальности. А еще?

– Тогда нет идей. А ты, Света, что думаешь? – Света ничего не думала, она уже, под предлогом поправить макияж, красила ресницы.

Все трое постепенно и неуклонно отходили прочь от неприятного места, пока не подошли к самой кромке набережной, где бойкий ветерок, пришедший с залива, конечно, пахнет гнилыми водорослями, но это в тысячу раз лучше, чем… Девушка, наконец, повернула к ним отреставрированное личико, которое, по большому-то счету, вообще не нуждалось ни в каком макияже, мимикой попыталась выказать живейшее участие в обсуждаемой проблеме, но Филарет уже не обольщался на сей счет. Велимир еще раз всмотрелся в морочное пятно на Светкиной груди: вроде как… Да нет, даже и не думает сходить или бледнеть, прочно посажено… Но пока на приманку так никто и не клюнул.

Это случится ближе к вечеру, когда они разойдутся по домам, и она останется без защиты… Вообще-то говоря, надо что-то решать, второго такого раза она может и не выдержать.

Все трое внезапно замолчали, словно бы кто-то дирижирующий наслал на них тишину. Всяк думал свое…

Девушка первая вышла из задумчивости: возле ее ног закрутился крошечный вихрь, собирая в вертикальный жиденький конус пылинки, соринки, обрывки… Она топнула туфелькой – и пылевой столбик распался.

– Чего нашла? Золотой ключик, никак?

– Колечко… Нет, браслетик! – Девушка распрямилась и ладошкой на ладошке стала протирать найденный предмет. – Ой, а оно вроде серебряное. Смотрите, какой красивенький. Спиралечка тоненькая-тоненькая…

– Стой! Не шевелись… Может, это его браслет, Андрея покойного, у него пальцы, правда, корявые были, но ручки худенькие. Покажи мне его! – Филарет метрах в трех стоял от девушки – и вдруг он уже – вот он, прищурился, за ладонь ее держит…

– Нет, Фил, что ты… У этого Андрея пальцы хоть и сосисками, но уж не с браслет толщиной, а это – глянь – мне почти на запястье налезет. Мне все говорят, что у меня ручки как у… Ой, налез!

– Нет! Погоди, не надевай. Не надевай, Света! Тогда не снимай! Погоди, я только гляну поудобнее. У меня, кстати, лупа при себе, держи у себя на запястье камешком сюда, сейчас поглядим. Так это цепочка…

– Какая цепочка, ты чего?

– Э-э, кладоискатели, ешкин кот! Двадцать пять процентов от найденного я вам выплачу, так уж и быть, и можете поделить на двоих, но сначала дайте рассмотреть… Фил, не наглей, дай мне тоже позыкать?

– На, смотри. Света, приподними ладонь повыше. Серебро да и все. Достоинств в нем, что тонко вытянули, да рубин в торец посадили.

– Настоящий рубин? Ой, мальчики…

– Настоящий, настоящий, таких рубинов на один карат тысячу нужно взять. – Велимир протянул было пальцы к браслету, но передумал, предпочел томно взять девушку за предплечье, чуть тряхнуть его, чтобы тончайший браслет соскользнул на запястье, правой рукой принял из Филиных рук лупу и с умным видом принялся рассматривать браслетик со всех сторон…

– Ого, руны…

– Что??? Какие руны??? Мамочка, я боюсь!

– Буквы, типа, простые нестрашные. Обыкновенный эльфийский алфавит.

– Дай! Дай, мне, дай посмотреть. Ну дайте же мне посмотреть, это же я нашла!!!!

– Не прыгай, успеешь! «А о-дно все-силь…но-е… влас-те-ли…ну… Мордора…»

– Где??? Тьфу, дурак… Опять ты идиотничаешь! Филя, скажи ему, чтобы он не издевался!

– Вил, не издевайся.

– А что я, виноват, что мне причудилось? – Велимир выпучил обиженные глаза, шмыгнул носом пару раз, но сочувствия ни от кого не дождался. Но это почти не огорчило его, потому что браслетик-колечко и впрямь было пустяковое и никакой магии из него не шло, не перло и даже не сочилось. Обычное. Хотя и… можно сказать – странное. И при чем тут цепочка? Да уж по большому счету и не браслетик, не колечко, а… Суперстранное. А странность его и в том, что следов прежних владельцев на нем не было вовсе. Никаких: ни от сальных желез, ни ауры, ни даже просто человечьего духа. Словно бы оно всегда здесь лежало и никогда никому не принадлежало… Но оно же было чье-то, находилось где-то – на пальце, в кармане ли, в шкатулке? Хм…

– А интересно – чье оно могло быть, такое серебришко с камушком? – Надо же, и Филя почему-то задумался над этим вопросом. Даже и вслух. Это совпадение такое?…

– Главное, что не Андрея Ложкина и ничье. А теперь мое будет. Хорошо, мальчики? Вы не будете против?

– Хорошо, хорошо, носи на здоровье.

– Даже лучше, чем хорошо. Куул – называется. Опять же, драгоценный камень! Но помни, Света: иногда лучше хуже, чем обычно!

– Как это?

– Да так. – Велимир попытался сделать взгляд загадочным, но Света вновь опустила глаза к запястью, и заряд просвистел мимо.

И снова замолчали.

«Ладно, все это пустяки, все эти микрорубины на проволоке, наши догадки, Светкины находки… А вот что в городе случилось? Что происходит, откуда такая активность у этой мелкой вшивоты? Или это случайность, что за один день они уже неоднократно мозолили глаза?… И эта странная смерть… Она ведь не пахнет. Любая насильственная смерть смердит на особый лад, магическая, либо колдовская – тем паче. А здесь только узенькая тропка угадывается, откуда она пришла, гостинец принесла…»

Они стояли на гранитной набережной, лицом к ветру и волнам, и все о чем-то думали, даже Света.

Велимир и так, и сяк отвлекал себя разными пустяками, только чтобы не глядеть направо через кусочек залива, туда, где Крестовский…

– Ну что, Вил, что встрепенулся, идея умная осенила, наконец?

– Отнюдь. Просто вдруг тухлятина ноздрям почудилась.

– Смешно.

– Нет, в самом деле.

– Водоросли морские, дохлые организмы… Здесь же почти как в луже.

– Ой, Фил…ля, а что там такое? Вот эти штуки, как мачты?

– Где, Света, какие штуки?

– Ну, вот куда ты все время смотришь, там, где стадион?

– Это стадион имени Кирова.

– Да это я знаю, а вот эти мачты, типа? Что они такое?

– Прожектора, Света, система искусственного освещения. Четыре, как ты говоришь, мачты, вышки с прожекторами, чтобы все поле было равномерно освещено по ночному да вечернему времени и футболисты не утеряли казенный мяч…

– Если бы была зима… Ой, что я несу?…

– Неси, неси, Света, не останавливайся. Если бы была зима?…

– Да ну… Нет, фу глупости… Его можно было бы по льду перенести вон оттуда, со стадиона.

– Но сейчас лето.

– Я же говорю – совсем я сегодня дура дурой…

– О, нет, Светлана Сергеевна, – Велимир развернул во всю ширь самую обольстительную из своих улыбок, указательным пальцем левой руки целомудренно дотронулся до Светиного плеча, а правую руку приложил к сердцу, – ты умнейшая из нас троих! По льду можно перенести и перейти, а по воде переплыть. Я тоже верю экспертам-баллистам, а все же нечто, вроде внутреннего голоса, подсказывает мне, что не миновать нам осмотра западной оконечности Приморского Парка Победы имени Мироныча. Впрочем, что скажет шеф?

– Я, что ли шеф?

Света и Велимир переглянулись и почему-то рассмеялись.

– Ты.

– Ты, конечно. Тебе идет быть начальником…

– Ах, да, я под бризом и солнышком почти и забыл, что назначен властвовать над вами.

– Так властвуй же, а то здесь так смердит, сил нет никаких стоять.

– Мысль дельная, и Велимир прав: здесь нам делать нечего, все что смогли – мы оглазели, в смысле осмотрели. На сегодня работы и переживаний хватит, а завтра с утречка поедем туда, к стадиону. И еще… Чего, Вил?

– Так что, ты хочешь сказать, что мы сегодня вот так вот и расстанемся?

– Перебиваешь… Я как раз собирался сказать, что стресс, которому мы все сегодня – а Света в особенности – подверглись, требуется снять, и никто еще не выдумал для этого лучшего способа, чем хорошая закуска к умеренной выпивке. Это я вам говорю, как заслуженный бахусовед. Ты как, Света? Или тебе в семью пора, к плите?

– Нет. Нет. Мне никуда не пора. Мальчики… господа, не бросайте меня, мне страшно. Муж у меня в рейсе, никто меня не ждет. Пожалуйста, ну пожалуйста, можно я с вами?

Теперь мужчины переглянулись уже с улыбкой.

«Что значит – женское чутье: чувствует она, что ли, что морок на ней висит?…

И как его теперь снимать? Кто из нас себя этим обнаруживать будет, а?»

– Да мы будем просто счастливы пьянствовать, осененные такой безупречной красотой. Предлагаю переместиться в…

– «Денежки медовые»!

– Да ну, Света, только не туда, там всегда накурено, а мы с Филом некурящие.

– «Денежки»? Слышал, но не бывал… И не тянет, откровенно говоря.

– А я бывала. В «Денежках» прикольненько и относительно недорого. А еще мне такие чудеса рассказывали, не знаю врут, или правду говорят… Там несколько лет назад…

– Нет, я предлагаю в «Еруслан» на Петроградской, на Большом проспекте. Маленькое кафе без вывески, пару лет назад в нем повар сменился и блюда почему-то стали очень вкусные. И недорого. Судачок запеченный, мясо по-французски…

– «Еруслан», так «Еруслан». Для начала сойдет. Да, Света?…

– Я согласная. – Света прижала к груди согнутую в локте руку, хихикнула и махнула одной ладонью, уверенная, видимо, что эта ужимка добавит ей привлекательности и шарма. – Уй, что-то я так есть захотела! От переживаний. Ой, а как же быть? У меня же диета.

– Диета подождет более удобного случая.

– Диета! Диета – это кратковременная попытка жить долго, невкусно и по чужим рецептам. Тебе оно надо? Чур, теперь я за машину плачу, надеюсь, что при окончательном расчете бескорыстие и широта души мне зачтутся.

– Снова ты? Респект! Место столоначальника на глазах совершенствует твои личностные качества, я бы прямо сказал – шлифует! Обязательно зачтутся, и я похлопочу, чтобы даже с процентами, великодушнейший из паладинов фондового рынка… Тогда ты опять впереди, а мы со Светой – марьяжными пассажирами!

– Ты, вероятно, хотел сказать вальяжными?

– И вальяжными, и марьяжными.

Х'эх! В «Еруслан», да?… «Да, либо у Фили с конспирацией хорошо, либо у меня чересчур плохо, – подумал Велимир. – Либо наоборот». Он бывал пару раз в этой кафешке и, пожалуй, понимал привлекательность ее для деятелей, типа непростых, очень непростых, типа Филарета. Если смотреть из окон кафешки почти в перпендикулярную даль, самую чуточку скошенную, а до этого снести к чертовой матери все деревья, дома и иные строения, чтобы они взгляду не препятствовали, то обладающий определенными способностями чувак легко рассмотрит зарево, показывающее место, откуда бьют чудовищные – силы-не-силы, энергии-не-энергии – возможности, да возможности, которыми опять же, способен воспользоваться далеко не каждый… человек. Да, именно человек, ибо трудно жить и действовать в человеческом мире и в человеческом обличье, но не ощущать себя человеком. Трудно и глупо. И кафе стоит на одной из – магистралей-не-магистралей – да хоть трубопроводом ее назови, это не важно ничуть, – которая магистраль расходится от заветного места и несет на себе некий даровой заряд… вот этой самой фигни.

Еще точнее, прямо на этой магистрали, в десяти метрах рядом была другая забегаловка «Мамочкины салатцы», но ее уж нет на белом свете.

Водила попался опытный и знающий, он отмахнулся от советов Велимира, только уточнил пункт назначения и ровно через двенадцать минут окончательно нажал на тормоз.

– Сейчас… сдачу!

– Брось. Возьмите всю стоху, командир, празднуем ныне. – Шофер согласно кивнул головой, буркнул счастливое пожелание и через десять секунд только облачко смога напоминало, что здесь вот только что дребезжала старая черная «Волга»… Такой и сдачу отдал – не дрогнул бы, не матюгнулся бы в спину…

– «Празднуем нонче» – хорошо сказано, Фил, по-нашему, по-крестьянски. А на чай даешь – словно графских кровей насосался, величаво.

– Спасибо за похвалы. Но и ты, Велимир Леонидович, не из лапотных крестьян уезда Терпигорева: учтивая речь, княжеская осанка.

– Да я и вообще маркиз по жизни, типа…

Из подворотни, из кучи мусора возле ржавых ворот, вынырнул чумазый, оборванный домж и, прихрамывая, побежал, ухмыляясь нечесаной бородой, в их сторону – Светкин «маячок» его привлек – но вдруг вильнул, бумкнулся испуганно о крышку канализационного люка, ввинтился в узкую щель – только его и видели. Девушка, естественно, не заметила его, Филарет и Вил как бы тоже… Но Велимир готов был поклясться, что домж испугался, однако же не его, не Вила, не мог он его почуять, хотя… С другой стороны – Филарет-то вроде бы, как-то, где-то, чем-то – но принюхивается в его сторону, ощущает что-то. И это несмотря на усилия, с которыми Велимир позаботился о том, чтобы сверхъестественные возможности, живущие в нем, не перли наружу, не возмущали окружающее пространство, не привлекали любопытных, способных колдовать свое и ощущать чужое. Но, в таком разе, Филарет этот – больших способностей человечек. И то, что они очутились в кафе, стоящем на самой аномалии, (на Магистрали, на Ленте, как ее некоторые называют…), – это выбор Филарета, и выходит, что выбор действительно не случайный. Всякая нечистая мелочь сторонится такого рода мест, лихих и омутных, ибо ничего из ничего не берется и время от времени колдовская шантрапа вязнет в подобной магистрали, как муха на липучке, и пропадает уже навсегда, и аномалия становится чуточку мощнее, чтобы отдать частичку своей мощи тем, кто в силе, кто жаден и способен отколупнуть, отхлебнуть, вытянуть из Ленты, вместо того, чтобы поддаться ей, или даже из самого Клубочка на Елагином.

Домж, только что мелькнувший, – это совсем уже пропащий, опустившийся домж, шастает здесь от полной потери страха: все равно либо свои сожрут, либо попадет на Ленту и сгинет окончательно – что всего вероятнее, ибо «коллеги» его, более крепкие и удачливые, но все-таки слабосильные, опасаются здесь, по рядом с Лентой, болтаться без особой нужды.

Филарет грозным басом принялся командовать в пустом кафе, самолично выбрал место посадки, чтобы как можно дальше от входной двери и возможной толчеи, если вдруг посетители нагрянут, две девчушки-официантки радостно заметались по полутемному зальчику, второму, дальнему от стойки. Света отвергла пепельницу, но попросила сока из свежеотжатых фруктов – сока такого, естественно, здесь не нашлось, и Велимир уговорил ее распить на двоих бутылочку «коки». И тут же заказал нарзан. «Вот, братцы, воистину экологически идеальный напиток: чистейшая питерская водопроводная подсеребренная вода и каустическая – шучу – питьевая сода с пузырьками. Ничего кроме здоровья. Это вам не паленый грузинский нарзан, неизвестно из каких гор выкачанный».

– При чем тут грузинский «нарзан»? В Грузии «боржоми», а «нарзан»… – Филарет посмотрел бутылку на цвет и на свет, посчитал полоски с клеем, понюхал металлическую пробку. – А «нарзан» наш, российский, хотя тоже на Кавказе прописан. В остальном Велимир прав: безвредная сода с питерскими водяными пузыриками. Так, господа хорошие. Пока мы все трезвые и пока я не забыл – вот вам по визитке. В ней единственный для вас необходимый реквизит – номер моей трубки. Вот он. Запомнить намертво. Надо будет и для вас такие же достать. Сударыня, пепельницу можете убрать, но проследите, чтобы зелень была свежая и упругая, как молодая русалка!

«Можно было бы поэкспериментировать с составом солей… Но не сейчас, не поймут-с».

– Ой, да как хотят, так и дурят… И никакой экологии, одна химия. – Это Светка авторитетно поддержала Вила, но и от нарзана не отказалась. И Филу предложили из вежливости соды с пузырьками, либо коки без соды, на выбор, но тот решил, что предстоящая отечественная водка сочетается только с отечественным пивом, а плебейские напитки пусть пьют маркизы обоего пола, родства не помнящие.

Маркизы обоего пола тоже были отнюдь не против водки и две рюмки пили вровень с хлебосольным новоначальником, однако дальше Света упрямо прижала пальчики к вискам, затрясла порозовевшими щечками и отказалась наотрез и от водки, и от коньяка, и от вин, легких, крепленых, белых, красных, шипучих – любых.

– Мальчики, вы пейте, пейте на здоровье, а мне нельзя, у меня будет головка бо-бо и мешки под глазами. Сто граммов я честно выпила. Скажи, Филя, выпила ведь?

– До последней капельки! Даже подлизнула, насколько я углядел!

– Я тебя обожаю! Разреши, я тебя поцелую в щечку…

Вил и Филя уже дуэтом тяпнули по рюмахе, да по второй… И так они заразительно крякали, да отфыркивались, да занюхивали, да закусывали, что пятую и шестую рюмки пили опять вместе, втроем и вровень, не то чтобы совсем уж вровень – Света «половинила», но – втроем.

– А меня??? – Велимир икнул и поспешил отхлебнуть нарзан, чтобы икота не успела взяться за него всерьез. – Меня поцеловать?

– А тебя обязательно, хоть ты и негодяй. Только погоди, прожую…

– Света, а почему он негодяй? Нам не нужны никакие негодяи. В нашем маленьком коллективе все должно быть прекрасно: атмосфера, зарплата, женщины и начальник.

– Нет, Виля хороший. Это я, эт…

– Ну и?… Ничем не порчу афоризма, ибо не оп…падаю ни в одну из'… вышеперечисленных категорий. Да, я не'женщина и не зарплата. И горжусь этим. А почему, собственно, в щечку, когда у меня есть губы??? Смотри, какие линии рта, сколько в них силы и му-у-ужества…

– А в губы никого, а любимого одного! Пусти! Ой, мамочки!… Так нечестно!…

– Вот это праильна, Светлана! Вот это тост! А ну!…

– Все. Мальчики, нет, я больше не могу, честно-пречестно! А где… Мне надо носик попудрить?… – Света почему-то хихикнула.

– А вон туалет. Только там крышка, в смысле хомут для сидения, держится на честном слове и не первой пользовательской свежести. Мокрая. Аккуратнее пудрись.

– Тьфу на тебя! Вил, ну почему ты такой дурной? Филечка, скажи ему, чтобы он не пошлил…

– Вил. Не пошли. Это тост, типа.

– Принимается! Тост – не хуже моего. За это – по полной!… Опять кончилась. Берем третью, срочно, пока две их сестренки из сердца не выветрились… Они, типа, ветреницы! Врубаешься, а?

Филарет подпер могучими ладонями обширный свой подбородок, подумал пару секунд и захохотал, доказывая, что врубился.

– Что-нибудь еще желаете?

– Еще одну такую же. Вот такую, вот. А то мой друг утверждает, что подружки по ней скучают…

– Салатика мясного не желаете? На закусочку? Или горячего?

– Вил, мы желаем салатика?… Желаем. На – закусочку, но под – водочку! – И Филарет опять, словно Мефистофель, засмеялся оперным басом. – Никаких графинов, мне нравится наблюдать за акцизными лентами, за их поведением во время открутки… откручивания… Пусть будут, говоря по-русски. Из горяченького еще два мяса по-французски, зелени побольше.

Принесли третью, прямо в бутылке с акцизной лентой, и одновременно горячее.

Филарет сам отвинтил пробку, щедро плеснул в одну рюмку, вровень с нею в другую – обе мгновенно запотели. Велимир, хоть и на пьяном глазу, готов был поклясться, что бутылка, которая и ранее была не вполне теплой, из холодильника все-таки, за те секунды, что побыла в ладони у Филарета – потеряла в температуре градусов десять-пятнадцать, а алкогольных градусов… по крайней мере не утратила.

– Привет подружкам! Х-х-о.

– Ха-ха-ха!… Нет, Вил, за тобой записывать надо… Надо же – привет по… Опа!… Изрядно! Глянь на нее! – Филарет вытаращился на Свету, которая уже управилась с пудрой и носиком и осторожно усаживалась на свое место, причмокнул непослушными губами, даже попытался зааплодировать. Типа, от восторга… Но вроде как бы и от растерянности, так показалось Велимиру. Или показалось ему так?…

– Светик, ты спортсменка и просто красавица! Как там… «И выйду из вод я, царица нагая…»

– Не морская, а нагая. Нет, наоборот, морская: «И выйду из вод я царица морская… нагая… Не прячась от сонных планет…» О как! Браво, Света!

– Точно. Морская. Ты самая что ни на есть Афродита, Света…

– Еще раз браво!А мы тут с Филом уже успели забыть, как выглядит совершенство тела и мэйкапа. Круто-крутиссимо!… Это очень, очень… а, вспомнил: вау!

Светка действительно смотрелась хорошо, и даже выпитое не успело унизить красоту ее прелестного, довольного похвалами личика, но Вил, который тоже опешил не хуже Фили, был ошарашен отнюдь не ее великолепием, а тем, что морок, «маячок» с ее груди исчез бесследно.

Хмель беззаботно плескался в гудящей голове, подбивал Велимира флиртовать, острить, «добавлять» и драться, но не мешал ему размышлять об увиденном.

Как так могло выйти? Он ничего такого не делал, никаких приказов в пространство не произносил, и мысленно не отдавал, заклинаний не творил и с магическими артефактами не забавлялся. Если это Фил-Филарет содеял, то почему выглядел удивленным? Уж не для того ли, чтобы отвести Велимиру глаза и спихнуть авторство этого чуда на кого-нибудь неизвестного? Но тоже не сходится: даже если он подозревает в Велимире больше, чем простого парня, брокера-коллегу, то на кой шут ему перед ним удивляться? Если он знает, что Велимир тут ни при чем? Нелогично, совсем нелогично.

– Вил, что с тобой, друже? Над чем кручинишься?

– Ни над чем. Я перевариваю.

– Тогда надо пить дальше, ибо наукой доказано, что алкоголь, употребляемый в умеренных дозах, способствует лучшему выделению желудочных соков, которые св… в свс… в свою очередь способствуют лучшему пищеварению.

– Кто бы возражал. Светик, придержи рюмочку за бока, чтобы не украли… Ты чего, Свет?

Света разинула рот и громко заплакала – и получилось бы довольно некрасиво для посторонних зрителей, будь они в кафе, но пусто в нем было, даже официантки внезапно исчезли с горизонта, а Филарет и Велимир, до краев джентльмены в эту нетрезвую драматическую минуту, отреагировали на самые слезы, но не на то, как они сказались на женской красоте.

– Что с тобой, дорогуша, тебе плохо? Или больно? Что случилось?

– Мне хорошо. Мне так хорошо, что жить не хочется-а-а! За что? Что я ему сделала?… Я ему все: и после работы, и подарки помогала выбирать… его детям и его жене, туфли за нее меряла, как идиотка. И хоть бы… Я его так… А он… – Света вцепилась в платок, что ей протянул Фил, повозила возле правого глаза, под левым – тушь держалась превосходно, но слезы все же оказались сильнее.

– Да ты заранее-то не расстраивайся. Мы с Филей быстренько вжик – и найдем док'Умент, и все вернется на круги своя. Скажи, Фил?

– Нет! Ничего не вжик! Причем тут Фил? Ты ничего не понимаешь: он с этой сучкой теперь любовь крутит… Пардон за грубое слово. Змея Илонка, ах, какая гадюка оказалась! Ведь это я ее, можно сказать, привела, на работу устроила. А она…

– Све-е-ет, Света, да как ты можешь себя и Илонку ровнять? Она против тебя гадчайший утенок, хотя вовсе не уродина.

– Ах, не уродина??? Ну так и целуйтесь со своей Илонкой, а я пошла! – Света попыталась встать на пьяные ноги, но Филя положил ей руку на одно плечо, Вил на другое – и Света с ощутимым шлепом вернула свою очаровательную попу на место.

– Ты королева красоты, и он у тебя в ногах валяться будет.

– И она с ним рядом, на одном паркете, когда ты обоих уволишь н-на фиг из конторы! А мы проследим, чтобы спиной друг к другу, и чтобы в это время пол не метен был. Факт, голимый факт, Света! Дай нам с Филом с командировкой управиться – увидишь, как сразу все здорово станет на белом свете. Будет и на нашей улице Невский проспект! Скажи, Фил, правильно я гврю?

– Праильна! Так. На сегодня праздник объявляется закрытым, завтра после работы гульбу продолжим, если захотим, а сейчас допиваем емкость, добиваем закуски и заедки, расплачива… ик… юсь и поехали. Но Света предварительно восстановит макияж. Да, Света?

– Да, мальчики. Спасибо, что вы мне… меня…

– И домой тебя довезем, и аванс небольшой выделим, чтобы компенсировать непредвиденную аварию.

– У меня дома оставались на столе полторы сотни… Какую аварию?…

– В метро которая. Вот молодец, что уже забыла. Просто молодец, так и надо.

– То есть – непременно выделим. Вил, умница, что напомнил. А ну-ка, содвинем бокалы!…

– Поднимем – и разом! Х-хо… Светик, тебе не наливаем, ладно?

– Я и не хочу. Я сейчас приду, только зайду…

Глава 5

В сущности, с какой стороны ни гляди на это дело – ствол остается стволом, а охота – охотой. Почему при этом добыча и охотник так сильно разнятся в своих эмоциях – для меня тайна. Быть может, потому что я всегда охотник, даже если выгляжу добычей?

– Бергамот, кофе! Без молока, эспрессо, с кофеином, некрепкий.

Обычно-то я с молоком пью. И какао готовлю почти сам, а вот чай и кофе – так… под настроение. Сегодня у меня настроение пить кофе не из моей любимой коричневой чашки, монотонной, совершенно без рисунка, а из другой, которую я сам себе подарил без повода: на красном фоне барашки, барашки, а среди них-то – волк в овечьей шкурке. В торжественных случаях я тоже пью кофе, но из несерьезной фарфоровой кружечки с орнаментом в цветочек, стоящей на маленьком блюдечке.

Молодое лето на дворе, поэтому день очень длинный, а ночь хиленькая, бледненькая – только и названия, что белая, и что я в ней нашел? А ведь влюблен в это природное явление, обязательно радуюсь ему, когда живу в высоких северных широтах… Или в симметричных по отношению к экватору нижних южных, но там неинтересно. Впрочем, у нас в Петербурге и зимой бывают белые ночи, но только в светлое время суток.

Посижу малость, да смотаюсь в Пустой Питер, развеюсь слегонца. Нет, теперь я уверен, что можно тщательно осматривать место происшествия, не боясь нарваться на скорый и будничный ответ всем моим загадкам и вопросам. Дела забавные, ничего не скажешь, хоть руки потирай от предвкушения… Зачем люди так делают: сомкнут две ладони, повернутые перпендикулярно полу, сгорбятся и ну тереть одну о другую?! И непременно взад-вперед трут, а не вниз-вверх, и похохатывают при этом, или хихикают… Не понимаю, ведь ничего магического нет в потирании конечностей и красивого не особенно много. Сколько бы у кого ни спрашивал, ни заглядывал в самые тайники подсознания – ничего похожего на толковый ответ я так и не увидел. Принято – и все тут! Вспоминаю первую супругу моего долгого приятеля, Короля-Солнце, Луи Четырнадцатого: испанская царевна, маленькая, нескладная, несчастная, по-супружески верная, очень набожная и очень добрая. Когда король, в погоне, видимо, за извращенным разнообразием, жаловал ее супружеским ложем, назавтра весь двор всегда об этом знал, потому что она потом непременно бегала причащаться и целый день как раз хихикала, ручки потирала – довольнехонькая!… Но у меня лично подобных позывов не бывает – никогда не тру, даже если провожу ночи с принцессами или королевами, своими и чужими.

Какой урожайный на неожиданности оказался первый «командировочный» денек! Начать с того, оно же и главное, что магическую блямбу со Светкиной груди, так называемый морок, я не снимал. Мог бы и я, мне это не трудно, хотя крепко было присобачено, весьма прочно, но – не для меня, разумеется. Нет, не я. И не напарничек мой, судя по всему.

Грешным делом, когда я руку на Светкино плечо возложил, я пребывал в некотором научно-исследовательском шоке, я был уверен, что… И ошибся. Я-то подумал, что мы все трое на галере с веслами оказались, то есть не простыми людьми, а такими… крутыми и многосильными с разнообразными паранормальными особенностями. Да, я конкретно был обескуражен, когда девушка пошла в туалет, клейменая мороком по груди, а вышла из туалета – пречистая, ничем не гнетомая! Как это я, думаю, обмишурился, не рассмотрел столь мощную колдунью под самым боком, перед самыми ноздрями и зрачками!? Может, думаю, переборщил я в своем хуманистическом ориентализме – стремлении быть похожим на слабосильного человека? За большим шоком – еще один последовал, поменьше: цап я Светку за ауру (ах, не за грудь!), «прозвонил» – а она прозрачный человечек! Прелестна, глуповата, несчастна, добра, молода – почти как эта самая французская королева Мария-Тереза, только бесконечно красивее; превосходный экземпляр, эталонный, я бы сказал – хоть в кино сниматься, хоть детей рожать, но – абсолютно, кристально обычная девушка, без магии, без колдовства.

Мой визави тоже сидел причумевши, я заметил. И тоже вроде бы как девушку на возможности «проверил»… Короче, ставлю пять против одного, что и не он морок с нее снимал. Ставлю – да принимать некому, а так бы я заграбастал куш. Вернее, не он лично. Я с огромным трудом переборол себя, чтобы не пощупать «мальчишечку» на количество крутизны, однако удержался и воздержался. Все должно быть честно, пока мне это выгодно. А что может быть выгоднее интриги и приключения с непредсказуемым финалом и запутанным сюжетом? Особенно, когда у тебя в дальнем резервном кармане весь набор козырей собран и ждет в походном положении?

Так кто тогда расколдовщик? Кто… или что? Ладно, будем гадать и анализировать пофакторно, растягивая, как это модно говорить в окультуренном за последнюю сотню лет пространстве, интеллектуальное удовольствие.

– Бергамот, чай! Убери это пойло. Как, неужто я и вправду кофе попросил? Вот в этой вот, с позволения сказать, чашке??? Что называется – задумался. Или ты обмануть меня вознамерился, презренный джинн кухни? Шучу, шучу я, действительно задумался, забылся малость. Черный, с сахаром, без «присадок». – Терпеть не могу фруктового привкуса в чае. А когда-то любил все эти ќарсенэ…

Угадает Бергамот, или нет? Угадал, впрочем, как всегда: эту кружку, попавшую во внезапную немилость, убрал, а коричневую, только что «опальную», наполнил, чаек заварной, сахар не в кружке, а рафинадными кусочками на блюдечке. Когда я мыслю очень уж напряженно, я люблю чай вприкуску: кусочком похрумкаю, глоточек сделаю, опять похрумкаю, опять прихлебну… Оно и думается вперед, а не на месте. А лимон? Неужели я не пожелал лимона? Значит, не пожелал, раз его нет.

Эврика. Нашел. Какой же я, все-таки, удалец-мыслитель! Отсеки лишнее – получишь Венеру Милосскую! Решение-то всегда нетрудное, когда найдено! То есть, по основному направлению нынешнего моего бытия-события, по «детективному», я и до сих пор не возьму в толк, как тело Андрюши Ложкина, лишенное всех видов документов и приготовленное всмятку, очутилось на краю Васильевского острова, но и это от меня не уйдет, а вот с мороком, что на Светку навесили – разобрался путем умозаключений во время чаепития: Лента! Она же Магистраль. Это такая магическая субстанция прожорливая, только почуяла – ам! – и дотянулась, слизала наброшенную магию споро и с жадностью. Светку, как непричастную к делам колдовским да волшебным, не тронула, а морок пожрала. Остроумно! Надо четко вспомнить – кто из нас кого подпихнул на этом месте праздновать? Я его, или он меня? Если он меня – значит его извилины быстрее моих и он все заранее понял да спланировал. Если я его… Тогда случайность. Если, конечно, не он меня исподволь направил так, чтобы я его подначил, чтобы мы пошли в то кафе. Люблю драматизировать и в духе Достоевского вить из простых ситуаций закоулки безумных рефлексий… Но редко люблю, а обычно – напротив, терпеть не могу! Будем проще и техничнее в рассуждениях, оставив гадания на кофейной гуще гуманитариям и невеждам.

Он явно бывал в этом кафе раньше. Мне показалось по первичному наблюдению, что и обстановка ему знакома, и девушки из персонала ему улыбались, как своему. Но они и мне так же точно улыбались… Впрочем, и я там бывал когда-то и не один раз, и по без рабочей группы. Занятно… Ладно, предоставим сомнениям отлеживаться в подсознании, а сами предадимся спортивному оздоровительному бегу. У меня часто так: думаю об одном, а подсознание роется совсем в других проблемах, и тут уж кто кого опередит в поиске верных решений…

– Баролон! Ролики.

Ну да, роликовые коньки надеваю, я же в Пустой Питер собрался, там свои порядки и правила, которые я вовсе не собираюсь нарушать, ибо этим миром весьма дорожу. Можно сказать, трясусь над ним, чтобы ничего нигде не повредить, не изменить в его законах и обычаях.

Ролики у меня высший класс, я за ними по всей виртуальной Европе и Америке… Долго искал… Равнинные, как я их для себя называю. Сами колесики крупные, маневренность в них – так себе, надо будет подправить, кстати, сказать об этом Баролону, но зато разгоняются – любо-дорого. На хороших, конечно, ногах и по хорошим дорогам.

Баролон почтительно помогает мне приладить рюкзак на спину, не тот, с которым я на работу хожу, а более объемистый и с двумя лямками, но тоже голубовато-серый, нетуго набитый. Термос с чаем, пара котлет без гарнира, именуемых в местном питерском общепите бифштексами рублеными, трубка от бинокля двадцатикратного, ракетница, сменная обувь… Ночи-то сейчас белые, зачем бы и ракетница, а все же никогда не забываю, беру с собой. Не для дела, просто из хулиганских побуждений, но мог бы и полезный прецедент случиться – подумай я заранее… Помню, однажды в марте, оказался я без ракетницы (само собой, что без ракетницы, мне до этого случая и в голову такая мысль не приходила!) в Удельнинском парке в два часа ночи. Дело, естественно, в Пустом Питере происходило и во времена, когда с электричеством в фонарях было весьма туго. Я проклял (понарошку, без магических последствий) все на свете в ту ночь, реально чуть не взбесился, култыхаясь из сугроба в сугроб, из лужи в лужу, из болота в болото, утеряв всякое представление о времени и местности. Снег – он, может, и белый был на фоне черных деревьев, да только и от него проку ни малейшего: новолуние, хоть глаза выколи, сугробам нечего преломлять и отражать, они только талую воду в себя сосут и становятся для пешехода препятствием не хуже глиняного грязевого болота; а звезды, понятное дело, свету дают еще меньше, чем деревья. И на звук не сориентироваться – тишина абсолютная, почти лунная, если не считать моих бранчливых выкриков. Но уж те-то, думаю, далеко разносились, может быть и до самого Купчино. Последний час я конкретно с собой боролся, унимал дичайшее желание решить все не умом и мускулами, а простым пожеланием выкорчевать все налысо к чертям собачьим! Выбраться-то я выбрался, и даже до рассвета успел, утешив тем самым самолюбие, но и напсиховался как самый простой смертный. Только что пена из ушей не шла. Потеха! Потом я специально, в самовоспитательных целях, восстановил маршрут моих ночных скитаний – ой, позорище: вместо того, чтобы неукоснительно пробиваться в любом, четко выбранном направлении, ориентируясь, хотя бы, по тем же звездам, я как пьяный возле фонаря топтался, хоровод с тенью водил, кренделя выписывал.

Ах, как хорош первый миг погружения в Пустой Питер! Он не столь безмятежно гедонистичен, как нырок в Вековековье, с его запахами, мухами, гомоном, и предвкушением-ощущением того, что попал в сказочный театр для простодушных, не так тревожен и мандражен, как появление в хищном и грозном Древнем Мире, не так романтичен и… Часы забыл, раззява. Что теперь – возвращаться? Возвращаться в начале пути – это, конечно, примета самого дурного свойства и я бы непременно вернулся – да не верю я в приметы. Хы'х, еще бы я – и верил!…

Обойдусь. С чем его сравнить, этот миг? Представьте себе июньское утро на северном полушарии, где-нибудь в районе Квебека, или Калуги, вдали от человеком сотворенного шума, всех этих механических тарантаек, телевизоров, полицейских сирен, детского визжания… Утро, уже рассвело, а солнце пока за горизонтом. И вот выходишь, такой, на крыльцо, подсознательно ожидая, что сейчас тебе будет жарко, как днем, потому что в комнатах жарко, либо что сейчас тебя продерет холодком утренним и ты, весь разморенный и вспотевший, будешь мелко дрожать, зубами постукивать, ежиться, словно презренный какой-нибудь… И что комары начнут садиться на тебя с удалыми привизгами и кусать, и питаться тобой. А ничего этого нет: легчайший ветерок подлетел и окатил тебя… свежестью, трепетными травяными и листочковыми шелестами, наивными запахами леса, воды и неба. И ты шлепаешь, босой, вниз, на землю, которая еще чуть влажная, но вовсе не холодная и не вязкая. Ну… туда-сюда, дань природе в ближайший куст и дальше, шажок да шажок, подальше от дома. Вся гармония природы нарушается только твоим сопением и пыхтением – в наглой попытке вобрать в себя все окрестные излишки кислорода – и… ничем больше не нарушается, потому что ты и сам начинаешь соображать и проникаться, и сливаться, и вести себя соответственно. И как же хреново бывает вдруг встретить в эти счастливейшие минуты какого-нибудь сельхозпролетария, громыхающего своей хлеборобной и иной техникой навстречу трудовым будням, или компанию юных шалопаев после ночной гулянки… Встретишь – и волшебство утра закончилось, и ты уже не богоравный философ, а простой плебейский обыватель, бурдюк с инстинктами и кишками. И тут уже и комары в подмогу прозе мысли, и навоз, и пыль по траве, и радиола в избе. Хотя сейчас радиол и не осталось никаких, но всегда что-то их с успехом заменяет.

А в Пустом Питере – тишина. Да такая, что только мне впору и выдерживать ее, не опасаясь за психику… В Пустом Питере – полная тишина, если не считать меня, единственного в нем звукопроизводителя – а я очень люблю тишину и одиночество, когда я человек.

Через несколько минут неизбежно отвлечешься на свои мысли и острота первых впечатлений сглаживается, но эти первые – ох, хороши…

Дверь за спиной хлопнула, клацнула, Баролон, как это и подобает смиренному джинну прихожей, небось, растворился в воздухе, вместо того чтобы безобразничать в прихожей, пользуясь отсутствием ответственного квартиросъемщика, а я, вместо того чтобы спускаться по ступенькам, либо на лифте, уже стою возле парадной. Это значит, что я вошел в другую, потайную комнату своей квартиры, выбрал Вход=Выход, шагнул на него, не смущаясь видимой разницей в наших с ним размерах, – и оказался в своей же квартире, но входная дверь не в общую прихожую выводит, не на лестничную клетку, а прямо на улицу. Когда обратно буду возвращаться – другое дело: до самых дверей все реалии будут соблюдены, точно скопированы с Полного Питера. Кроме наличия живых существ и механизмов на улицах.

Все так же вокруг. Да не так. Во-первых – небо. Ночью и в сумерках оно темное, либо черное, в зависимости от времени года, утром и вечером – блеклое, с красным горизонтом, а днем – непременно синее, потому что нет в Пустом Питере ветра и облаков. Тумана на бывает. Ну, а поскольку нет туч и облаков, то и осадки не выпадают. Вернее, они выпадают, конечно, как результат, только я этого процесса никак застать не могу. Бывало выйду – лужи кругом, все мокрое: дома, деревья, улицы и площади, – а небо синее, пустынное, и солнышко по нему беспрепятственно бежит, согласно сезону и времени суток. Хотя нет… Солнце то на месте стоит, то рывками перемещается, вслед за тенями… И Луна то же самое. Но так всегда в Пустом мире, и я привык. Знаю, что в это время был сильнейший снегопад в Полном Питере, и здесь бы ему теперь быть, но – тихо! А вернусь через 10 минут на покинутый кусок пространства – сугробов навалило, поверх моих же следов, и в воздухе ни снежинки… Надо сказать, что Пустой Питер по времени ровно на сутки отстает от Полного Питера, еще и этим ценен для меня: я словно в машине времени оказываюсь.

Ни дымка из заводских и фабричных труб, ни единого децибела от всех видов транспорта. Воздух чист, свеж… и неподвижен. Я качусь вперевалочку, вдыхаю последние лоскутки местного «прихода», любуюсь диковатым в своей сверхобыденности пейзажем, пока не раскатываюсь в полную силу, жду «трассы», что называется, то есть когда дорога пойдет поровнее, без колдобин. Но все равно невольно «поддаю пару» – скорость сейчас как у хорошего бегуна-спринтера, и поток воздуха навстречу должен был бы искусственно образоваться, лицо и уши обдувать – и образовывается и обдувает. И, тем не менее это «пустой» ветер, ненастоящий, в нем нет жизни, он молчит. А так, чтобы воздушные потоки перетекали туда-сюда, подчиняясь разнице в давлении и температуре, над ухом бы завывали, облака гоняли, мусор – нет, этого здесь не бывает. Таков феномен Пустого мира. В остальном физика его почти ничем не отличается от нормальной и привыкнуть к ней гораздо проще, чем во «второй Кваке», или «Контрстрайке». Я ведь иногда возводил себе игровое пространство, тщательно копировал у современных игровых хитов, и воевал там по неделям. А уж ботов (противников, которых конструирует во время игры сам компьютер) я моделировал будьте нате, на самых современных процессорах. Там забавно, в этих играх, однако рано или поздно прискучивает, а Пустой Питер – никогда. Точнее – ни разу. И он надоест, понятное дело, но чувствую, еще не в этом веке.

– А-а-а! – кричу я во все горло. – Эгей! Ау!… Слышно ли меня? Я здесь!!!

Эхо мелкое, дробное, глухое, кое-как – но откликается мне, в отличие от любого поколения, которое всегда и мое поколение. Мне очень смешно и уютно – я абсолютно один, даже домашних джиннов с собою не взял. Дело к вечеру, хотя до сумерек еще не один час, солнце низко стоит, то и дело за домами прячется, глаз у него пустой, скучный, без прищура – по одному только солнцу можно легко отличить Пустой Питер от Полного, именно тем, что и в солнце нет огня, а только дежурные свет и тепло. Не знаю, понятно ли я излагаю свои мысли…

А я шурую прямо по проезжей части, километров тридцать с хвостиком в час – легко! Был бы асфальт получше, как в том мире, где к моим услугам на километры вокруг ровнейшая бетонная поверхность, я бы показал как молнии летают, но там скучно, понимаешь! Здесь превосходно – но дороги дрянь, а я им не асфальтовый каток, не бесплатный дед мороз с мешком услуг, человечкам этим глупым и суетным; нет, я за них строить не собираюсь.

Маршрут мой прост: до Коломяжского проспекта, потом через переезд, потом мимо «Черной речки», через Ушаковский мост, потом… О, нет, ни на стадион, через Мало-Крестовский мост, ни тем более через 1-й Елагин я пока не пойду, путь мой на Васильевский остров лежит, туда, к заливу, как я и собирался. Осмотрюсь, подумаю, может быть, меня честным образом некая счастливая мысль озарит, а то и идея…

Мчусь я, как уже говорил, прямиком по проезжей части, не разбирая знаков и светофоров. Да, ноль внимания на перекрестках – и не боюсь попасть в ДТП, ни на «кузовные», ни на какие иные: машин-то нет ни одной! Ни грузовых, ни легковых, ни трамваев, ни троллейбусов с автобусами… Ни мотоциклов, ни даже детских колясок. А трехглазые светофоры исправно перемигиваются, как им и положено, регулируют.

– Эй, светофоры, мать вашу! Кого регулируете, а? Уж не меня ли? Канальи! Не видите, кто прет?

Людей также нет, кроме меня, но уж я зато исправно выполняю роль человека и стараюсь в этом качестве свинячить не меньше, чем за четверых зенитовских болельщиков: помочиться в любом неподходящем месте, плюнуть, бумажку обронить, просто проорать какую-нибудь непотребность (или стишок Маршака – без разницы) – все от души делаю, по первому позыву – но, увы, некому оценить и отреагировать. Животных и птиц, включая вездесущих голубей, воробьев, крыс и бродячих кошек с собаками – тоже ни одной души.

А звуки-то есть, от тех же релеек светофорных: если я стою рядом и тихо-тихо, дыхание удерживая, то слышатся щелчки, видимо, во время переключений. Я в Пустом Питере много чудил, эксперименты все ставил: однажды купил сверхчуткий цифровой магнитофон со сверхчутким микрофоном, прикрепил возле источника звука, а сам ушел из поля видимости, недалеко и ненадолго. Возвращаюсь – нет моего имущества, как сгинуло! Да и на самом деле сгинуло, иного адекватного термина и не подобрать: сгинул мой хваленый пончик-япончик, вместе со звуками и годовой гарантией. Я даже и ругаться к продавцам не ходил, там правды не добьешься… Ни чужого запаха, ни вражеского умысла, ни моей собственной амнезии, настоянной на лунатизме – ничего я не почуял, а – пропало надежно. Тоже и с мусором и с другими свидетельствами моего здесь пребывания. Я потому и мусорю здесь, что назло: ах, крадете, неведомые гады, так вот вам бумажка, плевок, огрызок, жвачка – хватайте и пользуйтесь!

Следы на снегу – только пока я на них смотрю. Чуть зазевался, отвлекся – чисто все опять. Говорят, когда суеверные люди делают слепок со следа, они с его помощью могут причинить хозяину – автору следа – некие неприятности. Странно: я как-то так не боюсь подобных глупостей – пробуйте, пока я добрый. Но уж если рассержусь – и без следов не обессудьте: размажу.

Вот он кинотеатр «Восточный фантом», на Большом проспекте, где я смотрел «Властелина Колец», а почти за век до этого «Понизовую вольницу», а вот, по левую же руку, и кафе «Еруслан», где мы сегодня – а для Пустого Питера завтра – втроем так славно посидели. Девушку мы доставили на такси до самого дома, до самой двери – в квартиру уж не пошли, ни он, ни я.

Сначала я хотел поставить защиту на двери, но – никак: мой визави вроде бы и пьян, и весел, а глазки такие внимательные – рукой не шевельнешь, не то что заклинание наложить. Впрочем, и я бы не упустил, засек бы, задумай он проявить себя, размять мускулы. Все же, уходя, мне удалось подвесить сторожок-звоночек, просто чтобы знать, на случай, если господин брокер задумает поплотнее познакомиться с опальной и обманутой подружкой своего шефа, Арсения Игоревича…

Магистраль, она же Лента – на месте, но здесь она… как бы тусклая, без пульсаций, без игры… Как солнце. Вот что значит нет в округе живого материала. Живого и к нему приравненного, если говорить о нечисти и нежити… Ведет туда же, на Елагин… А может, повернуть, пока не поздно?… Но мне там сегодня нечего делать, я же сказал! Вот ведь порода человеческая! Пробивается сквозь все кордоны со своим мартышечьим любопытством и пытается диктовать – мне! Мне – диктовать! Какова наглость, а? Спокойствие и смирение, смирение и спокойствие: я же человек и ничто ленинское мне не чуждо. Не испить ли мне влаги, дабы смочить пересохшее горло и первую жажду утолить?

– Нет, – строго отвечаю я сам себе: рано взалкал, изопью, но только когда осмотрю место, гляну в стороны. Вот доберусь до точки назначения, осмотрюсь пристальным, фандоринским, все подмечающим взором, опрошу живых и мертвых свидетелей, напыжу грудь, сколько дыхания хватит, возьму на карандаш малосущественные, а на самом деле архиважные детали – тогда можно будет и попить, и облизаться. Мусора-то сколько на улицах! Это только мой исчезает, стоит мне отвернуться, а чужой – да распожалуйста! Ни ветерка, чтобы сдуть его, или хотя бы шелохнуть. И собачье дерьмо в целости и сохранности, на каждом видном месте. Но не пахнет! Впрочем, на проезжей части дерьма совсем не бывает – городские собаки мудры…

Прошлой зимой я пешком переходил Малую Неву, вдоль Тучкова моста, по льду, что редкость по нынешним тепличным временам. Теперь лето, и мне приходится переправляться поверху, через мост, как все простые граждане. И здесь феномен, который я себе не могу уяснить: вода рябит, волнуется – а течет бесшумно, ни шепота, ни плеска. Я не раз, и не два специально спускался к самой воде: рукой бултыхал, камень бросал – есть звук, ничем не отличающийся от обычного, Нева как Нева, а сама по себе – молчит. Чудеса!…

Нечисти в Пустом Питере тоже нет, по крайней мере – ни разу не видел я ее, не слышал и не чуял. Бывало, когда кураж в мышцах есть, спустишься в шахту метро и па-ашел бегом по путям да тоннелям – только станции одна за другой как бусы нанизываются. Так вот побегаешь, покричишь, а потом идешь себе тихо, возвращаешься пешочком… И постепенно обстановка начинает давить… Темь в тоннелях, тишина ватная и невидимый пейзаж от нее ничуть не отвлекает, станции освещены, да лучше бы черны были – очень уж мрачно они светятся, тускло даже после тоннеля… Только дай волю нервам – такие страхи примерещатся, что куда там «кваковым» уровням. Но и в метро никого я ни разу не встретил и ничего не испугался. Вот, кстати, одна из проблем, мешающих мне в полной мере наслаждаться смиренным бытием: отсутствие страха. Мне так трудно по-настоящему убояться кого-то или чего-то! Приходится дополнительно умерять свои возможности в шляниях по мирам, создавать искусственные опасности. В Древнем Мире – там да, нарывался… Вот именно. То есть, не могу сказать, что совсем уж бесстрашный, но редко, редко когда доводится. А и тоже: повстречаю свой ужас – и душа в пятки! Очень, очень плохо себя чувствую с испугу… Но зато потом вновь полон ощущения жизни во мне и открыт для новых впечатлений. Кстати, но уже по другому поводу: в чем дело, а? Я имею в виду последние дни в моем обычном мире. В Полном-то Питере нечисть мелкая как раз очень уж развоевалась, не припоминаю на своем веку, чтобы они так обильно шныряли по городу, да еще среди бела дня. Словно что их взбаламутило… А?… Надо будет обдумать…

А что тут думать? – только по Малому проспекту и никак иначе. На Большом дорога ровнее, но неохота крюка давать, здесь, если держаться центра улицы – вполне подходяще. Эх, а все-таки классно так мчаться по городу, который принадлежит тебе и только тебе! Не мэру, не бомжу, не обывателю с детьми, не птице, не зверю, не комару подвальному, не двигателю дизельному, а равно бензиновому – но тебе и только одному тебе, да!

Город быстро меняется: мгновение, как проскочил один Большой проспект, что на Петроградской – а тебе уже Василеостровский Большой готов под ноги лечь, но вот мы его когда-нибудь после навестим; только успел привыкнуть к вывескам, к деревьям – ан уже не пивная, а выставочный зал, деревья спилены за трухлявостью, вместо коммунизма призывают помнить, что курение опасно для здоровья (а сами яркой пачкой подманивают попробовать), настенные райтеры отбомбились поверх конкурентов, но тоже почерк не разобрать.

Вот здесь он грякнулся, Андрюша, подобно метеору, расплескав нечистые мозги и внутренности по окрестному граниту… Я нахожусь в недалеком прошлом, примерно часов за 17–18 до того момента, как мы втроем прибыли на это место, но в Полном Питере. Теперь можно не спеша оглядеться, приглядеться, принюхаться, не маскируя от своих новых коллег и соратников столь острого интереса. Это я фигурально выражаюсь насчет приглядеться и принюхаться, речь идет, конечно же, о некоторых внечеловеческих возможностях моих, которые пора и уместно включить. Удивительно! Это покруче Светкиного соскока с морока будет: никаких следов убийства с помощью механизмов, магии, либо мышечной силы. Никаких! Труп есть, а убийцами не пахнет.

Самоубийство!!!

В первый момент меня накрывает разочарование от столь будничной развязки, но во второй я уже облегченно смеюсь и мысленно показываю себе средний палец, как интеллектуально незрячему лоху и недотепе: самоубийством тоже «не пахнет». Да оно, кстати говоря, гораздо круче было бы представить – как он так сумел, если сам? Сам летать Ложкин не умел, это стопудово: простейшие порча и отвод глаз – вот и все его невеликие таланты. Карлссона, что ли, нанял? Нет, это и не самоубийство. Все, что мне удалось «нащупать», это легчайший, призрачнейший следчишко – туда, на Крестовский, к стадиону имени товарища Мироныча. Ну так я его и в Полном Питере почувствовал и даже, по-моему, слегка «облажался», дал заметить это окружающим. Значит, завтра мы поедем туда смотреть да разбираться. А может даже и дальше, за стадион, на самый Елагин следочек приведет. Хорошее место, славное, бодрящее… Раньше я очень любил там бывать, а в последние годы слегка подразлюбил, дал волю человеческому в себе, допустил под сердце печаль. Человеческое сострадание – это полезно, в качестве прививки и лекарства, если не желаешь раньше времени превращаться в материк или океан, но – хлопотно сознанию, щемяще, так сказать…

Однако, я хочу пить. Вся избыточная вода, что во мне была, вышла тремя доступными ей стезями: через жаркое роллерское дыхание, сквозь потовые железы и с помощью мочепроводящих путей: прямо с Тучкова моста – но заставил-таки Малую Неву побулькать, дабы не притворялась глухонемою. Теперь организм пищит, требует влаги. О, на самом деле хотение попить – это ничто, блеф изнеженной плоти, ложная потребность. Хочется – это когда забываешь почти обо всех социальных условностях, отделяющих тебя от зверя, это когда готов выпить чужую кровь, чтобы не дать загустеть своей. Жажда испытывать жажду – это так по-человечески. Я ставил на себе и других эксперименты испытания жаждой – по неделе и больше: я же и оказался устойчивее всех и живучее. Единственное общее: моральные нормы в каждом из нас, в объектах эксперимента, иссякли с одинаковой неизбежностью, хотя и чуть в разные сроки. Равно и с едой – пропасть между голодом и аппетитом так широка, что редкая духовность долетит до ее середины. И это неумолимо: не инстинкты при нас, а мы при инстинктах.

Вот и попить-пожрать в Пустом Питере – тоже целая философская проблема: если я зайду в лавку и возьму оттуда банку лимонада – а ей судьба быть купленной через несколько часов, что тогда будет? Если съем чужой, предназначенный другому человеку пирожок, – что будет с пирожком, со мной и с человеком? Правильный ответ: со мной ничего не будет, остальное не знаю. Я не пробовал так делать, хотя каузальные, причинно-следственные парадоксы мне не безразличны; потом как-нибудь обязательно поэкспериментирую, а сейчас предпочитаю прохладно сгорать от любопытства, оттягивая познание на потом. Сладкий горячий чай утолил мою жажду со второго «колпака» (пластмассовый колпачок термоса служит мне кружкой), а вот поесть я решаю в другом месте. Это тоже одно из моих невинных развлечений: зайти наугад в чужое жилище. На этот раз я выбрал левый берег реки Смоленки, помчался на роликах наобум – и остановился напротив старинного панельного дома… Почти трущобы, ё-маё, хуже тех, в которых я сам живу. Пару минут я колебался – не сменить ли ролики на кеды, да поленился – стар, что ли, становлюсь? – так и поперся на этажи в роликах. Лень ленью, но я еще ого-ого: не дал себе потачки, стремглав доковылял до самого двенадцатого этажа, думаю, что и лифт обогнал бы, во я какой ухарь-удалец! Дошел и стал методично пробовать все двери, по тому же принципу, как я парадную выбрал: которая сама открыта, чтобы с замком и кодом не возиться. На этот раз теория вероятности мучила меня меньше минуты: там же, на двенадцатом, открылась одна дверь, а в двадцати сантиметрах за нею – вторая, внутренняя… Может там люди бесстрашны и склеротичны, а может быть, как раз в эти секунды хозяйка ведро с мусором выносит…

– Здрассте вам! Это Дедушка Мороз! Ау-у… Не ждали??? – Нет, сюрприза не получилось: никто не выбежал на мой заполошный крик, ни встречать, ни прогонять… Там-то, в Полном Питере, сутки назад они, наверное, на месте были, да и сейчас, небось, имеются – квартира обжитая, вся пропахла едой, мебелью, пылью – ну, одним словом, домашним уютом, а вот здесь, в Пустом Питере – никого, один я, вторженец наглый… Простая двухкомнатная квартирка, с очень маленькой кухонькой. Нет, у меня гораздо просторнее, даром что в однокомнатной живу. И не потому что я разгоняю бытовое пространство в разные стороны, но потому, что стараюсь не обрастать вещами. А тут – боже мой, склад в сундуке! Так… Стенной шкаф – в нем какая-то рухлядь, это явный пылесос… а это?… Похоже, стиральная машина позапрошлого века… Ага, а действующая «вятка-полуавтомат» в ванной, как положено, чтобы там шагу некуда было ступить… Антресоли – битком. Балкон… пардон, лоджия – битком. Стенка, двуспальная кровать, комод а-ля товарищ Микоян, ковры… Как же без ковров. Книги, «макулатурные» издания семидесятых, все новехонькие – любо-дорого в руки взять и раздвинуть девственные бедра… Аж хрустят… «Рассказы о Дзержинском». Раньше над ними тряслись, кровным родственникам первой очереди жмотились давать прикоснуться, а теперь и разрешили бы, да на фиг они кому нужны – не дефицит, а так, хлам, который и применить некуда, и выбросить жалко. А раньше – валюта была на черный день и из надежнейших… Вот те на: часы показывают половину второго – это абсурд, братцы-хозяева: завели себе электрические – извольте же менять батарейки! Стол посреди гостиной комнаты круглый и почти пустой, а на столе-то клееночка в цветочек – превосходно. Я не чинясь выкладываю пластмассовую тарелочку с бифштексами: на улице и в желудке тепло, съем без подогрева, руками. И запью последней чашечкой чайку. Обо что бы такое не пыльное вытереть пальцы, а? Во всем есть свои издержки, вот и моя несносная воспитанность чуть ли ни за шиворот влечет меня к умывальнику и полотенцу. Зачем, спрашивается, когда есть вполне приличные занавески, да я и облизаться способен не хуже и гораздо антисептичнее?… Ох, грехи наши тяжкие, ох, гордынюшка… Тут даже и горячая вода наличествует.

Это, как я понимаю, пульт от телевизора. Нажимаем – и пульт работает!… Везет мне сегодня. Телефоны никаких видов не функционируют в Пустом Питере, ни «атээсные», ни «мобильные трубки» от любых провайдеров.

В свое время я только с помощью телевизора и убедился, что попадаю в «прошлое суточное»… Свет включается, телевизор тоже. Холодильник – если он в принципе работает – всегда хранит холод, но никогда при мне не фырчит, не гудит. То же и с водой в кранах: включу – льется, а в трубах никогда никакого гудения и бульканья не услышишь. Вечерние вчерашние двадцатитрехчасовые новости. До полуночи осталось меньше часа. Чудесно! А мне еще с Васильевского через все острова переть на своих двоих: ой-ёй-ёй! На механизированных, правда… Мне глубокий пофиг, с точки зрения колдовских дел – полночь или заполночь, просто – поздно, усталость накапливается, и привычка к заведенному распорядку требует в это время суток домашнего халата и света лампы бра. Хотя… Существуют, не спорю, многочисленные магические ситуации, которые требуют, для вящей эффективности, именно полуночного периода: где-то с полуночи до двух – идет временной оптимум, когда лучший результат достигается с меньшими усилиями, а далее идет спад и резкий обрыв у самого рассвета. Недалекие люди связывают это с так называемым криком петуха… Ну да, корреляция четкая, это следует признать, петух, половозрелая курица мужского пола, очень чуткая птица к уровню и обстановке волшебства, но сам он – ни при чем, никакой такой силы, колдовской и магической, в нем нет. А люди думают, что да. Зря.

И не то чтобы я есть хотел, что за стол уселся, бифштексы уминать, но прикольно мне бывает очутиться посреди чужого быта, заглянуть в чужую жизнь. Одно время я увлекался бытовым вуайеризмом: подсматриванием за чужой приватной жизнью, но потом это мне прискучило… Вернее – набило оскомину, перестало забавлять. В любом ведь мире, в любой стране, в любой социальной прослойке все очень похоже: домашние свары, примирения, микромуравейник на микропространстве, сон, пьянки, адюльтер, жадность, болезни, интриги, драки, хлопанье дверью, до крови нерешаемые проблемы гигиены мест «общего пользования»…

Гораздо веселее мне здесь и сейчас, в подлинном быту, каков он есть не для чужих глаз и ушей, но без человечков; представлять, догадываться, фантазировать – но не видеть. Правила этого мира, Пустого Питера, предполагают, что радость от обладания им содержится не только в самом праве и факте обладания, но также и в соблюдении установленных в нем принципов и обычаев, а иначе – разве отличался бы он от груды бесформенного мусора в пыльном уголку пространства?

Парень я абсолютно беспринципный, и поправить, одернуть, наставить меня на путь истинный – некому. Поэтому я дважды делал для себя исключения: однажды на велосипеде в Пустой Питер махнул, а второй раз на мотоцикле. Особенно на «Харлее» прельстительно рассекать по безлюдному городу! Мотор ревет от ужаса перед дураком-водителем, колеса и стальные каблуки аж дымятся и искрят на поворотах! Зрителей нет, вот беда, никто не плюется и кулаками вслед не машет… Но не только это, и другое неудобно оказалось: свое кровное хоть к ноге привязывай, а отвернулся – уж не твое больше, и концов не найдешь: как на Сухаревке когда-то… Но чтобы нарушать местные порядки дальше, последовательно, вводя для удобства и комфорта все новые и новые усовершенствования и уточнения – нет, нет и нет. Уж кто-кто – а я-то знаю, куда вымощена дорога из благих пожеланий.

На город наваливается тусклое небесное пространство, вверх глянешь – светло, а по сторонам – нет былой четкости в вывесках, и фонари не горят. Ночь.

Я представляю себе на несколько секунд, что город вовсе не пуст, просто население его дружно уснуло, оставив улицы безлюдными и тихими. Светофоры работают, а уличные фонари не горят – почему так? Может, я так сгоряча пожелал когда-то, а потом забыл?… Нет, вроде бы, не припомню такого… Светка, невидимый и невесомый вчерашний фантом ее, спит, небось, в своей постели, вдали от мужа и любовника, и того не знает, что завтра утром, которое уже для нас в Полном Питере закончилось, ждут ее великие потрясения и изгнание из служебно-романного эдема.

Да, сумел вообразить, будто бы нет никакого пустого Питера и все здесь просто спят: люди, дома, эскалаторы, домжи и звери. И… страшновато мне становится, просто мороз по коже! И откуда бы морозу взяться, когда я пру на роликах на всех скоростях, тружусь как лось и весь в поту?… И «угрозить» мне по-настоящему никто не может, во всех мирах… почти. И бывал я здесь ночью множество раз – а избавиться от этого обычного человеческого наваждения не в силах. В силах, конечно, однако – не хочу. Что это – подсознательный мазохизм, замешанный на потребности в страшных сказках? Или часть концептуального «самоочеловечивания», дабы с природой не слиться, однажды соблазнившись жаждой познания? Одно знаю точно: когда выскакиваю на открытое пространство, без домов и деревьев: на площади, на мосту, по набережным, где горизонт чуточку раздвигается – страх отступает. Либо вспомнить, что это не Полный Питер, не обычный, а пустой во всех смыслах. Странно, да? Все время стремлюсь жить в гущице народной и вдруг боюсь наличия людей, а не отсутствия оных. О, я уже на переезде – и не там где собирался, задумался – и проскочил аж к Старой Деревне. И то хлеб, маршрут не стал от этого дальше или хуже. Джинны, небось, заждались меня: переругиваются, кому первому мои поручения достанутся, кто чьи границы нарушил в пределах квартиры. Шучу, конечно, спят они или вообще отсутствуют, как таковые, пока я порог не переступлю. Да, а что? – Именно отсутствуют… кроме как в моем сознании… Ведь если я, предположим, исчезну навсегда, сгину или… То и они тогда… Нет, этак я скачусь в простейший солипсизм. Может быть, на время моего отсутствия пусть они не утрачивают материальное воплощение, так и ждут в нем? Все память от меня останется, если что с моим бессмертием произойдет.

Надо подумать. Ключ один – код на двери… Ключ два – замок на лестничной клетке. Ключ – три поворота! Я дома, наконец.

Ой, хорошо!

– Баролон! Прими и разгрузи. Это я сам расшнурую.

– Баромой! Ванну. Джакузи сделай.

– Боливар! Новости пошукай. Если есть – происшествия в Питере, желательно странные. Даже если про барабашек и НЛО – все равно суй в отдельное файло. Иму Сумак нашел? Понятно… Ищи все равно.

– Бергамот! Какао хочу. Что? Передашь Баромою в ванную, через Баролона. – Вот бюрократы, а? Дармоеды! День деньской сидят тут в небытии, не делают ни хрена! Что, если джинн – так и бездельничать можно? Всех по лампам законопачу! Кстати…

– Бруталин! Але, некогда мне лампу тереть! Ты где?

– Да, сагиб?

– Поищи по всем книгам, у себя и на кухне – с Бергамотом я договорюсь – по всем газетам поищи, насчет… ну, аэродинамики. Как там турбулентные завихрения образуются и тэ дэ и тэ пэ. Понял?

– Да, сагиб. Поискать в бумажных и к ним приравненным носителях все, что касается закономерностей, управляющих воздушными и иными потоками.

– Во-во. Боливар – учись, сукин сын, понимать. Да, и самостоятельно формулировать постановочные задачи согласно моим желаниям, даже если они и высказаны бездарно и косноязычно! А то пока ему задачу корректно поставишь, пока объяснишь да сформулируешь, да разжуешь… Чуть ли ни на ассемблере требует. Видано ли дело?…

– Так, господа семейство… Кто у нас остался неохваченным заданиями? Брюша? Ага.

– Брюша, я тут уже в город кое-что отнес и там оставил, ты уж не обессудь. Ладно, давай сейчас, перед ванной. Значит, так… Стульчак сегодня обычный, кресло с дыркой, как у Луи-Солнце. Запомнил? Время – неважно, нынешнее или прошлое тысячелетие. Место – средняя полоса, конец мая, солнце и небольшая облачность. На косогоре где-нибудь. Музыки не надо, никакого специального оживляжа не надо. Понял? Никаких постановок из звериной и гуманоидной жизни. Хватит всякого там шелеста, мелкой живности, типа, пусть шныряют туда-сюда, меня не касаясь. Я не включен – ощущаю, обоняю, слышу – но не участвую. И обоняю не дерьмо, это понимаешь, надеюсь? – а природу. Действуй. А, чуть не забыл: день, конечно, в районе полдня.

Брюша самый простоватый из джиннов, ему иногда все приходится растолковывать подробно, почти как Боливару, но тот хоть джинн компьютера, а Брюша у нас неказистый джинн, туалетный работник… Но если я хочу – и он становится изобретательным и сметливым в самый раз! Его задача – эстетизировать мне минуты, проведенные в сортире, и по мере сил вплетать в них чувство прекрасного.

Что со Светкой-то будем делать, уж очень симпатичная?… Секси-супер, что называется. Если по уму встречать – то, да, вполне возможно, что воспитывалась она в интеллектуально неблагополучной семье, но ведь и мне с ней не теоремы доказывать.

Глава 6

Даже если тебя любят, или дают взаймы – не считай себя предметом первой необходимости. А вот если наоборот: вдруг постучались к тебе, когда ты менее всего этого ждешь… То и это еще не повод для радости.

Филарета разбудил тревожный звонок из трубки: Мусоргский, «Картинки с выставки». Значит, незнакомые корреспонденты трезвонят. Но откуда бы им взяться, если оба «интимных» номера, Вила и Светкин, заведены в память совсем на другие «позывные», а никому больше он свой новый телефонный «адрес» не диктовал? Кстати, надо будет не забыть и… Семь утра. С ума, что ли, кто-то сходит?

– Але. Але! Мать вашу! Але? – номер не определен.

– Филя, Фил, это я… Ты слышишь меня? – Ага, Светка плачет.

– Кто я, Свет, ты что ли? Слышу тебя. Что у тебя?

– Я…а-а-а… Фи… Фи… Я… а-аа…

– Что такое? Ну, что случилось? Ты жива?

– Приезжай скорее, пожалуйста… – Фил сосредоточился – все звуки и краски мира отъехали прочь, за пределы сознания, только Светкин плач, только ее голос, со всеми всхлюпываниями и причитаниями… «Это она. Говорит сама и по своей воле. С домашнего телефона. С ней все в порядке. Очень напугана».

– Светик, еду! С тобой сейчас все в порядке? Так ведь? Врач не нужен?

– Не-ет… Не нужен. Приезжай скорее, мне страшно!

– Через пятнадцать минут я у тебя. Никуда не ходи, ничего не трогай, никому не открывай. Можешь пока позвонить Вилу, нечего ему дрыхнуть в такое яркое утро. Слышишь меня?

– Слышу.

– Вон какое солнышко на дворе! Пусть тоже едет к тебе. Он знает как тебя найти?

– Не-ет…

– Как закончим разговор – сразу ему позвони и объясни. Вот его домашний телефон. Займешься делом и оно тебя отвлечет. Пока дозвонишься, пока втолкуешь – а я как раз и подъеду. И еще… Слышишь меня?

– Да. Слы…-ы-ышу-уу-у…

– Солнце – это Ладо! От него имя Лада, слово «ладно» и блюдо оладьи. Скажи вслух: Ладо. Скажи.

– Зачем?

– Скажи.

– Ладо.

– Еще раз.

– Ладо.

– Теперь: оладушек. Быстро скажи!

– Оладу…шек. А зач-еем?…

– Оладушек. Лады. Повтори пару сотен раз то и другое, и я уже у тебя. Но сначала позвони Велимиру и объясни ему, как проехать к тебе. Адрес тот, что ты нам вчера давала?

– Да. Как выйдешь из метро – сразу надо свернуть, не дох…

– Найду, может, я на моторе подъеду. Жди, я уже бегу, дорогая.

Некогда было выдумывать что-нибудь более сложное, сойдет и простейшее: полузаклинание на «ладо». Филарет знал, что его рецепт подействует: девушка в таком состоянии, что готова ухватиться за любую соломинку, а уж он постарался, добавил убеждающего рокота в голос, а спокойный басок прямо в ухо – отличная подкладочка под заклинание. Заодно и разговор с Вилом не даст ей панику продолжить: голос в трубке – словно кто-то рядом, очень хорошо страх отгоняет, а девчонка крепко напугана. Странно, Вил, вроде бы, действительно ни при чем и у нее не ночевал… Что же такое происходит на белом свете? Все как-то непонятно в эти дни… Но не может же все всегда катиться гладкими буднями, и так уж было тихо в последние годы. События – они ведь для того созданы, чтобы волновать, волны нагонять, начинаться и заканчиваться… Может, хватит гостить в этом шумном месте? Пора бы и без людей подышать, душой повеселиться в обнимку с землей и небесами… Нет, прежде надобно разобраться с насущным, а после уже размышлять о вечном. Думай, не думай – а пока непонятно без аргументов и фактов… Стало быть, наша работа в их целенаправленном сборе и основательном осмыслении. И на острова просто необходимо сегодня съездить, не то следок растает, и так уж слабенький.

Таксомоторы в новостройках, да еще в такую рань, – редкость, и Фил без колебаний нырнул в первую попавшуюся маршрутку: любая до метро домчит, а уж с этим номером – точно, ей по меню положено. Он первый пассажир, и это очень даже вовремя.

– Друг! Время не терпит отлагательств. Скачи до заставы и никого не подбирай, не тормози. Вот полторы сотни, чтобы план не пострадал. Устраивает? – Водитель цапнул было бумажки и отчего-то заколебался…

– У меня же не все до метро едут.

– Ну и что?

– А то… Оборот за одну ходку получается больше, чем одна кабинонаполняемость.

– Понял. Будешь ехать быстро… споро сделаешь ходку – накину полтину на водку: дополню еще полтарь, на дополнительную наполняемость. По полной программе. Вперед!

– Все, едем! И… что за пожар такой? – Водитель лихо вертанул рулем вправо, подрезал «газона», обогнул автобус и даже прыгнул на желтый свет, демонстрируя усердие. Но поперечная улица была пуста, и Фил этого как бы не заметил. Водитель источал странное, совсем не дежурное благорасположение к седоку, словно бы… Как если бы они встречались и общались прежде. Но Филарет готов был поклясться, что никогда ранее он не был знаком с этим человеком. Да, человеком, ничего иного в нем не ощущается.

– Тороплюсь на работу, а в чем ваш вопрос?

– Да так… Сколько я вас вожу до метро и обратно – первый раз вижу, чтобы вы спешили. Обычно вы на маршруте где-то около девяти утра, а сейчас начало восьмого. Плюс – небриты, тоже первый раз вижу.

А-а, как просто. Вот зараза… Ездишь так, ездишь, а тебя, оказывается, знают и все подмечают. Что ли стереть ему из памяти ненужные подробности чужой жизни? Нет, покамест это никому и никак не мешает – пусть помнит, авось пригодится.

– Да вызов срочный, бывает… Припечет – так и не до бритья, лишь бы вовремя успеть.

– Бывает, эт точно. – Водитель пустился рассказывать о срочных вызовах на прежней работе, а Филарет молча кивал головой, время от времени искоса поглядывая на водителя, чтобы тот чувствовал, что его слушают.

– Оп! Я здесь выйду. Держите полтарь, живодер! Но – быстро довез, огромное тебе спасибо! Кабинонаполняемость! Бедная местная культура…

– Да… – дверца хлопнула и водила ничего оправдательного не успел сказать в ответ и вздохнул. День начался и неплохо начался: на таких скоростях он, считай, первого круга еще и не делал, а пара сотен – уже есть, свои, не нарисованные… Еще бы подхватить на обратном пути пару-другую седоков – и можно будет успеть вписаться в свою же очередность.

Филарет быстро провел рукой по щеке, по подбородку, по другой щеке, потер горло – рука занемела от торопливых усилий, стала холодная и неуклюжая как полено, но зато все теперь чисто, не каждый парикмахер выбреет с таким качеством. И по эскалатору ползти некогда: на старт! Простые граждане выплеснули бы немало эмоций, доведись им усмотреть обычным своим человечьим зрением, как здоровенный мужик, молодой, прилично одетый, стриженой головой вперед, лицо на предплечьях, лежа, скользит, словно торпеда, мчится вдоль эскалаторной ленты вниз по пандусу, в узком проеме между сводом стены и резиновым поручнем эскалатора. Главное – внизу вовремя крутануться вокруг своей оси, подобно крокодилу, вывернуться, подпрыгнуть, чтобы не врубиться в стойку-ограничитель, или не сбить пешеходов. А на Василеостровской, к примеру, этот фокус не пройдет, там всюду конструкционные препятствия и приходится использовать иные решения.

В-вжик, прыг – чуть в тетку не врезался, ходу! Пардон муа!… Успел! «…дущая станция…»

Вот, спрашивается, есть ум в человеке, или нет? Чего бы не полететь, раз такая спешка? Как раз бы и уложился в обещанные 15 минут. Что так вся конспирация разрушена, для тех, кто способен видеть тайное, что так… Нет, нельзя. Огласка огласке рознь! Одно дело полет без пушечного ядра и ступы – смотрите на хвастливое и неумное колдовское чудо, все продвинутые жители города, включая… Другое дело – метро, где шанс нарваться на «чужого» «понимающего» (если, к тому же, иметь в виду непосредственно Вила) на таком коротеньком отрезочке пути – весьма невелик, супермал. Оправданно разок пренебречь этим крохотным шансом засветиться по мелочи, в угоду делу и собственной прихоти, а вот по-крупному себя напоказ выставлять, слухи и домыслы плодить – не стоит.

Мелкие горячие иголки впились в подушечки пальцев, повыше, дальше, напоследок обожгли занемевшее запястье под часами – все, отошла рука. Правая бы, наверное, чуть быстрее в норму восстановилась, если бы ею воспользоваться в «бритье», но она правая, мало ли понадобится на более экстренный случай?

Конечно, собрать волосяные пеньки с лица, не повредив корней – элементарно, сие отнюдь не волшебный подвиг, чуть ли ни домовому под силу, и можно было бы не «портить» руку, просто пожелать мыслью, либо словами. Но желания должны быть соразмерны обстановке и результату, а каждый раз поджигать и прикуривать от горящего дома, к примеру, это неоправданная роскошь.

Филарет, сколько себя помнил, всегда любил приключения тела и духа, но склонен был считать себя скорее созерцателем, нежели деятелем. Однако и не чурался суетных развлечений, особенно если обстоятельства не предлагают ничего иного, как вписаться в толпу и дышать духотой, будучи зажатым со всех сторон потными, с утра раздраженными личностями. «Если обстоятельства позволяют – забей на них!» – Так некий Лук придумал и сказал, шапочный приятель Фила. Лук – из обычных людей, довольно странный тип, словосочинитель и доморощенный философ с неустоявшейся судьбой, и время от времени Фил навещает его, а иногда, очень-очень редко – приглашает в гости. Но, ко взаимному облегчению, Лук всегда находит уважительную причину отказаться, и они остаются добрые приятели. Их основное и единственное занятие при встречах – пить чай (Лук непьющий – и Филарет с ним за компанию) и трепаться обо всем и ни о чем. Каждому есть что рассказать, и оба умеют слушать. Фил старше прожитыми годами, Лук – оставшимися. Филарету очень понравилось это луковское высказывание про обстоятельства, и он иногда поступал в полном с ним соответствии.

Еще уминаясь в вагон, Филарет почуял на станции, неподалеку возле себя, двух мелких хищников из людей, двоих карманников. Однако сразу же что-нибудь этакое сотворить с ними и развлечься не было возможности: только-только успел в двери втиснуться, но уже на следующей остановке оба карманника пробились к выходу и послушно перешли в тот вагон, где стоял Филарет. Он осмотрел обоих и колебался недолго: на «отвлекалу», брюнета с мутными глазами, по виду южанина, наслал чесотку и малиновые шелушащиеся пятна по коже лица и рук, а мелкому пухлому пареньку, его напарнику, непосредственно вырезающему карманы, приколдовал запах тухлой рыбы в пах, рот и подмышки. Ничего, ничего, вы и так оба вполне отвратительны, сущность ваша останется прежней, только лишь выскочит наружу, станет видимой. Это простое угощение, господа крадуны, вовсе не кара и не казнь. «Пирог из мух вполне протух! К столу, судари мои!» С запахом он, пожалуй, переборщил – за минуту через полвагона почуялось, но зато с чесоткой вышла истинная потеха: парнишка зачесался как макака, не стесняясь и не колеблясь, быстро-быстро, сзади и спереди, не ботинки бы на ступнях – так и ноги бы подключил. А лицо с десятью румянцами, лицо-то какое задумчивое – прелесть! Теперь обоим джигитам расхлебывать колдовство полные сутки – выдюжат ли, не сойдут ли с ума?… Скандал вспыхнул мгновенно и бушевал весь длинный перегон до очередной станции, Филарет с меланхолической грустью подумал при этом, что человеки потому и суетливы так, и нетерпимы, что век им отмерен едва длиннее комариного, а им все хочется успеть, за все потрогать, всему нарадоваться. Что они так галдят??? Тот, который с запахом – успел чувствительно и громко получить в морду, и не один раз – и все это за считанные минуты. Одного буквально выпнули из вагона, другой, его напарник, обреченный неистово чесаться, тоже принял пинка, а до этого в пятак, но выскочил сам, по-прежнему чешась и роняя на пол мелкие кровавые сопли. А ведь никто еще не успел заметить, что они воришки, иначе могли быть куда более серьезные последствия. Раньше бы на любой толкучке попавшегося карманника законным самосудом порвали бы в куски, теперь же угасли прежние инстинкты и обычаи. Хотя – выпади безопасный шанс и горячее настроение – тоже могут, но… Видимо, все же, под напором цивилизации, биологическое уступает, медленно и неуклонно сдает позиции социуму. А с другой стороны – все звериное, все самое жестокое из звериного, – сохраняется в грудной клетке и ждет своего часа. Почему люди так нетерпимы друг к другу, так бессердечны и жестоки?…

Еще Филарет подумал, что иногда он не любит большие города, малые города, посады и вообще места, где кучкуются людишки, хоть в действующей и поныне столице Поднебесной империи, хоть в разрушенной и забытой ныне индейской столице Куско, что скученность – обычный спутник бедности, что мужик в полутора метрах толпы от него – уже не карманник, пусть и похож чем-то на тех двоих, а «щупальщик», сексуально «озабоченный», и что надо бы не забыть почиститься, выйдя из вагона, наверняка хватанул пыли и грязи на пиджак и брюки. И что Светку не поймешь – на кого она чаще косяки мечет: на него или Велимира? Вроде бы на него. Велимир моложе (еще бы он оказался старше!), стройнее, хлипче, на лицо смазливее, но… – Да, да, выхожу.

Добраться до Светкиного дома оказалось еще проще, чем Фил предполагал ранее, даже и «верхнего чутья» включать не пришлось.

– Кто там??? – Фил постарался встать перед дверным глазком почетче, чтобы лицо на свету и недалеко, но и чтобы не вплотную.

– Я, я, Света, открывай. Это Фил.

– Господи… Ты же обещал через 15 минут, я уже извелась, я уже думала, что что-то случилось! Заходи скорее. Уже Татку позвала и в милицию позвонила…

– Ну, опоздал на 10 минут, не ближний свет от меня до тебя добираться. Зато уже все, уже здесь. Ого, у тебя тут погром и преизрядный! Какую еще милицию? Какую Татку?

– А знаешь, как страшно? Это Таня, моя подруга со шко… Ты куда?

– Спокойно, мне в аптеку, буквально две минуты.

– Нет! Не уходи ни в какую аптеку! Мне ничего не надо! Я сейчас с ума сойду, я и так уже корвалолу напилась… Со мной все… У меня ничего… Нет!

– Тихо, я сказал. Я для себя бегу. Понос у меня, флора в желудке барахлит, понятно? Мне только один сорт таблеток помогает, по рецептам. Я мигом. Дверь закрой.

О поносе Филарет брякнул, абы что сказать, лишь бы не тратить долее времени, он уже почуял и ментовку, и чье-то приближающееся острое бабское любопытство.

– Татьяна? – Молодая женщина, окликнутая перед самым входом в парадную, подняла глаза, вздрогнула и сразу же оглянулась по сторонам – убедиться, что не одна на улице.

– Да. А…

– Домой. Дверь плохо закрыта. Никаких звонков не было. Да, дверь плохо закрыта и лучше перепроверить. Э, красавица, куда так спешишь, а? Погоди, я только хотел время спросить… Ц, ц, ц… Зачемь убижаль? Савсэм за кавказца приняль миня дэвушка…

Да, теперь патрульная машина. Ну, с этими проще…

– Третий слушает, вас слушает… Отбой войскам, ложный вызов. Жека, разворачивайся, покатили к «Пятерочке», срочно, подростки там вандалят.

Филарет удостоверился, что все «посторонние» визиты надежно отменены, отпятился подальше от парадной и задрал голову. В округе все чисто, дальние сигнальчики не в счет, они вполне в пределах магического фона. По крайней мере, с полуночи, в диаметре полукилометра никто нигде ничего серьезного на наколдовывал. Фил открыл глаза и нацелился на светкины окна – ничего там особенного и ужасного не видать. Хоть так смотри, хоть этак… Сама она, быть может, стекла и рамы высадила?… Аптека – вон она, в пределах прямой видимости, но пока до нее, пока обратно… Стало быть, примерно пара-тройка минут в запасе еще есть. И Фил, не доверяясь первому впечатлению, пустился в галоп, обежал дом кругом, пытаясь охватить глазами и чутьем все окружающее… Ну, чудеса, ну, город чудес! После такого вчерашнего и нынешнего и в колобка поверишь, и в золотую рыбку…

Филарет спохватился вдруг и придирчивым оком чистюли и денди оглядел себя с ног до головы: так и есть – метрополитеновская грязь маленькими, но заметными порциями, точечно, неопрятно и прочно осела на брюки и пиджак. И галстук. И рубашка в двух местах. В трех, в четырех даже! Мелкие жирные темные пятнышки, но особенно на дневном свету видны преотлично. Непорядок. Проходящая мимо молодая мамаша с коляской шарахнулась в сторону, и Фил понял, что последние слова он протрубил вслух. Он зыркнул по сторонам – больше никого поблизости – пробормотал скороговорку – аж пар пошел от сухой одежды и дым повалил… Зато теперь чисто. Зря пиджак и галстук надел – уже в такую рань жарковато, а будет и того хуже. Так, надобно подмести следы от заклинаний (мало ли, Вил тоже захочет и сумеет вынюхать окружающее, подобно тому, как он только что делал) и быстро-быстро наверх – Света опять запаниковать готова.

Нет, но это же надо, а!? Света, перепуганная до смерти ночными событиями, дверь тем не менее, закрыть за Филом забыла. Может, это он внизу возле парадной чересчур резко внушил подруге Тате насчет двери, что и на Свету хватило? Еще раз ее отвлечь на быт…

– Воды дай, пожалуйста, таблетку запить. Вот и я, видишь как быстро. И ты тоже – срочно-срочно и еще скорее!

– А, сейчас, бегу, Филечка! Сейчас… Или тебе молока?

– К поносу – молока? Ты уже ку-ку, да?

– Извини. На, запей. Но знаешь, если тебе вот так посреди ночи в окно застучат… Держи, кипяченая, только теплая.

– Пустяки, быстрее усвоится. Спасибо. О-о… Ты меня спасла. Теперь моя очередь тебя спасать… Что случилось-то?

– Под утро. А я, такая, смотрю… Мне сначала показалось, что птица. Потому что, когда я еще маленькой была, а мы тогда жили на Охте, но не на самой Охте, а чуть ближе к… Ой, кто это?

– Я это! Лихой и грозный! Что же вы двери не закрываете, мистеры хорошие? Ого, вот это тус прогудел! Вы дрались тут ночью, что ли??? Фил, вы по какому такому праву тут зажигаете без меня? Ну, и чего тут?…

– Чего, чего… Ничего. Я здесь сам как десять минут. Проходи прямо в обуви, Света разрешила. Помоги раму вправить. Ну-ка, толкнули! Тебе она тоже позвонила?

– Угу. Вся как зомби, заикалась, но хихикала. Сказала, что ты уже в дороге, но и меня зачем-то позвала. Очень боится, говорит… Свет, ты где?

– Чайник поставила и кофе мелю! Я здесь, на кухне.

– Не отвлекай ее, пусть хлопочет, это успокаивает. А ее кофемолочка, похоже, на авиационном двигателе. О как воет!

– Да я и не отвлекаю. Погоди, я подойду спрошу, а то не услышит… Свет, где твой благоверный инструменты хранит?

– Что!?…

– Молотки, гвозди, пассатижи, отвертки, отмычки…

– А! Сейчас… Вот ящик. Разберетесь?… А что вы хотите?

– Мало-мал отремонтируем возможное. Иди, иди, мели, вари, справимся.

– Ну, что скажешь? – Стекла хрустели под ногами, рама никак не хотела стать на место, но помочь ей заклинанием Филарет не решался, и Вил тоже.

– Что… Стекла убрать, новые вставить, рамы перекрасить, мусор подмести – и флэток будет как был. В сущности, не такой уж разор. Разве что посудного стекла набито много и тряпья рваного навалом. Похоже на колонию хиппи после нападения панков.

– Ну что ты мне дурака изображаешь? – Фил зацепил пальцем осколок стекла, торчащий в раме, зафыркал, оставил раму в покое и всем корпусом развернулся к Велимиру, держа кровоточащий палец на весу. Он даже рявкнул, но вполголоса, чтобы не привлечь Светиного внимания. – Ты мне Ваньку тут не строй. Есть соображения – скажи, сам-то я в растерянности. Смотри – никаких ведь следов, ни птичьих, ни человечьих. На взлом никак не похоже. Но не ментов же звать? Или все же вызвать? Как сам-то считаешь?

– Да, только их и не хватало нам для комфортного бытия. Зачем грязь облизываешь? Вот пластырь: на, заклей.

– Пустяки, уже все.

– Извини, что перебил, но… И почему мы их так боимся, ментов этих?

– Мы их не боимся, но они будут отвлекать и досаждать нам ненужными хлопотами. Повестки, перекрестные допросы со «слоником», очные ставки, объяснительные, телеги на работу. А тебя еще и в вытрезвитель упекут, несмотря на полное отсутствие выхлопа. За один только внешний вид. Оно нам надо? Дело за нас кто будет делать?

Велимир поджал узкие губы и укоризненно покачал головой:

– Совесть, видимо, у нас не чиста, если от родной милиции прячемся. А что ты на меня сразу буром? Мне, знаешь, тоже как-то странно. Стоило нам заняться этим делом – сразу же фигня в полный рост повалила: труп, цыгане, непонятный налет…

– Труп уже был до…

– А узнали после, когда согласились. Не знаю, я в непонятках. Надо вместе усиленно думать. Или отказаться от дела, а заодно и от бабок, что нам Игоряныч намерял.

– Отказаться – не вопрос, да посул уж больно велик, не каждый день такие морковки обещают нашему брату.

– Ха! Как раз обещают-то, может, и почаще, чем каждый день, а отвечать за базар – нет никого. Дай молоток, инвалид, мне отсюда удобнее шарахнуть.

– Слушай, Вил… Нет, Света! Не надо никуда нести, мы сами придем! Да, туда, на кухню придем, куда еще, не здесь же среди разора сидеть… Сейчас уже идем, вторую раму вставим. «За базар отвечает», «Ходит в непонятках», «ставит на бабки» всяческая мелкотравчатая срамота, или тупая шпонка четырнадцати лет, насосавшая из телевизора блатной романтики ублюдков, гопников и шнырей, а ты взрослый человек, зачем тебе эти скудоумные словеса? Это ведь «очень пошло», как любит наша Светлана Сергеевна повторять в твой адрес.

– Ну, а чо? Все так говорят.

– Нет, не все. Я подобного говна в своем словарном запасе не держу.

– А очень многие употребляют. И наш Игоряныч так говорит.

– Именно. Это по нему издалека видно. Так нет у тебя идей?

– Есть. – Вил вытянул шею и понизил голос. – Думаю, это связано и с нашим делом, и – только не смейся – со Светой. Да, да с ней.

Фил опять замер, грозно глянул из-под насупленных бровей… и задумчиво полез рукой за голову – тереть ухо, шею и затылок…

– Да, Света! Идем уже!… А я не смеюсь, Вил, я сам отчего-то сходным образом думаю. Пойдем, дерябнем по чашечке.

– Садитесь, мальчики, сюда и сюда. А я вот здесь, возле плиты, мне тут удобнее. – Света не успела присесть, как опять заметалась по крохотной кухне, касаясь то рукой, то бедром Фила, сидевшего спиной к плите. Велимиру оставалось только вздыхать завистливо. – Ой, только у меня и нет ничего к чаю… Вот трюфели и немножко печенья. Ну, что, как твоя диарея?

– Какая диа… А, понос? Все прошло, таблетка помогла. Даже и в сортир напоследок бежать не пришлось, Вил свидетель. И к чаю нам ничего не надобно, ибо мы пьем кофе.

– Точняк! Я за ним очень тщательно следил – в сторону толчка даже и не глянул. Впрочем, однажды я отвлекся, сколачивая раму, а он зачем-то выходил на балкон… Смотрю потом – палец облизывает! Всем нам приятного аппетита!

– Мальчики, это пошло! Фу! Немедленно перестаньте! Как вам не стыдно? Руки мыли?

– Мыли, мыли, сама же полотенце давала. Ладно, не будем развивать «пошлое», как ты выражаешься, направление, но эту тему чур ты первая завела.

– Тихо всем господам и дамам! Считаю заседание открытым, объявляю повестку дня и состав выступающих. Первое: кофе горячий и очень хороший. Второе: Вил, захлопни уста и не греми ложкой, и не перебивай хотя бы несколько секунд, а лучше – помолчи до вечера. Третье: Света, рассказывай, что тут было. Как умеешь, так и рассказывай, хоть с пятого на десятое. Мы примчались ни свет, ни заря, две рамы высажены, как носорог пробежал, ты (тьфу-тьфу) в полном порядке. Будет справедливо, если ты введешь нас в курс дела. Не волнуйся, ничего не бойся и просто расскажи все, что видела и запомнила. А я, и иногда… – и иногда! – Вил, мы с Вилом будем тебя спрашивать. Все все поняли? Отлично. Рассказывай, Света.

Двухкомнатная распашонка в старом постхрущевском доме, в панельной девятиэтажке. Низенькие потолки, тоненькие стены, кухня для одиноких карликов. Но зато всюду хорошо пахнет, нет этих навязчивых дешевых освежителей воздуха – веет уютом, несмотря на разор, правильно сваренным кофе, Светкиными духами – французскими конечно. Счастливый мореман в рамочке – Светкин муж, надо думать. А вот совместной фотографии почему-то нет. Да, пылесос в этом жилище явно без дела не простаивает: все эти пуфики-муфики, подушечки-удушечки… Но и дело знает – всюду чисто, ни пылинки, если не считать руин в большой комнате. Меховые игрушки и игрушищи – ну куда нынче без них современной молодой женщине? Не поймешь: игрушка на шкафу или шкаф под игрушкой? А зеркал сколько!…

И еще зеркальный шкаф прямо напротив двухспального ложа – канешна! И, главное, стекла в нем все уцелели! Это Светке повезло, потому – шкаф явно не из дешевых: Арсений Игоревич расщедрился, видимо. Или муж в рейсе бабла на мебель нашинковал.

– Вил… Извини, Света… Вил, встань, будь друг, и еще вскипяти водички, все равно не слушаешь, а только головой вертишь.

– Ни хрена себе! Я не кашеваром в контору нанимался! Как это я не слушаю? «Проснулась от удара в окно, словно птица стукнулась, потом опять вроде заснула… Потом стук большим стал, прямо как на барабане, потом…»

– Все равно отвлекаешься, сбиваешь Свету.

– Ой, да конечно! Ничего он не сбивает! Давайте я поставлю, я мигом. Вилечка, сиди, дорогой мой. Мне же только руку протянуть, все сделаю в один момент. Всем то же самое?…

– Мне, пожалуй, сахару положи, но половину кофейной ложечки, не больше, только чтобы обозначить его присутствие. Или, может быть, у тебя кусковой есть, по типу рафинад?

– Вот рафинада нет. Но я могу сбегать купить, тут рядом.

– Некогда сегодня, и так нормально. Спасибо, Света, потом я сам куплю, только напомни.

– А мне ван смо… То же самое, Свет, это я на английском освежаю оксфордский прононс. А по вторникам я больше на кембриджский выговор налегаю, чтобы им обоим не обидно было за своего великого питомца.

– Ой, круто! Ты там учился, Вилечка? По обмену? – Девушка, очень довольная, что «кофейный» предлог сработал и она получила передышку от бесконечных и бесчувственных вопросов, побежала в прихожую, молоть новую порцию кофе – вой кофемолки в пределах кухни был бы невыносим для присутствующих. Мужчины переглянулись

– Иногда мне кажется, что ты придурок.

– А в остальное время?

– А в остальное время – что дешевый клоун. Тупой коверный, из тех, что Бим и Бом. – Филарет для убедительности прицелился указательным пальцем прямо в переносицу своему собеседнику, но тот и не расстроился, даже рассмеялся.

– Чувствительно обижаешь, начальник! Я не клоун, а простой веселый добрый малый. И, если позволишь, как командарм комбригу?… Предложение у меня есть.

– Смотря какое. Слушаю?

– Дай-ка и я у нее спрошу разные подробности? Быть может, я не сумею проделать это столь великолепным басом, как твой, дружище сэр, но… Рекомендую обратить внимание, геноссе: ведь я ни разу не встрял в твои дубовые допросы? Ни – разу.

– Ну… Задай, если мои дубовые, посмотрим из какого материала твои… – Воистину – несокрушимо спокойствие Филарета: и Свету, и Вила, со всеми их несовершенствами, он выдерживает запросто; без скрипа и спеси уступая им в мелочах, он, тем не менее, четко взял бразды правления в свои руки. Света безоговорочно приняла его верховенство, однако и Велимир его не оспаривает, и если паясничает, то лишь в частностях, не споря по существу. Вот и сейчас: Велимир корректно испросил разрешение, и оно легко было ему дано.

– Вот уже и я. Кладем, включаем… Чайничек уже тоже согрелся… Филе пол-ложечки, как просил, а Вил – сам сахар клади, по вкусу. Мальчики, конфеты берите, не стесняйтесь.

– Отлично! Света, а ты не могла бы буквально по минутам вспомнить, что ты делала вечером? Нет, это мы уже слышали. Сейчас вспоминай только после того, как Таня твоя ушла. Именно подробно: встала, пошла, села, надела…

Света на всякий случай стрельнула взглядом в «начальство», покорно отставила чашечку, аккуратно положила в блюдечко половинку шоколадной конфеты, розовой салфеточкой вытерла длинные пальчики, сплела их в замок, подняла глаза к потолочному небу и взялась вспоминать. Филарет не мог не отметить, что Вил вопросы ставит цепко и остро. Вот девушка смешалась и покраснела и не «может» вспомнить, что именно она делала лежа в постели после того, как выключила телек…

– Так, это я уже слышал. Серьги сняла, хорошо. Умничка, ушки надо беречь. Дальше? Куда пошла? Кипяченую, надеюсь?… Из носика прямо? Какая прелесть. Извини, дорогая, я же по-доброму. Попила, опять легла… дальше… ты чего застопорилась? Говори смелее, ну же? Руки были поверх одеяла?

Фил забеспокоился, попытался было приструнить не в меру неделикатного компаньона, но девушка внезапно раскололась и обоим открылась правда, однако несколько с неожиданной стороны:

– Я вдруг вспомнила… я забыла вывести в шапку одного документа реквизиты. Документ такой срочный… мог быть… Я же дела не передавала, бросила все как есть и ушла. Вспомните, вы же мне сами не дали ничего доделать…

– А мы тебя и не виним, Светик. Они там разберутся, а наших дел важнее – на свете не сыскать.

– Но все равно я так не привыкла… Вот я и решила сказать им, предупредить…

– Света, друг мой, пожалуйста, не части и не бормочи, ничего не разобрать. Кому им?

– На работе…

– Кому им, Света? Что и кому ты решила сказать о шапке важного недоделанного документа?

– Ну какое это имеет значение! Арсению. Игоревичу. Хотела я позвонить и предупредить по поводу шапки документа. Его предупредить.

– И?

– Вот и – и!… Трубка временно недоступна. Домашний телефон не отвечает.

– Домашний не отвечает? Это уже интересно. Так, так?… – Филарет поднял голову и навострил уши, пожалуй, из чистого любопытства, поскольку нужных именно по делу подробностей ждать из грядущих откровений не стоило. Но эмоции… Они закипают и подступают подспудно – и вдруг как молоко на плите!… Надо не упустить момент.

– Нет, я не совсем правильно выразилась. Там женский голос, я не стала дальше спрашивать… Елена Антоновна трубку взяла.

– Жена, что ли? – Велимир был настойчив и непривычно строг, Света сама не понимала, почему она послушно отвечает…

– Да.

– Понятно. И ты, конечно, с ней разговаривать не стала?

Света помотала головой.

– А потом?

– А потом заснула. – Филарет с неудовольствием зыркнул на Вила, он уже пожалел, что позволил тому расспрашивать – неужели тот сам не чует момента, – но смолчал. Велимир в свою очередь поерзал, поерзал, чихнул в кулак и опять:

– И все? Сразу заснула?

– Поплакала и заснула. Еще вопросы будут? – Девушка с презрением оглядела обоих мужчин – нарощенные ноготки надменно забарабанили по фарфоровой чашечке. – И заревела навзрыд.

– Что такое, Светик, дорогуша? Зачем плакать? На, попей… Ну-ка вытрем носик… Мы же не от нечего делать спрашиваем, ты же понимаешь.

– А почему он так со мной поступает? Что я ему плохого сделала?…

– Потому что мужчины, за редким исключением… за двумя редкими исключениями – отъявленные мерзавцы.

– …раньше за вечер по пять раз звонил… что жить без меня не может… что соскучился… Цветы дарил… Руки целовал…

– Он вернется, никуда не денется.

– Он мне сны рассказывал… Мы с ним и в Финляндию, и… Он как теленок был, такой ласковый… Я ему все на свете…

– Хорош теленок! За рога – и вернем!

– А мне он теперь даром не нужен! Подумаешь… Подонок! Пусть с этой… подстилкой ходит на свои пати!… Я ее… я своими руками… Лучше пусть не попадается-а-а…

Мужчины опять переглянулись.

– Светлана! – Уцелевшие рюмки и фужеры в шкафу испуганно звякнули, и Филарет приумерил голос. – Мы с Вилом никому тебя в обиду не дадим.

– Абсолютно!

– А мне…

– Ом мана падме ху! Это я так молюсь и ругаюсь. Не перебивай старшего по возрасту, разуму и положению. Вил, и ты помолчи.

Велимир испуганно прижал ладонь ко рту, выпучил глаза и съежился. Вроде бы даже он попытался задрожать…

– Вот именно. – Филарет выдержал паузу секунд в десять, кашлянул своим диаконовским басом, хлебнул из пустой чашечки и продолжил. – Дела у нас – спасибо шефу – закрутились тревожные, непонятные, но очень и очень многообещающие в смысле заработков.

– Я сейчас налью…

– Сиди! И слушай дальше. Касаются они, дела и заработки, нас всех, и мы должны действовать вместе, слаженно. Одному плохо – другие помогай. Мы видим, Светлана Сергеевна, что тебе в эти дни не сладко приходится, и в личной жизни у тебя – хотя мы с Вилом никоим образом в нее не лезем и не собираемся – проруха нэбольшенькая, а теперь вот это: – он повел рукой по сторонам. – Уладим. Мы все уладим, Света. Не вернется к тебе начальник наш – черт бы с ним, нового найдем, еще краше и толще прежнего. Но от нас с Велимиром тебе ни единого повода плакать не будет. Правильно я говорю, Вил?

– Да.

– Ни единого повода. Золотых гор не обещаем…

– Но насыплем.

– Но, повторяю, никому не позволим тебя обижать. И сами не будем. Денег же все вместе заработаем как следует, мало не покажется. Сменишь себе не только рамы, но и квартиру. И воздыхателей пару дивизий заведешь себе взамен убывших, либо в дополнение к имеющимся.

– Филарет Ионович, обрати внимание: она даже когда хнычет – все равно красавица, ведь вот что поразительно. Как Марина Мнишек.

– Как кто?… – Света вдруг отвлеклась на слова Велимира, и успех следовало закрепить.

– Это была такая польская панночка, Светик, Марина Мнишек, ослепительная красавица, жила во времена Бориса Годунова и одно время держалась рукою за корону царей московских. Хотела быть царицей и едва ею не стала. – Филарет недовольно подвигал бровями, но все же решил поддержать утешения:

– Федотович. Красива и ты, этого не отнять. Очень красива, но временно несчастна. За деньги и украденные шмотки, повторяю, не переживай и не горюй: материальный ущерб возместим из средств фирмы. Я обещаю. Теперь… О, какая ты молодец, Света. Это называется: красно солнышко вышло из-за туч.

И действительно: слезы все еще блестели среди ресниц в слегка припухших веках, но девушка уже робко улыбалась обоим.

– Вы правда меня не бросите?

– Ни за что! Только в трудную минуту, или если выгодно будет!

– Вот видишь! Не зря я предполагал, что ты придурок. Не бросим, Света, ни в трудную, ни в легкую. А теперь пора вернуться к делу. Или, как говорят иноземные человецы – к бизнесу. Но сначала…

– Бал? – Велимир в притворном восторге всплеснул худыми руками, развел их в стороны.

– Нет. Сначала смотр. Света, ты почему без трубки? Ты же секретарша, у тебя должен быть мобильный?

– Не знаю… У меня был, а я потеряла. А вторую трубу у меня украли. Я и подумала, что видно не судьба, к тому же мне и на работе выше крыши звонков хватает. И дома телефон есть. Куда мне больше? А еще раньше у меня пейджер был.

– А ты, Вил?

– А на фига? Сейчас у всех трубки есть, а у меня нет. Нынче в моде быть старомодным! Дифчонки любят меня беззаветно и стадно именно за…

– Понятно. Я, как и обещал, вчера решил за вас всех и купил на командировочные деньги три одинаковые «трубы», самые простенькие, но зарядил их казенными же деньгами «анлимитед» и с международным роумингом, то есть без ограничения тарифным временем: говори сколько хочешь. У меня уже был, а вам – такие же точно. Месяца нам должно хватить – услуга дорогая. Но удобная. Номера прямые городские, то есть – семизначные. Мой номер вы уже знаете со вчерашнего вечера и должны помнить наизусть. Впрочем, Света уже продемонстрировала это сегодня утром и с самой лучшей стороны: никакое волнение, никакой страх не помешали ей вспомнить и позвонить мне! Вот твой номер на твоей трубке, Света, она сиреневая, а вот этот черный – твой, Велимир Андреевич.

– А почему это сразу мне – и черный? Черная метка, типа? Черной овце? Ты расист!

– Именно. У меня, впрочем, точно такого же окраса. Дисплеи, правда, цветные, но все трубки простые, без наворотов, безо всяких этих плееров-шмееров.

– Это ты намекаешь, что я цветной, да, мулат? Покажи?

– На. Доволен?

– Вроде бы черный. Антиквариат, теперь таких даже в Китае не производят. Надо еще проверить подлинность краски на твоем…

– Хорошо, будет время – проверим. Я могу продолжать?

– Да, да, просим, маэстро! Ария Мефистофеля: «Люди гибнут за металл!» Только – чурики – басом!

– Вилечка, вот зачем ты такой… ехидный? Филя, не сердись на него, мы тебя слушаем, не обращай внимания, пожалуйста, мы все сделаем, как ты скажешь, ты командуй, а мы все сделаем.

– Надеюсь. Трубки взяли в руки…

– И закурили.

– И рассмотрели. Все умеют пользоваться? Отложим шутки.

– Да.

– Вроде бы да… Я даже SMS-ки посылала и принимала! Вот. Это почти тоже самое, как на пейджере, только там продиктовал вслух – и все. А здесь надо самому каждое слово напечатать латин…

Света недаром прослужила секретаршей: Фил чуть приподнял ладонь, и она, почувствовав ошибку, споткнулась на полуслове, глаза ее опять наполнились слезами, Филу срочно пришлось улыбнуться, чтобы девушка успокоилась. Улыбку он выбрал самую добродушную, и она помогла как нельзя лучше, у Светы даже носик не успел покраснеть.

– Это ты хорошо объяснила разницу. Продолжаю. Что мы все – вы все, телефонные пользователи, – должны уметь? Эсэмэски отправлять и принимать, уметь записывать номера в память, уметь звонить по городу и в любой конец мира, следить за тем, чтобы аккумуляторы были всегда заряжены. Зачем звонить по межгороду? Откуда я знаю, просто уметь, если понадобится. Все все умеют?

– Да.

– Да.

– Вопросы по трубкам есть? – Велимир и Света покачали головами, они украдкой переглядывались, как школьники на уроке строгого учителя, и им хотелось смеяться. – Угу. Вопросов у нас нет. Ни у кого нет вопросов. Прекрасно. Очень и очень хорошо. Тогда у меня будет вопрос… К Свете. Света, дай-ка мне твою трубочку… Скажи, родное сердце, какой номер у твоего телефона? – Света ойкнула, протянула руку к своей трубке, так опрометчиво отданной, но Филарет не отдал, и в глазах его тихо разгорались две Немезиды… Он понимал, когда служебный гнев идет на пользу делу.

– Велимир, помоги Светлане Сергеевне.

– Трубку, что ли, отнять?

– Да хотя бы: если голова пуста – трудись руками. Какой у нее номер?

– Виноваты, гражданин начальник. Чистосердечно каемся. Сейчас я заведу в память ваши телефоны и дам свой. Все верно, а я лошок.

– Кто? Ишак? Самокритично – но фотографически точно. Как?… А, лошак… Лошок? Все равно копытное. Заводим в память номера. Далее… Вот инструкции. Проверять не буду, но чтобы в день-два все изучили, чтобы от зубов отскакивало. Понятно?

Филарет набрал такой строгости в голосе, что восхищенный Вил только диву давался: вот кто рожден на ступеньках служебной лестницы – быть начальником всех возможных рангов и полномочий! Все те мужские уловки, мостики, со смешками и перешептываниями, которые он навел, чтобы эмоциональная связь его со Светой стала теснее, «тет-а-тетнее», чем у коллеги – оказались бесполезными: командирские рык и металл в голосе, да еще исполненные мощным уверенным басом, да еще перемежаемые приступами снисходительной доброты, оказали на девушку куда более сильное очарование, та уже и дышать боялась и только глаза ее лучились ужасом и обожанием.

– Света…

– Да! Да, я буду стараться, я все выучу!

– Хорошо, верю. Ты завари еще по чашечке, и нам пора ехать. Хорошо варишь. Сегодня поедем на острова, к стадиону. Подумаем, поищем, поспрашиваем, если будет нужно. Стой! Ты говорила про подругу Татьяну…

– Да, я с ней вчера поболтала. Ой, она же должна была зайти!

– Я встретил ее внизу у парадной, а она вроде бы испугалась и ушла. А может и не испугалась, а вспомнила о неотложных делах. Но это не важно. Она богатый человек?

– Я бы не сказала. Скорее, Татка совсем небогатая. А что?

– Не могла бы она посидеть у тебя дома, вызвать ремонтников, дабы они привели в порядок рамы, чтобы четко все было: покрасить, вставить стекла, убрать щели и тэ дэ и тэ пэ? Платит фирма. А Тате тоже… пятьсот рублей за хлопоты. Хватит ей пятьсот за день?

– Еще бы! Сейчас позвоню, если она согласится…

– Мы с Вилом – дознатчики из страховой конторы, где ты застраховала свою квартиру… Я говорю: застраховала свою квартиру!

– О… Да, я поняла, уже звоню… Таточка, это снова я…

– А чайник я поставлю, чтобы не терять время дорогое. И заварить могу.

– Угу, давай, Виля, правильно. Я же пока тоже позвоню, попытаюсь выяснить, не было ли на стадионе массовых мероприятий в эти дни. Не то следы затопчут, понимаешь…

– Филя! Она согласна, скоро придет, только ребенка в школу отправит. Им сегодня позже, потому что…

– Отлично. Забыл спросить: ты ей доверяешь – ключи, там, вещи, да и дом все-таки?

– Да, конечно! Как самой себе. Когда мы… ездили на Кипр в прошлом году, она приходила цветы поливать, пятое-десятое, проверить все ли в порядке. Она однажды открывает входную дверь, а у нее заело ключ. У Таты. И вдруг моя змеюка-соседушка по лестничной площадке, а она вообще любит в глазок подглядывать, высовывается, такая, и…

Филя знаком велел ей замолчать – на том конце провода откликнулись и он сладко зарокотал, пытаясь выяснить у неведомой собеседницы координаты или хотя бы контакты тех, кто может прояснить ситуацию по данному вопросу.

– Юбилей хренов! Каждый год вокруг сплошной юбилей. Там трехсотлетие, понимаешь, только его отгуляли, глядишь – опять круглая дата… Все при деле, никто ничего не знает!

– Не выяснил? Может, это секрет, против террористов?

– Да ну… Вроде бы ничего такого не было ни вчера, ни позавчера. И то хлеб. Иди, Света, открой, это наверное, твоя подруга Таня пришла. И помни – мы с Вилом страховщики!

– Чур, ты страховщик, а я врач при страховой фирме. Мне всегда нравилось врачом по улицам ходить!

– Ну, лопнет мое терпение…

Глава 7

Глупо смеяться над теми, кто слабее. И над теми, кто сильнее. Но совсем уж неумно считать эти глупости равноценными. Что до меня, то обычно я как раз и пытаюсь выяснить баланс сил заранее, чтобы смеялось веселее и безопаснее. Однако в то утро, признаться, я был не весел, а «слегка» оглушен впечатлениями, когда выяснилось, что разор, учиненный Светкиной квартире, никак не поддается знакомой мне идентификации. Ни лихие люди, ни лихие нелюди не ломились к ней ночью, не били ей стекол, не выворачивали ранним утром дверных и оконных рам! А разгром налицо. Более того, я не удержался и пошел на сделку с самим собой: «распечатал» в себе дополнительные, против обычных для моего нынешнего имиджа, возможности: узко направленным лучиком осветил я «поле битвы», ни на какие другие тайны и феномены не отвлекаясь, только понять – и даже не «что это было?», а «было ли?» Никак нет! Никаких следов магии, либо людских деяний, ни умышленных, ни сомнамбулических! Вот так.

Сам я, что ли, все это сделал и заставил себя забыть??? Так сказать, игра с самим собой, чтобы добавить перцу в бессмертное мое бытие? Ночью делаю – утром забываю и потом заполняю без остатка свой день погоней за тенью от собственного хвоста, которого у меня не имеется. Чтобы следующей ночью опять перекинуться в сомнамбулического проказника… Не-е-ет, только не это, я уверен, что не пошел бы на такое и не пойду, пока нахожу в себе любопытство идентифицировать себя мыслящей особью. Одно дело чудить по мирам и дурачиться, и совсем другое – ставить под сомнение целостность своего Я ради дурацких этих игр с памятью, пространством и человечеством. Это подкоп под самого себя с закладкой мины, которая взорвет обязательно безвозвратно это самое Я, и никто об этом не узнает, даже чтобы посмеяться над совершенной глупостью! Нет и нет. Но что тогда – да? Откуда разрушения? Ревнивец-муж, заподозрив неладное, стал вдруг мстителем-колдуном, прямо из рейса рогами небо замесил и шторм наслал? И опять нет же, если даже и был шторм в пределах одной, отдельно взятой квартиры, то и он отнюдь не был вызван причинами магического свойства, то есть – не мог быть наслан… Я проверил тем самым «лучиком», повторяю. А его самостоятельное, такое прицельное, возникновение – слишком маловероятное, неотличимое от нуля допущение, для того чтобы его можно было принять хотя бы за боковую версию, слишком невесомое. Я настолько удивился событиям этого странного утра, что допустив компромисс по «точечному» применению своих возможностей, почти готов был сорваться и использовать мои силы во всей полноте, лишь бы получить немедленный ответ на загадку. Но удержался и очень себя за это хвалю. Отгадки – они ведь всегда разочаровывают нас своею унизительной обыкновенностью, простотой. «Так просто? Как же я сам не догадался??? А, да нет, я-то почти догадался, просто… не успел… некогда было как следует подумать… ну конечно, когда все отвлекают, а тут своих забот полно… Да, это была элементарная загадка».

Вспоминаю осколочек времени в одном из времен (в шкатулке памяти, не всей, лишь той части ее, которая всегда при мне, возле сердца – а моя память дурочка и, вдобавок, скряга несусветная! – это воспоминание лежит в груде таких же бесполезных безделиц, но почти на самом виду, поверх многих), мирок позднего Средневековья в одном из миров. Но не в пасторальном моем Вековековье, а в нормальном человеческом мире, где сперва убьют, после горько каются, а потом наоборот, сперва истово каются, до убийства. Я был там феодальным властителем среднего пошиба, хотя титул мой едва помещался на стандартном пергаментном свитке, хоть зубами его растягивай… Шлем на парадных церемониях я носил серебряный, открытый, такой же и на гербе, за баснословную, кстати, цену составленном и включенном в королевский гербовник герольдами соседнего королевства-метрополии, бывшими землями которой я владел, на правах законного самостоятельного сюзерена. Владения мои включали три близлежащих городка, дюжину баронств, два графства, силою отторгнутые от соседних королевств, номинальное, реально уже не существовавшее к тому времени, состоящее буквально из герба и титула, герцогство на правах нашего (моего, в смысле) вассала. Итого – километров, примерно, тысяч шестнадцать с половиной квадратных, окруженных по периметру дюжиной крепостишек побольше, содержать которые – с кормом, с ремонтом, с гарнизоном – была одна из ленных повинностей моих добрых баронов – по крепости на нос. Плюс засеки, сторожки и заставы. Сам я де-факто и де-юре обладал всеми привилегиями низшего, среднего и высшего суда, вешал и миловал сугубо по прихоти, либо по ситуации, и никому, даже формально, присяги на вассальную преданность не приносил, хотя соседи, из крупных королей и князей, периодически склоняли меня к этому посулами и угрозами. Им нравилось воевать, но я-то вообще для этого жил в то время и в том месте, и был я очень талантливым полководцем… И удачливым. Но ленивым, это тоже следует признать, не то быть бы мне и по сию пору тамошним императором всея континента. А зачем? В карьере самое важное – вовремя остановиться, не то процесс станет самоцелью и ты так и не вкусишь плодов от дел своих, изнывая от жадности и усилий. Своих же подданных, баронов особенно, я держал в умеренном страхе, чтобы побаивались, но и чтобы зубы показывали, не теряли хватку и боевой дух. Время от времени я усмирял кого-нибудь из строптивых, обязательно побеждал и вешал на воротах собственного замка, но никогда не трогал наследника и род, титулов и лена не лишал, проскрипции не вводил: папа провинился – он и отвечай, остальные по-прежнему добрые мои поданные, а у себя полновластные хозяева. И, надо сказать, все всё правильно понимали: потерпят судом положенные дни, поскорбят, вынут из петли покойного, похоронят по всем правилам, в фамильном склепе, и шлют ко мне в замок «ихнего» наследника – присягать на вассальную верность. А что он там про себя думает – так это его частное дело, я давно привык в чужие мысли не заглядывать. Разве что очень уж припрет. Обращению с мятежными поданными я научился вприглядку у маркизов Короны из Древнего Мира, и это было поистине драгоценное знание.

Сколотил я себе княжество (на королевство оно, все же, не тянуло) великими ратными трудами и закулисными интригами, за каких-нибудь двадцать лет и очень этим гордился, потому как начинал с нуля, простым наемником-грабителем. Средняя продолжительность жизни в том мире была лет за сто с лишним, при высокой, правда, смертности от насильственных причин, коэффициент взросления и старения – примерно в два нынешних земных, так что «на пожить» хватало. Но это я отвлекся.

Труднее всего оказалось организовать мой Дом и весь княжеский двор, когда пришла для этого реальная возможность и сила, потому что вроде бы и рыцарских романов до дури и опыт придворный был, и золота в казне довольно, а как начнешь рассчитывать по времени и деньгам повседневную жизнь моей светлости, так хоть вешайся – такая тоска и неразбериха в быту и кадрах. Я же воевать и пировать сюда пришел, а не кур на яйца щупать. Однако же я весьма удачно женился на поданной, юной дворяночке-бесприданнице, скромной, без физических изъянов, с хорошей родословной, вскорости после женитьбы подобрал себе вороватого, но предприимчивого и распорядительного мажордома – это нечто вроде мэра моего княжеского замка и иных личных владений – и дело пошло! Постепенно и быт, и этикет сложился. Большой церемониал, малый церемониал. Прием послов, объявление войны, жалование землями и титулами… Отъезд на войну и грабежи – о, это было упоительное зрелище, всем праздникам праздник! Трубы воют, барабаны гремят, войско мое – сплошной блеск доспехов, знамена, ленты, плащи!… В центре процессии Моя Светлость, на вороном коне, во главе сотни гвардейцев, отборной моей охраны, отчаянных рубак! Чуть ли ни со всего княжества женщины сбегаются на проводы, все в самых заветных нарядах, накрашенные-напомаженные, только и знают, что цветами швыряться из толпы… Моя же государыня-княгиня – строго по этикету: на балконе, в окружении придворных дам, при Большой княжеской короне, нам платочком еле-еле, улыбка царственная, едва заметная. И не подумаешь, что всю ночь белугой ревела. Сколько бы ни возвращался я цел и невредим – все равно боялась на войну провожать. Известно, что самые злоактивные мужеложцы в мире – это жены-домохозяйки, которые маются бездельем, а пуще того – скукою малого своего мирка. У меня все было совсем иначе. Жену я держал в строгости, особенно во всем, что касалось секса и управления государством, бить – никогда не бил, ни разу руку не поднял, но приучил и не помышлять о запрещенном; зато в остальном, включая мещанские творческие инстинкты по управлению немалым нашим хозяйством, дал полную волю – и горя с тех пор не знал! Мажордом был очень умен и умел уворовать даже под бдительнейшим оком моей ладушки-княгинюшки, поэтому я не счел за труд примерно раз в три месяца брать его с поличным, отводить в застенок и собственноручно избивать его смертным боем – очень больно, но так, чтобы не калечить, не вредить основному здоровью. Кнутом я, конечно, приказывал бить его в четверть силы, но кровоподтеки на морде от моих сиятельных кулаков, в качестве наглядной агитации, оставлял, естественно, ибо моя прямая обязанность блюсти высокий имидж власти и справедливости. Чем выше кнут – тем проще пряник. Об этом всегда следует помнить, карая и наказывая слуг: чем больше ты их запугиваешь – тем врагам проще подкупить их или склонить к измене.

Ворованное конфисковывалось обратно в казну, штрафы я на него накладывал (но умеренно, без встречного, так сказать, лихоимства), по морде учил, перед челядью стыдил – ничего не помогало. Любое брюхо к учению глухо, любое. Голодный был – воровал, зажирел – все равно ворует. Это у него было вроде инстинкта и хобби: придумать ход, канал, способ – и уворовать! Зачем? Жратвы, одежды, питья, жилплощади у него было вдоволь, платил я ему щедро, чуть ли ни напоказ, поскольку сам я всегда был при полной казне, платил так, чтобы ему хватало на любые разумные прихоти в пределах существовавшей на просторах местных республик, маркизатов и королевств денежной системы. Он ведь был бессемейный, кому копить, для кого? Не жилось ему иначе, видимо, пресно казалось без острых ощущений! Только по этой причине я придерживал его относительно невысоко по служебной лестнице, в мажордомах, а в канцлеры продвинул другого, пусть и менее способного, зато не маниакально ворующего. Но это-то все было понятно и терпимо, в рамках логики и приличий…

А вот был у меня шут Крохомор, из пленных, приближенный к моей особе за злой и веселый нрав, за абсолютную непрактичность и неспособность ужиться с кем бы то ни было из челяди и домочадцев. Любил он только домашних животных – кошек, собак, лошадей. Ну и меня, как я был уверен. А ведь стоило только задуматься – я ведь не собака, за что бы ему меня любить? За то, что я ему жизнь спас? Так ей бы ничего не угрожало, не пройди я тогда с «ознакомительным» рейдом по чужому пограничью. За то, что я его обувал-одевал и никогда не бил? Так к этому привыкают мгновенно, как к дыханию, и каждодневной благодарностью уже не пышут… Колпак ему не нравился? Ошейник?… Но это общепринятая униформа по его статусу, и он действительно же был слегка ку-ку: явственно выраженный маниакально-депрессивный психоз, в почти постоянной стадии мании, с жесточайшими, но очень редкими приступами депрессии. Вот такие приступы мне приходилось втихаря купировать, либо ослаблять в несколько раз, не то бы он непременно руки на себя наложил во время одного из них.

И, значит, заметил я «верхним чутьем», что Крохомор, шут мой и любимец, каждое воскресенье после обеда переходит из своего обычного приподнятого состояния – в ликующее, причем, пытается это от меня скрывать. Регулярно, как часы, каждое воскресенье. Попытался я у него обиняками выудить причину – заперт! И так, и сяк прикидываю – не пойму! Почти год я бился над этой интеллектуальной загадкой – и все впустую. Пить он не пил, ничего другого дуреобразующего и глюкоприводящего во дворце также не было, тут я следил в полную силу за своим окружением. За воротами – сколько угодно, лишь бы не попадались мне и моему прево, а в доме моем – ни-ни! Я уж, грешным делом, стал подозревать его в связях… черт знает каких-то порочных связях, сейчас уж не вспомнить…

Короче, выследил я его: он, пользуясь малым воскресным церемониалом, тем, что он собственноручно приносит мне обед в столовую палату, тем, что я ему доверял больше всех остальных – так он плевал мне в пищу! Слюна не отрава – и я ее не чуял, потому что сторожился совсем от иных добавок!

Каково??? А я целый год ел все это – ему на тихую радость, жевал и глотал, пребывая в исследовательских, эркюль-пуаровских грезах.

Застукал я его приватно, без свидетелей, в одно из воскресений, или как оно там называлось… В один из регулярных праздничных дней, короче, когда хлопотливые будни сменяются ничегонеделанием: буйным и пьяным в местах скопления простолюдинов и сонным и унылым в господских замках…

Впрочем, и мы, феодалы-диктаторы, умели, когда душа просила, погулять и посвинячить на пышных пирах!

Посвинячить – не значит во всем уподобляться этим грязным вкусным животным, вовсе нет, посвинячить – это, пользуясь обстановкой праздничного обжорства и пьянства, просто дать отдохнуть унылым правилам приличия и этикета и выпустить наружу пар и инстинкты. Задача хозяина следить, чтобы все это не выходило за рамки определенных границ, широко, но четко очерченных.

Где-то я читал, что вот – де, мол, в средневековых замках всеохватное скотство процветало: где жрут высокие гости, там и гадят, плюют, блюют и испражняются… Во-первых, у меня это было абсолютно не так. Все мои гости на пирах знали, где расположены отхожие места, отдельные для дам и кавалеров, и даже спьяну никогда не путали, ибо за этим следили специальные пажи и служанки. Во-вторых, я и при чужих дворах во всех мирах немало тусовался. Ну, если повальная пьянка и контингент быдловатый – то всякое бывает в смысле дерьма и пакостей, но это исключение, а не правило. Всегда и во всех Домах, из устоявшихся, проверенных войнами, временем и бурями, непременно действуют жесткие нормы и правила гигиены, чаще несовершенные, с предрассудками, но всегда и обязательно – с наличием здравого смысла, обогащенного опытом предыдущих поколений. Любой толковый правитель знает, что под слоем «гламура» и этикета скотское естество подданных и гостей неискоренимо, но оно должно жить тайно, с оглядкой и стыдом, в специально отведенных закутках и не пачкать твой герб и стяг.

Крохомор думал, я за столом жду, ложкой стучу, а я сзади стоял неслышно… Ох, как он задрожал, покраснел, побледнел… Бубенцы трясутся – но поднял вдруг голову и осмелился в глаза мне посмотреть. Если бы с ненавистью, как мужчина – я бы еще, может быть, надумал пытать его, повыспрашивать о причинах, но он чуть ли ни с мольбой на меня уставился, типа, думал, что я его, может быть, пойму и прощу, буду взвешивать за и против… А у меня правило простое, воинское: живых не переспоришь. Меч у меня всегда был с собой, даже в спальне близ руки лежал, так я не говоря худого слова, вообще молча – о чем мне с ним теперь разговаривать – разрубил его пополам, но вдоль, но с одного удара. «Ничего личного» – это всего лишь мантра палача, дабы ему отделить профессию от уколов совести, я же отродясь не играл в беспристрастность, когда речь идет о моих интересах: удар – и жаркой радостью руку тряхануло!…

И обе его половинки, и испорченный ковер – на помойку, его любимым собакам на погрыз, никому ничего не объяснял, даже супруге. Никто и не разу не спросил, между прочим, только женушка, подбиваемая подружками и наперсницами из фрейлин и приживалок, и осмелилась однажды: когда я разомлел после ужина да супружеских объятий и готовился заснуть, подлезла ко мне подмышку, примостилась поудобнее и медовым голосочком поинтересовалась «за что»? Готовая, впрочем, сию же секунду отступить, смиренно покаяться и попросить прощения за пустую бабскую глупость у своей умной свирепой половины. Хитрая – слов нет, с подходцами, но при этом честно меня боялась, не битья, конечно же, но бровей нахмуренных, сопения, а то и гнева, срываемого впрочем, на других и никогда на ней. Что греха таить – очень я ее любил, женушку мою, и верил ей, и всегда втихомолку прощал ее невинные коварства. Верить людям можно и нужно. Доверять нельзя. Вот и здесь я не рассердился, а соблаговолил ответить, сказал, не вдаваясь в подробности, что оскорбил меня шут, совсем мозги, мол, набекрень стали, за что и был наказан окончательно. И все, больше мы к этой теме никогда не возвращались. А при дворе народ, от канцлера и баронов, от мажордома до челяди, внешне вел себя так, словно бы не было никогда и нигде никакого такого Крохомора. Но тут же два влиятельных семейства из очень богатых простолюдинов схватились не на шутку в подковерной борьбе, пытаясь продвинуть «на сцену» кандидатуру нового шута, каждое свою. Все шло в ход: подкуп, шантаж, клевета, даже вызов на дуэль, кажется, хотя дуэль им не полагалась… Хорошо, все-таки, быть неограниченным диктатором… Никому неподотчетным… Счастье – это всего лишь неиспорченное воспоминание о радости, и оно у меня было в том мире, и даже память о Крохоморе его не подпортила.

Но уж никогда более живого человека в шуты я не брал.

Щупленький был, лет тридцати пяти, если земными мерками мерить…

Так вот, возвращаюсь к пресловутому загадочному утру и Светкиной квартире: я лучше, фигурально выражаясь, разок с плевками поем (фу, фу на ваши гнусные фигуральности, господин Зиэль! Научились у людишек мерзостным выражениям!), нежели мановением волшебной палочки извлеку из нор все тайны и объяснения к ним.

Хотя, конечно, хочется прибавить себе тайной силы против обычного уровня, тем более что мой партнер обнаружил их в себе залежи немереные. Точнее, я их в нем обнаружил по некоторым косвенным признакам. Нет, добавлять погожу – тем интереснее будет. Следует не спеша подумать и определиться в этом вопросе: так и играть с ним в несознанку – а он явно тоже во мне кое-что засек, однозначно, – или самому чистосердечно признаться, в какой-нибудь подобающей пропорции, а в обмен получить его признание? Нечистая сила так многообразна и изменчива, что, признав сам факт принадлежности, в остальном можно достаточно долго компостировать друг другу мозги, без особого риска попасться на вранье. Решение следует принимать не спеша, еще и еще раз взвесить. Светка… А вот тут никакой паранойи не надо: я видел женщин предельно много и самых разных. И кроме того, женщина – это всего лишь навсего одна из ипостасей человеческих, не цветок и не богиня, и не муза, и не говорящее имущество, половинка – не симметричная, но равная, следовательно, подчинена всем тем законам, что определяют человеческую жизнь, поведение, образ мыслей… Все, брат, нет в ней ничего сверхъестественного, кроме экстерьера, и – закрыли тему. Но тогда надо искать причину погрома в ее квартире, а главное – искать документы, за расследование по квартире денег никто не заплатит. Мы вчера как раз и искали… И сегодня поедем.

Эта Светкина Татка, подруга дней ее суровых, – просто тигровая акула в океане любви! Как она на нас обоих смотрит, как смотрит! Причем так старается «точечно» взглядывать, чтобы каждый из нас видел и чувствовал: он, он единственный стал вдруг чемпионом ее хрустального сердца! Овладеть ею – невероятно просто, достаточно пригласить к себе домой на чашечку чаю, либо принять ее приглашение. Но на этом все розовые лепестки и осыплются, а останутся шипы-коготочки. Татьяна эта самая одна взращивает ребенка и мечтает о замужестве. Но она, в погоне за спутником жизни, совершает одну и ту же роковую ошибку, как мне представляется по опыту прожитых в браке тысячелетий: не будучи по жизни недотрогой, она и не думает этого скрывать! Типа, мол, «в наше время все так делают и это естественно». Естественно или неестественно вступать во внебрачные связи? Не стану спорить по вопросам морали, ибо не испытал на себе груза сего. В смысле, что внебрачные связи у меня были, и, быть может, даже поболе общим числом чем брачные, но при чем тут мораль? Так ведь то – я! Но женщине давать понять своему потенциальному супругу, что считаешь естественными повседневное обилие и разнобразие партнеров в рамках сексуального опыта??? Что ты, голубушка, что ты, родная? Уж я этих современностей пережил столько, что и волос на теле не хватит – сопоставить один к одному – каждый волосок к каждой современности, а истина по-прежнему стара и верна и злободневна: с общественными давалками недурственно проводить свободное время, веселиться и отвязываться, если под настроение, разумеется, не по обязаловке, а вот жениться – шалишь (хотя встречаются любители и на такую экзотику)! Подавайте мне под венец скромную да верную, умную да работящую, сексуальную да невинную. И не по очереди, а в едином теле… Отвязаться, мол, я и на стороне могу, а семейный очаг – святое дело! Совратить и развратить – желающих в двести тысяч раз больше, чем жениться на совращенных и развращенных. Если женщина этого не понимает, значит она сумасшедшая, либо того горше – феминистка. Есть такая пошлая тупая мудрость: мол, самая верная жена – бывшая проститутка, которой секс надоел хуже горькой редьки, и она по доброй воле ничего дополнительного на себя не взвалит. Угу. Если жене секс противен – кем надо быть, чтобы этому радоваться?… Да и в проститутки за куском хлеба – ох как редко ходят, в основном за легкой жизнью и красивыми заработками. Постоянство и верность следует доказывать авансом, причем делами, а не намерениями… Да. Но мои глубокомысленные психологизмы и мудрствования, рожденные внутренними монологами, не мешают мне трепаться под перспективу скоропалительной внебрачной связи и с Татой, и со Светой – девы шустрые, фигурами ладные, опять кофеек поставили…

Света по легенде для Таты – наш деловой союзник, осуществляющий деловую и организационно-правовую смычку страховой компании и брокерской фирмы, что безусловный абсурд, но для подруги ее сойдет – та отнюдь не дурочка, но не отличает облигации от ундервуда, иному училась.

Ладно, попьем еще кофею, ибо эти временные затраты не биение баклуш, но необходимые накладные временные расходы: и Свете надобно тылы обеспечить, раз уж она ввязалась в наши игры, и нам с партнером присмотреться получше друг к другу… Нет, сударыня, и я тоже абсолютно холост! Что? Обязательно капитулирую, когда встречу, но пока бог миловал, гуляю, молодой.

Туалет как туалет, тесный предельно, унитаз розовый, крышечка в цветочек, щеточки, отвлекающие «дезодорантные» запахи, рулончик бумаги в специальном держателе – уютненько и благонравно. Нет, а все-таки у меня насколько лучше! Дома… Люблю свой дом. Стоит только повелеть:

– Брюша! – И вот я уже оседлал домашний унитаз, который, к примеру… опять кресло Луи-Солнца! Все чин-чинарем, упреков нет: Брюша исполнил приказ безупречно, и для меня повтор унитазной формы действительно оказался полной неожиданностью, как я и заказывал…

Я парю над морем, нет, я знаю, что над океаном, над Тихим Океаном, толстым и большим, моим любимым, внизу справа и слева два островка, с пляжами, с пальмами, с бирюзовыми, в мелкой белокаракулевой пене, волнами. Основное побережье лежит западнее, и если вглядеться – что-то такое темнеется на краю окоема узкой полоской… Но зачем далеко вглядываться? – здесь веселее. Сверху отлично видно, как в абсолютно прозрачной воде мечутся рыбешкины стада, а их общипывают со всех сторон хищники покрупнее. Над водою весело перекрикиваются белые птицы, для которых легкий и обильный промысел – и труд, и развлечение. Рай земной. Легчайший ветерок, именуемый бризом. Запахи моря, водорослей, зелени земной, нагретой суши – они здесь, сладостные ароматы первозданных океанских тропиков, и мне нет дела до того, как и куда Брюша прячет остальные. Но что это? Птицы закричали громче, и запахи стали резче, и солнце по-прежнему на небе – но потемнело вокруг: прямо из океанских далей, побережью противоположных, движется сюда, к нам, ко мне и островам черное дерево-гигант. Оно громадно, извивно и только кажется узким, но корни его взбаламучивают океанские воды, а в крону вцепилось обезумевшее от ужаса облако: ему еще не доводилось мчаться с такой чудовищной скоростью! Рев! Это кричат волны, разрываемые на тысячи клочьев извечным их врагом, воздушной стихией, которая подхватывает кипящие струи, сворачивает в тугой рулон и подбрасывает к самому небу! Смерч! Он несет смерть всему живому; вода рано или поздно высвободится из его чудовищных объятий и вновь станет волною, мгновенно и беззаботно позабыв о пережитом, а рыбы и растения, кроме самых мелких и прочных – погибнут, вернутся из поднебесья клетчаткой и протоплазмой, пищей, все еще хранящей жизнь для других, но для себя уже не живущей…

Брюша дело свое знает: несколько минут – и нет в окружающем мире никакого торнадо, никакого водяного смерча: ад земной выглянул на миг из-под пейзажа, ухмыльнулся краешком клыкастого зева и вновь уступил место брату своему, раю земному… Все? Но Брюша, мой туалетный джинн, перфоманс сегодня обставил в классических традициях: завязка, кульминация, развязка, эпилог – ювелирно, без швов и каверн обточенные в несколько сюжетных минут. Смерч исчез, воды вновь прозрачны, птицы кричат и рыбу клюют, но если один островок стоит нетронутый и пригожий: те же ленивые пальмы, те же счастливые цветы, то другой разорен дотла – ни одного уцелевшего дерева, только беспорядочные груды бревен – бывших стволов, зелени, все это обильно посыпано песком, ямы, лужи, перья, кровь, ошметки разорванных рыб… И всюду, всюду, всюду копошатся черные мелкие крабы-падалееды, крупные белые птицы-трупоклюи… Будто бы черви в протухшем мясе… Даже воздух над поруганным островком словно бы надорван и растерян и не знает, на что дышать и чем звучать. А были островочки-близнецы.

– Что? Какой щелкунчик? А! Нет, уважаемая Татьяна?… Просто как? Тата?… на классическом был, в той же Мариинке, а на шемякинском не довелось. Но надеюсь, что мы посмотрим его вместе с вами. Безусловно, как можно забыть такую тему! Но нам пора на работу, тем более что кофе, наконец, иссяк. Как вы на это смотрите, господа?…

Пустой Питер дал мне огромное количество путеводных нитей, ниточек, зацепок на них – и все они значили разве что на четверть миллиметра больше, чем абсолютно ничего. К каждой из этих ворсинок необходимо пристраивать целый камвольный комбинат, чтобы суметь спрясть хотя бы какую-нибудь реальную пользу, или, хотя бы, рабочую гипотезу. Ночью – в первом же сне – меня озарила идея, и я проснулся, и встал, и запряг первый попавшийся мотоцикл («Харлей», конечно же, мой славный старичок V-2 – вот что «совершенно случайно» прыгнуло мне под седалище) и помчался в ментовку. А до этого в сети с помощью Боливара пришлось сообразить, в какое именно отделение на Васильевском мне надо. Нашел легко. Но пока понял, где лежат документы и как правильно их читать – хлопнул ушами и лишился механического коня! Опять! Гадский Пустой! Главное – одним и тем же дурацким динамо-приемчиком надирает меня! Вот как наведу там иные порядки – будет знать! Ладно, ладно, не наведу, не наведу – погожу пока. Хорошо хоть, что захватил рюкзак со сменной обувью. Оттуда уже на роликах в другую контору, к следакам. Оттуда домой к следователю, потому что тот – простой такой – взял работу на дом… Шерлок Холмс в подобных случаях нанимал кэб, а в ноги сажал Ватсона, чтобы те не зябли и дабы не скучать в дороге, а мне – родными конечностями шевелить, обутыми в безмоторные ролики. Что поделаешь – положение небожителя обязывает, мамок-нянек у меня нет, увы.

Андрюша Ложкин по отношению ко всем окружающим был подонок и рвач, если быть морально строгим к чужим недостаткам. И мелкий колдунишко впридачу, из деревенских, из Псковской волости выходец. И выпить любил. Сколько народу по своей работе он нагрел и вне ее – не сосчитать. (Это я так знаю, вне рамок следствия, по собственному с ним знакомству). Если бы он при всем при этом не имел страсти к азартным играм с механизмами, типа электронной рулетки – жил бы богатеем. Да вот беда: бес азарта крепко держал его в своих призрачных, но конкретных лапах, и наш Андрюша в казино быстрейшим образом спускал то, что зарабатывал и приворовывал. Истинная честь – не бремя. Как и бесчестье. И Андрюша никогда не тяготился, не комплексовал по поводу своих моральных и иных свойств, сделавших его паршивой овцой даже для его семьи. В свое время я так, и эдак походил вокруг него (негласно, на неслышных лапах), просчитал, промерял, только что в рот не заглядывал, зубы не осматривал… Сидел он у меня на прочном крюке, предназначен был в перспективе послужить «казачком» в одном важном для меня дельце, да вот – сорвался… Жил ведь, казалось бы, все было дано человеку: ум, образование, жизнь в крупном городе, исправный организм, кое-какие «способности», даже связи с такой же как он мелкой магической шпаной – нет, нашел проблему на свою голову! Он, как я понял, вдобавок искал систему, с помощью которой он мог бы заколдовывать теорию вероятности и «софтовые схемы». Идиот! Так не бывает, дружок, так не бывает. По крайней мере, не с твоим суконным рылом – управлять флюктуациями. Теперь ты мертв – и как знать – быть может, пару раз, от скуки, если не забуду, я выдерну тебя из сундуков своей памяти, поставлю перед собой и поворошу в твоей душонке, попытаю вопросами. Тебе это будет как бы рай и ад в одном флаконе: вдруг нежданным, призовым образом выдернут из небытия – и ты осознаешь это – но, через считанные минуты, вряд ли часы, ты вновь утонешь в покинутом на миг небытии, и что очень вероятно, уже навсегда. Хотя, как можно говорить «навсегда» – в моем мире и в моем присутствии? Захочу и… Отвлеклись. Три тысячи евро при нем найдено – и все три были аккуратно внесены в протокол, оприходованы формально! Замечательно! Такое случается в оперативной работе наших правоохранительных органов, но не всегда, нет, не всегда – зарплаты у них мизерные, сами ребята, как правило, молодые и жить хотят именно сегодня, окружающая обыденность ласково и с аргументами уверяет их, что «воруют все» и обещает все блага мира, но в обмен на деньги… Но я не поленился, удостоверился – по запаху, ощущениями, даже слегка подбавил сил (очень узенько, только чтобы проверить) – нет: все что нашли – все сосчитали! А раз так – то и на дальнейшем пути вещдоки уже не заблудятся в частных карманах, попадут в бюджет. Да, воистину мир полон чудес!

Ни порчи, ни сглаза, ни морока, по типу того, который в метро на Свету подвесили, я не обнаружил в Андрее Ложкине и вещах его. Равно как и в деятельность оперативников тоже никто никакого колдовства не подбавлял. А я до утра шарился по Васильевскому и окрестностям, самым тщательнейшим образом искал именно волшебные следочки. И я знал ведь, что найду! Я обозначил полтора десятка укромных местечек, в которых, или хотя бы в одном из которых будет поклевка! Весь мой полубесконечный опыт кричал об этом, и я спокойно перебирал эти пространственные, вещевые и ментальные тайники, понимая, что чудес не бывает и сейчас, вот сейчас – секрет промежуточный, или окончательный вывалится мне на ладони… Ага – бушмена лысого! Ничего такого я не обнаружил! О, это был обидный шелобан в лоб моему человеческому самолюбию!

Чудо есть, понимаешь, – чудесников не видно. И вновь я на «еле-еле» удержался, чтобы не вскрыть ситуацию по полной программе! Но вновь устоял – иначе, в таком разе, что бы я был за сверхчеловек?… Уж лучше любопытство во мне, чем надо мною.

Налицо феномен, некое непонятное нечто, как минимум, та самая управляемая флюктуация, которая удел очень немногих аборигенов во всех моих мирах, по пальцам перечесть, даже если вспомнить всех до единого… Не считая меня, разумеется. Но я-то ни при чем!

Мой партнер либо сверхкрут, почти как я, либо не прикладывал руку к убийству, тоже как я. Светка вообще – еще круче, чем мы оба вместе взятые, либо совсем простая девушка… и я безоговорочно принял вторую версию. Но тогда, господа – гм??? Что происходит? А??? Не, ну в самом деле??? Кто вы, доктор Зорге? Вопросы, вопросы… Зудит любопытство… Помилуй бог, но когда же и ответы? Найдем и ответы, главное – не спешить. Ох, уж эти мне лабиринты… Минотавр… Впрочем, попозже предадимся воспоминаниям о Минотавре. Оп-па!

А здорово, что я такой терпеливый и вечный! Представляю, каково людям ковыряться в тайнах мироздания: только-только начал что-то понимать в ленточных червях – ан умирать пора. Мне в этом смысле заведомо проще, посему – будем пытливо и скромно искать дальше… Нашел!

Нашел я. Но совсем другое, никоим образом не связанное с нашим маленьким приключением в стиле «Труп и любовный треугольник». Вот так всегда и бывает, елки-палки: ищешь одно, а находишь другое! И совсем в другом месте, и абсолютно не вовремя. Я понял, своим квазичеловеческим умишком постиг временные и пространственные механизмы деятельности Пустого Мира! Пустого Питера.

А это немало, ибо простейшие эффекты его и феномены ставили меня в полный тупик, причем на каждом шагу. Вот возьмем, к примеру, эскалаторную ленту в метро Пустого Питера, станция метро «Горьковская». Или «Парк Победы». Или – по фигу – хоть универсальный магазин, для иллюстрации и объяснения сойдет любое место, где есть эскалатор. Предположим, Света – или эта Илона, Тата – стояла на ступеньке эскалатора и обронила копейку. Это было, допустим, второго июня сего года в 10 часов, 41 минуту, 24 секунды по местному времени. А в Пустом Мире эскалаторы неподвижны, и если в эквивалентную секунду копеечка будет лежать, в виде мусора, где положено, то где мне ее искать через 5 секунд? Там же, либо несколькью футами ниже по течению? Я же стою, смотрю на копейку, таращусь – а она на той же ступени (номер ступени я заметил) на той же глубине погружения. Вот я отвернулся – мотоцикла в таких случаях ищи свищи, а копеечка там же, не пропала и не сдвинулась. Как так? А вот так: оказывается, время там резиново-дискретно и может существовать автономно от остального массива каждою своею частицей. Пока я пасу копеечку – время останавливается в узком кусочке пространства, оба они, время и пространство, скукливаются вокруг меня и покорно ждут, пока я двинусь дальше своим телом и вниманием, а их отпущу: имеется в виду – отпущу пространство и время. Если же выскочу из метро или отойду так, чтобы все мои сенсоры утратили связь с копейкой и ступенькой, вернусь – она уже в другом месте и в другой секунде валяется. Ну, не в секунде, если точнее – в мгновении, в миге, в элементарной частице того, что невежественные люди обозвали временем. Это как если я стою у водопада и подставляю пригоршни: капли воды прервали путь и замерли в ковшике моих ладоней, в то время как весь поток уже внизу, дальше бежит по ущелью навстречу большой воде. Но стоит мне чуть повернуть ладони, опрокинуть их – и плененная вода продолжит свой бег как ни в чем не бывало, неотличимая от соседних. И мой верный понтовый «Харлей» пал жертвой того же эффекта: будучи чужеродным элементом, занесенным мною в Пустой Питер, он, словно горсточка молекул воды в моей руке, существует только в то мгновение (пусть для простоты феномен сей именуется мгновением, мы же на уроке суперфизики), в которое я его завел сюда. Мотик ревет, я мчусь сквозь город… – но не сквозь местное время! Местное время застыло, «вода в ладони» все еще со мною. Ну-ка, вильну рулем и собью ту урну! Сбил. Урна вдребезги, мусор в стороны. Но это почти иллюзия, а точнее – событийная каверна: материя урны и содержимого реагирует согласно расчетным законам физического мира – в узенькой куколке пространства, доступного моим органам чувств (это как я дрогнул ладошкой – вода в ней пошевелилась…). Вернусь через минуту – урна на месте, а каверна с мусором и дребезгами растворилась в никуда и в нигде. Отвернусь, отвлекусь как следует – пропал мой мотоцикл, остался в том кванте бытия, в руке у застывшего «я» в застывшем времени. Вот так оно и идет рывками, время в Пустом Питере, покорной ледышкой застывая в том узеньком ручейке, который доступен в этот момент моему восприятию, и осторожно и неумолимо продолжая течь там, куда мое внимание, оснащенное моими органами чувств, не дотягивается, либо расслабляется, высвобождая естественный ход вещей… Сложно? Нет, совсем просто, стоит лишь привыкнуть.

Светкина квартира – поистине мертвый якорь для нашего маленького служебного корабля. Странно: мы еще пять, и еще десять, и еще пятнадцать минут сидим и никуда не едем! Но это вдруг стало правильным: во-первых, мы ждем ремонтников, которые вот-вот, да где-то далеко… Во-вторых, под этот треп и щебет мне куда как легче думается и наблюдается (за моими разнополыми партнерами по «поисковому» бизнесу), что также неотъемлемая часть моей работы и моего развлечения. Посему пьем, радуемся безделью и болтаем дальше, недолго осталось.

– …и детей нет. Сам знаю, что пора. Дело только за второй половиной и ни за чем больше! Конечно, Танечка, если вы возьметесь помочь мне в поисках – мы это проблему запросто решим! Что вы! Я вру нечасто, и только с целью обмана!

Ага, жениха она уже во мне увидела. Это совершенно напрасно, голубушка, ибо Зиэль в неволе не размножается. И неволи не знает. Да, честно говоря, и на воле это почти невозможный результат – размножиться.

Гм… Это как раз та область моего рока, где я теряюсь в догадках, но уже без дураков, по-настоящему: граница ли это моим возможностям, или морок, который я сам себе навел, замок навесил, а ключи выбросил неведомо куда? У меня были дети. Несколько экземпляров за все миллионы лет. С чудовищным трудом я добивался, чтобы они появились на свет, чтобы жили – а никого нет в живых. И голова моя тщится постичь, либо расколоться на куски: кто причина их смерти – неужели я сам, не ведающий преград и слова «невозможно»? Или… или… или… Эх!

Да, несколько раз мне удавалось обрести ребенка, рожденного обычной женщиной от меня. Почти обычной. С негуманоидами и животными, повторюсь, я так и не пробовал, поскольку не испытываю здесь ни животного интереса, ни научной похоти. Девушка должна быть молода, здорова, удачно сложена (желательно – красива), рождена «под неожиданным покровительством Урана», что само по себе величайшая редкость, рождена в соответствующий астрономический-астрологический момент; готовить ее и чрево ее – кропотливейшее из занятий, но совершенно необходимое, ибо без целебной и магической подготовки она будет запросто выжжена изнутри семенем моим, дотла испеплена, и, стало быть, потрачена без пользы. Это если я, выражаясь языком спортивных соревнований, иду на результат. А если так просто развлекаюсь – почти никакой половой разницы и никакого вреда для нас обоих. Но и детей при этом не будет… А когда все условия были соблюдены – рождались только мальчики, кстати говоря.

Всего этого я не стал рассказывать Тате и Свете, зачем огорчать бедняжек? А, кстати о Тате: прикол!… Жаль не у кого спросить: это я к ней в мысли заглянул, или они сами поверх лица вылезли? – У Татьяны день рождения через одиннадцать дней, и она шустро соображает, как бы нас, обоих мужчин, или хотя бы одного, который «пожирнее», раскрутить на долгосрочную близость с перспективой и, для начала, обоих на подарки ко дню рождения! На это можно обоих сразу, это знаки внимания, а не разврат. Угу! Утюг сломан, почки ноют, часто опаздывает на вечерний псевдомусульманский сериал… А позитив? Хорошее настроение от неожиданного приварка и от доброй компании. Если мы для нее добрая компания – мне приятно. Пятьсот рублей на ровном месте – хорошо! Готова посоветовать мне умелого и недорогого парикмахера и настроена биться насмерть с ремонтниками за Светины интересы. Вот спасибо. Мы ей и так, и бескорыстно симпатичны. Вообще чудеса! Что ж, мне эта Тата, пожалуй, нравится: сильна духом, приветлива, гораздо умнее Светки, внешностью, правда, попроще, не так ошеломляюще добра, но вовсе не злюка. А что хищница – так ведь жизнь такова, вот она за нее и бьется, как умеет, за себя и за дочку, ходит со своих козырей. Образована как все или чуть выше, почти без вредных привычек, если не считать чрезмерного любопытства к подробностям чужой жизни. И при всем при этом – легко стала жертвой какого-то яйценосного болвана: снял, попользовался, обрюхатил и бросил! Я, пока мы тары-бары, вспомнил кое-какие Светины рассказы, да к Тате в воспоминания заглянул, стараясь максимально аккуратно, чтобы не накрыли с поличным и не разоблачили с позором, словно последнего паранормала. Нет, не бросил, сам канул в омут… Старая как мир история с мельчайшими как микробы вариациями. Самодовольный лось, весь как на ладони, жалкий, мелкий, пседопродвинутый – а вил из нее веревки. И в постели ведь был не Микула Селянинович, это у нее четко в мозгу отпечаталось. Закончил карьеру неформального арт-нигилиста стационарной психушкой, почти без выходных и ремиссий… Вот как так может быть? И еще как может. Ох, уж эти мне феминно-маскулинные проблемы! Доподлинно знаю и на себе испытал: эволюция с моего благословения заложила специальную программу именно в половой диморфизм, с тем, чтобы мужики с легкостью могли «напаривать баб» и наоборот, или, если более холодным языком: либидо снижает критическое восприятие потенциального полового партнера. Но вот когда первая страсть проходит, а привязанность живет, несмотря на встречный ураган обстоятельств – она похоже на чудо. Чудеса же редки.

– Это когда еще будет двадцать шесть. А пока двадцать пять. А если в паспорт не заглядывать – то и совсем девочка-цветочек. Дело говорю, при чем здесь комплименты?… (это мы про Тату, которой по паспорту и организму двадцать восемь лет без одиннадцати суток).

– А что, Светик, может коньячку под кофе? Давайте я сбегаю домой и принесу? Нечасто нашей сестре посчастливится с такими импозантными мужчинками посидеть?

– Нет! Нет! – это мы оба в один голос закричали на раздухарившихся «сестер».

Пришлось объяснить гостеприимным дамам, что мы на службе, и что пора все-таки ехать к рабочим местам и зарабатывать насущное в поте лица. Почему пора? Да потому, что пора. Э, а чьи же это там, внизу, бибиканье и матюги на тему, как разворачивать фургончик? Ремонтники приехали работать, и нам пора определиться на ту же тему… Знак свыше. Встали, утерли рот и губы. Встретим их все вместе, чтобы внушить страх и уважение, оставим на них Тату, которая добровольно подрядилась за пятьсот хрустящих – и по коням!

Глава 8

Сказано: не искушайся верою, надеждой и любовью – и устоишь. Но это если ты хочешь устоять. А если иного жаждется? Филарет понимал, что не надо бы – не по уровню ему и не по разуму, да и не по времени, но… Но вместо понимания – приглядывался, принюхивался, не в силах достоверно определить пустяковое: на кого нацелился его партнер и заместитель Велимир – на Свету, или же успел переключиться на Татьяну? Тырь, шырь – одной шуточку, другую плечиком прижал… Или это он нарочно перед Филаретом прыгает, впереди, чтобы лыжню не уступать? Только Филарет начнет крениться в сторону Таты – ладно, мол, а ты займись Светкой – так ничего подобного, он уже и здесь хвостом машет!

К счастью, ремонтники – втроем приехали – оказались народ деловой и бедовый, тотчас попытались расширить смету по вновь вскрывшимся обстоятельствам… «Смета по телефону всегда носит предварительный характер! Пора бы уже вам понять, женщина, прежде чем делать вызов»… Но коса резко наскочила на камень: Тата, в лучших традициях замоскворецкого купечества, громогласно изумилась, подперла левым кулачком левый же бочок (не толстый, но очень даже упругий), голову также наклонив влево, в правый смяла несчастную предварительную смету и взяла слово, да так безостановочно и громко, что перебить ее не было ни малейшей возможности. Старший от ремонтников, мудрейший из волков коммунального бизнеса, молча вытерпел все ее аргументы, грубо откашлялся и взял ответное слово.

Потом попыталась вмешаться Света, но на нее шикнули, как на совсем уж постороннюю, она отскочила испуганным котенком и примолкла. Секунданты с той, с «ремонтной» стороны, спокойно выкладывали инструменты и разматывали провода, Велимир и Филарет, представляющие сторону хозяев, грозно стояли ошую и одесную, но их сверхъестественные способности остались не востребованными: лающие стороны стояли неколебимо – клыки на клыки, глаза в глаза – и никого, и ничего вокруг не замечали. Им не требовалась почерпывать аргументы в низких материях: они не колупали ногтем краску и обои, не похлопывали ладонью по искореженным рамам, не сверяли расценки и результаты замеров, нет, ничего этого не было. Схлестнулись в беспощадном бою две воли, два интеллекта, два мировоззрения, две экономические системы! Наконец, старший воздел руки к невысокому квартирному небу, затряс головой, показывая, что сдается, что не боится никаких телег, но ему уже ничего от этой жизни не надо, кроме тишины и возможности исполнить заказ, да приплатить за него из своих личных кровных, чтобы поскорее отсюда убраться. Танковое сражение под Прохоровкой закончилась, можно было спокойно ехать.

– Гм… да. Век живи, век учись. А ведь я был готов оплатить все то, что они понапридумывали надбавить…

– Угу. И я бы не удосужился вникнуть. Тата истинный панчер: джеф, джеф, крюк в челюсть – и ногой добила! Крута.

– Джеб.

– Что? Ну джеб, велика разница.

– Но и то сказать – казенными деньгами проплачивал бы, не своими кровными. Стойте здесь, я пригоню мотор.

– Она всегда такая? – Велимиру, как всегда, не стоялось на месте и не молчалось, он попытался придвинуться поближе, но Света, хоть и засмеялась, была настороже.

– Татка? Нет, она добрая. Жизнь ее била-била, учила-учила, а она все равно с себя последнее отдаст, если надо. Как она расскажет про себя – ой мамочки! И ей на работу, и мне на работу, а мы сидим у нее на кухне до утра и ревем как дуры! Татьяна очень дорогой мне человечек, и я ее в обиду не дам!

– Да она и сама себя в обиду не даст… Я стоял и мелко дрожал, что она вдруг почует запах мяса и пойдет по моему следу…

– Ой, Вилечкин, только не надо ля-ля! Она для себя и снега зимой не попросит, постесняется. Она такая! Вот почему ты так про нее говоришь? Ты же ее совсем не знаешь? Ты знаешь, как она живет и на какие шиши?

– Да, мэм. Нет, мэм. Но впечатлен. Да, сэр! Шеф велит – садимся, Светик!

– Командир, мы сошлись на справедливой системе оплаты?

– Э-э… Да, на вполне справедливой. А что?

– Ну тогда отключи этот шанзон, клиент добром тебя просит! Он такой же наш, как твой «газон» – «шаттл»! – Парнишка недоумевает абсолютно искренне, он уверен, что приблатненную эстраду не любить просто невозможно, если ты не лох и не приплющен головою, но обещано щедро – Филарет явно решил не давать пощады казенному бюджету – и они помчались на острова, не на частнике даже, а на такси, с шашечками-ирокезами на крыше, с зеленым (но красным) огонечком в верхнем углу переднего стекла, со счетчиком, который обрадовался нежданным простакам и часто-часто залопотал что-то злорадное своему хозяину-таксисту, либо очень смешное, поскольку тот улыбался всю дорогу и в пассажирские разговоры не лез. Радио он выключил вовсе, раз оно им не нравится, а резкий отзыв Филарета о любимых радиочастотах никакого видимого воздействия на него не произвел – пассажир очень разный бывает, и почти у каждого прибамбас на извилинах.

– Все, дальше дороги нет. Вот вам ваши острова.

– А почему? Дорога же ровная? Нам вон туда надо? Во-он туда? Да, Филя?

– Кирпич.

– Что? Где кирпич? – водитель дисциплинированно смолчал, но все-таки не выдержал, развернулся, чтобы не в зеркальце, по живому разглядеть красивую, но такую любознательную девушку.

– Спасибо. Все, все, спасибо! – Фил повел пальцами, показывая, что сдачи не надо и первым полез из машины.

– Вилечка, а все-таки…

– Вот, видишь знак, красная толстая горизонтальная полоска внутри жестяного круга на металлическом шесте? Это и есть «кирпич». Знак, запрещающий водителю дальше двигаться в требуемом направлении.

– А-а… Вот этот вот?

– Так точно, мэм. Вот этот. Он придуман специально, чтобы в самый неподходящий момент отравлять жизнь благородному автовладельцу и низвергать его в презренное сословье пешеходов.

– А почему нельзя? Дорога же асфальтовая? Здесь можно, а…

– А там нельзя! Вы двое, Велимир и Светлана, господа коллеги. Попрошу вашего внимания и тишины, будьте так любезны.

– Я весь внимание, о, наш бизнес-повелитель!… Мы все – весь внимание!

– Мы на Крестовском острове. Наш путь не так чтобы строго очерчен, но ведет к стадиону, окрестности которого мы попробуем обойти и, насколько это будет в наших силах, тщательно осмотреть на предмет следов, могущих приоткрыть нам завесу тайны над гибелью одного нашего товарища.

– Не брат он мне, а…

– Нашего коллеги. Да? Одного нашего коллеги. Предупреждая вопросы с мест: я не знаю, что мы точно собираемся искать. Лучше всего бы – папку с нужными нам документами и подписями. Но это уж как получится.

– Ой, точно! Вот было бы здоровски папочку найти! – Девушка даже подпрыгнула на месте от своего предположения.

– Безусловно! Однако, Света, твой восторг преждевременен, хотя и понятен.

– Это да… – Девушка вздохнула, потянулась было к сумочке (за зеркальцем – дружно ощутили мужчины), но не осмелилась и засунула ладошки в тесные карманы джинсов.

– Так, все-таки, Филечка, что же нам искать?

– Гм… Нечто такое, что любому из нас может показаться необычным, странным, либо привлекающим внимание.

– И вот эти четыре мачты с прожекторами?

– Гм… Почти да. Что-нибудь такое – это я уточняю, друзья мои, делаю поправку – то, что нехарактерно для этих мест, то, что раньше не встречалось, а вдруг появилось, и тэ дэ, и тэ пэ… Вил!

– Здесь!

– Я рад, что тебя перебил и подавил в зародыше дурацкие проявления твоего идиотского чувства юмора. Неуместные, намекну, проявления, но ты, пожалуйста, не обижайся на слово «неуместные». Придраться бесполезными вопросами можно к чему угодно, постарайся же конструктивно, я тебя прошу.

– Усвоил. Вместе будем ходить-бродить, или разобьемся поодиночке?

– Ой, нет, нет! Только не это!…

– Вместе. Светик, ти-хо. Мы тебя никуда одну не отпустим и не оставим, будем ходить втроем, а глазеть в разные стороны. Скажем, я прямо, ты направо, а Вилли налево. Или даже так, чтобы не напрягаться где не надо: каждый из нас смотрит в своем направлении – но не исключительно, а, как бы, желательно, не строго. Все готовы, всё понятно?

– Да.

– Да.

– Вперед. Забираем правее, но не вдруг, не по траве-мураве, а по утоптанной дорожке, что берет свое начало вон за той мороженицей, к которой мы обязательно подойдем. Кому какое?

Выбор остужающих лакомств, хранимых в холодильном сундуке, неожиданно оказался невелик, но, после нескольких неудачных попыток, все трое оказались с мороженым в руках. Света выбрала вафельную трубочку, Велимир эскимо, а Филарет почему-то захотел дешевейшее мороженое в стаканчике, даже не крем-брюле.

Так они шли и шли вперед, пока, наконец, не добрались к подножию стадиона. Мужчины слопали свои порции практически с равной скоростью, еще и мороженица не исчезла из поля зрения, а Света терзала несчастную трубочку долго, сначала слизывала шоколадную глазурь, потом мороженый полушарик над вафельными боками…

– А если мы взяли тебе хотя бы детское, трехлитровое, ведерко с мороженым? Ты бы и до вечера не управилась!

– Ведерко? Это ты так шутишь, да?

– Какие уж тут шутки! Я из сил выбиваюсь, обшаривая свой сектор обзора, да еще и за тебя твой, пока ты скосила глаза на кулек с углеводами… Словно кошечка красоту наводит – лижешь, лижешь, лижешь, лижешь… Я уже почти надорвался!

– Но я же не могу быстрее. Почему ты на меня кричишь?

– Разве же я кричу?

– Да, кричишь. Почему все на меня кричат, все мною командуют? Всем я поперек горла…

– Света. Доедай, пожалуйста, а плакать не надо. Мы на работе. Да?

– Тем более, что я всегда вдоль, а не поперек.

– А почему он тогда меня понукает?

– Это он несерьезно, вдобавок, по врожденному недостатку здравого смысла.

– Это – я по недостатку…

– Помолчи, Вил, не испытывай мое терпение. Ты помнишь, для чего мы здесь? Отвечай коротко: да? Нет?

– Да.

– А ты, Светик?

– Каждую секунду помню.

– Рад за вас обоих. Вытирай пальчики, обертку дай сюда. Всем на скамейку, сидеть смирно, я буду думать. Да, есть хотите, кстати? – Велимир и Света недоуменно переглянулись. Нет, есть пока никто не хотел, потому что завтрак был сравнительно недавно и сладкого только что откушали.

– Сегодня после работы официально приглашаю обоих в одну харчевню, где постараюсь побаловать вас местными достопримечательностями. Превкусными, намекну.

Все-таки Филарет был хитер, как Змей в первозданном саду: Света и Вил опять переглянулись, но на этот раз с улыбкой. Не то что голод – обыкновеннейший аппетит еще не успел протянуть к их сердцам и желудкам костлявые жадные длани, а хорошее настроение уже вернулось к обоим, позывы спорить угасли.

После недолгого совещания они решили, – Фил решил, – что все вместе поднимутся как бы на первый ярус холма, в котором покоилась чаша стадиона, и по асфальтовой дорожке обойдут весь периметр. Потом поднимутся еще на один «ярус» выше… А там будет видно.

– Филя…

– Слушаю?

– А… что за «достопримечательности»? Нет, мне просто интересно, а не потому что я есть захотела.

– Это секрет. Вдобавок, мы еще должны их заслужить.

– А ну как не заслужим? Зажилишь тогда проставку? – Вил пнул пластмассовую двухлитровую бутыль с мутным содержимым, и она полетела вниз, чуть не угодив в какую-то парочку роликовых конькобежцев.

– Постараемся заслужить. Да, Света?

– Да, я вся такая стараюсь! Вилечка, зачем ты так делаешь? Ты их чуть не забрызгал!

– Так чуть же. Оно и не считается. Мне бутылка показалась подозрительной, объясняю для непонятливых, а брать ее в руки я побрезговал. Вопросы? Вдруг именно в нее слабеющей рукой Андрея Ложкина были засунуты искомые документы?

– И все равно поосторожнее. Знаешь как неприятно бывает, когда какой-нибудь хам привяжется, или пошлить начинает. Пол-остановки здоровых мужиков стоит, и хоть бы кто вступился! Я вам сейчас расскажу случай, про одну женщину, родную тетку одной моей довольно близкой подруги. Все это было среди бела дня, в центре города. Знаете где Бульвар Профсоюзов находится? Сейчас он называется Конногвардейский, а тогда еще был Бульвар Профсоюзов. При Собчаке его переименовали, вернули как прежде было, при царе, а тогда это было еще до Собчака…

– Светик. Про тетку Собчака ты нам обязательно расскажешь послезавтра, а теперь мы поднимаемся наверх. Все, что может быть похожим на папку с бумагами, скрепленные, либо разрозненные листки размера А4, чистые с одной стороны, и запачканные текстом – с другой, не должно ускользнуть из сферы нашего внимания. – Филарет запрокинул лицо и с шумом втянул ноздрями воздух, словно бы принюхиваюсь к следу, который могла оставить стопка бумажек форматом А4.

Вздохнул и Велимир, ему тоже почудилось нечто такое, что оставлять без внимания нельзя, но вот бумаги ли это? Вопрос вопросов.

– Мальчики, а где тут туалет или какое-нибудь укромное место?

– Что, действительно актуально? – Филарет с видимой досадой стал оглядываться, похоже, ему в эти секунды очень не хотелось отвлекаться ни на что постороннее, прямо с поисками не связанное.

– Да, Филечка, извини, пожалуйста, мне действительно… У меня лямка порвалась на плече, мне нужно ее булавочкой сколоть. А что, далеко?

– Да, теперь вижу. Нет, близко, не волнуйся, сейчас все уладим. Давай, мы с Вилом тебя прикроем от нескромных взглядов?

– И сами честно-честно не будем подсматривать!

– Нет, я так не могу.

– Все за мной. Сразу видно, Света, что ты не посещаешь большие спортивные мероприятия. Потому что…

– Потому что туалетов здесь полно, но плохих, но много, но имеются. Вот, в этих горбах, и эм, и жо. О! Везет тебе, Светка! И рядом, и женский, и открытый. Вперед! Только не вздумай пользоваться по прямому назначению!

Девушка с сомнением понюхала воздух, поглядела на ржавую полуоткрытую дверь, но отступать не отступила. Вил переместился на несколько шагов влево, стал в пол-отворота и замер… Следить за Светой и тем, что она там делает, ему не хотелось, нового бы он ничего для себя не увидел, но выпускать ее из сферы своего внимания нельзя. Нельзя – Велимир чуял это всем подспудным умением, что в нем было; Филарет также отошел, но в противоположную сторону. Велимиру показалось, что к его силе, которую он протянул в сторону девушке, прислонилась на миг другая… То ли враждебная, то ли не очень… То ли правда, то ли ему показалось…

– Как, уже?!

– Вилечка… Знаешь, как там грязно! Что, очень долго, да? Заметно, да, по-уродски?

– Нормально. Вообще ничего не заметно. Клянусь.

– Не долго, в самый раз. Вил прав, ничего не видно, а дома потом заштопаешь как полагается. Ну-ка, давайте дойдем во-он до того корильона, я его еще не видел вблизи. Веселее!

Вся троица, повинуясь командирскому басу, спустилась вниз, там, после некоторой заминки, мужчины на руках, ревниво передавая друг другу, перенесли девушку через ограды – сами же молодецки прыгая через них (у Велимира прыжки получались чуть более ловкими), с вялым любопытством осмотрели звонницу и пошли дальше, к самому заливу. С точки зрения поиска, ничего особо интересного по сторонам и под ногами не было.

– Не нравится мне этот ветер, Вил, очень не нравится. Какой-то он дрянной, осклизлый, словно с дождем, да не июньским, а ноябрьским…

– Ты не вон те ли облака имеешь в виду? – Велимир кивнул на тучи, привлекшие внимание Фила. Он по-прежнему ехидно улыбался, но глаз от туч уже не отводил.

– Угу.

На небе, только что безоблачном, появилось целое стадо темно-серых туч, и все они двигались на них. Словно баржи выстроились гуськом – и строго по течению невидимой небесной реки! Где они возникли, когда появились – у кого спросишь? Но вынырнули они словно бы из воды, в той части горизонта, что очерчивала залив, и целенаправленно плыли к стадиону, не обращая внимания на ветерок, должный бы снести их левее, к Васильевскому. Велимир воровато метнул косяка в сторону Филарета, но тот стоял, мрачен, и не обращал внимания на окружающее, на Вила и Свету: нежданные тучи, вот то единственное, что явно беспокоило его в данную минуту. Тучи как тучи, ничего в них магического, но… Пора бы, кажется, привыкнуть к случайностям, которые вдруг сыплются на них с такой настойчивостью. Вил, подражая Филарету, посмотрел в небо, потянул ноздрями воздух – сыростью немножко тянет, да и все. Хотя…

Вдруг что-то изменилось в небе: тучи словно бы напоролись на гигантский колун и медленно разъехались в стороны, образовав клинообразную прореху чистого неба как раз над стадионом и его близлежащими окрестностями. Но Велимиру в этот миг было плевать на конспирацию: очень уж не хотелось попасть под странный дождь в такой чудный день, да еще на берегу залива. Кроме того, маневр с тучами удался настолько легко, что, вполне возможно, это результат был бы таковым и без его внимания, случ… Ага, опять, то есть, случайно. Ну-ну…

– Умопомрачительно, господа! Небесные фрегаты. Как тебе это нравится?

– Да? А что такое? – Вил попытался выдавить из себя шутку, но его не слушали, даже Света обратила, наконец, внимание на странную погоду и смотрела вверх, вытаращив большие, как у Мальвины, синие глаза.

– А то. Ты когда-нибудь видел такие странные тучи? Света! Не отходи никуда, как раз промокнешь! – Тучи, которые только что покорно развалились на две серые половины от удара невидимой секиры, изогнулись по флангам, сомкнулись в толстенный бублик над тем же стадионом, и зрачок синего неба, окольцованный странными этими тучами стремительно стал сжиматься и исчез вовсе.

– Ой, мальчики! Какая красота, жалко фотика нет! А как это, почему они так?

– Да, чтой-то низковаты тучи летают… К дождю.

– Метров триста, да. Низковато. – Велимир тихо удивился про себя, не столько познаниям Фила в деле определения высоты туч над землей, когда рядом нет ни специальных приборов, ни какого-нито высотного ориентира, по которому можно было бы свериться, сколько самому факту, что тот говорит обыденно и уверенно, знаний своих от него не скрывая (Света не в счет), словно не брокером всю жизнь трудился, а метеорологом…

– Угу. Щас хлынет и мало не будет!…

Сначала ударил ветер – с взвизгом, резко, остро, словно стилетом, прицельно, именно в них троих. Полыхнули молнии – толстенные, корявые, неожиданно яркие и очень близкие. Одна, вторая, третья… Еще, еще, еще и еще! Ох, ты, мать природа! Да так рядом, но все по кругу, словно циркулем очерчено! Потом упал дождь, холодный и колкий, но почти тут же и закончился – град его сменил. И какой град!!! Молниям под стать: размером с хорошую черешню, а кое-где и гораздо крупнее.

– Мамочка! Мне страшно! – Девушка двумя руками вцепилась в локоть Филарету и на мгновение Вилу почудилось даже, что она хочет сунуть голову ему под мышку, как страусенок из сказки, чтобы спрятаться и не видеть окружающего их ужаса. Филарет неспешно вынул зонтик – откуда он ухитрился его достать, Вил не успел поймать этот момент, – и поднял над собой. Щелкнула кнопка, и в руке филаретовой с шелковым шелестом вырос гигантский гриб на тонюсенькой ножке… Это был необычный зонтик: полупрозрачный, расписанный в три цвета китайскими драконами, с очень плоским скатом, который вдруг круто переламывался по краям и образовывал вертикальное защитное кольцо. Кольцо это было сделано из прозрачного материала, непохожего ни на шелк, ни на синтетику и спускалось едва ли не до колен, как плащ. Градины забарабанили по каменистому «пляжу», по серой, враз вскипевшей воде залива, по кустарникам и траве, безжалостно вминая зелень вниз, в земляную грязь. Градины секли так, что, казалось, без труда способны были пробить насквозь дюймовую доску, не то что легкую шелковую ткань, но зонтик легко держал удары, ничуть не сминаясь ни под ледяным камнепадом, ни под порывами ветра, на глазах вырастающего в ураган!

– Тихо, тихо, Светик! Ничего страшного, скоро все закончится, зато смотри – живительного озону сколько, аж дышать кисло!

– Вилечка, Вилечка, давай к нам под зонтик! Скорее! – Света вытянула руку из-под зонтика, пытаясь дотянуться до Вила и ухватить за рукав, но громко вскрикнула: градина, с садовую клубничину размером, ударила в руку…

– Ай! Она мне руку сломала! Мама!…

– Тихо. Не сломала. Все, все, я потру и все пройдет, синячок останется. А потом и синячок исчезнет. Вил, хватит героя изображать, ныряй к нам! Скорее давай!

Несмотря на сильнейший ветер, бушевавший вокруг, двое мужчин и девушка, спрятавшиеся под зонтиком, чувствовали себя более-менее спокойно, по какой-то случайности ветер почти обходил их стороной; казалось даже, что он свивается в вихрь, чтобы преодолеть инерцию промаха, вернуться и вмазать как следует этим троим наглецам, посмевшим сохранить вертикальное положение, вместо того, чтобы в покорном ужасе пасть на землю ниц, или стремглав спасаться бегством и стать легкой добычей урагана. Нет, только нечастые дождевые брызги у самой земли достигали цели, мокрыми пятнами цепляясь за джинсы и ботинки, да изредка долетали гостинцы потверже, как в том случае с градиной, ударившей девушку. Но это был единственный видимый ущерб: на Велимира, пока он стоял на открытом пространстве, без зонтика, даже и градина не упала. Тем не менее, отдельные порывы промозглого, не по-летнему мрачного ветра пробивались и к ним. Шарахнула очередная молния, широченная, в десяток волнистых струй, похожая на скифский гребешок для волос, да так близко – Свете показалось с перепугу, что она ударила прямо в зонтик!… Но нет, только уши заложило от немедленного грома, видимо, действительно совсем рядом ударила. Мужчины развернулись спинами внутрь зонтичного пространства и самую чуточку притиснули девушку, защищая ее от дождя, вдруг попытавшегося подобраться к ней чуть ли ни горизонтально, даже снизу вверх, вместе с ветром. Света недолго колебалась и прижалась грудью к спине Филарета, а спиной – к спине Вила. Фил буркнул что-то одобрительное, локтями притиснул ее ладошки к своим бокам, а Велимир, который именно в этот момент развернул на сто тридцать пять градусов любопытную голову, смолчал в первые секунды, но потом вздохнул, раз и второй, глубоко и выразительно, как это делают несчастные, всеми забытые философы.

– А почему ты считаешь, что философы несчастные и вздыхают глубоко?

– А как же! Ты чего, Света? Простых вещей не знаешь? Они ведь думают, в основном, мыслят и с этой целью тотально мобилизуют оба мозга, головной и спинной… а корифеи способны подключать и костный всескелетный; в силу этого организму приходится гнать к извилинам больше кислорода, но при этом и в необходимом изобилии окислять ганглии спинного, а делать они это умеют только через эритроциты, которые, в свою очередь, добывают основной и дополнительный кислород из легких, в которые…

– Дыши, дыши, Вил. Озоном и кислородом, но молча, не то градина прилетит и закупорит тебе бронхи и болтливый рот.

Вил замолчал и запыхтел, изображая усиленное вдыхание кислорода.

– Вилечка, ты правду рассказал? Что некоторые умеют двумя мозгами думать?

– Конечно врет нахально. Ну, скажи ей, что затих? Уже надышался, что ли?

– Типа того. Гляньте, люди… Стихает. Все, что ли? Выжили?

– Похоже на то… Всем стоять, как стояли! Подождем для верности еще пару минут, из-под зонтика никому не выходить, целее будем.

– Ой, мальчики, вы только поглядите на этот кошмар! Вот это да! – Света стала теребить мужчин за локти, а сама уткнулась носом в прозрачную оболочку зонта, чтобы получше все рассмотреть – дождевые дорожки и капли на оболочке весьма затрудняли это. Филарет, видимо сочтя обстановку безопасной, одной правой рукой мгновенно свернул зонтик в короткий и отнюдь не толстый тубус, положил его сверху снаружи на наплечную сумку под мышкой и осторожно высвободил локоть левой из-под Светиной ладони. Пейзаж действительно вдохновлял на сильные эмоции. Они словно бы оказались в центре почти правильного круга, диметром в метров сорок, очерченного разрушительной работой стихий. Самым странным выглядел ближайший краешек воды. От остальной поверхности его отличала некоторая «стеклообразность», студенистость, вызванная тем, что именно туда просыпался небесный ледяной горох и наполовину раскис в относительно теплой воде. Если судить по суше – выпала на нее месячная норма осадков, только замороженных. Но в воде эта норма быстро таяла, а в той части суши, куда выпал град – все еще было белым-бело, почти по щиколотку.

– Боже мой! Все листья побило. Град, посмотрите, все листья с кустов содрал! Бедненькие. Какой ужас! И ветки, смотрите – ветки все поломаны! И с деревьев листья сбило. Филя, а они теперь погибнут?

– Кто, деревья?

– Да. И кусты. Погибнут, да? Они же листьями дышат?

– Не должны бы. Корни-то целы. Кора на стволах также не попорчена. Поживут еще.

– Выживут. Если только не простудятся и не умрут от переохлаждения. Давайте будем согревать их своими телами, пока не поздно. Я возьму на себя ольху, а Фил пусть срочно бежит к той березе. Света, ты будешь помогать мне, согревать грудью это прелестное деревце.

– Как это? Виля, ты серьезно? Ты меня разыгрываешь…

– Как нельзя более! Идем, сначала потренируемся смыкаться, подходить синхронно вдвоем, вон там, на теплой траве, нетронутой злыми стихиями.

– Разыгрывает. Игрун он у нас, так сказать, антифилософ, если судить по результатам речевой и мыслительной деятельности

– Опять ты своими… шуточками. Я сначала думала, ты серьезно. Ура, ура, ура! Ура! Мне снова повезло!

Филарет с еле заметной улыбкой покивал Светиным крикам, полюбовался на небо, окрестности, и окончательно решил, что гроза миновала.

– Зонтик убираю. Ну, что за ура? В чем повезло?

– Синяка не будет. Вот, Вилечка, смотри, Филя – вот, только еще красное пятно осталось.

– Хм… Действительно… Кто бы мог подумать? В былые годы Илья-Пророк этакой градиной с первого залпа мамонта заваливал! Эх, все мельчает…

– Ну уж, мамонта, – Фил заулыбался, причем настолько добродушно, настолько нехарактерно для себя, что Велимир вздрогнул и мгновенно поджался в единый ментальный мускул, внешне, впрочем, оставаясь как был: одна рука плечо чешет, другая Свету за пальчики ловить пытается…

– Ты чего, Светик, я же только синяк посмотреть. А? Что – «ну уж»? А, Фил?

– Я говорю: как же это «все мельчает», если мамонту каюк, а нашей Светлане Сергеевне даже синяка не досталось? Напротив – все крепчает.

– Что такое? – У девушки глаза распахнулись так, что недоброжелатель, либо человек равнодушный к женской красоте, назвал бы их, пожалуй, выпученными…

– А что такое, Светик?

– Мальчики, посмотрите: вся буря была вокруг нас, только вокруг нас, а вдалеке везде все как было, так и осталось нетронутым. И кусты, и листья… И снега с градом нет!

– И что с того, подумаешь? И вблизи везде все как было, кроме малюсенького кусочка береговой полосы. Научный факт.

– Да, но как же так может быть? А, Филечка?

– Что именно? – Филарет вновь отвлекся от своих дум и повернулся к девушке.

– Как это понимать, что вся буря была только над нами, а нигде больше?

– Откуда я знаю? – Ответ прозвучал грубовато, и Филарет, кинув взгляд на обиженное лицо девушки, поспешил поправиться. – Главное, друзья, что с нами все в порядке и даже без синяков обошлось. Никакого ущерба общему делу и твоей красоте! Точнее, наоборот, в порядке убывания важности: твоей красоте и нашему делу. – Света улыбнулась, но все равно в глазах ее мерцало сомнение: серьезно говорит Филарет о ее красоте или насмехается?…

– Это дело мы обязательно отметим и обсудим. И обдумаем. Сегодня же. Но у нас работа, Светик, и я ее пытаюсь делать, понимаешь? Осмыслить все факторы, обшарить умом и взглядом местность. И я тоже нахожусь в некотором недоумении, но готового ответа у меня нет. Если же ты спросишь у Вила, он тотчас тебе насыплет объяснений полный фартук – вон как ему не терпится все объяснить! Расскажи нам, Вил, с чего бы такое чудо на нас накинулось?

– Элементарно, Ватсон! День, напоенный солнцем и летом, был неподвижен и тих. Бирюзовое море ласково облизывало пустынный пляж, доверху наполненный чистейшим песком из драгоценного белого кварца мелкого помола, над лагуной ни единого обл…

– Без прелюдий, самую суть.

– …блачка. Все испортил. Типа, разница потенциалов электростатического напряжения почвы, воздуха и нижних слоев стратосферы породила редчайшее явление – дыру, в которую и устремились холодные воздушные потоки вместе с электрическими разрядами. Но что же послужило ножом, рассекшим ткань июньских буден, спицей, проткнувшей бурдюк с осадками, шипами, разорвавшими хрупкое равновесие природы?

– И что? Кто, я? Как это?…

– Да, дорогая Света, именно ты! И Фил, и я – вот имена тех трех шипов, что…

– Как это три шипа? При чем тут мы?

– Мы, это только повод, проводники электрических разрядов. Но ты вся дрожишь, малышка, иди сюда, я обниму тебя…

– Ничего я не дрожу. Это просто нервное. Виля, пожалуйста, стой там, где ты стоишь, а я здесь постою.

– Ну так прильни все равно, хоть рукою к руке, нервы – это еще главнее, чем психика, это самое важное в нашей соме, если не считать кишечника. Нет, ты глянь: этот браслетик словно на тебя сшит, и не подумаешь, что подобран хрен знает с каког…

– А мне нравится!

– И мне тоже. Ну так ты собираешься ко мне прильнуть, в самом-то деле???

– Вилечка, ты с испугу шалишь, я понимаю. Ты сам испугался бури, я же вижу. Ну, пожалуйста, не мешай мне причесываться… – Велимир состроил разочарованное лицо, демонстративно попятился от девушки на два шага, выбрав направление так, чтобы она оказалась между ним и Филаретом, и попытался коротко передохнуть: взгляд Фила не то что давил – он просто жег ему затылок и спину, и Вил старался быть готов ко всему. Неужто ударит? Рукой далековато, но есть в природе и возле нее иные возможности, а сил ему не занимать, видно орла по помету…

– Вил, слушай, пока Света причесывается, давай-ка отойдем на пару-тройку минут, есть небольшой, но весьма важный разговор.

…а голубя по полету… Он первый не выдержал, это добрый знак. Ладно, если признаваться – то обоюдно и не во всем. Крутой, крутой малый этот Филя…

– То есть с удовольствием, скажу больше и подчеркну сказанное: с наслаждением, босс!

– Только не это! – Света топнула ножкой и попыталась скрестить руки на груди, однако, зеркальце в одной руке и щетка в другой помешали сделать это достаточно изящно. – Немедленно перестаньте, вы слышите, что я сказала? – Мужчины дружно обернулись на ее голос, но вслух спросил Филарет:

– Что такое, Света? Что «только не это»?

– Думаете, я ничего не вижу? Терпеть не могу, когда из-за меня парни дерутся! Мне вообще, по большому счету, никто не нужен, ни этот… (Света кивнула куда-то в сторону залива, но и Филарет и Велимир поняли, что она имеет в виду Арсения Игоревича, своего неверного любовника и их общего начальника), и никто другой. А будете драться – поссорюсь с обоими, и разбирайтесь как хотите, только без меня!

На Фила словно столбняк нашел, а Велимир вытаращил глаза так, что дальше уже были нос и брови, потом все же ыкнул, кашлянул, и со второй попытки слова из него пошли:

– Вообще говоря, под таким углом зрения я на окружающую нас всех действительность еще не… – Однако, впечатление от слов девушки было столь мощным, что вместо обычной скороговорки речь его получилась достаточно медленной, и в это растерянное бормотание легко вклинился бас Филарета:

– Света, ты нас не вполне правильно поняла. Не сомневайся, я не допущу, чтобы два интеллигентных уроженца великого города взялись тузить и дубасить друг друга на глазах у Невы и народа. Если я говорю, что нам необходимо поговорить, то это и означает – поговорить. Конструктивно, по делу и о тонкостях, которыми тебе лучше голову не забивать.

– Да, Светик. Не бойся за его фэйс и здоровье, доверься мне, маньяк ребенка не обидит.

– Думаете, я ничего не вижу! – Голос Светы был по-прежнему полон сарказма, но кое-какая неуверенность в нем все же обозначилась. – Зачем тогда в сторону отводить? Какие могут быть тонкости, о которых мне лучше не заморачиваться? Вот ты только что это сказал. Ну какие, например?

– Например, кому-то из нас троих надо будет побывать в морге, осмотреть покойника и по возможности договориться с местными алкашами-потрошителями, чтобы они позволили нам, во-первых, осмотреть и обыскать одежду…

– Все, все, хватит, я поняла! Пожалуйста…

– А во-вторых, – безжалостно продолжил Филарет, – по возможности добыть кусочки органики, сиречь тела покойного, а еще лучше – требухи, дабы потом, с помощью независимой химической экспертизы определить наличие в организме покойного…

– Меня сейчас стошнит…

– Так продолжать?

– Не надо. Уходите, говорите, о чем хотите, и вообще оставьте меня в покое!

– А плакать не будешь?

– Не буду.

– Светик, точно не будешь? Постарайся, радость моя, а уж я не подкачаю и уговорю Фила, чтобы не я, а он туда…

– Ну уйдите же… Пожалуйста! Филечка, пожалуйста, я же не знала!

– Хорошо. Но, Света, ты тоже на пожалуйста: стой здесь, в пределах нашей с Вилом видимости и никуда не отходи. Хорошо?

– Да.

– Все поняла?

– Да.

– Умница какая! Теперь повтори для закрепления.

Света опять топнула ножкой, но теперь уже от непритворной злости на Велимира.

– Я не собираюсь ничего повторять. Я все, абсолютно все поняла. Идите и говорите, я постою здесь. – Девушка неловко взмахнула рукой и обнаружила, что в ней зажата щетка-расческа… А в другой зеркальце. – Дурачки какие-то, вот! – Ледяной тон сменился обиженным так же молниеносно, как и возник до этого, и оказал на мужчин точно такое же воздействие.

Тем временем они отошли на безопасное расстояние.

– Беда с бабами, ну не могут они без ежедневного кипения страстей.

– Телки-с. Ну так чего ты мне хотел сказать, шеф?

– Не догадываешься?

– Нет, как я могу догадываться о командирских инициативах?

– Брось. Как раз хотел обсудить с тобой твои инициативы.

– Вот как? Инициативы? Не слишком ли сильно сказано?

– Именно. – Фил медленно пожевал губами и сухо сплюнул в сторону. – Буря – твоя работа?

– Что ты имеешь в виду, генацвале? Я догадываюсь, что это сказано человеком, привыкшим смотреть в лицо… Боюсь, моя твоя не панимай…

– Ураган, тучи… Ты руку приложил? – Велимир открыл было рот… и молча вдохнул. И выдохнул.

– Да?

– Нет. Разогнать тучи – хотел. Остальное – чужое. – Пиджак у Фила нараспашку, мощная грудь мерно вздымается, испытывая полотно рубашки на прочность, но Вилу почудилось, как при его ответе словно что-то дернулось в этой груди, екнуло.

– Ну а сам-то ты?… Тоже… Гм… Давно ли владеешь сведениями образованности?

– Не твоя печаль, дорогой Вил, не твоя печаль. Не спеши обижаться и заметь, твои вопросы куда менее скромны, нежели мои.

– Ну да, ну да, великий сэр! Это просто я такой хитрый: типа, заведомо знаю, что ты экстрасенс-феномен и только уточняю историю болезни.

– Зачем тебе это шутовство? Хотя, как знаешь. И отвечаю, пусть ты и не спрашиваешь: и не я эту бурю пригласил, не я с ней управился.

– Так вот и не я. Клянусь ботинками.

– И что скажешь?

– В смысле предположений? Боюсь, что ничего нового по сравнению с теми намеками, что мы с тобой обменялись накануне.

– Да-да, я слушаю тебя.

– Угу, тебе нравится выговор этого гасконца. Мысли мои ворочаются в том же направлении, что и твои. – Велимир выразительно оглянулся на девушку.

– Она сама?

– Браслетик.

– Хм… Не уверен. Почему так думаешь?

– А ты почему думаешь иначе? Или, скажем прямо, почему ты пытаешься меня уверить в том, что ты думаешь иначе? Ты же сам на браслетик пялился, как сабинянин какой!

– Ничего я не пялился. В твоих предположениях безусловно есть кое-какой резон, и, кстати говоря, я вовсе не жду, что мы с тобой вот так сразу проникнемся доверием друг к другу, начнем брататься… – Велимир тряс головой в такт словам своего компаньона и даже сморщил губы, чтобы по-прежнему выглядеть несерьезно и легкомысленно, однако он ощущал, что само пространство вокруг Филарета словно потрескивало, наполненное угрожающей силой, готовой к немедленному бою. И готовность эта была ничуть не ниже недавней, во время бури. Видимо, Велимир чем-то выдал себя, обнаружив собственную круть чуть более откровенно, чем собирался.

– Ладно. Поговорим серьезно, Фил. Я, как и ты, попытался разогнать тучи, но я, как и ты, их не насылал. Считаю, что Света тоже этого не делала и что все дело в том злосчастном браслете, что она нашла.

– Вполне тебя понимаю. Но… Но. Дело в том, что «браслетик» сей, который все-таки не браслет, я оглядывал с близкого расстояния и превнимательно. В нем нет ничего такого… сверхъестественного. В нем вообще никакой силы нет.

– А я Светку оченно даже внимательно изучал. Визуально, правда. Но мне и поверхностного знакомства хватило, чтобы четко понять: ничего чудесного и сверхъестественного в ней нет, кроме простодушия, буферов и красоты, воистину незаурядной. – Филарет фыркнул и захохотал вполголоса, а Велимир поклялся мысленно, что когда-нибудь обязательно заведет себе точно такой же бас.

Фил отсмеялся довольно быстро, Велимир подхватил его смех, но так же экономно по времени, однако обоим мужчинам этой передышки вполне хватило, чтобы продолжить разговор, все более и более серьезный.

– Эк ты ее. Она же хорошая девушка.

– Мне, знаешь ли, тоже она нравится, и я не со зла.

– Магия красоты.

– Либидо, по-научному. Ну так вот ничего остального магического и волшебного в ней нет. Браслетик я не рассматривал с такой подробностью как ты, но…

– Но?

– Уверен, что дело в нем.

– Эдак мы с тобой до вечера можем проспорить, друг мой волшебный.

– Я не волшебный. Но сердце мое поет-щебечет от радости, когда его хозяина кто-то крутой и опасный называет другом.

– Это всего лишь оборот речи, показывающий расположение к собеседнику. – Филарету и в голову не пришло реагировать на слово «опасный», коль скоро это было совершенной правдой. Но и расслабляться дальше смеха и высказанного расположения к собеседнику он не захотел, справедливо предполагая в Велимире силы не меньшие, или, если убрать маловероятное, вполне сравнимые.

– Мальчики, ну скоро вы там?

– Да, Светик, да! Нам еще только про вскрытие обсудить! Цвай минутен!

– То ты грузин, то ты немец, и все сплошная липа… Сам откуда?

– От верблюда. Питерские мы, сказано же. А ты?

– Тоже самое, верблюдовец, только из другого района. Разделимся на денек?

– Что? – в первый момент Велимиру показалось, что он ослышался. Однако, пусть и с запозданием, но уши его и мозг вопрос этот приняли, и Филу не пришлось его повторять. Да он и не собирался: смотрел с вопросительной улыбкой и ждал, пока Вил соберется ответить.

– Ты имеешь в виду…

– Имею. – Даже в мелочах, в абсолютно несущественных пустяках Филарет не желал идти на поводу у своего компаньона и инициативы не выпускал. Ты, типа, замер посреди фразы, и я не собираюсь за тебя ее договаривать. Согласился с обрывком и понимай как знаешь, что там я имею и в каком таком виду. Фрукт. Нет, но все правильно. Он взял инициативу, ты ее в свое время отдал – чего теперь ролями-то меняться.

– Гм… Что мы распилим артефакты и каждый проверит свои? Я со Светой время проведу, а ты, покамест, браслетик ее поносишь?

– В точку. Только наоборот: ты с браслетом, а мы со Светой. И никого не будем распиливать, мы не в цирке.

– Это была такая шутка. Я люблю дарить юмор и хорошее настроение.

– Да, я понял.

– Прямо сейчас, что ли, разделимся?

– Нет. Сейчас мы обмоем в кабачишке наше с тобой знакомство на новом уровне и соглашение по… дальнейшим действиям, а завтра как раз и начнем.

– Договорились. А если за завтра ясность не возникнет, то на послезавтра – махнемся артефактами.

– Выглядит логично. А как же с нашим делом по поиску документов? Деньги нам не за знакомство платят. Мы должны дело сделать и отработать уже произведенные затраты, не забыл, надеюсь? А, друг Вил?

– Не брат я тебе…

– Эту шутку я уже от тебя слышал. Придумай что-нибудь поновее.

– Мнится мне, что завтра, в крайнем случае послезавтра найдем мы доќументы, а вот разгадать природные катаклизьменности…

– Мальчики!…

– Да идем уже! Сейчас, Светик! Нашла, понимаешь, мальчиков. Фил, признайся честно, Великую Октябрьскую Социалистическую Революцию ты делал?

– Если честно, то не я. Отнюдь не я.

– Но хотя бы помнишь ее? Признайся, помнишь?

– Ну, предположим, помню. Я много чего помню, впору бы и забыть, а не признаваться. Все, кончились вопросы?

– Круто! Долго живешь. А Февральскую Буржуазную? Помнишь?

– Ты идиот. – Филарет на мгновение закрыл глаза, но тут же распахнул их снова и до конца приватной беседы взгляда уже не отводил. – Слушай, Вил, не шутя, как взрослому человеку: ты действительно из меня все мозги высосал, причем за такое краткое время. А ведь сам на мелочь не похож. И вообще, ты не подскажешь мне – зачем нам с тобой сия совместная деятельность? Неужто из-за денег?

– Всем философам известно, что деньги есть мерило человеческого успеха, а ничто человеческое нам с тобой… Я против разлуки.

– Не чуждо. Света, дорогая, еще капельку потерпи, сейчас поедем кушать!… Почему против?

– Потому что вместе веселее и безопаснее. Даже если мы разделимся, но на время, а не окончательно, количество возможных неприятностей на рыло населения как бы меньше. А деньги – не препятствие, в крайнем случае их можно и поделить.

– Но ты, стало быть, не против, чтобы мы – как ты выражаешься – на время разделились? Не забоишься? – Голос у Филарета насмешлив, но глаза холодны и темны.

– С чего бы мне быть против, когда я сам это первый предложил! – Велимир гордо выпятил грудь, но и у него глазки под стать: ни безумия в них, ни веселья, только мрак и сила.

– Вот как? А мне послышалось, что я предложил первый, но это, впрочем, не существенно. Все. Светка сейчас описается, поэтому крюканем мимо сортира. Там прикрываем ее тем же макаром: я с востока, ты с запада. – Велимир попытался было состроить недоуменную гримасу, однако показывать ее было некому, Филаретов затылок уже был в метрах двух пути и продолжал удаляться. С запада, так с запада, Велимир покорно вздохнул, но и кивок и вздох, вещественные доказательства согласия, также пропали совершенно напрасно: Фил, по-прежнему спиной к Велимиру, уже рокотал Светке что-то заботливое, тыча пальцем в сторону стадионного туалета.

Глава 9

Если у вас есть время, чтобы транжирить деньги, то вы не богаты. Но ни у кого в мире нет таких денег, чтобы купить себе времени вдоволь.

Нам всем, вероятно, не терпится разбогатеть, вот мы и разделились в поисках… Велимиру первому выпало браслетик нянчить, ждать, пока за ним придут неприятности, Филарет остался со Светой – по городу ее водить, обаять да убалтывать – с той же целью. Плюс к этому – и собственное любопытство удовлетворяем.

Топор и плаха скучны и бесстрастны, не в пример кухонному ножу. Профессиональные сыщики никогда не ищут себе дополнительных приключений, тщательно сторонятся бурных, не рассчитывают на чудо, в повседневной работе больше всего ценят собственную беспристрастность, отпуск и легкие дела, мы же трое – любители, и этим все сказано.

А я не против фортуны, что мне досталось – то и ладно, тем более, что это все не прямо сию секунду, а завтра с утра начнется. Сегодня же, остаток вечера и до утра, и Света, и браслетик непонятный останутся сами по себе.

Повеселились мы знатно, однако скромно и двое из троих все время держали ушки на макушке, но – полная тишь и гладь весь оставшийся вечер была нам наградой за суетный день.

Светка попыталась затащить нас в гости, обещая дискотеку и женщин, в лице себя и Таты, ее подруги, но мы не клюнули на эту приманку. Не потому, что против секса, весьма вероятного при надлежащем проведении дискотеки, а чтобы не запутать след, и без того жиденький. Поставили магические запреты на вторжение, причем пришлось тянуть жребий, где кому – снаружи и внутри ставить. Мне опять же без разницы: что выпало, то и подобрал. Я особо изгалялся со способами защиты, но, конечно же, подвесил запорчик с секретом: внешне это выглядело как простая магическая оборона, такая, которую многим по силам выставить и преодолеть. Естественно, что когда я говорю «многим», я не имею в виду совсем уж домжей, оборотней, вампиров и прочую мелкотравчатую мусорную гопоту, нет, многим, в моем магическом разумении – это относительно многим, из крутых, из тех, в ком до хрена дурной, лютой, хищной и иной сверхъестественной мощи. Они – да, могут поломать мою видимую защиту. Но ту, подспудную, закрытую от любого глаза, которая непосредственно защищает самую Светкину жизнь и физическое здоровье – ни фига! Тут уж я вогнал такое – мама не горюй! Просто мне Светка очень понравилась, без какой бы то ни было любови и корысти. Не бывать ей мамой моего сына, не бывать и долгосрочной возлюбленной, и в шахматах она мне не конкурент, и в физике «не волокет», и по жизни мы изрядно разные… Но – чем-то прищемила она мне мое человеческое сердце и в обиду я ее не дам. Добро бы хоть очень умная была… Восемь против одного, что и в так называемой плотской любви ничего нового и особенного я от нее не увижу. Что? Да ну, не смешите меня: какая может быть влюбленность в моем положении, даже при всем моем пристрастии к человеческому образу жизни и мыслей… Нет, конечно, безусловно – нет. Однако: она под моей защитой, и горе любому, кто посмеет отнять у меня игрушку, которая мне еще не прискучила!

– Бергамот, чаю! Сделай-ка с лимоном, дорогой, специально прошу.

– Боливар! Материализуйся. Иму Сумак нашел? И все? Ладно, приготовь к прослушке обе, если забуду – напоминай раз в сутки. Пшел. Боливар! А разве на этот раз, на второй раз я велел тебе материализоваться? А? Ладно, виси смирно предо мной как есть. Я тебя вернул сейчас, чтобы поблагодарить за найденное файло. Молодец. И то, что ты запомнил предыдущее пожелание и действовал в соответствии с ним – тоже правильно. Иди, дружище. Но не зазнавайся перед другими джиннами!

Да, надо будет обуютить дом: сделаю их постоянно материальными, награжу характерами, личностями, назначу старшего… Хотя он у меня и так уже есть.

– Бруталин!

– Да, сагиб.

– Назначаю тебя старшим по дому и наделяю тебя свободой воли в известных пределах, не выходящих за рамки безусловной преданности мне и моим интересам. Вернусь из Пустого – сформулируем вместе и почетче. Под твое начало отдаю остальную домашнюю орду.

– Бергамот! Боливар! Баролон! Баромой! Брюша! Все, что ли?… А! Бельведор! – Это я чуть не забыл балконного джинна. Бельведор занимается панорамой, пейзажами, что открываются мне из комнатного окна, точнее – и с балкона-лоджии, и из кухонного окна. У него узкие, но большие полномочия, он может многое: захочет (учуяв мое хотение, разумеется) – и будет мне вид на марсианские камни и синие закаты, захочет – подводный мир побережья Красного моря, во всем своем карнавальном великолепии, станет култыхаться за моим кухонным окном. А с балкона в это же время как обычно – самый излюбленный мой пейзаж: кривая городская улочка будничной сказки Вековековья. Иногда, но очень-очень редко, я позволяю (Бельведор позволяет) пробиваться сквозь окно запахам и звукам, в исключительных случаях – окна как бы совсем убираются – иллюзия полного контакта с заоконьем: можно даже пальцем ткнуть в малахитовую стену соленой воды или высунуть ладонь в разреженную атмосферу марсианской пустыни, или ее же под посадку бабочке, впорхнувшей на миг из опушки июльского леса… Я и высовывал, кстати, да только давно уже утратил вкус к подобным экспериментам. Да ну на фиг! Кисть руки мгновенно лопается во все стороны на ледяные брызги и лохмотья, и Марс за доли секунды успевает высосать через мою искалеченную руку полтора-два литра крови… Встрясочка для мозгов та еще! На Луне эффект вакуумной бомбы несколько сильнее даже, чем на Марсе, но… ожидаемее как бы: Луна бесчеловечна не только по сути, но и на озирающий взгляд, Марс же… Простой смертный мгновенно потерял бы сознание от болевого шока и кровопотери, да и помер бы без следа и покаяния, а мне в таких случаях всегда везет на здоровье и возможности. Бельведор молчит, как ни в чем ни бывало, ждет дальнейших указаний, никакой вины не чувствует за собой – и это правильно, он действует только в рамках своих обязанностей. Прикажу – будет, конечно, причитать да сочувствовать, лысой головой горестно покачивать…

Одно дело – когда по ходу жизни и приключений подобное случается, а совсем другое – дурацкие опробования, от которых, кроме вполне предсказуемых эффектов, ни проку, ни удовольствия. Этак проще взять молоток и день-деньской выстукивать у себя на голове похоронные марши. Но один раз испытать – вполне терпимо, и я не жалею, что попробовал марсианского вакуума, проверил, так сказать, на практике теоретические познания в физике. Помню, что у меня тогда хватило духу и научной смекалки не позволить Бруталину немедленно восстановить мне кровь и руку, а вырастить все это за час. И вот я как дурак сижу в своем кресле, пялюсь на руку, другой кружку с чаем держу – а она потихонечку растет: сначала сплошная сторона кисти показалась, потом разом набухли из торца ее тупые отростки, четыре рядом – пятый чуть в стороне, – пальцы. Потом и до ногтей очередь дошла; я, грешным делом, не мог предугадать – стриженые ногти будут, нестриженые, или не совсем такие, как были в последний миг? Стриженые оказались, подпиленные даже. А вот если бы я туда не руку, а голову выставил? Тогда что? Ответ прост и ожидаем: ничего особенного. Эффект был бы даже скромнее, чем когда я сунул руку. Ничто человеческое мне как бы не чуждо, но именно «как бы». Если воздействие на мой организм сравнимо с тем, что испытывают в повседневности и в экстремальных ситуациях обычные люди, то и реакция на них… хочет… пытается… старается… Точно: реакция на них старается не отличаться от людской и я могу испытывать приступы морской болезни, дрожать от холода, потеть, испытывать горечь, жажду и вожделение. Но стоит лишь обстоятельствам перейти некую грань – меняются и мои реакции на них. Рука – почти по локоть взорвалась и отлетела клочьями, а голова… Не знаю даже. Скорее всего, глаза вытекли бы, ослепив меня на минуту. А может быть и этого не было. Вот когда я вышел на этот самый Марс в одних трусах и тапочках – не то что бы треснуло-лопнуло во мне чего-то там – кроме эффекта гусиной кожи ничего не случилось! Холодно, пасмурно (на экваторе в полдень!), разреженно (ха-ха!), звуки ни к черту, но и только. Тапочки и трусы, правда, моментально пришли в негодность и слетели с меня, оставив с голой ж… скакать среди камней по Марсу в поисках Аэлиты. Шутка. Вот будет хохма, кстати, если очередной «Маринер» их найдет, фрагменты трусов моих. «Маринер» вроде, а? Надо бы уточнить, какая там нынче программа полетов.

Если бы в меня ударил метеорит, весом в тонну и со скоростью шестьдесят километров в секунду – плохо бы пришлось метеориту, а не мне; если бы это была глыба, размером с Венеру, то это значит, что не она в меня – а я на нее попал бы небольшим кратерообразующим метеоритом, также без малейшего взаимного вреда, ну и так далее. Причем заноза под ноготь входит легко и просто, сволочь болючая, если я прямо не запрещаю ей этого.

Да. Но и другие шоковые – которые непредвиденные – случаи бывали со мною, и я ими дорожу: они, словно корабельные канаты, удерживают меня в рамках человеческого, не позволяют мне превращаться в этакого пресыщенного развлечениями и скукою болвана.

Помню чумовой, странный, но, за давностью времени, даже и забавный эпизод.

Устроил я себе прямо на квартире, а это редкость до уникальности, небольшую оргию с умеренными безумствами, отдохнул, что называется, по-человечески, девок выгнал и решил перед сном прошвырнуться по Пустому Питеру. Стою, такой, перед соответствующей Витринцей, Входом=Выходом, и вдруг как что под руку меня дернуло: взял да и вышел в соседнюю, наобум. Открываю, такой, дверь в неизвестно куда… Хрясь, мясь, дрызг, мызг! Вау, мать и перемать! Кых-кых-кых! Больно – о-ё-ё! А-а! Вот это был шок – всем шокам шок, я такие только в Древнем Мире кушивал, да и то не припомню, сколько миллионов лет тому назад.

Короче, как я позже себе, своею «большой» памятью, позволил восстановить события, вышел я в глубокое подземелье, в какие-то лабиринты, хрен знает чего. Похоже, что это были подземелья какого-то мегаполиса, где все перепутано: метро, катакомбы, коллекторные стоки, древние рукотворные пещеры… И вот только я открыл туда дверь, как передо мной невесть откуда очутился какой-то мужик, плечистый, в темном свитере, с небольшим ломиком (это я уже позже, на хорошем свету, в деталях рассмотрел сей странный, однако же вполне знакомый мне по прошлым жизням инструмент: один конец остро заточен, другой по типу гвоздодера) в правой руке, с фонариком в левой. Да такой, прям на удивление, проворный и реактивный оказался типус: я и глазом не моргнуть – как в нем, в глазике моем, уже ломик сидит, из затылка на пол-аршина выглядывает. Я и ролики набок! И в моем великолепном, суперчеловеческой красоты и изящества торсе (и даже в паху, чего там скрывать) сидит девять пуль приличного девятимиллиметрового калибра! Сам я валяюсь – уже в своей прихожей, истекаю… Дверь наружу закрыта. Тут уж я сразу себя починил, не стал выкаблучиваться постепенным возрождением и презрением к боли. Сижу на полу, в полной горсти пули гремят, что из меня выпали, думаю о чем-то, нервный отходняк перевариваю. И смех разбирает и, одновременно, жажда прыгнуть туда, на место происшествия, и разделаться с этим агрессивным сукиным сыном! Что я ему сделал, за что он меня так? Кто таков?… Но поразмыслил и удержался. Пусть одной тайной в моем багаже будет больше. Тайны надо экономить, и до этой очередь дойдет. По-моему, это был мир, под названием… Или… Черт его теперь вспомнит, я отдышался да и махнул, все-таки, в Пустой Питер, чего-то мне там все-таки нужно было… Но мы вспомним, если понадобится и найдем, когда захотим. Я – это мы. Мы – это я, других нет. Именно в тот раз пришла мне впервые далекая мыслишка сделать моих джиннов более натуральными – Баролон-то мой, вроде успел туда, в дверь, когтями махнуть, по собственной инициативе защитить господина. Пришла и ушла, а через столько лет вернулась…

– Баролон!

– Да, сагиб!

– Что значит, сагиб?… А, въехал, это уже Бруталин вам выучку задал… Баролон, ты тогда не испугался? – Баролону не надо разжевывать, что я имел в виду: раз я соизволил вспомнить – и он обязан.

– Нет, сагиб. – Емко ответил. А чего я, собственно, ждал? Или это мне показалось, что он замялся при ответе, Баролончик мой, захотел поделиться своими соображениями и наблюдениями. Мне ведь тоже кое-что почудилось в том эпизоде, в том человечке, в той атмосфере… По-моему, он там был не совсем один… Или мне почудилось? Нет, нет, нет, когда-нибудь потом проверю, у меня полно времении и за спиной, и за пазухой…

Вот это я понимаю, жизнь да веселье! В опасностях и поисках комфорта! И жратвы! И питья! И денег, и баб, и знаний! А… С чего я начал?… Со степени достоверности заоконной панорамы, что мне в быту организует Бельведор, в туалете Брюша, а в ванной – Баромой, со степени ее приближенности к реальности. Вообще говоря – она и есть реальность, но не сущая в мире без моего Я, а мною, моими производными, в лице Бельведора, воспроизведенная. А есть еще воссозданная по описаниям – это одна из епархий Боливара, но об этом отдельно…

Однажды я поселился в домике, к которому я подтянул и расположил миры иначе, чем в нынешней моей квартире. Это был дом изрядных размеров, более чем достаточный для одинокого холостяка без определенных занятий, в два этажа, да плюс мансарда, да плюс подпол…

Дверей наружу было три на первом этаже, да две на втором, да «потайной» выход из подвала. Да с чердака-мансарды, да с веранды… Хотя от кого мне таиться, спрашивается, входы-выходы маскировать? Но – порядок есть порядок: должен быть потайной подвальный лаз – вот он! Если я по нему пойду – выйду на берег Атлантического океана, где-то в тропических широтах. По-моему, это на южном берегу острова Тенерифе, километрах в десяти западнее городка Плайя… Если я выхожу через главный вход – я невысоко в горах, километра два с половиной над уровнем моря, в Андах, страна Эквадор, Земля. Именно там и поныне живет любимейший климат мой: вечное лето средней полосы! Небольшие вольности, что я себе там позволил: это невидимость, которой окружен клочок пространства, километров десять кубических, чтобы не досаждали мне досужие зеваки из местных пеонов. Ну а где невидимость, там и барьерчики, чтобы ростки, споры и организмы другого континента из чужого мира не вываливались, куда не положено, и чтобы незваные гости не забредали. Я ведь сегодня в эквадорском климате рассвет встречу, а завтра в рязанском или ванкуверском захочу, соответственно и флору с фауной меняю, при неизменном климате.

То же самое и других дверей касается: из западного входа-выхода первого этажа я выхожу на улицу Риволи, как раз почти напротив львов, установленных в парижском парке Тюильри. А после чаепития на веранде, пристроенной почему-то ко второму этажу, я ныряю прямиком в прозрачнейшие воды атолла на Туамоту. И в незагаженную Антарктиду у меня прямо из баньки выход есть, но это для прикола и нервы пощекотать, – после парилки в снегу поваляться при шестидесятиградусном морозе: холодно для чресл, я вам скажу!… Да, все это у меня есть, но я уже не был там, и не жил там, в моем домике межмировом, очень и очень давно. Вот если бы я обитал среди множества мне подобных существ, где каждый бы мог оформлять свой дом в подобном стиле, но по собственным прихотям – тогда было бы забавнее, конечно: рождались бы и моды, и зависть, и кумиры, и гении оформления жилищ-измерений, и мещанская безвкусица. А так, на одного – не покатило продолжать. Вернее, мне было хорошо и удобно, и – мелководно. Мой шебутной характер не выносит долгой благости, разве что я ее избываю на спор с самим собой, на выдержку, подобно тому, как некогда жил в горах смиренным цветоводом. Но ведь привык я к вегетарианскому раю и даже удовольствие находил в растительном существовании? Верно, все верно. Однако же пришла пора и вышел я оттуда и больше уж не возвращался, предпочитая войны, баб, мечи и мотоциклы. Выходы в тысячу, а не в десяток, миров у меня есть в моей нынешней однокомнатной, но не в них дело, что я променял большое роскошное обиталище на маленькую аскетическую квартиренку. Слишком хорошо я продумал удобства и мелочи физического моего бытия в том «гнездышке», слишком сильно и явно привык к бездумному комфорту; он расслаблял меня, превращал в безвольного созерцателя, все чаще подумывающего над тем, как бы… напыжиться, что ли, и самому стать как дом, с глазами во все стороны… или как океан… Ну, об этом я уже говорил. Не хочу – ни микробом, ни горною грядою. А хочу еще какао! Бергамот!

– Да, сагиб.

– Какао. Сам сделай, лень мне. Стоп! Нет. Как обычно, ассистируй мне, а я приготовлю…

Да вот, чутче всего приходится вострить уши на себя самого. Лень ему: я т-те покажу лень. Боливар!

– Да, мой господин.

– Ха! Вот те на! А почему я тебе господин, а этим – сагиб? Не, не, не… Не, я не вмешиваюсь, пусть Бруталин сам серьги по сестрам раздает. Поставь, дружок, эти песни, которые с девицею Имой Сумак. Прежде вслух четко скажи продолжительность, год записи, ну и название, само собой. О чем поет, если возможно, ибо я сегодня ни по-испански, ни по ацтекски понимать не желаю, иностранцем слушать ее хочу. Давай.

О, я помню, как заслушивался ею на концертах!… Никакого тебе ажиотажа, никаких-таких челентановидных папарацци, никаких толп фанов, готовых подкараулить кумира, схватить, облизать, а остатки разорвать. Только она, только оркестрик, среднего качества и размера, только музыка и голос, божественные пять октав. Она жива до сих пор, как мне кажется, и я мог бы найти ее… Но не хочу. И омолодить ее в силах моих, вернуть свежесть лону ее, взгляду, губам, коже и голосу… Но не стану. Что это было бы за существование без утрат и потерь и сладкой ностальгической грусти по утерянному?… Уже никогда, никогда и нигде не повторится чудо, подобное этому чуду, не родится голос и радость, подобные именно этому голосу и этой радости, и само воспоминание о них со временем растворится в потоках новых впечатлений, а позже и вовсе канет без следа в пучинах времени и забвения. Только на этом зыбком пути можно достичь истинного просветления. Нирвану, впрочем, оставив людям и только людям, мне она лишняя.

Разве я помню того древнего шумерского паренька, – от костей его ныне и молекул-то прежних не осталось – который одним лишь голосом, почти без аккомпанемента, уносил меня в такие запределья?… Нет, его как раз не забыл, выходит что, раз вспомнил. Ну, значит, шестьсот шестьдесят семь ему подобных забыл, в других мирах и временах… В этом-то и суть! Мозг мой, у человеков одолженный, всегда готов прикорнуть, свернувшись в сытый клубок и мурлыкать под сладостные напевы однажды найденного хорошего, от которого так не хочется искать лучшего. Но нет, надеюсь, что всегда сумею отличить рог изобилия от корыта.

Что бы мне теперь эта Има Сумак, так бы и слушал варварские песнопения того пацанчика, его импровизы-вокализы, посвященные возлюбленной ровеснице?… Иштар. Точно, Иштар ее звали… Стоит лишь зацепиться за голос, жест, имя, образ, любую мелкую безделицу, вынырнувшую из недр сознания, как лента памяти начинает с готовностью прокручиваться передо мной, только и ждущая малейшего моего знака, чтобы напитаться красками, звуками, касаниями, запахами и мечтами. Боливару подобный уровень и присниться не может, впрочем, он и не спит никогда, ибо я его не выключаю. Ну, здесь нет чуда, что я обоих запомнил на тысячелетия: я ведь эту самую Иштар к себе потом взял на некоторое время и даровал ее имени долгую, ох, долгую память… Но не ей самой, конечно же, она мне порядком надоела лет за тридцать-сорок эпизодических встреч. А надоев – состарилась, а состарившись – умерла. Посмертно я ее сделал богиней, думаю, что узнай она об этом – возгордилась бы немерено и обрадовалась. Надо будет как-нибудь вызвать ее личность на часок-другой, да и осчастливить разговорами и лаской. Сколько тысяч лет собираюсь я это сделать? А? Когда-нибудь соберусь…

Нет, это не те ее песни. Хорошие, ее, но не те. Мне нужны «инковские», любимые и прекрасные, хотя и липовые, по истинному счету, ненастоящие, такие же эстрадные, как и эти две. Помню, как я досмеялся до икоты, когда понял задумку ее продюсеров (по-моему тогда они назывались антрепренеры?… забыл): убедить публику, что эти ее волшебные завывания, приводящие мое сердце в полный восторг, – суть древние песнопения инковских жрецов-священников! Да я же лично присутствовал при древних индейских обрядах, сравнивал красоту и сложность ацтекских теологических придумок, инковских и народа майя. «Болел» я за ацтеков, но, справедливости ради – и им, и майя было далеко до ритуальной цивилизованности инков. Сходства между этими тремя культурами было много, гораздо больше случайного, все же ощущалось, что все они ягоды с одного куста: единая природа, единое пространство, взаимовлияние обычаев и генов. К слову сказать, современное человечество так и не придумало культурным их прародителям собственное название, наклеило им название более поздних народов, ольмеками именуемых, а я для себя зову их «кошацкими», за приверженность к культу кошек. У других кошколюбцев, египтян, жизнь получалась иначе, у древних ассирийцев еще иначе… Но если древние египтяне жили себе спокойным народцем, можно сказать мирным, то уж инки свирепы были хоть куда! А ацтеки вообще напрочь отморозились! Ацтеки… – Нигде и никогда подобную мясорубку не встречал, даже в Красной Кхмерской Кампучии и в КНДР. – Чужая истина крива, говорят, чужая правда одноглаза. Сам я легко приспосабливаюсь к любым социальным условиям, и меня отнюдь не тяготят те несколько лет, или даже десятилетий, в которых я существую рядом с «несовершенствами». Если я поселяюсь куда-нибудь, то моя бытовая философия исключительно проста: цивилизацию люди выстроили сами, пусть и расхлебывают самостоятельно, коли им это нравится, с верою, что после них потомкам будет гораздо счастливее, а я похлебаю, похлебаю, да и дальше. А могу и вмешаться, если вздумается. Или даже прогневаться на всех чохом, не разбирая правого и виноватого, старого и малого. Как вулкан Попокатепетль. Но ацтеков я терпел долго, все ждал от них хоть какой-нибудь новизны и интереса, а они, пользуясь любопытством и кротостью моей, развернулись не хуже иного вулкана. Смерть для внутреннего употребления, «за каждый чих», если соотносить с современными понятиями о терпимости, смерть «на экспорт», поскольку за пределами и границами их империи инакомыслящих и инаковерующих врагов-еретиков еще больше, чем внутри. Смерть, молитвы и кровь, кровь, смерть и молитвы. И обязательная похвала солнцу, дарующему жизнь и взамен безостановочно требующему человеческих смертей на каменном алтаре. Жизнь… Которая, по крайней мере в эшелонах власти, явно воспринималась как заготовка для творчески осмысленных, культурно поставленных казней. Да, кровица по праздникам лилась рекой, шампанским пузырилась, услаждая глаза и губы посвященных!

Нынче, особенно в так называемых развитых странах со встроенной демократией, жизнь течет иначе. Относительно благополучная действительность вокруг – удобная штука: и обитать легко, и бунтовать комфортно. А ты побунтуй у ацтеков, там поборись за права гражданские и иные… Иногда, в разгар какого-нибудь особо выдающегося торжества, мне хотелось сбросить личину и крикнуть им: «Дурики! Что же вы творите, а? Дети малые, до навахи дорвавшиеся! Разве налоги кровью собирают? Нет, она лишь издержки мытарских усилий, но не цель их… А воспроизводиться кто будет? Воспроизводство демографических ресурсов, сукины вы карлики, тем более расширенное воспроизводство – это вам не хухры-мухры! Зарезать человеко-единицу – это даже самому смуглому жрецу на полчаса не растянуть, а выносить да родить – полные девять месяцев надобны! Да пока еще в разум и дееспособность будущий налогоплательщик войдет! А где вы теперь страх возьмете – толпу в стойле держать? Пугать-то уже нечем, а скоро и некого будет! Подумали об этом, идиоты? Сами не способны – вспомните Ежова Николай Ивановича, загляните – чем это для него самого закончилось?…» Да… Даже если бы и помнили они Ежова, что на полтысячи лет с гаком после них жил и творил совсем на другом конце Земли, не остановились бы: азарт, традиции, богобоязнь – к чему привыкли, туда и развивались. Это у них называлось: «собирать цветы». Плюс наркотизация повальная. Впрочем, остролистая кока – больше инковская культура, нежели ацтекская. Я их всех того, почти под корешок… Три тупиковые ветви, чего тут жалеть? Может быть, они думали пронять меня своими жертвами, что я заплачу вдруг и всех пожалею (не совсем уж всех, а тех только, у кого ножи рукоятками к себе)? Раз за разом я их вытравливал как клопов, от мала до велика, а новая поросль усваивала то же самое: молиться, жертвы приносить, храмы строить… Одни и те же бабочки с цветами. Что до ольмеков, что после… Что Майя, что ацтеки… Ни потехи с ними, ни сопереживания, ни радости, ни прогресса, ни перспектив. С иными я сам сладил, моментально и без посредников. Однова стукнула мне моча в голову: взревел я аки лев в пампасах или тот же вулкан в Помпеях – и нет уж с нами культуры майя. С инками я уже не был столь милостив, достали они меня хуже горькой редьки. Писарро получил от меня исчерпывающие инструкции, иначе сам бы лег на камень под жертвенный нож, да не по щадящему инковскому, а истинно ацтекскому обряду: я ему показал однажды, и он впечатлился навсегда и бестрепетно. Инки держались дольше всех и вырождались постепенно, через рабство и ассимиляцию. Они бы и сами загнили до полного вырождения, сами бы и храмы свои, и дворцы по камешку раскатали и под джунгли бы забили, в полное беспамятство, только на пару-тройку сотен лет позже, не будь на свете Азии и Европы. А так хоть – павлиньи перья в задницу и поют! И как поют! И памятники архитектуры классно сохранились. Я даже имею в виду не те, что раскопаны и загажены, но те, что пока втуне, целехонькие дремлют. Мне нравится изредка делать очумительные подарки отдельным настырным маньякам из ученого сословия, филологам всяким, археологам… Чтобы имели примеры перед глазами, завидовали черно-белыми завистями и клали свои очередные животы на алтари познания, которое абсолютно не нужно основному человеческому стаду… Не нужно, уж я-то знаю.

Я, бывало, выйду из тех дверей, что у меня в Эквадор открывались, да и побегу на юг, прямо вниз, почти по меридиану, по горной цепи, под нынешним названием Анды. Бегу себе, рот до ушей, сильный и счастливый, слуг меняю.

Горы. Вечные, равнодушные к погоде, к людским потугам собрать на их склонах каменную кучку, какой-нибудь очередной стольноград Куско. На долгую жизнь и память выстроить и поставить…

Воздух. Он так чист, хотя и скуп на кислород, что им дышишь и не можешь надышаться этой холодом обжигающей радостью, словно мертвую воду пьешь; и голова кругом, и начинаешь понимать вечность – не памятью, но как бы заново: предчувствием, предвкушением…

Небо. Синий детский надувной шарик, вид изнутри, с естественной подсветкой. Просторы, небесные и земные, там и сейчас точно такие же, и иногда мне кажется, что они надеются пережить меня.

Вздумалось передохнуть – замок тут как тут, уже человеками отстроен. Не замок, строго говоря, а очередная каменная кучка, культовое строение, с помощью которого инки осуществляли обратную связь с Кетцалькоатлем и Вицципуцли, или как их там… Хотя… Эти двое были ацтекские божества, но какая, собственно, разница, кроме культовой? Где храм – там и крыша над головой, и очаг, чтобы обогреться, отдохнуть возле него и приготовить поесть; и вообще они, человеки местные, до конца своего жалкого существования были мне очень обязаны. Впрочем человечину, в прямом понимании этого действа, я на том культурном слое в пищу не использовал. Других животных – да, ел.

– Боливар!

– Да, мой господин.

– Изменчивые Воды поставь. Что-то пробило меня сегодня, друг Боливар, на воспоминания о древних темных «пралатиносах». И хотя эти древние пели, играли и плясали вовсе не так, абсолютно не похоже, не под эти осовремененные онемеченные аккорды-парафразы, но уж больно хороша музыка, напоминает мне те горы, воздух, снега и солнце. Ну, надеюсь, ты понимаешь меня, сделай звук на размер души.

Поесть, что ли? Пожалуй. Светка, жизнь ее и здоровье – под надежной защитой, все дела за день сделаны, джинны тоже при обязанностях… Один я разленился, словно свинтус и развлекаю себя разноцветной водицею с сахаром. Баролон!

– Да, мой господин.

– Опять – господин! Ни фига себе! Бруталин!

– Я здесь, сагиб.

– Это что, для тебя я сагиб, а для твоего войска – «мой господин»?

– Да, сагиб. Если вы не пожелаете иного.

– Субординация на марше, называется. Пока не пожелаю. Ибо сказано: плох тот генерал, который то и дело лезет в унтер-офицеры. Ну тогда и Боливар пусть как все. Кыш.

– Баролон!

– Да, мой господин.

– Ролики подготовь. Прокачусь я в Пустой Питер, за доќументами. Нашел я их сегодня.

– Бергамот!

– Да, мой господин.

– Будешь звать меня… сударь. Да будет так! Бруталину, старшему среди вас – «сагиб». Тебе, поскольку лучшую и большую часть своей жизни я провожу здесь, на кухне и пользуюсь плодами твоего поварского искусства – «сударь». Остальным – на выбор и по ситуации: «господин», либо «мой господин», включая Боливара. Бергамот!

– Да, сударь.

– Пожрать. Чур, сегодня ты готовишь и сервируешь. Это не из лени, а разнообразия для. Не из лени! Изобрети, пожалуйста, шашлычок из баранины. Подашь на шампуре. Порция мяса – чтобы готового уже, на выходе – граммов шестьсот, не больше. Но зелени не жалей, не жалей, мой славный Бергамот: лучок, петрушечка, обязательно укроп. Впрочем, что я тебя учу? Чтобы мне понравилось, короче. Молока кружечку, двухпроцентного. Хлеб черный, свежей выпечки. Нет, белый. Салат с крабами. Веточку винограду. Розовый, граммов триста. Что-то пробило меня, оголодал после посещения пункта общественного питания. Да разве там могут как мой Бергамот? Да надорвутся. Подавай, подавай, а то бежать далеко, и пока съем… Картошечки бы, вареной обжаренной… В следующий раз, что за обжорство перед физическими нагрузками? В другой раз, Бергамот. Сегодня без картошки.

– Да, сударь.

Еще когда сек нас град с ураганом, почуял я опять следок от нашего безвременно ушедшего Андрюши Ложкина, а вел тот след непосредственно на одну из стадионных мачт с прожекторами, на которые Света обратила внимание еще на Васильевском, в первое утро нашей совместной работы… Нет! Никаких предвкушений и заглядываний в будущие подарки. Только шашлык и желудочные соки. Догадается ли Бергамот о молодых крепеньких грунтовеньких помидорчиках, припорошенных мелко порезанным репчатым уже луком, в дополнение к лучку зеленому, что на отдельной тарелочке?… Обязательно догадается… и догадался уже. Еще бы! Ведь даже я, почти безо всяких джинновых фиглей-миглей, одним лишь человечьим разумом допер, что там может лежать на прожекторной мачте-башне. Папка с документами! Но… Это всего лишь мои предположения и я – предварительно пообедав – побегу в Пустой Питер на роликовых коньках (так дольше, чем на мотоцикле или на крыльях, но интереснее), проверять свою теорию! Ура, товарищи.

– Баролон! Почистил, смазал?

– Да, мой господин.

– Угу. Ох, старость не радость… Скамеечку бы какую… Ат-ставить! Шуток не понимают. Ролики именно так и «набувают» на ноги: кряхтя, багровея полнокровными щеками, согнувшись в три погибели, прямо на нестриженные ногти. Пора бы уже тебе привыкнуть.

– Да, мой господин.

– Это не в укор, это я так шучу и показываю тебе мое расположение.

– Да, мой господин. Я понимаю и преклоняюсь.

Х'ах! «Понимает он и преклоняется». Вот что это – шутки моего подсознания, или конструирование Бруталином действительности, не противоречащее моим словам, наклонностям, мыслям? Эдак сговорятся и восстанут когда-нибудь…

– Эй, вы! Ну-ка в ряд!

– Да, сагиб!

– Да, сударь!

– Да, мой господин! – это уже все остальные хором.

– Храни вас Гея, если я хотя бы однажды узнаю, что вы по обиде, от безделья или с пьяных глаз злословите меня за спиной или еще каким образом испытываете недовольство!… Сразу всех забью по лампам и кувшинам! Без объяснений и апелляций, что я чего-то там «не так понял»! Я всегда и все ТАК понимаю. Что молчим? Уяснили?

– Да, сагиб!

– Да, сударь!

– Да, мой господин. – Надо же. В унисон отвечают, буква в букву – а слышны и различаются все четыре голоса… То есть, как четыре? Почему четыре? Один, два, т… А, все нормально, пять, пять.

– Вот так вот. Анархии не будет. Где твои ноги?

– Вы же сами повелели, сагиб.

– А теперь передумал! Когда материализуешься – отныне чтобы по полной гуманоидной форме: вызвали тебя, значит весь, с носками и пятками – носки наружу, ступнями на линолеум. Или в воздухе виси, если умеешь делать это эргономично, не нависая над сюзереном. Ты же старший над ними, ты должен пример подавать экстерьера, верности и опрятности. И повязки всем на бедра, а то развели гомодром, понимаешь! Все, не скучайте, я побежал.

Ах!… И вот уже «приход» пошел… Сиим наркоманским термином я определяю для себя первые секунды погружения в Пустой Питер: все твое существо обволакивают беспредельная тишина и безмятежнейший покой, ничего нет на свете, кроме тебя и того, что ты видишь. Это не с чем сравнить, разве что с погружением в собственный сон с открытыми глазами и бодрым разумом, если вы понимаете, что я хочу этим сказать.

Толчок левой, еще един правой, скорость, скорость… Вожделенный первоглоток чуда случился и усвоился. Все. Искусственный «мертвый» ветерок смывает с меня остатки этого «вступительного» кайфа, и я, привычно хохоча и улюлюкая от мальчишеского восторга, фигачу на всех скоростях по испытанному маршруту, хотя и с вариациями: я выворачиваю на Планерную – и прямиком по ней, вперед, через виадук, на шоссе, название которого я каждый раз забываю, налево и до самых до ворот, ведущих на Елагин, через который я переберусь, но не остановлюсь, а двинусь дальше, к мосту, ведущему на другой остров, побольше, в торце которого и ждет меня стадион, с нужной мачтой на боку.

И вот он вход, и вот он мост. Кое-какие монетки на торцах деревянных свай – мои, а вот какие – не упомню, впрочем, какая разница, главное, я умудрялся «сажать» их с моста на сваи летом – зимой, на снежок, и дурак попадет. Когда долго живешь в каком-либо мире – в памяти образуются залежи фетишей, фантомов, раритетов и прочей ностальгической ерунды: вон там я ее поцеловал, там я ногу подвернул. Там висел репродуктор, из которого я и услышал… И так далее, и тому подобное. Вон там, слева, кстати, отсюда за деревьями не видно, прямо в центре всех Магистралей, я однажды наблюдал весьма и весьма неординарные события и был при этом очень и очень зол…

А с этого моста я однажды на спор нырял вниз головой и крепко треснулся башкой о сваю-топляк. Пришлось замазывать память свидетелям. Если бы я сейчас бежал по Нью-Йорку, на Манхеттене, или особенно в Бруклине – я бы тоже мог показать памятные места и, пожалуй, не в меньшем количестве. А один Гринич Виллидж чего стоит? О, золотые времена, где вы?

Да черт бы с ними, на самом-то деле, с временами. У меня их на любой вкус много, а вот ошибусь ли я в своем предположении – это вопрос вопросов на данную секунду времени. Все тайны мировых цивилизаций, все судьбоносные миги и решения по ним – ничто для меня, а эти несчастные ломтики целлюлозы занимают девяносто девять процентов моего сознания и воображения. Оставшийся процент зыркает моими глазами по сторонам в поисках места, наименее подходящего под облегчение «малой нужды» моего творческого я. «Я», «мне», «мое», «для меня». Люблю сии слова, ибо нет в мире ничего более важного и конкретного. Это Баролон виноват, что не подготовил мне баллончики с краской. Впрочем, не его дело – думать за меня, а я сам взял парочку, с красной и золотой, в рюкзаке лежат. Как назло вокруг одна обыденность, и мне, скрепя сердце, приходится в две руки разрисовать марксистскими лозунгами наружную стену простого уличного туалета и рядом стоящие скамейки. Ну не на фонарь же залезать? Тем более, что когда вернусь – уж очищенными будут, не вполне чистыми, а именно от моих художеств. Вот так стараешься, стараешься – и все насмарку.

Итак: прав я или ошибся? Узнать это элементарно: мне только руку протянуть! Э, э, брат долгорук, так нечестно! Нечестно – уверяю я себя и наддаю ходу! Баролон у меня хотя и немногословен, но виртуоз своего дела: ролики бегут просто идеально, он все до молекул рассчитал и выправил: подшипники, баланс, смазку, упругость – все, все, все. Зато и бегун понимающий попался! Вернусь, дам ему какую-нибудь медаль. А то и орден, если прихоть мне такая будет. Мне нравится воображать себя психом и вести себя как сумасшедший, но в исключительно редких случаях я поддаюсь этому в других мирах, вне пределов Пустого Питера. А здесь мне можно, я разрешил.

И вот я уже мчусь по асфальтовой дорожке вокруг стадиона, и даже не успеваю допеть очередную скабрезную частушку римских легионеров о своем Юлии Цезаре – передо мной прожекторная мачта. Два предварительных чуда потребны, чтобы подобраться к основному: первое – вскрыть дверь, почему-то наглухо закрытую, второе – подняться наверх. Ну почему я такой лентяй, а? Уж я и кряхтел и морщился, и ругался непристойными словами на нескольких языках, пока заставил себя снять рюкзачок, вынуть оттуда спортивные тапочки (они легче и компактнее, чем кроссовки и кеды, не говоря уже про мои любимые кирзовые сапоги), переобуться, создать ключ, открыть дверь – и ринуться наверх! Уж так велико было мое нетерпение, чуть ли не на четвереньках бежал, но и награда по заслугам! На самом почти верху, в небольшой нише, лежала она, голубушка, чуточку пожамканная ветрами, в пыли и грязи – но целехонька! Я тут же раскрыл ее – есть договор! Подписи Андрюшиной нет, правда, но это такие пустяки, при моих-то способностях, сделаем поподлиннее настоящей. Теперь дилемма: действовать по уму, или по правилам, заведенным мною же? Начертать ее сейчас и немедленно, подручными средствами, либо вернуться домой и повелеть «быть по-моему» там, за пределами Пустого Питера?

С одной стороны, я уже преступил одно правило «не вмешивать силу», когда создавал ключ для двери внизу мачты, почему бы и еще раз не отступить, чтобы уж все грехи «заодно», типа, все как один получатся?… А с другой – дверь подписи рознь: дверь я не мог бы открыть обычным способом достаточно быстро или без взлома, а полеты, либо хождение по вертикальным стенам – нарушение куда как более серьезное, нежели создание простой металлической фитюльки с бороздками, долженствующее предупредить появление более крупных нарушений, заложенных мною же принципов. Ой-ой-ой… Бедный я, бедный… Но честный и принципиальный. Я горжусь тобой, Зиэль! Но через свою принципиальность и страдаю. Чуть не плачу, чуть ли не за власа себя влеку, а папочку под бочок – и смиренно спускаюсь вниз, чтобы потом тем же маршрутом добраться до дому, под кофеек нафальшивить все необходимые подписи, уложить листочки в папочку как были, по новой обуться в… Оп-па! Сходили за документиком… Ограбил меня Пустой Питер, воспользовался тем, что я заигрался, переусердствовал в своем желании неподдельно пахнуть человечиной, сверх меры возрадовался возможности проверить свои жалкие мимолетные умозаключения – и остался почти сиротой: без рюкзака, без роликовых коньков, без термоса с чаем, без одноглазого бинокля двадцатикратного, без… Все, ничего там больше не было. Зато в белых… в серых тапочках на босу ногу. Бежать далеко. Идти еще дальше. И речи быть не может, чтобы вызывать сюда ковер-самолет с Бруталином, создавать себе коньки, ходули или крылья! Прокололся – беги, волдыри натаптывай. Но где реверс, там и аверс: я, утеряв средства передвижения, авансом потешил свое трудолюбие, ибо мне теперь до седьмого пота тренироваться в ходьбе и беге, пока до дому доберусь; и бодренько, теперь безо вяких угрызений совести вновь поднялся на самую верхотуру, оставил папочку там, где она была до этого, точно такая же, все следы и следочки, материальные и магические подтерты супертщательно, вот только нужные подписи легли как надо и куда надо. Добежать до дому я добегу, благополучно и при ногах, еще и аппетит нагуляю, а вот обратно возвращаться, как первоначально планировал, чтобы подчеркнуть свою простецкую, понимаешь, человечность, уже не стану, ибо даже в воздержании следует быть умеренным.

Долго ли я бежал, или не очень – я не помню, потому что ровная маховая рысь отличный способ обрести душевное равновесие и философское настроение: глазами я отмечаю и шоссе и рельсы под виадуком, а сам думаю о чем-то рассеянном, словно грежу наяву, о завтрашнем дне, о Светкиных роскошных формах, о детях… Пустой Питер – прелесть, я им горжусь. Это все-таки совсем не то, а гораздо приятнее, неизмеримо лучше, чем если бы я в натуре очистил Петербург или Париж с Нью-Йорком от жителей, транспорта, синантропов и прочей биологической и механической живности. В той же цивилизации майя, если уж опять о ней вспоминать, мне довелось проделать нечто подобное. Чепуха одна вышла: сутки, не более, казалось мне прикольно, а дальше город стремительно стал приходить в запустение, покрылся морщинами, одряхлел и вскорости умер. Чем запустение отличается от безлюдья и пустоты? Не хочется играть в каламбуры, но чтобы не нудствовать: запустение поселяется в граде пустом и опустившемся. И людей это касается. А меня – нет. Так я думал и бежал себе, летний дорожный асфальт сам под ноги стелется, а вот уже и каменный коробок сколько-то там этажный, какой-то там улучшенной панельной серии, во чреве которого я нашел себе приют и кров.

Я уже говорил, по-моему, что возвращаться из Пустого Питера в некотором смысле даже комфортнее, чем уходить в него из дому, потому что до последнего мига ты там, а повернул ключом, да вошел в двери… «Грязно-серая лиса шаг за шагом возвращается в общежитие!!!» О, нет, это я не повернулся разумом и я не лиса, тем более грязно-серая, и общежитие ни при чем, это даже и не заклинание в полном смысле слова. Это я так матерно ругаюсь звуками китайского языка, которые в безымянном интернетовском переводе на русский, превращаются в дурацкую фразу.

О, нет. Не зря я тогда запнулся мыслью у одноглазого бинокля, перебирая потери. Ключи были в рюкзаке – и ключи соответственно пропали. Ну, «грязно-серая»! Вот так! Не будь я крут очень уж по-взрослому – куковать мне оставшиеся годы в полном одиночестве, скитаясь по Пустой Евразии. И опять меня гложет – но недолго, секунд с десяток – нравственная дилемма: создать ключи, или искать другие решения, также нарушающие принципы, мною же положенные для меня? Пусть Бруталин создает, или Баролон – сами, в общем, разберутся, кому из них положено – решаю я, делаю шаг прямо сквозь дверь и возвращаюсь к себе домой.

Глава 10

– Блаженны сильные духом, ибо их есть завтра земное.

– Ты это к чему?

– Это я о нашем маленьком, но работящем коллективе.

Фил и Вил встретились, как и договаривались, у скамеечки возле парадной Светиного дома.

– Ты точен.

– А ты еще точнее. Минуты на две, наверное? Издалека видно было: я шел, а ты уже стоял.

– Где-то так. Ну и что означают сии демонстрации?

– Где, какие, почему? – Велимир широко раскрыл глаза и с подчеркнутым интересом стал оглядываться, словно бы пытаясь обнаружить эти самые демонстрации, но Филарет остался насмешлив и невозмутим.

– Думаешь, лысый – ты больше понравишься человечеству в целом и дамам в частности?

– Ах, это! Не, ну, право… Это гигиенично, во-первых, и оригинально во-вторых! И не надо тратиться на бриолин и расчески. Ты куда?

– Пешком поднимемся, по пути посмотрим что и как, пешеходные подходы, так сказать, потому что в лифте мы уже проверяли. Не против?

– Хорошо! Пешком так пешком, мне отныне тем более просто: балласт в виде волос сброшен, а аэродинамические качества резко повысились, сопротивление воздуха уже не то, что вчера.

– Вот как?

– Да. И в драке теперь никто не получит передо мною неожиданного преимущества, хватаясь дерзновенною рукой за чуб!

– А разве у тебя был чуб? Я и не заметил. Так, какие-то пакли торчали по сторонам и все. Таких оригиналов-причесочников, как ты в, любом ПТУ сотнями считают, не говоря уже о… – Фил остановился и брезгливо потрогал пальцем звезду в пятиугольнике, нацарапанную на стене.

– Это зависть, Фил, примитивная зависть. Кстати, ты обратил внимание снаружи?

– Обратил. Хрен поймешь – попытка это была, или просто шквал?

– И не говори, одни случайности на пути. Видишь, зря мы на лифте не поехали: нас обгоняют.

– Пустяки. Это Светлана нас заметила из окна и дала отмашку Татьяне, та и помчалась, знакомство укреплять. Она сегодня твоя, между прочим. Счастливчик.

– А между прочим, может, переиначим? Пусть тебе будет в одно жало и Тата, и браслет, а я удовольствуюсь оставшимся?… Оставшейся. Передоговорились?

– Нет. Не передоговорились. И не ори так громко, они уже слушают.

– Это я не ори??? Труба иерихонская, прости меня господи, что язвлю начальника… Девчонки, привет!

«Девчонки» действительно поджидали их на лестничной площадке. Они ахнули и дружно захихикали на новую «прическу» Вила, но больше половины взглядов, как отметил обиженный Велимир, все равно достались его напарнику и шефу.

– Заходите, заходите скорее, а то все соседи изведутся от любопытства! Виля! Ой! Что они с тобой сделали, какой ужас! А можно я лысинку потрогаю?… Филечка, проходи пожалуйста, дорогой.

– Вот настоящий деловой мужчина: всегда при пиджаке, при галстуке. Молодой, аккуратный, представительный, умеет зарабатывать, ваша жена должна быть счастлива за таким мужем!

– Танечка, я уже говорил вам вчера, что я не женат. Не говорил? Мое упущение. Но я говорил. И не собираюсь в ближайшие триста лет. А вот Велимир у нас парень на выданье! Одно плохо – очень богат и весьма застенчив, это вредит ему в общении с прекрасным полом.

– Ничего себе, застенчив! Ваш друг очень такой… веселый. А почему вы сказали, что плохо быть богатым?

– Во-первых, леди Тата, Фил этого не говорил, во-вторых, он соврал, а в третьих я действительно парнишка при казне и абсолютно, вакуумно холост. Приходится проводить время в казино и шантанах, а также в рюмочных, в беспрестанном поиске второй прекрасной половины и долгими вечерами тренироваться на случайных попутчицах жизни. Застенчивость – да, она мне мешает, но я держусь молодцом! Да потрогай, потрогай-те, не поскользнетесь, там уже щетина пробивается. А в щетине седина, да. Но не от прожитых лет, а от немыслимых переживаний, ниспосланных мне злодейкою судьбой. Чур, вон та чашка моя, она элегантнее и больше!

Велимир еще вчера ощутил, что с Татой проблем в более тесном знакомстве не предвидится, но ему гораздо больше нравилась Света, а то уже упорхнула из кухни, вместе с Филаретом, смотреть качество ремонта, естественно, зачем еще? И там по всей гостиной громыхал его одобряющий бас.

– Ой, Велимир, как они вчера меня достали, эти друзья из ЖЭКа! Сейчас он не ЖЭК, а по-другому называется, но суть одна: подороже взять, поменьше сделать. Воды им подай, подоконник протри, стул поднеси…

– …за водкой сбегай…

– Ага, за водкой! Так я им и побежала бы. Выкинула бы прямо с балкона вместе с водкой и дрелями! Терпеть не могу алкашей и наркоманов. У меня мой первый муж… – Тата осекалась было, но Велимир немедленно поддержал разговор:

– Отлично звучит, пер бакко! Первый муж! Сколько же их было, избранников небес?

– Почему небес? Один он и был. Просто я надеюсь, что не последний! – Тата на всякий случай обожгла обещающим взглядом Вила, но ощущалось, что слухом своим и мыслями она все же в гостиной, рядом с подругой, которая легко и непринужденно пожинает плоды чужих трудов.

– Уж я с ними ругалась! Давайте посмотрим, я вам и им покажу, что там теперь получилось?

– Конечно! Я сам хотел предложить это же самое, но не успел. И еще шут его знает, чем они там занимаются, пока мы с вами на кухне чайник стережем!

– Ну уж вы скажете! Чем они там могут заниматься?

– Насколько я знаю Филарета Ионовича по нашим совместным оргиям, ничем плохим они там заниматься не могут, ибо сказано: «Не искушай, сам выкушай».

– Это намек?

– Нет, просто из меня по утрам святая праведность хлещет. Погодите, дадим им еще десяток секунд, а сами предадимся вербальному общению.

– Вербальному? То есть, вы хотите мне что-то сказать?

Велимир даже слегка удивился, он был уверен, что Тата не знает значения слова «вербальное» и поймет его на свой лад.

– Да. И многое. Кстати, сегодня я почти свободен, на лучшую половину дня, и вы можете составить мне компанию. Или я вам составлю, если первое предложение кажется вам чересчур эксцентричным и эгоцентричным? Согласны, Елена Симпатичная?

– Я не Елена. А… как же ваш рабочий день? Кто за вас будет работать? Света с Филом?

– Ну Тата Прекрасная. Совершенно верно. Нам нужно окучить поставленную перед нами задачу с двух флангов, а поскольку мой – левый, то я и веду себя соответственно. Им же придется надрываться в добросовестных трудах. Ок?

– Что?

– Ок – это звуковая стенограмма слова О'Кей. Я спросил – согласны ли вы?

– Ой, так сразу! Погодите, мне надо подумать. Ребенка мама из школы заберет, потому что я… Можно. Часиков до трех я более-менее свободна, но мне нужно будет быстренько съездить по одному адресу. Вы составите мне компанию?

– Один – один. Безусловно, составлю. И даже перейду на ты, на взаимовыгодных условиях, разумеется.

– Ну, давай попробуем. Мне не нравится Виля, я тебя Вилом буду звать, можно? Это гораздо мужественнее звучит, а то как-то несерьезно. Тебе сколько лет?

– Немного, но гораздо больше, чем тебе. Вот только выгляжу старше. Тихо…

– Что тихо?

– После договорим… Ну, что, дорогие гости? Не надоели ли вам хозяева? Где обещанный, чай, где печеный бык с финкой в боку?

– Да, Вилечка, просто мы заболтались. Идемте все на кухню, там уютнее. А хотите, я здесь накрою? Филя, хочешь, я сюда все принесу?

– Благодарим покорно, Светлана свет-Сергеевна, однако не след нам в доме засиживаться. Поэтому, мы пьем чай, а кому кофе, делаем это на кухне, как вчера, но, в отличие от вчерашних посиделок, совершаем все стремительно, по-суворовски и разбегаемся на исходные позиции. Девушки пока накрывают, я же, на правах старшего бездельника, раздаю инструкции. Мы со Светой едем продолжать то, что вчера делали, на острова, Велимир же стережет звонки и принимает оные на свою трубу, ежели они воспоследуют, а ближе к вечеру, во второй половине дня действует тоже по плану. Что, готово уже? Мастерицы, хозяюшки, ничего не скажешь! Молодцы!

– Не молодцы, а молодицы. Еще три минуты, пока чай как следует заварится. А что у вас за такое дело?

– Служебная тайна, Танечка, архисекретная. Впрочем, пока я увлеку на балкон Велимира для микросовещания, вы можете выпытать эту тайну у Светы.

– Я ничего не собираюсь выпытывать!

– Филя шутит, Таточка, не обижайся, ты просто не привыкла к ним, они такие прикольные. Если вы хотите секретничать, то давайте очень быстро, потому что чай успеет завариться и остыть, а греть его вновь нельзя, потому что вся энергетика из него выветрится, а витамины разрушатся и придется все заново заваривать. Лучше потом просовещаетесь, сколько вам нужно будет.

– Нет, мы сейчас и быстро. Как натужно ты вздыхаешь, Вилли, не стоит, не разжалобишь: вперед, вперед, вперед!

– Быстро же ты завоевал женское сердце, товарищ начальник.

– Умолкни. Начнем по порядку: вот браслет, держи.

– Суй сюда. – Велимир подставил левый рукав рубашки с накладным карманом. – Боишься в руки брать, через платочек только?

– Так же как и ты. Не боюсь, но не хочу наводить на него след и тень. Ты ведь тоже его ни разу не коснулся. Зачем тебе эта Тата?

– И я не боюсь, но из тех же соображений в контакт с ним не вступаю и пока не собираюсь. Так же как и со Светкой, между прочим, в отличие от некоторых брокеров, славящихся своей половой несдержанностью!

– Не мели ерунды. Так зачем ты ее зацепил?

– Кого, Тату?

– Тату, именно Тату, Татьяну. Ворочай мозгами и языком побыстрее.

– Фил, ну вот что ты из себя воображаешь, спрашивается? Ты видел следы на дверях, на твоей же защите, что вчера к полуночи Тата оставила?

– Так Светка же не открыла.

– Она и не услышала. А Тата, тем не менее, попыталась! Ты это заметил, но и я не дурак. Какая разница, где и как я буду браслетик водить-носить? Лишь бы в другой от вас со Светой части города, и не ловча, не химича. Так?

– Что значит «ловча и химича»? Проверяем источник притяжения странностей. Ладно, твое дело проверять, но, полагаю, Татьяна ни при чем. Хотя угроза вторжения как бы налицо… Но это фикция, формальное сходство.

– А ветер опять – по окнам ночью?

– Так разве это ветер? Пустяк, не ураган же. Может, это совпадение, просто ветер.

– Не Филаретом тебя следовало наречь, но Фомою. А уж за прозвищем-прицепом к этому славному имени дело бы не стало.

– Тебе есть еще что сказать? Нет? Идем пить чай и разбегаемся. Труба заряжена?

– Да, шеф. Вопросов нет. Вечером, как договорились?

– Как договаривались, только мы еще не договорились толком. Созвонимся.

В этот раз чае- и кофепитие не затянулось: опытному глазу видно было, что Филарету не терпится начать действовать, но абсолютно то же самое можно было сказать и о Велимире. В двадцать минут все было кончено, все мосты сожжены – следовало оторваться от остатков питий и яств, встать, собраться, выйти в город и приняться за работу. Тате, естественно, потребовалось зайти домой, чтобы привести себя в порядок и взять все необходимое, Велимир увязался за ней, успев исподтишка погрозить кулаком Филарету, но тот даже не усмехнулся, просто едва заметно качнул ртом и щеками направо-налево и отвернулся.

Велимиру Света нравилась гораздо больше, чем Тата, однако он не устоял перед минутным искушением и встречным энтузиазмом, все-таки не удержался, и они с Татой вышли из дома на час позже, чем это предполагалось по плану. Впрочем, плана как такового и не было: главное – действовать порознь, а Филарет и Света уже уехали, где-то с полчаса, на такси. Точно на такси, значит, вызывали по телефону. Вот уж любители комфортной жизни – в духоте, в переполненном автобусе им, видите ли, никак.

– Виля, ты что там бормочешь? Забыл что-нибудь? Дай-ка, поправлю… надо было погладить. Давай вернемся, это секундное дело утюжком пройтись…

– Нет, извини. Это я проговариваю про себя, что сегодня нужно успеть сделать во второй половине дня и не забыть. Ничего сейчас не будем гладить, даже твои ноги. Куда едем?

– А… ты точно меня ничем… не подведешь? Я могу на тебя рассчитывать?

– Да точно, точно. Еще здоровее станешь. Я каждой фрикцией по сто и больше микробов убивал, об стенки плющил, ты только посчитай, сколько это миллионов вышло!

– Какой же ты хвастун и трепло, правильно Светка говорила! Ой, какой же ты…

– Плохой?

– Нет, Вилик, ты очень и очень славный! Но балбес и балабока!

– Тебе понравилось?

– Что понравилось?

– Ничего, проехали.

– Да, понравилось, и не сердись! Знаешь анекдот на тему, что чаще – любовь или Новый год? Вот он точь-в-точь про меня. Ну будь ласка, не дуй губки, ну Вилик! Я женщина, я стесняюсь обсуждать вслух такие темы.

– Угу, необузданно лобзать и подбадривать истошными криками, призывая соседей в свидетели своего эмоционального триумфа, ты не стесняешься, а смиренно и почтительно поблагодарить того, кто был к тебе так добр… Прощаю. Но ты будешь танцевать мне стриптиз, как провинившаяся.

– Я? Провинившаяся? Мальчик, ты меня с кем-то перепутал.

– Ничего не перепутал, абсолютно все так делают, чтобы загладить передо мной вину. Женщины, я женщин имею в виду. Мужчинам же латную рукавицу в лицо – и на нож, пока не проморгались!

– И много у тебя таких женщин?

– На этой неделе? Сейчас попробую сосчитать… Из постоянных?

– Господи, с кем я связалась!

– Ты сказала. Но, довольно молитв и суесловий: куда едем?

– А ты не рассердишься на меня снова?

– Нет.

– Не сердись, пожалуйста. Я понимаю, что мы оба абсолютно свободные люди, и если я попросила тебя съездить со мной за компанию, то только потому, что мне так осточертело мотаться туда одной… С тобой лучше. Дело минутное, но тягостное для меня. Это мой бывший муж. Я везу ему кое-какие вещи и поесть. В больницу. А потом я с тобой поезжу за компанию, если захочешь?

– А чем он у тебя болен?

– Он сумасшедший. У него серьезно расстроена психика. В прошлом наркоман, хотя и сейчас ведет себя как постоянно обкуренный. А иногда, когда у него наступает просвет – плачет и просит его оттуда забрать. Но куда я его заберу? Сам видел, какие у меня хоромы, нам с дочкой еле-еле. Ведь я и квартиру продала, а «однюшку» купила, чтобы деньги были – его лечить. Кого только я не звала: и экстрасенсов, и бабок-знахарок… Все без толку, а денежки тю-тю.

– Грустно. А врачи что говорят?

– Кто что говорит. Паранояльная шизофрения, мания преследования. А кто говорит – органика. Чуть ли ни рак мозга.

– Параноидальная. Давно ли?

– Года три, как лежим в стационаре и еще раньше по врачам и дома намучилась. Лечение бесплатное, но условно-бесплатное.

– Тогда это не рак мозга, давно бы окочурился.

– Слушай, Велимир. Вот зачем ты так сказал? Чтобы лишний раз сделать мне больно? Так мне и без тебя хватает этих радостей. Вот зачем ты мне так сказал?

– Тихо, тихо, не заводись не по-детски. Сказал, чтобы отвлечь и кое-что понять.

– Что понять? Развлечь, да? Спасибо, родимый, ты славно меня развлек. Вот что, давай-ка мы с тобой в разные стороны. Я пойду прямо, а ты…

– Заткнись и иди рядом.

– Что??? Чт…

– Забудь три пары последних фраз в нашем диалоге. Гм… Тогда это не рак мозга, Татик, иначе бы он уже умер.

– Что??? Ой! Типун тебе на язык, умеешь же утешить… Ох, ты извини, что крикнула ни с того ни с сего, нервы… показалось… Ты куда меня привел?

– Куда, куда, на обочину проезжей части, где можно поймать мотор такси и заплатить ему по счетчику местною валютой и прервать, наконец, твои искренние извинения по каждому пустяку. О! На ловца и зверь. Садимся. Плачу я, адрес называешь ты, чтобы все, как говорит наш босс Филарет, по-честному было.

По дороге Тата все сомневалась: сама она примелькалась за эти годы в больничных интерьерах, но как и под каким предлогом провести туда Велимира – не представляла: больница была старая, государственная, вся насквозь советских обычаев, а денег и так в обрез, чтобы еще выкраивать из них и платить за совместное прохождение в палату. Зачем ему это надо?…

Однако, на удивление, никто из обслуживающего персонала даже не попытался ни задержать их, ни подачку выцыганить, так и пошли они в дальний корпус, сквозь больничную вонь и скорбную ауру желтого дома, в накинутых на плечи халатах, но без тапочек и бахил.

– Ты никогда не говорил, что ты врач.

– Если учесть, что мы с тобой знакомы меньше двух суток, то этот мой грешок не из смертельных. А?

– Да, но… Сейчас зайдем и сразу к гардеробной. Не тормозись и по сторонам не оглядывайся, как сто раз здесь бывал, не то в один миг прицепятся. Главное, чтобы дали халаты, тогда точно пустят. А если что, то ты меня здесь подожди, ладно? Идем.

– Ладно. Но видишь – ровно два халата несут, а ты боялась. Деньги – сила.

– Я не боялась. Погоди, я тапочки достану. И тебе надо полиэтиленовые мешки на ноги купить, рубль пара. Тебе сколько, двадцать пять?

– Больше. Не надо ни доставать, ни покупать. Пропустят, им за халаты заплачено.

– Двадцать восемь?

– Еще больше. Пойдем, приглашают…

– Не может быть. Хорошо сохранился, Вилик. Тридцать? Тридцать пять?

– Гораздо больше.

– Сто, что ли?

– Обижаешь! Стал бы я жить из-за каких-нибудь ста лет?

– Да ну тебя!… Спасибо, спасибо я знаю, сто раз ходила. Вилик, за мной, скорее, скорее, пока они не передумали!

– Не передумают. Давай сумки мне, сама же следи за дорогой и отбивайся от буйных.

– Ты не врешь мне, что врач?

– Не вру, увидишь. Слушай, далеко еще? Этак мы через финскую границу перейдем, не выходя из вонючих коридоров.

– Уже пришли. Коленька, здравствуй, солнышко!

Это была пустая палата, почему-то вдруг безлюдная, если не считать единственного обитателя, плохо побритого доходягу лет тридцати, одетого в отвратительного вида пижаму, байковую, мерзкого розоватого отлива, всю в неотстиранных пятнах – и на груди, и на штанах. Семь других кроватей также были обитаемы, но владельцев было не видать.

– Коленька, а рубашка твоя где, в клеточку, что я приносила?

– Кто такие? Пароли, явки, пистолеты – все на бочку! – Тата без опаски на крик подошла к своему бывшему мужу и платочком протерла ему рот.

– Так где рубашечка, дорогой? Скажи и сейчас будем кушать. Сейчас я постелю на тумбочке салфеточку, на нее поставим тарелочку, а в тарелочку положим картошечку, огурчик и котлетку. Как ты себя чувствуешь, как тебе спалось?

– Все ништяк. Травку принесла?

– Нет травки, Коленька, травка вредная, врачи ее запретили. Надо будет тебе побриться.

– Слушай, Тата, какая у него странная симптоматика…

– Еще какая странная. Бывают дни, так он только и знает реветь как корова, только и упрашивает меня забрать его отсюда, аж дрожит – не успокоится. Я ведь два раза забирала его на праздники и все, закаялась с тех пор: ведь он чуть не сжег нас всех во второй-то раз – все ему холодно было… и здесь мгновенно все украли, что можно, и в первый раз, и во второй.

– Кто тебя осматривает, кто назначает способы лечения, дозировку лекарств?

– Старый карагач. Страшный старый синий Карагач. Это его тайное имя… Береги его.

– Кто?

– Главврач главпалач. Гав, гав! Ты Троцкий?

– Ты поосторожнее с вопросами, не то опять разволнуется и…

– Тата, сядь и помолчи, не отвлекай, меня, мой друг, не отвлекай. Я начинаю сеанс лечения. Один вопрос можешь задать сейчас, все остальные – после.

– Один? Ну ладно… Я… Все это очень странно. Чем ты его хочешь лечить? Экстрасенсорикой? Это не опасно?

– Чем, чем? Не более опасно, чем дышать. Болит у него душа, а не сома, ибо так и называется его заболевание – душевное. Соответственно и будем лечить, безо всякой этой… экстрасенсорики. Формы процесса на вид могут быть самыми разными – сколько лекарей, столько и способов. Этот, мною применяемый, будет напоминать изгнание бесов; можно было бы и гипнозом обернуть, но я выбрал тот, который мне прико… удобнее в сей момент. Не дрожи так, Николай, не пытайся действовать против меня мышцами своими, скелетом своим, лядвиями и зубами своими. Сядь на стул и покорно внимай слову моему. Длань моя на челе твоем, да другая на темени. Слышишь ли ты меня?

– Да. Я слышу тебя.

– Все что чужого в тебе, лихого в тебе – пусть выйдет вон. Выйдет вон, и трижды скажу – пусть выйдет вон и оставит тебя, не возвращаясь более. И врата те будут затворены, пока сам не откроешь их, по недомыслию своему, или слабости душевной. Слышишь ли меня?

– Ви… Велимир, мне страшно, он так дрожит…

– Это не он дрожит, а болезнь его. Николай, не спи и не бойся, слушай меня и слово мое.

– Может, я ему…

– Татасядьпожалуйстанемешаймнесидиинешевелисьиртанераскрывай, что бы ты ни увидела. Замри, Татьяна, замри, пока я не разрешу, все вопросы после.

Вздохнула и наполовину открылась дверь, Тата побледнела вдруг и положила левую руку под грудь.

– А-а-а, Татьяна Владимировна, вы словно по часам, никогда не пропустите нас посетить. Здравствуйте, здравствуйте.

– Добрый день. – Тата жалко улыбнулась и попыталась встать, может быть и загородить от взглядов пришедшего то, что не надо бы видеть никому из персонала.

Вошедший был худ, сутул и высок, почти в два метра. В халате он был зеленом, также длинном, почти до полу, зеленая шапочка глубоко сидела на овальном вытянутом черепе, однако даже по выбритым вискам и подбородку видно было, что он жгучий брюнет. Велимира он как бы не замечал пока, сверлил зрачками перепуганную Тату.

– Ну-с, что у нас здесь происходит? Шаманите, Татьяна Владимировна? Я же вас неоднократно предупреждал!

– Я…

– Тихо, тихо, Николай, все идет хорошо, не трепещи, сиди и дыши. Вот так…

– Простите, а вы кто такой будете и что делаете в нашей больнице?… – Вошедший не шел – надвигался: медленно и грозно, переведя взор на Велимира.

– Я дядя доктор. Велимиром кличут. А вы – тоже врач?

– Представьте себе – да. Азарот Вельзиевич Тер-Тефлоев, врач сего стационарного лечебного учреждения. Уберите ручки с головы пациента, уберите, иначе придется звать санитаров по вашу душу. И уж точно милицию.

– Я, пока нам подбирали по росту и размеру гостевые халаты, совершенно случайно ознакомился со списком врачебного персонала, Азарот Вельзиевич, и никакого такого Тер-Тефлоева в них не обнаружил. Равно как и вашего коллегу сменщика, терапевта Бесенкова… А вот и он, кстати. Заходите, Акакий Акакиевич…

Тата сидела, обомлев, и ничего не понимала, однако Велимир улыбнулся ей, повернувшись на миг, посмотрел в глаза, и она обмякла, успокоилась, словно бы погрузилась в свои мысли.

Дверь, послушная радостному призыву Велимира, вздохнула еще раз и в комнату вошел второй врач, ростом с первого, чуть пошире, быть может, как и Велимир – начисто лысый, без шапочки, с рыжими бровями. Халат его был того же салатного цвета, что и у Тер-Тефлоева, но расстегнут на две верхние пуговицы и не так свеж.

– У нас проблемы?

– Да, вот лекарь-конкурент пожаловал, отрубатель энергетических хвостов. И почему он назвал тебя Акакий Акакаиевич?

– Не знаю. Но он об этом пожалеет, да немедленно! И-и…

Если Тер-Тефлоев приближался к Велимиру медленно, вкрадчиво, буквально по сантиметру, то второй буквально прыгнул в его сторону, но вдруг замер, словно споткнулся. И замолк. И Тер-Тефлоев также замер с полуоткрытым ртом, и его неподвижность позволила Велимиру увидеть там изрядных размеров клыки: два верхних и два нижних.

– Вот молодец! Хорошо, Николай, хорошо… Слышишь меня?

– Да. Слышу. И… ой… что-то я не… Таня, ты?

– Да, Вы правы, Это Таня, ваша супруга… Тата, вы слышите меня?

– Да. Ой!…

– Не ой, а медицина. Имеет место быть внезапная ремиссия и очень удачная, на мой взгляд. Мы с коллегами сейчас уйдем в кабинет, проведем небольшой консилиум, наметим дальнейшим курс лечения, а вы займитесь важным делом: пусть Николай как следует покушает, а мы решим насчет возможности выписки и дальнейшего восстановления, амбулаторного.

– Подожди, Вил. Подождите, господа, я ничего не понимаю!

– Я все объясню, но чуть позже. Время дорого, и коллег ждут другие больные.

– Пойдемте в кабинет, господа, не будем мешать встрече родственников в обеденный час. Где у вас свободный кабинет, показывайте, Азарот Акакиевич!

Безмолвные и послушные врачи вышли из палаты, пересекли коридор наискосок и остановились. Дверь тотчас отворилась, оттуда молчаливой вереницей вышли пять человек, четыре женщины и мужчина, все медицинский персонал, и так же молча, не поворачивая голов и даже не моргая, ушли вдаль по коридору.

Велимир по-хозяйски пересек кабинет, обогнул стол и плюхнулся в кресло.

– Итак?

Двое врачей словно бы опомнились: они глянули друг на друга, стремительно развернулись к Велимиру, глаза их сверкнули черным пламенем, клыки, кривые и ослепительно белые, стали видимы и у того, кого Велимир назвал Акакием Акакиевичем; клыкастые Тер-Тефлоев и Бесенков пригнулись вперед, как перед стартом и… вновь замерли. Велимир засмеялся, указывая на них пальцем и громко чихнул. Оба «врача» грянулись на колени.

– Как??? Вы захотели черною неблагодарностью отплатить мне, лучшему психотерапевту Северо-Запада? Стыдитесь, господа бесы, стыдитесь! Ведь я на ваших глазах спас, извлек вас из этого больного, насквозь прокуренного тела, напичканного никчемными лекарствами и тухлою пищей! В нем и так уже полстакана крови осталось, не эритроциты – одно название, душа сморщилась, испитая донельзя, а вы еще коммуналку из нее соорудили. Позор… Позор! Что молчим? Стыдно? Стыдно, я спрашиваю, в робкой надежде на вашу сознательность, еще не окончательно угасшую среди распутной и не благостной жизни? Распечатываю вам уста, но не сквернословия ради, а для доверительного общения.

– Нет.

– Нет.

– Ах, нет… Им не стыдно. Ну, тогда, господа бесы, у меня для вас три новости: плохая, нейтральная и хорошая. С какой начать? А?

Бесы молчали. Они все так же стояли на коленях, но взоры их, по-прежнему устремленные на Велимира, утратили прежнюю пылкость, клыки спрятались под серые губы, длинные руки покорно висели вдоль длинных туловищ.

– Молчите? Стало быть, делегируете мне право выбора. Ок, начну с нейтральной. Итак, нейтральная новость: я захватил вас в плен.

Следующая – плохая новость: мне сегодня понадобился помощник для неких деяний, нечистый парень, как раз из числа таких вот отморозков, как вы, чтобы помощник этот некоторое время неразлучно находился при мне, дыша одним со мною воздухом, созерцая те же пейзажи, что и я, и вообще, отравляя эти пейзажи и самый воздух своим мерзким присутствием.

И, наконец, хорошая новость: помощник мне нужен только один. Кто из вас лишний – решайте сами. Итак: кто смел, тот и съел. Бокс!

Бесам не надо было объяснять, что делать дальше! – миг! – они схлестнулись сразу, кинжально, стремясь опередить один другого, запустить бесовские когти свои и клыки в такую же бесовскую плоть, точно такую же – да чужую.

– Коленька… Ты кушай, кушай, не обращай внимания, что я расклеилась. На вот, запей.

– Тата…

– Ты ешь, здесь я, не задумывайся, кушай!

– Таня, который сейчас год?

– Это потом, потом, Коленька! Не волнуйся…

Ах, эти разговоры – в больнице ли, в узилище, при встрече и перед разлукой, разговоры скорбные, радостные и сумбурные… И ведь сердца навстречу рвутся, в попытке скорее-скорее расспросить, объяснить, пожалеть, отвлечь и порадовать – а слова непослушны, никчемны, в полном беспорядке вываливаются в пропахший больничными нечистотами воздух, как вещи из раззявленной сумочки. Междометий не много в нашем языке, но они так часты в обыденной беседе, что скуден становится разговор и вязок, вспоминать его дословно – только досадовать. Однако же люди пытаются понимать друг друга и понимают.

– Погоди. Я словно бы в клочьях тумана весь… был… а сейчас хочу знать. Умереть мне на этом месте, но – доверься, пойми, что мне сейчас только правда полезна: не мучай и скажи без предисловий – сколько я здесь?

– Ты здесь четвертый год.

– Что??? Прости… Значит, мне уже тридцать лет?

– Да, а мне двадцать восемь. Видишь, какая я уже старая?

– Ты не старая, ты просто устала. Слушай, Тата…

– Да, Коля? Сядь, сядь. Ты в порядке? Давай, я тебе еще…

– В порядке я, не надо, я сам. Слушай, Тата, я, похоже, выздоровел. Действительно. У меня ведь крыша съехала и очень серьезно, наверное, если я тут четыре года провел?

– Что на это скажешь? Да, было дело, серьезнее не бывает. Ты ведь и поджигать нас пытался, и вены резать… А что… А как теперь? Что ты сейчас чувствуешь?

– Если честно – то страх. Какой кошмар… Тата, можно, я буду есть и говорить – что-то пробило меня на хавчик, как после козырного косяка.

– О, Господи, только еще косяка ему не хватало! Боже мой…

– Не плачь, ну не плачь, это я фигню спорол! Ничего мне не надо, никакого косяка, только вырваться отсюда. Лапушка моя. Что за мужик с тобой?

– Это… Знакомый врач, я его привела.

Дверь раскрылась и закрылась бесшумно, а в палате уже Велимир, бодрый, с игривой улыбочкой на худощавом лице, глаза блестят, лысый лоб тоже.

– Ого, отменный аппетит у вас, Николай, приятно посмотреть! Ну-с, на поправку дело идет, явно, что на поправку! И коллеги мои того же мнения.

– Он… он… Я его давно таким не видела, много лет, он абсолютно нормален.

– Тихо, тихо, тихо, тихо, уважаемая Татьяна Владимировна, не спуг-ни-те, врач здесь не вы, хотя в ваших словах пожалуй что рождается натуральная подлинная правдивая истина. Николай!

– Да? Так я действительно здоров, так что ли?

– Почти. Вы поели, или еще будете?

– Нет! Да! Поел, все, я уже сыт. Спасибо.

– За обед вы вашей супруге спасибо скажите, не мне. Тогда, коль скоро вы насытились, пожалуйста, сядьте поудобнее и поспите. Да… Спите. Я разбужу, когда надо будет. Тата?

– Ты его гипнозом усыпил? Так вот сразу? Он ничего не слышит?

– Примерно. Тата, день и жизнь продолжаются, у нас есть толика времени, и мы должны ее использовать по максимуму. Готова? Поменьше рассуждений и почетче ответы, ладно?

– Да, я поняла. Готова. А где…

– Вносят изменения в больничные карты. Он вышел из своей болезни полностью, и только от него зависит – быть ему здоровым всегда, или на краткую побывку.

– Ты просто гений. Ведь я его действительно много лет таким не…

– Ты сказала мне, что он тебе бывший муж, а ведь вы не разведены.

– Ну какое это имеет значение? По сути-то отдельно жили… Живем. Так ему хоть какая-то защита, что у него семья и близкие…

– А родители?

– Отец, вроде бы жив, где-то во Владивостоке, но у него другая семья, и они друг с другом не знаются лет десять.

– Понятно. Других же родственников у него нет. То есть, в переводе на коммунально-бытовой язык, ты его берешь жить к себе, в однокомнатную квартиру.

– А что, есть варианты? Куда еще? Да, ко мне в «однюшку».

– А кто он по профессии?

– Никто. Закончил ВГИК, по курсу сценаристов, но писателей сейчас как собак нерезаных. Со сценариями у него не заладилось, он и в кинооператоры собирался, и в режиссеры.

– Тогда вопрос тебе: на фига?

– Что на фига?

– Человек с несмываемым пятном в анамнезе, без профессии, без стержня и корней, на хрена он тебе нужен?

– Как это? Ты о чем? Он же мне муж, и я его люблю.

– Я могу разбудить его прежним, как вчера и год назад. Местные врачи мне кое-чем обязаны, как выяснилось, и ждут только моего слова – без скрипа и звука вернут ему прежнее койко-место и соседей, что уже второй час маются за пределами родной палаты. На осколках прежней вашей жизни ты сумела построить новую, какую ни на есть – а свою, себе и ребенку. Теперь ведь она опять рухнет, а что впереди – тебе неведомо, и вам с ним уже не по двадцать лет. Куда он пойдет? К тебе? А дальше? Ничего не умеет и ничего не знает, голый, с подорванным здоровьем. Ведь ему одеться не во что, кроме как в эту пижаму и рубашки с трениками из секонд-хенда? Ты уверена, что всех троих прокормишь? По названию он мужик – а ведь будет дармоедом и долго им будет. Пасть жертвой чужого милосердия – что может быть горше? А?

– Это… Да, я как-то не подумала. И ты… Вил, ты можешь его разбудить прежним? Сумасшедшим? Да? И его оставят здесь, дальше «лечиться»?

– Да.

– У тебя на это есть такая власть?

– Власть? Нет. Возможности, скажем так. Рычаги влияния. Контора у нас могучая.

– Погоди. Ты же говорил, что работаешь в страховой компании?

– Ничего подобного. Это Филарет там работает, а я прикомандирован к нему по одному делу и совсем из другой фирмы, зарегистрированной от Минздрава. Гм… Вспомни. Вот видишь, ты уже вспомнила.

– Да. Я вспомнила, извини, пожалуйста. Ты хороший врач, если так вот взял и не только диагноз поставил, но и… ход болезни переломил. И обратно, получается, тоже можешь?

– Могу.

– И он проснется, как все привыкли, чокнутым, я выброшу газету в урну, салфетку и посуду в сумку, вытру ему рот, суну стольники по карманам – врачу, медсестре, санитарке… Все будет как было…

– Да. И поедем со мной, по моим делам. А вечерком, как дочку уложишь, я тебя встречу и махнем в кино. А потом в клуб куда-нибудь закатимся до утра.

– В клуб? Сто лет не была!

– Да. В бильярд скатаем, по рублю партия, в русский бильярд, а не в тот, где лузы шириной с футбольные ворота, поужинаем с советским шампанским, а то и с настоящим французским, махачкалинского розлива! Потом еще куда-нибудь переместимся. А под утро к тебе. Я тоже давно не отдыхал по-взрослому. Ну так что?

– А Николай?

– А Николай проснется как был, в слюнях. Разве что кошмаров и боли в нем будет поменьше, раза в два примерно. И пореже наполовину.

– Но он же верит мне. Он сейчас, в данную минуту нас не слышит?

– Никоим образом, не беспокойся. Я тебя понимаю, вижу твои сомнения; сердце – сердцем, однако же и ты подумай.

– Вот я и думаю.

– Да, подумай. И прежде всего о себе и о дочери. Как вы жить будете всем табором на твою зарплату, на какие шиши ты будешь одевать его и обувать, где работу ему искать?

– Он мужик, сам должен найти.

– Должен, да не способен, что и выяснилось по опыту прошлой вашей жизни. Это ты теперь по жизни мужик, семью обеспечиваешь и одна на все проблемы. Он ведь не способен был? Не способен. Думаешь, сейчас скорехонько исправится? Ты, женщина, как и положено подруге жизни, должна опорой ему быть, но не только ширмой, которая защищает его от пыли, ветра и визита сантехников, не только костылем-подпоркой на каждый гром и чих, не только дневной-ночной кормилицей-давалицей, не только спасательным кругом, не только отдушиной, куда он может выкрикивать обиды и маниловские мечты о будущем. Погоди, возразить всегда успеешь, дай я еще скажу. Ты ведь мне не безразлична, хотя мы и знаем друг друга чуть да едва. Ты говоришь, что любила его?

– И сейчас люблю.

– Да ладно тебе. Сколько лет ты с ним жила и ждала, когда начнут сбываться все его обещания, когда упадет на вас, просыплется дождь золотой и серебряный? Где его деньги? Где слава? Где – не скажу счастливая – где обычная нормальная жизнь? Сегодня вечером праздник закончится, дочка обретет папу, а завтра? Куда вы поставите ее кровать и письменный стол, чтобы ей уроки делать без помех? Как ты мыслишь, сколько времени понадобится, чтобы твоя Ксюха разочаровалась в никчемном папочке? Надеюсь, он не планирует научить ее по запаху отличать маковые посевы от конопляных? В порядке передачи опыта и житейской мудрости?

– Нет!

– Что нет?

– Замолчи. Я умоляю. У нас есть еще время?

– Сколько угодно в пределах одного получаса. Дольше будет просто неприлично и нечестно по отношению к остальным сумасшедшим.

– А ты можешь разбудить его нормальным?

– Да. Относительно нормальным разумеется, ибо все мы с придурью, если смотреть на нас незамыленным марсианским взглядом. Проснется таким же дееспособным, каким он был, скажем, в двадцать лет. Это я могу.

– И он не сорвется в прежнее состояние? Рецидив возможен? И если да, на какую ремиссию можно рассчитывать – год, два, пять?

– Он будет излечен. Вполне здоров будет, а не подлечен. Это означает, что психика его никогда не вернется в сегодняшнее больное состояние, если сам он этого не захочет и не приложит к этому усилия, как в прошлой его жизни. Он даже от влияний наркоты свободен, я порвал ту ниточку, что постоянно, всю оставшуюся жизнь искушает бывшего нарка взяться за нее и пойти, пойти, пойти за грезами туда, в логово Минотавра. Но он может все восстановить, если постарается, связать порванное, вернуть утраченное. И сделать это еще до наступления Нового года. Тут уж не сторож я похоти его.

– Разбуди его, пожалуйста. Пусть он проснется здоровым, и мы уйдем. Мы можем отсюда уйти? Что с его больничным?

– Можете. Все документы оформлены в надлежащем порядке. Но. Подумай еще раз, Тата, спроси свой разум и сердце – куда и зачем вы уйдете? Вы четвертый год чужие люди, ты доказала себе и всему миру, что способна прожить сама, собственными силами. А он отнюдь не доказал этого. Ты могла бы жить, худо-бедно, улучшая с каждым годом, а будешь прозябать.

– Буди. Будь что будет. Выдержала раз, попробую еще.

– Вот же самурай в юбке. Пардон, в сарафане. А как же наш найтклуб и кино сегодня вечером? Мы только-только успели познать друг друга, а тут хрясь!…

– Вилечка, не мучай меня, кто бы ты ни был. Я тебе благодарна за все, что ты для меня и для нас сделал, честно. Спасибо, низкий тебе поклон. Разбуди его прежним, каким он был до болезни и оставь нас с ним наедине с нашими проблемами.

– Вот как. Где же это наедине, когда с одной стороны батальоны проблем, и с другой вы вдвоем… даже втроем. А ты с мамой советовалась? Ведь она сколько раз тебя предупреждала, еще когда вы только-только познакомились. Опять она за валокордин вплотную возьмется? А при ее давлении…

– Откуда ты знаешь про маму и валокордин? Я ведь ничего тебе…

– Стоп, стоп. Моя ошибка! Откуда бы мне знать, действительно? Гм… Тата, а у тебя ведь наверняка кроме мужа с дочкой есть родные и близкие, ты с ними бы посоветовалась, прежде чем в прорубь нырять?

– Да уж как-нибудь. Буди, Вилик, буди, и еще…

– Я все понял.

– Нет, ты еще ничего не понял. Сегодня утром… Грубо говоря, это был сон и давай о нем забудем.

– Сон? Сон – это сказка-шизофреник. Разве сны бывают такими яркими и кайфовыми?

– Значит, бывают. Я тебе серьезно говорю: было и забыто.

– Понимаю, ситуация поменялась. Мне нравится, что ты такая деловая. Вылитая Джоди Фостер из молчащего ягнятника. Не нервничай, не кусай губки, еще половины от получаса не прошло. А как же забыто, когда мы у Светки то и дело пересекаться будем? Ведь мы реально заняты по совместной работе.

– Да. Но ты же сам говорил, что это аккордное дело, не на постоянной основе, а типа командировки?

– Так и есть.

– А сколько длиться будет ваша командировка?

– Ну… Неделю. От силы полторы-две. Это в самом расперекрайнем случае – две. А может, и на днях закончим, в пределах одной недели.

– Тогда я в ближайшие дни постараюсь не общаться со Светкой, а значит и с вами, то есть с Филом и с тобой видеться не буду. Так будет лучше для нас всех. Я ей по телефону объясню в двух словах, что занята, что муж, то, сё. Буди! Вилик, мы договорились?

– Есс.

– Без обид?

– Безз. Но с глубокими сожалениями. Ты понимаешь хоть реально-то, на что себя обрекла? О, как трудно выйти в открытое море, правя против течения!

– Что?

– Это я так, думаю о твоем будущем.

– Ой, давай вот не будем по новой все заводить. Как бы его одежду получить? У него есть цивильная, должна быть у кастелянши. Я привозила, у меня справка и опись. Где теперь и кого искать? Или лучше не связываться и сбегать в универмаг и по-быстрому купить чего-нибудь попроще, лишь бы до дому доехать. А там уж я…

– Так Азарот Вельзиевич должен был распорядиться, мы договорились, что он сразу все организует, без задержки. А вот и он!

Тер-Тефлоев, открывший дверь, шагнул в сторону, и в коридорном проеме показалась старуха-нянечка, низенькая, с пустым безмятежным лицом, на вытянутых руках горка выглаженной одежды, а сверху ботинки в полупрозрачном пакете.

Тер-Тефлоев положил на тумбочку стопку больничных документов, предназначенных Тате и ее мужу, тотчас же вышел, не произнеся ни слова, а следом нянечка, тоже без единого звука, как сомнамбула, она даже и не взглянула на десятку в Татиной руке.

– По-моему, здесь все психи.

– С кем поведешься. Так я его бужу? Вот его история болезни, кстати, спрячь подальше, авось не пригодится. Жена-героиня, понимаешь… Бужу?

– Буди. И пусть мне повезет на этот раз. Нам всем!

– Пусть повезет. Время залечит что угодно и кого угодно, как-нибудь – да будет!

Неожиданно легко, здесь же на узенькой набережной, поймали покладистого частника, молчаливого и тихого, Тата с мужем устроились на заднем сидении, а Велимир ехать отказался, поскольку им отныне было не по пути. Помахали друг другу ручкой: «Чао!», «Пока!», чтобы никогда уже больше…

А что? Как раз все удачно сложилось: Тата теперь по уши в своих проблемах, и под ногами путаться не будет. Помощник-испытатель – вот он… Где-то рядом должен быть… Впереди лучшая и большая половина дня. Хорошо. Велимир спохватился про себя: забыл спросить у Таты, зачем она вечером приходила к Светке, защитную магию на дверях беспокоила?… Может быть это очень важно? Вряд ли, просто любопытно, а значит, можно полюбопытствовать без риска обрушить скучным ответом игру на самом интересном месте… После секундного колебания Велимир все же потянулся, потянулся мыслью и приоткрыл самый краешек Татиной памяти и сознания… Тьфу, пропасть! Собиралась она посплетничать о нем и Филарете, кто кому больше нравится, с той и другой стороны! Можно было бы и так догадаться, без «подглядываний».

Велимир скосил глаза на предплечье, повыше, тряхнул им, чтобы проверить – в кармане ли обруч с камешком?… На месте. Руки в брюки – и вперед, куда глаза глядят. Но не мешало бы и пожрать. А потом на окраины, лучше в какой-нибудь парк. Велимир шел, вновь переживая в памяти подробности эпизода в больнице, а тот, кого он называл Тер-Тефлоевым, покорно следовал в одном шаге от него, слева сзади.

– Ты бы хоть сменил бы халат на что-нибудь гражд… О, уже? Молодец. А чего такой сутулый, ну-ка распрямился! Вот, совсем другое дело – кавалергард! Теперь видно, что терапевт Бесенков впрок тебе пошел. И клыки спрячь, не зоопарк. Может, ты на меня скалишься?

– Нет, владыка.

– Смотри мне! Я заверну вот в это кафе, перекушу малость, а то все сыты, довольны, один я позабыт-позаброшен. Стой смирно, прохожих не задирай. Я постараюсь быстро – и поедем на лоно природы в парк Сосновку.

Глава 11

Слава, деньги, власть, секс – все это не пустяки, если на них не размениваться. И все это есть, или может быть у меня, но я редко ими злоупотребляю, ибо сказано: умеренность – роскошь королей, а я ли не сам себе король королей? Впрочем, время от времени и от умеренности следует воздерживаться.

Чем еще мне люб человеческий образ жизни – так это возможностью и способностью удивляться, когда его ведешь. Прелестно и восхитительно дурачиться, дурачить себя и других! Живя, пересекая вплавь и вброд повседневность, вольно или невольно ты представляешь себе, прогнозируешь одно – а тебе встречается другое. Ты сличаешь реальность с прогнозом, обнаруживаешь сто разниц и диву даешься: если простец – просто удивляешься отличиям, если круток или подкруток – себе поражаешься, своей способности заблуждаться так разительно.

Короче, шагнул я сквозь дверь, из Пустого Питера к себе – и варежку отвесил!

Мой Бруталин, оказывается, ринулся выполнять мои повеления, касаемо внешнего вида моих слуг и своего собственного, а также, поскольку это не противоречило моим указаниям и ничем не угрожало моему благополучию и здоровью, развернулся и вдоль по интерьеру, но самую чуть. «Разведи руками и мычи от полноты чувств, господин Зиэль и удивись, удивись, мышь тебе в голову, на своих питомцев!» – Вот что мне сказали декоративные перемены в исполнении джинна Бруталина, моей властью назначенного старшим над остальными домашними слугами-джиннами. В коридоре, сразу же слева, меньше чем в метре от входа, возник вбитый в стену гвоздь, а на нем повисла на белом шнурке, который одновременно и рамка, не знаю как назвать: композиция не композиция, картина не картина – в общем, на черном псевдобархатном прямоугольном поле (словно бы квадрат Малевича чуточку растянулся вниз под собственной тяжестью), во множестве мест дырявом, расположились в несколько рядов шесть глаз. Не три пары, а именно шесть разных глаз, каждый из которых как бы высовывается из прорехи. Там, где прореха не закрыта глазом – видна подкладка, желтоватая, непонятного материала. Вполне возможно, что художник Бруталин сделал подкладку из содранной с кого-то кожи, я бы не удивился, ибо – есть сходство.

Глаза я мгновенно идентифицировал, что, все-таки, не помешало мне ошалеть на славу – очень уж неожиданная выдумка. Слева направо, сверху вниз – все мои домашние джинны оказались помещены – насколько я проник в замысел Бруталина – в «таблицу ожидания»: Бергамот, Боливар, Баромой, Бельведор, Брюша, Баролон.

Каждому из них Бруталин позволил глядеть из таблицы наружу, но почему-то – оставил наблюдающими по одному глазу от каждого.

– Зело очумляюще и преизрядного зраку! – вскричал я в виде приветствия Бруталину. – Ну, брат, и задал ты мне перфомансу!

– Рад служить сагибу! – Для себя Бруталин отчубучил аттракцион еще того покруче: на противоположной от картины стене, почти на самом углу маленькой прихожей, в стену оказался вбит еще один гвоздь, а на нем на витой шерстяной нити, зеленое с желтым, повисла здоровенная пробирка, заткнутая пробкой, прозрачная, белого стекла, а в ней-то и угнездился наш Бруталин, как он есть, только маленький и с букетом в руках! То, что он теперь в полный рост, с ногами – это я еще раньше сам ему прямо приказал, остальное – личная инициатива бойца. Увидев меня и услышав мое приветствие, Бруталин вымахнул из пробирки и отвечал уже, стоя передо мною в «натуральный» размер (чуть ниже меня), босыми ногами по линолеуму, кланяясь, разумеется. Дурацкий букет был по-прежнему в его руках, но соответственно увеличился в размерах, и я смог его рассмотреть: два непонятных желтых сухих цветка на длинной, вверху расщепленной и внизу свитой в кольца ветке, напоминающей змею раздвоенным хвостом вверх.

– Не совсем понимаю смысл сей цветочной аллегории, но – стоп. Я сам попробую догадаться при случае, а ты подскажешь мне, если только я попрошу этого. Ок?

– Как прикажет сагиб.

– Значит, так… В целом новации утверждаю. Теперь по частностям. Пока сидишь в пробирке – можешь держать цветы, как вылез оттуда – изволь руки высвободить. Ферштейн?

– Да, сагиб.

– Во, так гораздо лучше, функциональнее. Почему Баролона низверг в самый низ таблицы ожидания? Я тебя спрашиваю!

– Он претендовал на большее. Но сагиб меня назначил главным.

– Все верно. Однако, Баролон – джинн прихожей и имеет право на своей территории на свою долю уважения. Переместить наверх.

– Сделано, сагиб! – Ха! Баролон желотоглаз, а я не замечал этого раньше.

– Нормально. Что, Брюша, дискриминируют тебя эти дылды?

– Нет, господин.

– Не обидно в самом низу?

– Нет, господин

– Никто не смеется над тобой?

– Нет, господин. – Странные ощущения испытываешь, когда шесть непарных глаз косятся на тебя со стены. И вообще…

– Так. Когда я к кому-то из вас обращаюсь, вы должны покинуть временное прибежище, в данном случае – таблицу ожидания – и предстать передо мною в положенном виде. Всем понятно?…

Оп, придурок жизни! Я даже вздрогнул от неожиданности, но рассмеялся: все семеро выпрыгнули из таблицы и плотной шеренгой выстроились в тесной прихожей, маленький Брюша у самых дверей, правофланговый, конечно, Бруталин. Сам виноват, поскольку задал общий вопрос, а перед этим повелел – вот они и выполнили повеление.

– Все по местам, кроме Бруталина и Баролона.

– Баролон, не сердись на Бруталина, понял?

– Да, господин.

– Позаботься о новых роликах, старые закончились. Поговори с Боливаром, поищите в сети по каталогам и сконструируй наилучший образец. Упор на скорость, но и маневренность чтобы не хуже, чем у прежних была. Понял?

– Да, господин.

– Ты славный малый. По правде сказать, все забываю, маневренность у старых была неважной. Подшеруди, усовершенствуй, насколько это возможно без привлечения внечеловеческого. Понял? Без этих волшебных штучек.

– Средствами, способами и материалами, на сегодняшний день доступными обычным людям этого мира?

– Толково сказано. Да. Погоди… Какого именно мира?

– В котором господин изволит проживать большую часть нынешнего времени.

– Да. – Я двинул пальцем, и Баролон послушно прыгнул на место. Да… Пожалуй… да, так удобнее, так мне больше нравится. Таблица ожидания! Надо же – выдумал!

– Брюша.

– Да, господин.

– Погоди… Баролон, и ключи восстанови, рюкзак и термос я сам куплю. Брюша, мою любимую обстановку: Море дождей…

– Сделано, господин. – Брюша, согласно приказу, подготовил мне лунный пейзаж, отворил с поклоном убогую дверцу в убогий сортир, и я взгромоздился на стульчак. И уже как бы на Луне – впечатление полное и адекватное! Я люблю это странное место – Луну. Холод и вакуум не терзают меня, ибо им не велено, единственный проводник звуков для моих ушей – это я сам, тело мое. Контрастность такая, что части моего тела, попавшие в тень, кажутся мне отсеченными – хоть пальцами шевели для проверки. Земля висит, всегда на одной высоте, и мне грустно смотреть на нее. Замирание под ложечкой гораздо сильнее, чем на Марсе. Но Марс не приглянулся мне, а Луна вот – по душе. Она честнее, как бы: нет атмосферы – так напрочь ее нет. Свет – светом, тень – так уж тень. А Марс… И не Луна он, и не Земля, Недолунок какой-то… Что сегодня выдумает мне Брюша?

Я набираю полную грудь воздуха (понятно, что не из лунных он полей, а просто… вдыхаю и все) и выдыхаю: прозрачнейшим кисейным призраком опадает он прямо от губ и вниз, на лунную почву… Луна не ведает облаков и клубов пыли, каждая соринка там, каждая песчинка – летят и падают порознь, даже сталкиваясь, не поддерживают друг друга в парении или полете.

И вдруг (но ожиданный «вдруг») краешек глаза засигналил мне: шевеление по левому борту! Как такое может быть?… Он движется, и не метеорит при этом… «Что за дурацкие бредни!» – захотелось мне крикнуть рассерженным голосом, и всыпать Брюше по первое число здесь же, на лунной поверхности, прямо перед унитазом. Но предмет упорно двигался мне навстречу в полной тишине, увеличивался в размерах, и я прозрел, узнал восьмиколесный экипаж: Луноход! Странно… Я так запомнил, что он в Море Ясности десантировался… Как же все-таки обманчивы на Луне расстояния и размеры: только что на самом горизонте показался и вот уже неподалеку и целый танк, а подъехал поближе – вовсе и не танк, разве что эльфийский. Эх, Луна, ты и теперь, небось, все та же, что и тридцать лет назад, не одряхлела, не сморщилась. Надо будет выбрать время да слетать, да найти останки бедного Луноходика… Думаю, ржавчина его еще не съела, мародеры на запчасти не растащили. Ай да Брюша, ай угодил! Не отвечай, просто знай, что я доволен. Теоретически, Брюша мог бы мне и первых астронавтов организовать, как они там по лунной поверхности скачут вокруг меня и флаг втыкают, однако мне неинтересно смотреть на человечество и его представителей, когда я дома отдыхаю, я их, людей, и так каждый день вижу слишком много и встречаю слишком часто.

Баромой также наготове: распахивает передо мной дверь в ванную, мыло, полотенце, вода, озон, крем – только мигни! Но, поскольку ни одного специального пожелания от меня не было, то и захожу я в простую ванную комнату, низенькую, тесную, набитую фаянсом и чугуном, умываюсь, утираюсь… И это правильно, ибо мне вдруг совсем не до термов стало, не до легкодоступных русалок. Казалось бы, утер мне нос дизайнер Бруталин, сумел поразить мое Ячество; мало того, и малышок Брюша от него не отстал, придумал мне развлечение-удивление – так это оказалось всего лишь прелюдией к большому удивлению, – без малого шоком именуемому! Дзинь… дзинь-дзиинь!…

Телефон! Мне звонит телефон, но не трубка, а простой «атээсный». Никто и никогда не сумеет ошибиться ко мне звонком, попасть пальцем по соседней цифре и в итоге услышать мое «алё, слушаю вас». Так уж я решил и запрет мой непреодолим для всех, больших и малых мира сего. Не дано и социологам, и агентам по недвижимости, и квартирным ворам, и скучающим подросткам просто взять – и дозвониться до меня неучтенным мною образом. Кто же тогда звонит??? Это не по работе, я знаю – верхним чутьем достоверно знаю, ибо сам запретил их разумам помнить обо мне в ближайшую неделю. Это и не Светка, и тем более не партнер, потому что мы знаем друг у друга номера трубок и после первого утра совместной работы условились звонить только с трубы на трубу, разве что в самом крайнем-распрекрайнем случае… Но на тот случай я бы точно «знал», что это звонит кто-то из них двоих. А я не знаю. Не знаю! – уж это чудо так чудо – я бы, кажется, меньше удивился, если бы сюда сейчас Арсений Игоревич верхом на Луноходе въехал. Возьмем же слуховое устройство аппарата телефонного и прижмем же его к уху, и да познаю я пределы и границы могущества своего и да не убоюсь разверзшейся за ними бездны!

Да-с. Нет, но все же… Идиот: называется – все предусмотрел! Может, мне действительно перекинуться навеки в лося или в бархан? Мозгов у меня от этой операции явно не убавится, зато перестанет мучить стыд… «На сегодняшнее июня за вами числится задолженность по оплате…» Ой, держите меня за руки! Тупой телефонный робот свершил то, что не под силу величайшим колдунам планеты и окрестностей: пробился через мое инкогнито и все слои защиты. Да он и не заметил подвига, ибо это допустили мои повеления насчет «все как у людей»! Я лично захаживаю в отделение этого… как его… Петроэлектросбыта и плачу за телефон, несмотря на то, что практически никогда им не пользуюсь. Вот это-то финансовое гусарство меня и подвело: как зайду, да как уплачу за полгода вперед, а потом забываю. А тарифы – не будь дураки – подрастают, а месяцы не бегут – летят! Надо будет обязательно зайти завтра и погасить задолженность… в размере чего-то там с копейками. Хороший мне урок, хороший щелчок по носу. Вот так и впредь надо сначала думать, а потом уже к фантастическим умозаключениям готовиться.

– Бергамот!

– Да, господин!

– Продумай меню сегодняшнего ужина, а мы с Боливаром пока поработаем. Сделай что-нибудь из того, что я уже пробовал, но успел подзабыть за давностию времени. Что-нибудь вкусное, сытное и разнообразное. Навороты вовсе не обязательны, упор на то, чтобы мне елось не спеша и вкусно. Боливар!

– Да, господин.

– Пойдем к компьютеру, покажешь мне, что сумел надыбать насчет турбулентности и прочих завихрений. Нашел что-нибудь?

– Да, господин. На свое разумение отсеял я большую часть найденного, оставив с десяток перспективных статей и заметок, с последующей возможностью развернуть их в более подробные или по гиперссылкам перейти к смежным, если господин этого пожелает.

– Ну так к делу! Сначала просто перечень с заголовками.

Боливар, пожалуй, самый «смышленый» из моих джиннов, ибо его призвание не только отображать действительность во всей ее полноте, начиная от простейших и грубейших звуков и запахов, до самых прихотливых желаний и затейливых алгоритмов, но также и конструировать эту самую действительность, преобразовывать некие информационные посылы в новые, пока еще не существующие событийные результаты, творить так называемую виртуальную реальность…

Если бы ко мне нагрянул гость из человеков, он обнаружил бы в простой однокомнатной квартире простой хороший компьютер, может быть даже с электронно-лучевым монитором. Обыкновенный, двухмерный, без запахов, без «сенсоров»… Для него так бы это все и выглядело, без «наворотов». Но когда я… но всемогущему мне… но для меня, любимого… Ах, стоит мне лишь подойти да усесться на мое скромнейшее рабочее место…

Я здесь играю в самую, быть может, увлекательную игру из придуманных разумом: в настоящего волшебника, который играет в искусственное волшебство. Иной раз так заиграешься, что стираются все грани между компьютерной фантазией и живой обыкновенной магией.

Есть такая знаменитая компьютерная игрушка-стрелялка, старинная, чумовая, где надо бегать по всяким зданиям и подземельям, да под великолепное музыкальное сопровождение сокрушать вражескую рать разнообразным оружием – от лазерного взрыва, до бензопилы и кастета. ДУУМ называется. Я частенько впрыгиваю туда, чтобы поиграть. Пришлось, правда, не дожидаясь новых версий, усовершенствовать игрушку, чтобы верх-низ был нормальным, чтобы детали были прописаны как положено, чтобы кровь была кровью, а следы пуль и снарядов на стенах – настоящими следами, либо руинами. На высших уровнях сложности даже мне подчас приходится туго, хотя до летального исхода им меня никогда не додавить, это понятно. Никаких «темплеев», никаких «ботов», только я и Боливар, играющий за монстров. Порою, в мечтах, меня разбирает острый интерес: взять да и совместить эту игру и кое-какие реалии Древнего Мира – кто кого?… Против «морева», полагаю, даже «Найтмар» последнего уровня не продержался бы и часу…

Сейчас мне не до игры, ждет работа. Заманчиво, конечно, попрыгать часок да пострелять, но Боливар справки подготовил… «Торнадо и смерчи» – на стол, «эффект сверхзвукового порога и…» – на стол, «Дельфины и турбулент…» в корзину, «кольца чакры» – туда же… – Да не чавкай же так, идол! – Джинны знают, что если их обозвали – «идол», то это притворный гнев, не от сердца и эмоций, а для порядку, соответственно Боливар умеряет звук и по-прежнему урчит, хрустит и чавкает, удаляя ненужное файло, просто делает это тише, деликатнее.

Нет, все же вспомнилось, как шел я однажды, лет эдак несколько назад, по новостроечной улице Кржижановского, пейзажем и сумеречностью своей архитектуры мало уступающей интерьерам ДУУМа, и на перекрестке имел наглость переходить дорогу хоть и на зеленый свет, но поперек мотору, в котором ехали сопляки быковатые, братки-бандиты, общим числом – четверо. Странные – они хотели чувствовать себя одновременно блатотой и хулиганами!

Чуть было в меня не врезались, проказники, да еще и покрыли мои седины, плечи и уши грязными ругательствами. Впрочем, я редко ношу седину и не помню – была ли она при мне в тот день? Я конечно, сделал им замечание, но форму выбрал самую вежливую, тактичную и деликатную, чтобы они, напоследок, поняли, что кроме тупой и грубой силы есть в этом прекраснейшем из миров место доброму слову, кротости, уважению, вежливости. Почему напоследок? А как же? Что же мне их после этого, после таких оскорблений – живыми оставлять? Кроме того, у меня в тот день как раз высвободилось время, рабочий день закончился, свидание не состоялось и меня осенило: отчего бы и не опробовать новую фишку в новой игрушке? Одним словом, они, чтобы не портить себе настроения, решили проучить неучтивого фраера, вылезли из машины, да вдруг – откуда ни возьмись – идея к ним пришла и всем однозначно понравилась: не калечить на месте, а взять с собой, в штаб-квартиру, сунуть в подвал и там уж позабавиться, покуражиться, не стесняясь криками и свистками лохов и ментов. Я не стал спорить с обкуренными вооруженными людьми, тем более, что их было маловато для моих планов, и кротко дал себя увезти, куда они пожелали.

Десять их было на «точке», восьмерых я прихватил с собой, поиграть в ДУУМ, а двоих оставил жить припадочными заиками, все же сохранив им жизнь, потому что оба они, хотя и также, как остальные, были вне себя от негодования на наглого чмошника-пешехода, но сжалились надо мною и не хотели, чтобы меня «мочканули», предлагали побить и отпустить. Их я тоже взял, но в качестве зрителей, как бы в амфитеатр посадил, чтобы сверху все-все было видно. А потом вернул и положил на место.

Нет, это можно было со смеху лопнуть – какие у них были рожи, у этих восьмерых, когда они обнаружили вместо тесного подвального бомбоубежища, служившего им тайником и «зинданом», пыточной, сексодромом и тюрьмой подземной, просторный и угрюмый игровой мир с голодными монстрами на горизонте. А тупые! Пока я им все объяснил словами и пинками, пока научил пользоваться вооружением и аптечками, пока втолковал, что от меня не откупиться и «оборотками» не запугать… Шустрее всего, между прочим, они освоились не с волынами, а с аптечкой, но это естественно: я самому борзому и крикливому при всех, еще до игры, бензопилой отмахнул без наркоза обе ноги и, немного подождав, утешил, подлечил его двумя аптечками, на 10% и на 25%, так что одна нога у него полностью отросла, а другая почти по колено и он мог самостоятельно передвигаться, уклоняться от опасностей, пусть и не так бодро, как остальные. Но через час это уже было не принципиально.

Первые полчаса я стоял и ходил неподалеку и отстреливал наиболее опасных монстров, чтобы ребята успели привыкнуть и освоиться на местности. Пальбу в себя с их стороны я не замечал, сделав скидку на сильное душевное волнение каждого.

Короче говоря, я скорехонько довел их до места, где прятались розовые демоны, с пастями до колен, и летающие шары-пасти, красные с сине-фиолетовым, да и скормил постепенно всех восьмерых. Двое счастливчиков, по моему недосмотру успели сами погибнуть в перестрелке с зомбарями, остальных сожрали заживо. Последний из моих новобранцев-хулиганов, самый хитрый и ловкий, видя такое дело, решил выбрать меньшее из зол и прыгнул в лаву, да я успел вынуть его оттуда на последнем проценте здоровья, подлечить, чтобы все понимал, но не мог уползти куда-нибудь в легкую смерть. Еще двое, кто смотрели сверху на нашу командную игру, до сих пор заики, как им и велено, а все же готов биться об заклад четыре к одному, что им и вне моих заклинаний до смерти не избавиться от псевдоэпилептических припадков и ночного энуреза.

Но это все была реальность, пусть и заимствованная мною из компьютерных программ, а мой Боливар, благодаря делегированным ему возможностям, творит иное, почти противоположное… Так я захожу, к примеру, в покои Калигулы, как их сумел воссоздать Боливар, проанализировав абсолютно всю информацию по данной теме, что в электронном виде содержится на всех электронных носителях планеты. Это совсем иначе выглядит, чем у голливудского невежды Тинто Брасса, потому что Боливар скрупулезно сопоставил все, от письменных «архитектурных» воспоминаний современников и оцифрованных фото дворцовых мозаик, вплоть до изображений критской одежды на сохранившихся и описанных археологами глиняных черепках. По трудам и плод: я сравнивал полученное сейчас и виденное когда-то, и порою дух у меня захватывало от чисто человеческого изумления, – насколько близко к действительности можно подойти с помощью тщательного и разумного анализа имеющейся информации. Или взять довольно старый дворец в Кноссе, многовековые слухи о руинах которого послужили первотолчком для рождения легенды о Минотавре – людоеде с телом человека и головою быка – и о его лабиринте. Лично я не был в том лабиринте, врать не буду (хотя по прообразу, дворцу Кносскому, бродил неоднократно и в самые разные эпохи), да и лабиринта как такового не было, однако Боливар построил для меня виртуальную модель, как можно более реальную, непротиворечивую в рамках древнегреческой легенды. Ерунда какая-то: здоровенный лоб, с рогами, с клыками(!) – в бычачьем-то рту, с бычьими же мозгами… Ничего он там не ждал, пока жертвы к нему дойдут – он с голоду бы подох при малоподвижном образе жизни. Жертвы Минотавра, попав глубоко в лабиринт, точно так же не знали дороги в центр, как и к выходу, ни одного указателя «пожалте к столу» там не было, и они скитались наобум, дрожа и плача. Пустить все на самотек, рассчитывать, что они точно к обеду найдут дорогу в его логово – это даже слабоумнику Минотавру, в его бычью голову, не приходило и ему самому приходилось бегать по своему лабиринту, впрочем, без риска заблудиться, потому что все тропы и закоулки он выучил наизусть. А что еще ему было делать, куда время девать? – только жрать, переваривать, да охотиться – сиречь изучать подходы. В лабиринте «по Боливару», оказывается, было достаточно света в дневное время, проникавшего сквозь многочисленные окна, проемы, щели, которые были расположены высоко и неудобно, чтобы предприимчивые люди не могли с их помощью сбежать. Для чего свет? Я тоже хотел было расспросить об этом старину Бруталина, да не успел, он сам объяснил: это источник не только света, но и свежего воздуха, и… дождя! Будучи временно бессмертным, Минотавр постепенно уподоблял свой лабиринт авгиевым конюшням, а в дворники идти к нему никто не хотел. Ну и смывало время от времени дождями все эти экскременты, кости, одежды… Стоки были для этого достаточно просторны. Запах навоза Боливар воспроизвел простой коровий, без затей.

– При чем тут сила Кориолиса, Боливар? Смерчи ведь и в Северном, и в Южном могут закручиваться как им заблаговре… А, понял, понял… А при чем тут пассаты? Мы же о турбулентности речь вели?… Нет, нет, оставь. Мне как раз вдруг стало все это интересно.

Ну-ка взгляни, здесь получается не что иное как рефлекторная дуга! А?… Довольно похвал, я просто пошутил. Хотя… Смотри, а вот здесь, в отличие от тупых пассатов, почти как условный рефлекс. Потом. Теперь посчитай мне вероятность для вышесредних широт, в промежутке 55–65 градусов северной, в условиях сильно пересеченной местности, типа городских каменных строений, плюс река, плюс тепловые источники, плюс залив… Сейчас, не тарахти, я не успеваю с постановкой… Поправку на этажность возьми, помнишь на каком Светка живет? Еще бы ты не помнил. Стоп.

– Бергамот…

– Да, сударь!

– Приготовься ассистировать мне с какао.

– Я готов, сударь.

«Какавы» навернем, это просто замечательно! И опять – что за наказание! – с третьего глоточка, не позже, какао пьется ртом, горлом, языком, желудком – но только не сознанием! Голова моя, почти пустая четверть часа назад, вдруг заполнилась целым табором идей, громких, цветастых, сумасшедших и не очень. И далеких от первоначально осмысляемых проблем. Черные дыры! Я аж поперхнулся, в оставшиеся глотки прикончил кружку и немедленно дал задание Боливару воспроизвести условно-трехмерную модель черной дыры, исходя из современных о ней представлениях, так, чтобы за основу были выбраны (из противоречивых) и взяты те, которые внедрены в наибольшее количество публикаций и авторов, «хитов» и «хостов». Вот тут-то мой старик Боливар и захромал на все четыре копыта! Нет у него в информационной палитре средств для отображения такого физического феномена – «черная дыра», как его привыкли описывать: астрономический объект, материя в котором сжата до такой плотности, а самой материи столько, что даже его величество фотон, не обладающий массой покоя и настолько привыкший двигаться со скоростью света, что и сам стал считаться светом в воспаленных умах землян, не способен вырваться с поверхности этой самой черной дырки! Белого «карлика» – черного «карлика» – только попроси – тут же предъявит мне старик Боливар, а классическую черную дыру – ни в зуб ногой.

А если бы этот эффект, если бы подобное чудо возникло, то никто и никогда об этом бы не узнал, даже я, ибо не существует материальных признаков и доказательств – хоть прямых, хоть косвенных – его существования. Эй, эй, – лениво прикрикнул я на моего верного компьютерного джинна (а сам сижу, довольный по брови, ибо ответ уже знаю), – а как же эффект свечения чего-то там, какого-то газа, на границе черной дыры, исчисленной по каким-то там формулам?… Но не сплоховал Боливар и подробно мне все объяснил, но если передать вкратце – этот феномен свечения и самой черной дыры – позорная попытка измерить аршином «ньютоновской» физики эффекты физики «эйнштейновской». С формулой исчисления критического диаметра для физического тела все в порядке, а вот с «релятивистским» осмыслением оной – слабовато.

Ну, грубо говоря: в какой системе координат, в какой системе отчета эти «ученые» чернодырники собираются измерять диаметр вновь образовавшейся черной дыры, или хотя бы критический размер оной, после достижения которого должен возникнуть эффект так называемого коллапса??? Кто не дурак – поймет сей вопрос, да вот кто его правильно услышит?…

Но мне какое дело до других? Понял сам – и молодец. Однако я, как наша Светка, начал про одно, про документы и подписи к ним, а сам ушел хрен знает в какие дебри. Да еще воздушные потоки приплел… Хотя – мне теперь главный интерес не в судьбе Андрюши Ложкина, не в качестве подделанных подписей и даже не в деньгах, которые через денек-другой пора будет получать у Арсения Игоревича… Что за странная магия вторглась в мои владения, при том, что магии-то как раз и нету? Тревожно мне от самого себя и неуютно… Может быть… Да, вполне может быть, что я знаю ответ, но не готов к нему, не хотел бы его получать или подтверждать.

Когда-то и где-то я уже упоминал, что относительно всемогущ, смиренно понимая принципиальную невозможность достижения абсолюта, ибо в логике и во вселенной полно парадоксов, ограничивающих сей абстрактный абсолют. Ну, например это замшелый камень: смогу ли я создать камень, который не смогу создать (поднять, разгрызть, разогнать до ста гигагерц)? Ну, предположим, смогу, презрев законы логики и здравого смысла. И что? До тех пор, пока эти самые законы украшают и ограничивают мое человеческое бытие, это «смогу» бессмысленно для меня, а стоит мне приподняться над добровольно принятыми мною законами, как всякий смысл потеряет сама дилемма и проблема «могу – не могу».

Также и в реальном пространстве-времени полно ситуаций, где я сам себе выступаю тормозом, барьером, ограничителем и альтернативой. Ну никак у меня не получается без этого. Чего, чего не получается? – Реальности однородной и непротиворечивой, говорю, не получается, дурь одна. Вот я сажусь перед компом и велю Боливару строить для меня какую-нибудь очередную модель устройства вселенной. Зачем мне, нам с ним, пыхтеть над ущербными теориями, если я в силах поэкспериментировать с пространством-временем в натуре? И я пытался, причем неоднократно, за миллионы лет до того, как мне пришла в голову идея об использовании двоичного исчисления в изучении обобщенного перцептивного образа и построении плоских информационных моделей. И распробовав как следует, я крепко закомплексовал из-за бесчисленного количества парадоксов и пространственных «спецэффектов», каждый из которых истово кланялся мне большим поклоном, а вместе – нагло саботировали мои самодурские инстинкты. Так уж лучше пусть Боливар в великом трепете от очередной неудачи докладывает, что «невозможно»! Да, все сразу становится чики-чики, ибо это он не справился, а не я, для него невозможно, а не для меня.

Однажды я выдумал для себя идею «Большого Взрыва Вселенной», чтобы развлечься, конечно, однако и объяснить самому себе, откуда я есть такой взялся, раз сам этого не помню. Сказано – сделано. На уровне планеты еще так-сяк, почти без сбоев, а уже при жалких трех-четырех миллиардах километров расстояния идут дилеммы: либо сигнал не желает перескакивать фотонный порог скорости, а масса покоя стремится при разгоне всосать в себя бесконечное количество материи, либо рассыпается в прах сама материя, не желает, дуреха, в планеты и звезды слипаться, по орбитам бегать, комбинаторные цепочки из элементарных частиц выстилать… Все вкривь и вкось идет. Это как если бы я попытался поставить полномасштабный спектакль «Войну и мир» на сцене сумасшедшего дома силами его участников… Кошмарное дело. Оставил я в покое физические законы, пусть живут себе уродами, как сложились, да и принялся ими пользоваться, тот же Взрыв изучать… Не было никакого взрыва! Боливар не знает, что это я спросонок, или в потеху, брякнул про взорванную Первокаплю, а любители звонких сенсаций подхватили и развили… Иначе бы он не был бы так смел в опровержениях, но я благоразумно молчу и Боливар вещает и лепит, и показывает… Пространство, – объясняет мне Боливар (смышленый, сукин сын, да только я и до него сам все понял, поскольку и выдумка моя), – это тебе не здоровенный мешок с пушистым веществом внутри, не подушка, которую можно смять, а можно взбить, чтобы не слеживалась. Если, к примеру, мы, как на обратной съемке, провернем вспять этот самый мифический взрыв, то с удивлением увидим, что Закон сохранения вещества перестает действовать, ибо пространство сжимается, «скукливается», а количество материи в нем остается прежним, – некуда ему деваться, веществу, кроме как менять форму, становиться полем, либо волной, оставаясь при этом – материей, некуда деваться родимой! – ибо так постулировано «большевзрывовцами», послушными бредням моим, что нету ничего за пределами пространства (иначе это было бы всего лишь часть пространства). Так вот, по законам любезной их сердцу ньютоновской физики, прежняя энергия в меньшем объеме дает повышенную плотность. Но если пространство не имеет формы и измеряемых границ, то для внутренних наблюдателей (а даже мне во внешние никак не выпрыгнуть) получается ничем не объяснимый рост количества материи во вселенной! Непонятно? Ну, если в безбрежной, бесконечной вселенной стало теснее – то что? Какой вывод?

И вообще, придурки: что значит – «сжимается пространство», если ему не в чем сжиматься, кроме как в самом себе, что уже абсурд, если вдуматься в слово «сжиматься» с помощью нынешней физики, а хотя бы даже и с помощью ортодоксальной, так называемой, ньютоновской? Сакраментальный вопрос, о котором всегда забывают недоучки от современной физики с абсолютом вместо мозгов в башке: для какой системы отсчета, в какой системе координат оно сжимается? Относительно чего? Это как в случае с пресловутой черной дырой: непротиворечивость, стройность той или иной теории Большой физики должна обеспечиваться единой системой смысловых координат, в которой исследуется тот или иной феномен. А то и я запросто опрокину незыблемое: разгоню во синхрофазотроне какой-нибудь электронишко до суб-суб-суб-световой, сложу на калькуляторе скорость его со скоростью Земли, которая в этот момент по тому же вектору двигалась вокруг Солнца, – вот и преодолен сверхсветовой барьер… Попран, проклятый! До тех пор, пока терпеливый психиатр не попросит меня поточнее определиться – что и относительно чего я считал, по каким формулам и в какой системе отсчета?…

Или наоборот: при расширении бесконечной вселенной, плотность материи (энергии, вещества) падает, то есть, это все равно, что ее становится меньше, поскольку бесконечного пространства в цифрах и фактах, грубо говоря, для включенного наблюдателя больше не стало.

Да, перезагрузись, Боливарушко, перезагрузись, по-моему ты перегрелся…

Время. Все карты путает так называемое время. Современная наука пользуется этим смысловым пережитком, ибо лучшего термина пока не придумало, а я, пока я человек, также вынужден пользоваться именно им. Вот и пользуюсь – а что делать? – и укоризненно качаю головой. Да – материя, да – пространство. Стерплю термины сии. Но материя, во всех ее проявлениях, имеет некий универсальный эквивалент в количестве энергии, в ней содержащейся (или, если угодно – ею являющейся), пространство же, при всем его терминологическом несовершенстве, имеет трехмерные координаты, векторы, а – время??? Время ведь – даже не векторная величина! Почему не векторная, если имеет условную ось и направление вдоль по ней вперед? Ну, милый мой, ты бы это сам должен. Потому не векторная, что если данный вектор однозначен, неколебим – вперед, как ты выражаешься – то есть, нельзя вернуться назад по времени, а вбок отпрыгнуть – и смысла нет под такое утверждение, то значит, именно как вектором этой константой можно пренебречь. Повторяю: раз при любых условиях этот вектор не поддается никаким корректировкам в описываемой системе координат, то им можно пренебречь в любых векторных расчетах, что непонятного? Оно, время, не то чтобы абсолютно, там, или относительно, оно… как бы это попроще… чтобы Боливар въехал… оно феноменологически – суть искаженные представления человеческого разума о взаимоотношениях ипостасей материи в – скажем для простоты – пространстве. Которое тоже отнюдь не пустота, а стало быть… НУ, ЗНАЧИТ, ЕЩЕ РАЗ ПЕРЕЗАГРУЗИСЬ, КАНАЛЬЯ!

Все. Все. Хватит на сегодня. КАМЕНЬ ТЫ ТУПОЙ! Спокойно. Полчетвертого. Хотелось бы, конечно, еще посидеть и определиться с теоретическими границами по уровню негоэнтропии для человеческой цивилизации, но… Бергамот!

– Да, сударь.

– Обед готов?

– Нет, сударь.

– Нет, сударь??? А поч… М-да. Приготовь, пожалуйста. Борщок со сметаной на первое. Второго не хочу сегодня. Салат из помидорчиков. Ну, там… зелень, то-сё, знаешь. Лаваш. Такой, как я когда-то в Бейруте, ну, ты помнишь. Потом вместе, неспешно и со смаком еще раз какао заварим и уж тут я не собьюсь на посторонние промыслы, всю чашку вдумчиво изопью, а Бергамот? Поддерживаешь?

– Да, сударь. Когда подавать на стол?

– Тотчас же. Проголодался я с этим… У, идол!

– Чем изволите запивать, сударь?

– Борщ запивать? А, пожалуй… Свежеотжатый арбузовый сок. Прохладный. Подай в кувшине, в том, зеленого стекла… Эстетики хочу, панимаеш. Накрой у Бруталина, чтобы мне в этого циклопа не пялиться.

– Да, сударь.

Вот так вот с этими компьютерами. И нервов никаких не хватит, и обедаешь ни свет ни заря, когда у нормальных людей не то что ужин – часовые стрелки на будильниках к сигнальным подкрадываются, к завтраку готовятся.

Справедливости ради скажу, что компьютеры, во главе с моим впечатлительным Боливаром, не так уж и виноваты. И без компьютеров люди напрочь отрывались от действительности, в попытках ее объяснить. Мыслители…

Вспоминаю, как пришла мне в голову блестящая идея: познать нечто с белого листа. Вырасти от нуля до приемлемого уровня квалификации в какой-нибудь из так называемых наук. Но только без этих латиноамериканских страстей с амнезией! Сферою эксперимента я выбрал, кстати сказать, астрономию. Забрался однажды наобум, в дальнейший из миров, где и солнечная система не та, не земная, и карта звездного неба ни разу мною не смотрена. Поразмыслил я, тык-мык – а от себя не уйдешь, я ведь понимаю, что такое орбиты, чем планета от звезды отличается. От этих знаний не уйдешь, а они концептуальны, они – ключ к пониманию очень большого количества наблюдаемых на небе явлений. Нет, не то, грязноват эксперимент. И тогда я выдумал и чуть ли ни в пляс пустился от собственного остроумия! Нашел я в одном царстве-государстве одного юношу из благородной и богатой семьи, настолько богатой и благородной – королевской крови без права наследования – что мелкие административно-хозяйственные бури того королевства (или халифата?…) не касались его благополучия и не вредили его повседневности. Юноша получил огромное наследство, вредных привычек и подспудных претендентов на его имущество не имел, жены попались скромные и смирные. Дед его, халиф, был относительно молод и круто сбит как властитель, никто при нем и не помышлял о мятежах и гражданских войнах. Одним словом, юноша не на шутку увлекся астрономией и стал строить жизнь в угоду своему увлечению. Я немало потрудился, поспособствовал, чтобы внушить ему сию благородную страстишку: собеседников подбирал, трактаты на руку подпихивал, а когда процесс пошел – то ввинтился к нему в доверие и стал ему наперсником и подручным, хранителем башни, с которой и шли все наши наблюдения. Ах, сколько же удовольствия я получил за эти годы поисков, сомнений и открытий! Так дряхлый старец сопереживает любовным победам юного удальца, упивается его рассказами, любуется его любовницам, сам уже не способный к страстям и горению… Я очень тщательно подбирал ему первоначальную, «стартовую» литературу, то же касается и рассказов умудренных предшественников, так что мой Гилуз (имя моего принца) начал свои наблюдения по самую маковку исполненный невежества, суеверий и энтузиазма. Первые месяцы были бестолковы, ибо открытия сыпались каждую ночь как из рога изобилия, одно красочнее и фантастичнее другого, и каждая следующая ночь опровергала предыдущую, или подтверждала ее ненадолго и забывалась, в суете последующих открытий. Я был юношей благородной фамилии, из бедного, но хорошего рода, и мне позволялось не только сопровождать принца Гилуза в его скитаниях по морям сомнений и океану познания, но также и подавать ему скромные советы, почтительно дискутировать по тем или иным частностям… Так я подвел его к мысли завести книгу наблюдений, «ночной дневник», можно сказать, дабы плоды наблюдений не исчезали в складках ненадежного человеческого сознания, но всегда были наготове, буде возникнет нужда освежить в памяти понятое и увиденное. Пословица гласит: доносчику первый кнут!… Но очень редко кто знает вторую ее половину: а советчику – второй и все остальные! Так я и был назначен вести эту самую книгу, ежедневно, а вернее еженощно пополнять ее ценными наблюдениями. Но мне отнюдь не в тягость был кропотливый этот труд, неблагодарный, на первый взгляд, но воистину бесценный. С точки зрения истинного познания первый год пропал впустую, но это только казалось моему нетерпеливому уму – на самом же деле в этот год свершилось главное чудо: принц вдруг обнаружил, что ночной небосвод – это не черное полушарие, вид изнутри, с бесчисленным количеством брешей и дырочек, расположенных в беспорядке, но – целый мир, живущий по своим законам. Полутора лет не прошло, как он научился определять время ночи по расположению звезд и Луны (почти такая же как спутница Земли, чуть подальше и чуть поменьше в размерах) и даже сезон, время года.

Еще год – и в небе из мешанины звездных светлячков появились устойчивые созвездия со своими именами и эти имена им дал принц. И сами звезды… У меня и сейчас хранится звездный кадастр, в последней редакции насчитывающий более восьми тысяч поименованных звезд! А вдруг обнаружились странные звезды, общим священным числом пять, которые не пожелали принадлежать созвездиям, но скитались по небу согласно своим, непонятным человеческому разуму, законам. Он тогда еще не знал и не представлял, что такое планеты и орбиты, но обратил внимание на странности… О, я был в восхищении от тех невероятных лет и смертельно боялся разрушить, прервать, испортить разворачивающуюся предо мною дорогу к истине. Только четырежды за все тридцать с малым хвостиком лет отпрашивался я у него на войну, как бы в отпуск, чтобы размять мышцы и просто для развлечения, и каждый раз менее, чем на полгода, и все четыре раза честно возвращался в нашу обсерваторию, к фолиантам, зрительным трубкам, картам звездного неба, расчерченным искуснейшими художниками дворца под его, принца, неусыпным оком.

Ни сном, ни духом, ни намеком не подвигал я принца Гилуза к той тропе, что я считал правильною, о, нет! Но я помогал ему в том, что составляло для него главную радость и смысл жизни, чему не мешала моя щепетильность: подсказал ему, как лучше ухаживать за линзами в примитивном телескопе, когда он сумел изобрести его (или почти изобрести, усовершенствовав придуманные до него очки), как математически грамотнее разграфить таблицы для простейших эфемерид. Гений – это большой и необычный склад ума. Вот он был гений, и за тридцать лет жизни на башне и возле нее он сумел пробежать путь, который под стать был бы целой плеяде гениев земных, живущих не вдруг, не в одно время, а в течение столетий, передающих друг другу по эстафете факел накопленных истин. Принц так и не стал никогда халифом и умер сорока пяти неполных лет… С собой я взял только первые два тома «ночных дневников» из семидесяти, повествующих о первом годе наблюдений, да звездный кадастр, да карту звездного неба, на которую ушло четыре телячьих шкуры. Остальное я сжег собственноручно, том за томом, свиток за свитком (том – на самом деле это связка из двунадесяти пергаментных свитков большого стандарта), год за годом. Иначе бы их без меня сожгли, порвали бы, или как-нибудь иначе надругались здравомыслящие растения – людишки-наследники. Ведь и Медный Всадник – с точки зрения голубя – простой унитаз…

Принц мой при жизни слыл слегка поврежденным в рассудке и это помогало мне удерживать придворную гопоту от интриг в его адрес, ибо никто не боялся его, не видел в нем соперника и врага, и мне оставалось только приглядывать, чтобы никто не почуял в нем легкую для себя добычу.

А не отдохнуть ли мне после сытного ужина? – Мой разум мне изменяет с моими мыслями, так что пора, пора, пора… На боковую. Я люблю видеть сны. Мне под силу помнить их все, и я волен воплотить любой – в формате бытия, кинофильма, либо в виде подробного описания. Но чаще всего я просто засыпаю, просто просыпаюсь и просто вспоминаю обрывки…

Глава 12

– Хороших людей на земле больше, чем плохих, но плохие живут дольше и гораздо ближе.

– Ничего себе! А я как-то не замечала. Филечка, а мы куда едем? На Петроградскую?

– Что значит – куда? Только ведь на совещании постановили: на острова, к стадиону имени товарища Кирова, продолжить и завершить порученное нам дело.

– Нет, я просто спросила, я готова ехать куда скажешь. – Филарет, услышав столь смелое заявление, слегка скосил глаза в ее сторону, но даже и головы не повернул. И Светка тотчас смутилась, заметалась внутренне, испуганная его суровостью, стала заметать следы.

– Филечка, а Киров – это который во времена Хрущева?

– Гм… Пораньше. Хотя Хрущев – да, был во времена Кирова.

– Как это, я не поняла?

– Хрущева сняли с должности, под предлогом отправки на пенсию, в шестьдесят четвертом, а Кирова при помощи убийства на тридцать лет раньше. Зачем тебе это все?

– Ну, интересно. Они же нами правили столько лет.

– А-а… – Филарет – видно было, что задумался на миг – вдруг спросил:

– И сколько лет они нами правили, у, Света?

– Ой, я сейчас точно не помню… Пятьдесят? Нет, нет, вспомнила: пятьдесят пять?… Да?…

– Примерно. Было их время да прошло, одни только бюсты с памятниками от него остались. И кое-какие социальные привычки. А тебе сколько лет, я забыл? – Света отклонилась чуть вбок, чтобы в зеркальце над рулем увидеть глаза таксиста – прислушивается ли? – но тому, как истинному таксисту, было наплевать на разговоры пассажиров, он слушал передачу о футболе и следил за дорогой.

– Женщинам некрасиво задавать такие вопросы. Но тебе я по-честному отвечу: двадцать два. А тебе?

– Мне больше.

– Ясно, что больше, ну а все-таки? Тридцать есть?

– Светик, я не помню.

– Не помнишь?

– Не помню. От всего моего возраста остался только рассеянный склероз, да зависть к твоей юности. – Света недоверчиво хихикнула.

– Уж ты скажешь. Нет, ты очень даже вполне: стройный, красивый, мощненький такой, на старикашку и на больного не похож. И не толстый, самое главное. И гораздо младше… – Света запнулась и покраснела. – Ой, мамочки, как мне стареть не хочется, кто бы только знал!

– Ну так и не старей.

– Да я бы рада, но ведь так не бывает. Как представлю, что когда-нибудь мне будет двадцать пять… А потом и вообще тридцать! Кошмар! Мужчинам-то хорошо, они и в тридцать – считай что молодые… Почти.

– Что, боишься?

– Ужас как боюсь!

– Хм… Ладно, я подумаю. – Света не совсем поняла смысловой переход в словах Филарета, но с готовностью всполошилась:

– Что такое? Что, Филечка, я тебе мешаю думать, да? Извини, пожалуйста, я не хотела. Хочешь, я всю дорогу буду молчать как мышка?

– Ты очень хитрая мышка. Предложение помолчать весьма хорошее, но, во-первых, оно тебе не впору, а во-вторых, мы уже приехали. Узнаешь «кирпич»?

– Да, узнаю, да. А почему не впору?

– Потому что твой речевой аппарат не приспособлен к бездействию и говорлива ты как два футбольных комментатора. Выходи, а я пока расплачусь.

Такси отчалило, и Филарет со Светой чинным прогулочным шагом двинулись по проложенному намедни маршруту.

– По мороженому?

– Ни за что! Нет, нет, нет! Я боюсь располнеть.

– Понятно, тебе какое? – Все было как в прошлый раз: теплый и солнечный день, скудный ассортимент в тележке у мороженицы, запах свежей, не успевшей покрыться зноем и пылью зелени, роликовые конькобежцы, увлеченно рассекающие по асфальтовым дорожкам и полянам, только сейчас шли они вдвоем, а не втроем, Света и Филарет, и оба, похоже, были весьма довольны этим обстоятельством.

– Филечка, а нам нужно опять по сторонам глазеть и высматривать необычное, или иногда и на тебя можно взглянуть?

– Можно и на меня. Но умеренно. Елки… Времени – довольно близко к часу, но все еще не половина второго, а жаль. Я почему-то рассчитывал, что дорога займет куда больше времени, а сегодня и пробок не было, и почти все светофоры нам улыбались.

– А почему? Что должно быть в половину второго?

– Да, понимаешь… Я заранее договорился со смотрителем одной из мачт, как ты их называешь, на внутренний осмотр, но им ведомственные инструкции запрещают пускать внутрь посторонних людей, тем более, что сам он, смотритель, до понедельника выходной. Его же сменщик, который там сейчас сидит, футбольное поле от покражи сторожит, уходит сегодня рано, где-то в пределах четверти второго. Сталкиваться с ним не то чтобы фатально, однако… не желательно, ну, просто чтобы не объясняться, что где и почем, – так мне порекомендовал Виктор. Берем на все-про-все резервные четверть часа – и… Видишь, это ключ, который мне Виктор передал. Как это какой Виктор? Чем ты слушаешь, я же о нем и рассказываю: сторож, приятель мой. Именно этим ключом мы откроем дверь, и я осмотрю внутренности мачты: у нас с Велимиром есть данные, что именно в ней, где-то наверху, могут храниться интересующие нас документы. Понятно?

– Да. И что тогда?

– Дело будет так или иначе завершено. Если найдем подписи на документиках – а я чувствую, что найдем, – получим очень много денег. Не найдем подписи, но обнаружим документы – получим просто много денег. Пить хочешь?

– Ой, как я хочу, чтобы там были подписи! – Света в восторге затопала кроссовками по асфальту, у нее получалась очень быстрая дробь, почти как у чечеточников, несмотря на то, что коленки она вскидывала довольно высоко. Филарет представил на секунду эту же сцену, но вместо джинсовых брюк на Свете мини-юбка…

– Филечка, почему ты так тяжело вздохнул? Ты боишься, что там нет этих дурацких подписей?

– Примерно… Так ты хочешь пить? Как у тебя с жаждой?

– Да, я бы попила чего-нибудь холодненького А мы не опоздаем?

– Не опоздаем, напротив – лишнее время избудем, в безделье проведем. Сядем вон там под зонтиком, попьем минералки или лимонаду. А хочешь – кофе?

– Что ты, я в такую жару кофе не пью, и от него цвет лица портится. Нет, я конечно с удовольствием могу иногда выпить чашечку, но только не в такую жарк… Что такое, Филечка? – Девушка уже успела расположиться в тени под зонтиком уличного кафе, положила на соседний стул сумочку, с явным намерением извлечь оттуда набор для походного макияжа, но Филарет вдруг напрягся и стал теребить ее за запястье. – Филечка, что такое? Что-то случилось?

– Нет. Ничего плохого, дружочек, то есть абсолютно, напротив – явилось нам случайное хорошее, но давай пересядем во-он за тот столик…

– Какой столик, зачем?

– Вон за тот, где сидит патлатый чувак, что-то пьет. Видишь? – Света с недоумением всмотрелась в незнакомца за дальним столиком, на которого указывал ей Филарет, но ничего примечательного в нем не нашла: европеец, безусый и безбородый, один, в рубашке и джинсах, волосы длинные, наполовину седые, лицо хоть и в профиль, но видно, что все в складках и морщинках.

– Это мой старинный приятель, который, кстати, как две капли воды был похож на другого моего знакомого, безвременно ушедшего от нас… Пойдем, он занятный мужик, я вас познакомлю, и в беседе время пройдет незаметно. Как раз нам хватит до половины второго. Вставай, Светик, там на новом месте нам будет лучше, а ты и так, без подкраски, в полном порядке и как всегда красива… Девушка, нам две минеральных. Французская есть?… Тогда «Полюстрово» похолоднее. И принесите, прошу вас, вон за угловой столик, там где сидит, развалясь, и ковыряется в ухе вон тот солидный угрюмый джентльмен в черной расстегнутой до пупа рубашке, мы туда переместимся.

– Лук, здорово!

– А, Фил… Привет.

– Да, что называется – Питер маленький город.

– Нет, это просто мир узковат, чтобы вместить полное одиночество… Так ты не один?

– Господа, позвольте представить вас друг другу: Света, моя сотрудница. Лук, философ-примитивист.

– Очень приятно!

– Аналогично. Что вам заказать? И умерь голос, Фил, не называй имен: проклятые папарацци, всех оттенков желтого и коричневого, уже слетается отовсюду, дабы помешать моему досугу и извратить…

– Папарацци живут себе бурно, не подозревая о нашем с тобой существовании. Спасибо, но нам уже минералку несут, мы коку не пьем.

– Напрасно, молодые люди. Кока растворяет в себе печали, головную боль, почечные камни… Она вообще все в себе растворяет, даже стаканное стекло, если не торопиться пить всю порцию залпом и присмотреться. Но в данном случае это холодный чай, просто лимон оттуда я уже выел вместе с корочкой. Гуляете?

– Скорее, по работе. А ты что здесь делаешь, Лук?

– Как это что??? Не видно разве? Мечтаю о Париже.

– Ах, да, точно, извини. Так, значит, мы помешали тебе мечтать?

– Не, я уже доканчивал. Я правильно понимаю, что тебе сию минуту надо будет срочно куда-то ехать, и ты решил попросить меня о дружеской услуге?

– Ты чего? Какой еще услуге? Я у тебя ничего не собирался просить!

– Заботливо и с тактом присмотреть, чтобы к… Свете (Света, да?) не приставали посторонние ловеласы, пока ты отсутствуешь. Поопекать ее вдоволь. – Лук с ног до головы обежал девушку задумчивым взглядом, и та судорожно вцепилась Филу в рукав пиджака.

– Все шутишь. Не бойся, лапушка, я никуда не собираюсь срочно ехать и уж ни под каким видом, ни на минуту, не доверю тебя этому шустряку-шестидесятнику. Лук, она же тебе в дочери годится, как тебе не стыдно – обжигать ее голливудскими взглядами, не по возрасту нахальными и пылкими?

– Почему это мне должно быть стыдно? Я, в отличие от некоторых, не шастаю по паркам в рабочее время с сомнительными намерениями, не окружаю себя каждый раз все более и более ослепительными красотками. Жена знает?

– Я не женат.

– Опять?

– Света, не обращай внимания: это он разволновался в твоем присутствии, его приколам сто лет в обед… Спасибо… Сколько с нас, посчитайте сразу, будьте добры?

– Да нет, ничего, я и сама люблю поюморить под настроение. – Филарет по просьбе официантки принялся искать в бумажнике купюры помельче, а Света тем временем лучезарно улыбалась этому Луку, показывая, что ей не противно общаться с новым знакомым и она ничуть не боится его шуток и «ухаживаний».

– Более того, ты оскорбил меня, Филарет, назвав шестидесятником, что абсурд, если учесть мой спелый, но недостаточный для этого диагноза возраст, привычную мне среду обитания и общественно-политический образ мыслей. И все же в такой великолепный день я тебе прощаю и твою распущенность, и «шестидесятника», и жадность, выразившуюся в неспособности поделиться последним…

– Вот спасибо, дорогой. Ты чего?

– Сиди, я пойду еще чайку возьму. Надо было ей сразу сказать, да поздно сообразил. В хорошей компании даже у трезвенников горло пересыхает в полтора раза чаще обычного…

– Ну как он тебе?

– Ничего, нормально. Но… странный такой и мнит о себе много. А сколько ему лет?

– Не знаю. Вероятно, меньше пятидесяти.

– Да? А я думала, что больше. А почему… – Но Лук уже вернулся и девушка запнулась.

– Сударыня, давно собирался задать вам вопрос… Вы позволите?

– Конечно, спрашивайте. – «Когда давно? – вертелось на языке у Свете, – когда мы друг друга знаем несколько минут от силы…»

– Красота редко бывает столь совершенной как у вас. Чем, какими достоинствами вы компенсируете это непростое обстоятельство? Трудитесь в сфере изучения иностранных языков, внедряете инновационные проекты? Или просто снимаетесь в череде однотипных блокбастеров?

– Я… не совсем понимаю…

– Он делает тебе комплименты, вот и все. Лук, мы и вправду здесь по работе, и не приставай к девушке, она тебя стесняется.

– Странно. То ты всегда укоряешь меня, что я молчу на твоих интернетовских реалити-шабашах, то осуждаешь вежды мои, манеры мои, то вдруг рот затыкаешь.

– Угу, уста еще скажи.

– Уста – это специальный рот для меда и поцелуев, я же – философ.

– Так потому, что у тебя все невпопад получается. В прошлый раз, кстати, ты позиционировал себя как писателя.

– Это не важно, не надо оправдываться… Укорять, вместо того, чтобы гордиться…

– Чем гордиться, тобой, что ли?

– Нет, но знакомством со мной.

– Я обязательно исправлюсь. Над чем сейчас трудишься?

– Ну там… есть один проект, завершаю… Осевая философская проблема, вокруг которой и строится вся вещь такова: почему-то ноги используют в пищу гораздо чаще, чем руки.

– Блестяще, Лук, просто и гениально! Сразу ясно, что не какая-нибудь белиберда. Вот только читатель может не оценить, или не так понять…

– Читатель? Читатель – это пассивный графоман. Кому нужно его мнение?

– Действительно. Крупноформатная вещь?

– Ну так… листов на 17 авторских… Художественная – отвечу, опережая твой следующий вопрос…

– Ого. Целый роман. А сюжетный, или более модных очертаний?

– Роман без сюжета – что драка без участников. Вроде бы пока неплохо идет, самому нравится. И еще одна странность: почему тебе всегда холодная вода достается, а мне из того же самого источника, из-за того же прилавка – как повезет?

– Сам же и ответил – как повезет! Дашь почитать?

– Удача принадлежит везучим. Дам. Но ты не прочтешь.

– Почему это?

– Потому что планы твои, жизнь твоя – внезапно изменятся, и мы не увидимся долго, и даже очень долго.

– Ну опять начинается! Нет, Лук, роль кумской сивиллы тебе никак не подходит, пророк из тебя паршивенький. Я ответственно говорю и обещаю: увидимся скоро, прочту обязательно, прямо с монитора, обсудим, и вообще все будет как встарь. А? Как тебе встречный мой проект?

– Эх… Он очень хорош, но слишком невероятен для фэнтези… Жалко, что я никогда не спорю на деньги и проставку с абсентом, хотя это модно, ты бы у меня был вечным банкротом по кабальной записи. Но что мне моды, когда я прав!

– А вы совсем не любите современную моду? Потому что не любите никому подражать, да?

– Я??? Не люблю? С чего бы? Но, сударыня, я отнюдь не против современности. И мода – это вовсе не слепое подражание, а простое повальное совпадение вкусов.

– А почему тогда вы сказали, что не спорите на деньги? Из принципа, или вам вера запрещает?

– Нет, просто проиграть боюсь. Кругом столько мошенников, леди Света, но я так прост и доверчив…

– Ну вот, теперь, стало быть, и я в мошенники попал, а был простым брокером.

– Да тише же ты… брокером! Посторонним, простым честным людям, вовсе ни к чему это знать – насторожатся мгновенно. Видишь, наша официантка уже подозрительно посматривает в твою сторону, проверяет на свет червонцы, что ты ей вручил. Плохо твое дело, Филарет. Вот что! Попробуй незаметно скрыться, а мы со Светой сделаем вид, что ты случайный знакомый, попутчик. А завтра в это же время…

– Не гони, Лук, успокойся. Я в последние дни и так уже порядком притомился от чужого чувства юмора. Лучше позволь мне тебя подраспросить кое о чем?

– Смотря о чем.

– Ты здесь часто бываешь?

– Хм… Ну ты спросил. В нынешнем году?

– Да.

– Этим летом – был раза четыре, когда погода стояла хорошая и без слякоти. Пять. Четыре раза днем и утром, один раз глубокой ночью.

– Тебе не доводилась встречать и видеть что-либо необычное? Ну, такое, чтобы ты обратил внимание и задумался над странностью увиденного?

– Ночью?

– Н-нет… Меня больше интересует день, то, что ты днем мог видеть.

– Однажды утром, в густом кустарнике, прямо на скамеечке и не снимая роликов, не при Свете будь сказано… Не то? Не сопи, дай вспомнить…

Света навострила уши и с любопытством стала ждать, что такого интересного вспомнит этот Лук, но он вдруг понес какую-то унылую чешую о каких-то общих с Филом знакомых, что-то сам стал спрашивать о Тибете и каких-то пентаграммах, а Света всегда ненавидела математику… И она постепенно отвлеклась, и пользуясь тем, что мужчины зудят меж собою вполголоса и скучно, извлекла косметический набор и приступила к косметическому ремонту походного макияжа… Еще на днях она прочитала в журнале о разнице в способах накладывать элементы мэйкапа под естественное и искусственное освещение и решила по этому поводу проверить одну идею, которая озарила ее сегодня утром. Именно этот карандашик должен как раз подойти…

– …слава и деньги не убивают андеграунд, они его очищают. Так что тут некого жалеть и нечему сочувствовать.

– Как знаешь. Ценно, ты мне словно специально встретился. Лук, ты истинный друг, грамотный советчик, и я твоей помощи не забуду. И еще: ладно – я ощущаю что к чему, но ты-то как управляешься? У тебя ведь ни опыта, ни чутья. Как тебе удается, поделись?

– Очень просто, дружище Филин: я мыслю.

– Тогда понятно. Ты мыслишь, следовательно, мы существуем. Удобно и абсолютно все объясняет. Да. Увы, нам пора, пора, пора! Крепко жму и до скорых встреч! Светик, собирайся и идем. – Лук тоже встал, не переставая стискивать в дружеском рукопожатии руку Филарета, вздохнул, улыбнулся Свете, но на этот раз уже без подвохов, тепло и просто.

– И мне время двигаться дальше. Всем пока! Света?

– Да… Лук?

– До встречи, быть может…

– Да. Конечно, обязательно! До свидания! – Света вежливо помахала ручкой, но Лук уже не видел этого, он шагал по асфальтовой дорожке прочь, куда-то к выходу из парка, в сторону метро.

Филарет и Света несколько секунд молча смотрели ему вслед, потом вдруг рассмеялись коротко и дружно, синхронно развернулись и недлинным расслабленным шагом тронулись в противоположную сторону, к стадиону и мачтам. Было тихо и солнечно в огромном парке, воздух чуточку колыхался в такт ветвям и верхушкам деревьев, молодые мамы и роллеры рассеялись кто куда, исчезли крики людские и музыка, гудки автомобильные и постуки строительные, нашим героям показалось на мгновение, будто весь мир снизошел к ним, отринул прочь остальную человеческую цивилизацию и бережно заключил их в свои объятья, чтобы им стало уютно вдоем и только вдвоем.

«Идеальное время и ситуация – перейти к сияющим взглядам и разнеженным поцелуям» – подумал Филарет, но сам вместо этого продолжал и продолжал шарить взглядом по сторонам и локоть его казался Свете чуть тверже обычного.

– Филечка!

– Да, дорогая?

– А можно я задам тебе один вопрос?… Я тебя не отвлекаю от думания?

– Нет. Задавай.

– Как ты так сразу догадался, что этот Лук не просто сидит, напиток пьет, а мечтает о Париже?

– Кто?… А… Понимаешь… Короче, я давно его знаю и у нас существует своего рода история наших взаимоотношений и тем для бесед… Приколы, ритуалы, то, сё… Вот я и догадался.

– Филя…

– Да?

– Знаешь, ты, наверное, самый умный человек, каких я только встречала в своей жизни! Нет, я серьезно! Самый мудрый, самый…

– Да ты что?

– Да. И не только потому, что ты на него глянул и в момент обо всем догадался, а вообще, по жизни.

– Ты испортишь меня незаслуженными похвалами, Света.

– Нет, заслуженными!

– Заслуженными похвалами, чтоб ты знала, испортить человека и работника еще проще. Кстати, вот этот самый Лук, с кем мы сейчас время проводили, не жалует слово мудрость, говорит, что мудрость – это идея-пенсионер!

– Как это? Почему пенсионер?

– Он так говорит, не я. По нему – любая мудрость когда-то была новой, смелой мыслью, наблюдением, идеей, впечатлением. А с годами все признали ее полезность, стали ею пользоваться и постепенно к ней привыкли, стали считать, что она всегда была, эта мысль, всем известна и всем приелась, но пока живет, за счет прошлых заслуг…

– Прикольно! Хотя я и не совсем согласна.

– Я тоже. Однако мы пришли. Вот мачта останкинского типа. Вот заветная дверь, обитая железным листом (Света увидела вдруг дверь и смутно удивилась). Вот замок. Знаю, вижу: ушел товарищ по нуждам своим, ибо замок навесной и подвешен уже. И это своевременно, и это превосходно. А вот здесь, – Фил хлопнул по боку, – ключ к замку. Предлагай же, напарник!

– Ключик в замочек, Филечка. Предлагаю тебе достать ключ и вставить… – Света вдруг покраснела до ушей и смолкла. Она, видимо, захотела поправиться в сказанном и покраснела еще гуще, но, видя, что Филарет, весь в своих думах, никак не отреагировал на ее смущение и попросту выудил из пиджачного кармана ключ, перевела дыхание и даже спросила с робостью: – А мне тоже с тобой наверх подниматься?

Странно… Только что Света подумывала о благовидном предлоге, чтобы не заходить внутрь этой мачты, а подождать Фила внизу, пока он справится с делами, подышать свежим воздухом, подставить солнышку открытые руки, так, чтобы загар ложился равномерно. Однако, отчего-то-почему-то, окружающий мир незаметно и стремительно утратил уют и негу, словно бы затаился и смотрит на них недобро и прицельно. Света не могла себе объяснить – что случилось и почему в такую мягкую погоду у нее гусиная кожа проступила, но теперь уже с надеждой ждала, что Филарет утвердительно кивнет и она с охами и всхныкиваниями, но пойдет за ним и не останется одна.

– Тебе?… Нет, я думаю, ни к чему. Видишь – скамеечка? Сядешь туда и подождешь меня, пока я сгоняю наверх, осмотрюсь, разберусь, найду, либо обнаружу отсутствие. На все про все клади пять, много, десять минут, но уж ни секундою больше. И соскучиться не успеешь.

– Филечка, но мне тут… Ты точно не надолго?… Мне страшно почему-то. Мне хочется отсюда бежать, словно мы преступники или воришки какие. Филечка, дорогой, не оставляй меня здесь одну.

– Страшно? Странно как. Странно. Обычно людишкам становится страшно отнюдь не во время отсутствия моего… А тебе страшно, без меня и средь бела дня… Страшно, страшно, страшно… Чую, но что я чую?

Фил приподнял на Свету невидящие глаза и ее пробил мгновенный озноб.

– Филечка! Что с тобой??? Я… Я… Пожалуйста, умоляю тебя, не пугай меня… Филечка, почему ты так смотришь на меня???

– Тихо. Светик, успокойся. Что? Э, не обращай внимания, дорогуша, просто мне никак не разобраться в этой перепутанице ощущений. Ну-ка, посмотри на меня? Чего испугалась, а, гусь лапчатый? Все еще боишься?

– Ой, Филечка… Когда ты ТАК смотришь, не боюсь, а до этого ты до смерти меня напугал, у меня руки-ноги отнялись… У тебя такие жуткие и чужие были… Пожалуйста, не пугай меня так больше, ладно? Да, Филечка?

– Да. Значит, так. Вот скамейка – и жди. И никуда не отходи.

– Нет! Я… не могу. Возьми меня с собой. Я понимаю, что я дура, но не оставляй меня здесь.

– Да что ты боишься? Смотри какой день чудесный: солнце, небо, травка, ветерок… – Филарет повел рукой, словно бы раскрывая ей глаза на идиллию северной природы, поселившуюся в обезлюдевшем парке, но из-под ногтей его хлестали невидимые Свете молнии, они тонкой прошвой плавили почву и песок вокруг скамейки, пока не образовали круг, несколько неправильной формы, но замкнутый, диаметром около четырех метров. – Эдак ты и меня запугаешь. У меня ведь тоже нервы шалят, поскольку я лезу в чужое учреждение почти без спросу. А ну как случайный патруль объявится? Менты сначала подберут и отметелят, а потом разбираться станут.

– Так может, леший с ними, с этими документами? Филечка, а? Мы в другой раз приедем, с Велимиром, все-таки вас двое будет? Подождем, пока твой Виктор выйдет на работу?

– Дольше разговариваем. Я мигом. Но вот что. Слышишь меня? Света?

– Да, Филечка.

– Вот скамейка. Сядь и ни под каким видом никуда ни на минуту не отходи. Понятно? А я постараюсь, чтобы тебе не было страшно.

– Как прикажешь, мой дорогой б-босс. – Света не вполне оправилась от дикого ужаса, несколько минут назад внезапно испытанного ею от… Но уже попыталась шутить, хотя губы все еще прыгали. – Только ты поскорее, а то я уже заранее соскучилась.

– Ни в туалет, ни за унесенной ветром купюрой, ни на чей зов по любому самому уважительному поводу – ты не должна отвлекаться и откликаться. Только сидеть и ждать меня. Понятно ли тебе?

– Да. Я же тебе сказала: я все поняла, буду здесь неподалеку.

– НЕ неподалеку!… А на скамеечке, никуда, ни единой ножкой не отходя от нее ни на метр. Повтори.

– От скамейки ни на шаг. А почему?

– Потому что когда я буду подниматься, я буду выглядывать и смотреть. Мне Виктор объяснял, да я и сам помню, что именно эта скамеечка просматривается из любого места башни, мачты этой дурацкой, и у меня будет в сто раз спокойнее на душе, если я, вдруг выглянув, буду тебя видеть. Внутри же шариться, среди пыли и грязи, по стенкам лазать – это мужское дело и если тебя взять с собой – так переломаешь руки-ноги и я вообще умру от беспокойства за твое здоровье. Из двух зол, как говорится, выбирают меньшее. Поэтому ты со мною не идешь, а остаешься здесь и от скамеечки ни на миг, ни на сантиметр не отходишь. Договорились?

– Да, босс! А ты правда за меня беспокоишься? Филечка, скажи мне это еще раз?

– Беспокоюсь.

– Нет, ты не так скажи. Ты…

– БЕСПОКОЮСЬ! Все, не серди меня, я быстро. Побежал.

Узко и тесно было скакать вверх по лесенке: справа, слева, снизу бетон, ржавая арматура, какие-то кабели… От всего ощущение запустения и пыли. Филарет фыркнул и чихнул: нюх вот-вот лопнет от местных запахов плесени и окурков, от Андрюшиных листочков со скрепочками, но до них еще два поворота… И чуждая сила, по типу – нечисть среднего формата, наконец, обозначила свое присутствие… Должны бы клюнуть на Светку… И как они раньше сумели замаскироваться, что их ничем было не опознать, не дотянуться? Никак их было не ощутить… Выходит, все дело в Свете, а не в жалкой серебряной проволочке-змейке-цепочке. Хотя тоже забавная штучка: на понимание – стерильная абсолютно, а тем не менее ему она она поначалу причудилась змейкой-цепочкой, Света сразу же браслет увидела, а Вилу… Есть.

Папка с бумагами лежала на ожидаемом месте и к ней явно никто не прикасался в ближайшие часы… Филарет сосредоточился: нет, абсолютно точно, враждебная мощь, недавно им почуянная, к этой папочке отношения не имеет. Или она гораздо круче, нежели хочет казаться… И она есть. И она рядом, уже внизу.

Вниз Филарет спускался шагом, соблюдая глубокое и мерное дыхание, папка с бумагами и нужными подписями – под мышкой, получилось даже медленнее, чем когда он мчался вверх, с топотом нарезая спирали по лестницам.

Какое солнышко! В самый раз – и тепло, и не жарко, и сердцу скромное веселье. Филарет погладил папку и она сморщилась, сплющилась в носовой платок – это чтобы не мешала в ближайшие минуты. Платочек в кармашек, а руки подразмять, приготовить…

Света дисциплинированно сидела на скамеечке, по самому центру ее, и с увлечением рассматривала в зеркальце левую бровь. Её удручало, что она удалила не ту волосинку и теперь бровь не такая соболиная, как должна бы быть по замыслу; за день же, как известно, брови не отрастают, придется придумывать – чем и как правильно подрисовать. Но теперь все равно: рисуй не рисуй – это катастрофа для человека с тонким вкусом! В сей драматический момент Света даже о деньгах и Филарете забыла и не видела никого и ничего окрест, погруженая в себя и собственные беды. Неровная окружность, очерченная Филаретом, отделяла от всего остального мира садовую скамейку и небольшой кусочек пространства, а за пределами этого условно круглого островка пытались развернуться события. Целая толпа существ окружила гигантский магический стакан, не в силах, видимо, преодолеть наложенную защиту. Черно-смуглые, косматые, все в ярко-грязном тряпье, эти существа мало походили на людей, хотя и стояли вертикально, на задних конечностях, а передние – длинные, узловатые, с пятью корявыми когтями на каждой, пытались просунуть сквозь невидимую защиту. Было их с дюжину, как мгновенно прикинул Филарет… И старый знакомый губастый цыган с каким-то медвежонком, итого – тринадцать с половиной. Знать, не случаен он был в метро, на станции «Спортивная», цыган этот. Хотя смердит от него и его банды просто, без особых фокусов и изысков.

– Ребята, ай ищете чего? – Филарет театральным басом крякнул, нагибаясь, поднял кусок ржавой трубы, взмахнул им раз, другой: воздух взвизгнул, ужаленный полированным, с просинью, булатом, рукоятка с небольшой круглой гардой поерзала, приспосабливая к себе баланс и руку, выделила место для второй руки, прижалась к большому и указательному пальцам и замерла в ожидании.

– Ох! Вон он где! А мы думали ты внутри, с бабою по зеркалу милуешься!

– Что ты, что ты, любезный, ведь я не извращенец.

– Сабелькой пугаешь, да? Колдунок, да? Теперь не уйдешь. – Цыган весь распустился в толстогубой улыбке и вдруг подобрал нижнюю губу, присвистнул: в то же мгновение пара чумазых монстров взметнулись в стремительном прыжке по направлению к Филарету. Долетели, разъехались надвое каждый и опали к его ногам на потемневший от крови песок. Но кровь получилась какая-то неубедительная, летучая: задымилась, заклубилась темным и растаяла, как не было ее. Задымились и разрубленные тела.

– А ведь убил. Погубил Харю и Ларю. Гад. Падаль. Плачь, плачь, причитай по себе, громче да скорее, смерть твоя пришла.

– Разве это убил? Так, пошевелил кучу и положил чужого шара. А на дурака дуплет вышел… Ну-ка, дай-ка мне еще парочку: видишь – у одного срез не гладкий. Надобно исправиться. Да не жалей, мора, новых из говна налепишь!

Цыган пробормотал что-то резкое и вдруг взвыл, что есть мочи:

– Рабар! Встршмтвор!!! – воздух возле рук его заколыхался, колыхание усилилось, расплылось вокруг; все предметы и персонажи этой сцены потеряли четкость очертаний, хотя и продолжали оставаться видимыми сквозь прозрачную зыбь. Наконец эта зыбь достигла Филарета, он двинул мечом – но тот отскочил с бессильным звоном, выпустив из колыхания целую струю ярко-синих искр. Цыган захохотал и засвистел пронзительно. Оставшиеся косматники (как их про себя назвал Филарет), еще более уродливые и нелепые в колышущемся пространстве, взяли его в кольцо, им эта зыбь ничуточки не вредила и не мешала. Филарет, не шутя уже, взревел и ударил мечом с двух рук, раз, и второй, и третий. И прозрачная зыбь поддалась, лопнула, а Филарет, осиянный сплошным сполохом синих искрящихся звезд, тяжело и медленно, но зашагал к цыгану, пробивая себе путь сквозь слуг его… Удар – ноги в одну сторону, а туловище с орущей головой в другую! Еще удар – наискось! А это откуда?? Одна из черных тварей умудрилась обмануть внимание Филарета и вцепилась ему в ногу. Однако, еще спускаясь по лестнице вниз, Филарет предвидел возможные осложнения на местности и укрепил свою одежду: нога осталась невредимой, но джинсы оказались почти прокушенными – челюсти у твари что надо! Взмах! – и туловище дымится на песке, а голова повисла на штанах, пену меж клыков пускает, глазами яростно лупает…

Удар! Удар! И еще два! Битва больше напоминала бойню, нежели благородное сражение: Фил даже и заморачиваться не стал финтами и колющими выпадами, рубил по-казацки, с оттягом, и в две минуты от всего цыганьего войска остались невредимы только сам цыган и его медвежонок.

– Э, да ты не прост, малый! Что же раньше не сказал? – Цыган выпустил цепь из рук, медвежонок сиганул в одну сторону, цыган едва успел прыгнуть в другую: узкий меч пропорол пространство у самого его затылка, но, не встретив ожидаемого препятствия, продолжил погибельный путь и срубил молодое деревце толщиною в руку.

– Остынь, брат! Остановись. Чего нам делить? Нечего нам делить! – Цыган спешно крутил руками, творил заклинания, но Филарет приостановился сам.

– Чего тебе не сиделось в твоей Месопотамии, а? Кто тебя сюда пригнал?

– Да никто. Год уже здесь. А чего – тута место ведь не куплено?

– Точно год?

– Да и поболе на месяц. Как узнал, откуда я?

– По ухваткам допотопным. В приличном обществе такими бормоталками уже двести лет гнушаются. Ну что ты скачешь, как хорек, подойди сюда лучше, я научу твои хромосомы делиться чуть иначе.

– Все, все, успокойся. Как звать, шбношор, величать? – Филарет оглянулся на Свету – та с ушами и выше была в косметических проблемах, молодец девчонка.

– Засохни, тварь. Думаешь, я твоих заклинаний не понял, что ты тогда творил и сейчас в вопросы подбавляешь? Нет, неисправимый глупец ты, я вижу…

– Что – тоже древний, да? Ну прости, да? Просто проверил тебя: хороший, думаю, или нет? Или плохой? Нет, ты очень хороший, ты вон какой молодец! Не сопляк, не сосунок…

– Постарше тебя буду, это точно. Да и посильнее, об уме уж и молчу. А это что за чудовище? Пусть присохнет на месте и даже не облизывается. Ну-ка, назад, ты, урод!

Медвежонок бочком-бочком – постепенно зашел в тыл Филарету, лег на траву, лапу лизал, бок чесал, ерзал, перекатывался – безобидный такой звереныш, но уже почему-то без намордника, а сам совсем рядом урчит – рукой подать до плоти… Или лапою…

– Повешу на твоей же цепи, Мишук. Назад, хитруля, и больше не предупреждаю. – Цыган угодливо хохотнул и опять свистнул:

– Геша, иди сюда, шалунок! Совсем от рук отбился. Его Гешой кличут, а не Мишуком, мне он вместо сыночка. Слушай, как я придумал: спрыснем мировую от пуза, а плачу я! А? Да? Здорово, да? И бабу твою угощаю. Ну, что, поладили?

– И деньги ее вернешь, что в метро из сумочки стащили?

– Какие еще де… Верну. Ой, все верну, своих добавлю. Для друга – разве жалко? А? Ты да я – подружимся – водой не разольешь!

Филарет грозно ухмыльнулся: все эти тараканьи хитрости были ему не внове, и цыган совсем напрасно надееется запудрить ему мозги лестью, угодничаньем и намеками на кастовую солидарность. И надо будет не откладывая преподать им заслуженный, он же последний, урок. Или, все-таки, попытаться договориться миром и получить с них, с цыгана, хоть какой-нибудь толк?… Народ уж очень ненадежный. И сил в цыгане много, больше чем в простом вурдалаке каком-нибудь – устанешь все время его пасти да контролировать. Или все-таки лучше убить?

– Ты куда? Света! – Вот всегда так: все, казалось бы, рассчитано, учтено, по полочкам разложено, – так нет же! – откуда ни возьмись – непременно свалится неожиданность!

Света решила посмотреть на себя под другим углом освещения, мгновенно забыла – а вернее и не вспомнила – все предупреждения, тут же встала, тотчас отбежала на три шага влево, на три, или сколько там ей понадобилось, чтобы выйти за пределы защитного круга… И оказалась между Филаретом и медвежонком, который в это время вперевалочку, мохнатым колобочком, по безопасной от Филарета дуге возвращался к своему хозяину, цыгану.

Бурым гейзером взвился медвежонок, да только задние лапы его остались стоять на земле, и выросли вдруг лапы, в размер и толщину, чтобы удерживать на дыбках громадную тушу, которая вылупилась в мгновение ока из тщедушного медвежонка. Стало в нем росту метра три с половиной, не меньше… Плечи, когти, брюхо, клыки – все соответствовало новому формату. Медведь рыкнул басом, да таким, что не хуже чем у самого Филарета, вернул передние лапы на землю и морда его, размером с телевизор оказалась как раз напротив Светиной косметики, только что тщательно наложенной.

Света, ни слова не успев сказать, ни единого звука издать, перехватила сумочку за ремешок, со всего маху шваркнула ею по слюнявой оскаленной пасти, раз и второй… и свалилась в обморок. Видимо, медведь Геша не успел получить указаний от цыгана, который и сам на секунду опешил от неожиданности, иначе чудовищный зверь, пока Света оседала без памяти на вытоптанный песок, уже перекусил бы ее надвое, как рыбешку.

Торжествующий крик цыгана вывел медведя из замешательства: глазки у чудовища налились кровью, мокрая клокочущая пасть раскрылась, подобно ковшу экскаватора и уже пошла было вниз, однако Филарет опомнился всех быстрее – вылетел из рук его меч и до основания вошел в раскрытую медвежью пасть. Но волшебный клинок, покинув руку, вернулся, подобно Золушке в полночь, в прежнее состояние, то есть стал простым длинным обломком ржавой водопроводной трубы. Этот обломок, брошенный с чудовищной силой, потряс медведя, так что косматая голова его мотнулась назад, а сам он тяжко осел на толстенную задницу. Филарету были даны считанные мгновения для того, чтобы действовать, ибо на размышления и заклятия времени уже не оставалось: труба хрустнула, перекушенная дважды и бесследно канула в исполинской глотке, правая лапа выпустила кривые толстые когти и вновь потянулась к бесчувственной девушке. Филарет легко и мгновенно, как волк ягненка, подхватил девушку на плечо, перехватил в охапку, выпрямился и бросился бежать, медведь за ним. Опомнился и цыган: он подпрыгнул, ударился оземь, глазом мигнуть – перекинулся большим черным волком с радостным воем помчался за убегающей добычей. Филарет, со Светой на руках, мчался по безлюдной асфальтовой дорожке по большей дуге, уходящей вокруг стадиона к стороне, прилегаюшей к заливу, мчался с неправоподобной для человека скоростью, но волк-цыган, давший им невольную фору, быстро их нагонял…

Когда противник показывает спину и пятки, когда он улепетывает от тебя, не помышляя об иной защите, кроме быстроты ног, кровожадность и силы твои удваиваются, а кураж и азарт погони затмевают все: здравый смысл, чувство меры и чувство опасности. Так и цыган не заметил, что он один гонится за тем, кто только что с легкостью уничтожил всю его ватагу, а его самого и Гешу, чудище в обличье медвежонка, обоснованно напугал. Он-то гонится, а Геша отстал, и его не слышно…

Вдруг Филарет остановился, отбросил от себя девушку, все еще бесчувственную, но она, вместо того, чтобы тяжелой куклой шмякнуться о землю, мягко и плавно, словно пушинка, или воздушный шарик, послушная приказу-заклинанию опустилась на траву.

Как вкопанный остановился и цыган-оборотень, встал на задние лапы и вновь принял человеческий облик. Нет… слышно Гешу. Ревет медведь, дикая ярость в реве его… и не менее дикий испуг.

– Слушай, губан, волком ты лучше смотрелся, а в качестве гуманоида ты та еще тварь, мерзее мерзкого – и на морду, и на манеры! Подойди сюда.

– Ты… Не очень-то… Мы же договаривались миром дело решить, да ведь? Ты же сам сказал, сверху вниз кивнул? – Цыган резко крутнулся, но с тем, чтобы драпать уже, а не драться – и не успел: из земли выскочило длинное ржавое щупальце, за ним второе и третье, миг – и цыган оказался словно в паучьих силках.

– Нет, ну ты понял? Арматура меня слушается с полуслова – хорошие сорта стали, держат крепко, хоть и подгнили малость. А тебе тверже меди и золота ничего не согнуть, небось? К тому же и серебра, я уверен, боишься? Марал сохатый, погнался он… Не мырхайся, стой, где стоишь – не то порвут. Что такое сталь – знаешь?

– Слышал, но кроме как на злато да бронзу не колдовал… Отпусти, а? Ты ведь Филарет? Так тебя зовут?

– Зовут. На его, имечко, попробуй, позаклинай на него, авось поработишь. Вот смотри: след на песке оставлю, можешь плюнуть, коли губы хватит дотянуться…

– Что ты, я и не думал… Не губи, а? Зачем серчаешь? Дело-то ведь такое – жилки рядом, на соседнем острове, вот и хлебнул силушки, ну поувлекся… А? Что с Гешкой-то? Что он так?

– Геша? Смотри, не жалко. Сам умеешь, или показать?

– Вот спасибо, он как сыночек мне… Сам, я сам посмотрю, я умею, только развяжи…

– Сыночек? А чего-ж ты кровиночку свою в наморднике держал?

– Гы-ы… Так ведь озорует, не уследишь – и вцепится, и отца с матерью не разберет, когда не пожрамши – во утроба-то какая! Вчера Пыля махнула ушами – а он хвать! – только когти и выплюнул. А до человечины охоч – хлебом не корми! Развяжи, беспокоюсь об нём!

– А-а, развяжи. Да там уже все и закончилось. Нет уж, друг-цыган, из моих рук смотри как дело было. – Филарет крутанул правой рукой, взметнулась облачко пыли и стало окошком в то место, где стояла скамейка…

Геша, чудовище в медвежьем облике, ринулся в погоню за Филаретом, да цепь вдруг помешала: зацепилась за бетонный столб уличного фонаря и слиплась в кольцо. Больно было Геше в узком ошейнике, но вывернул он столб, оборвались провода – и все равно остался на якоре: откуда ни возьмись, чуть ли не из-под земли, выпрыгнули четверо на козлиных, серой шерстью покрытых, ногах, с козлиными бородами, каждый по пояс медведю, но длиннорукие все и бесстрашные. У каждого в руках вилы. Вот они этими вилы под бока медведю суют, и в пах, и в морду, и в задницу! Медведь шарк огроменной лапой, цап другой! – еще один столб своротил богатырским ударом, цепь порвал, наконец, а этих – ну никак не подцепить, козлоногие всегда проворнее оказываются, только блеют довольные и языки показывают Геше. А другой раз и нагнутся, макнут козлиные бороды в алое, лизнут, смеясь, из липкой лужицы – из медведя кровь обильно стала течь, весь уже неглубокими ранками покрылся Геша. Смотрит на это цыган, стонет, да ничего поделать не может, потому что связан он, да и прошлого не вернешь – Филарет ему прошлое показывает. Вдруг еще четверо явилось, но уже не козлоногие, а жабы, огромные, темно-серо-зеленые, с жадно разинутыми ртами, а за ними еще четверо, и еще. Но стоят смирно и в потеху не мешаются, только облизываются длиннющими языками, зобы раздувают. И терпят, и ждут. И не то чтобы стоят, но передвигаются вослед зрелищу, потому что бедовые козлоногие подогнали медведя в самому стадиону, подскочили и в четверо вил выкинули Гешу вниз, в чашу стадиона! Медведь кубарем выкатился на поле – только след за ним из зрительских посадочных мест – как неряшливая просека, словно огромный валун сквозь лес с горы скатился! А этим четверым козлоногим, видимо, только этого и надо было, чтобы медведь на ровной площадке оказался. Им, видно, прискучило тычками да лизаньем тешиться: отбросили они вилы, прыг на Гешу – двое на передних лапах повисли, к земле пригнули, двое за задние ухватили, да и опрокинули на спину. А еще бегут двое козлоногих, то ли блеют, то ли хрюкают от предвкушения: несут ствол дерева, в пол-охвата толщиной, крона и корни обгрызены и заострены, кора оборвана, а все же не вся, видно, что осину загубили.

И такие могучие вдруг оказались четверо козлоногих, что медведю не вырваться от них, ни даже лапы не вывернуть, клыки и когти бесполезны торчат, ни порвать, ни укусить.

А кол осиновый уже по плечи в земле, на метр вверх высунулся, острую морду задрал и подношения ждет. Козлоногие растянули за лапы Гешу, весь он на весу оказался, только жирная задница по кровавой траве скользит, поднесли к месту, где кол закопан и с дружными визгами стали раскачивать тушу, встряхивать, словно скатерть. Встряхнули его, приподняли повыше, да бегом к колу, – только не скатерть на стол набрасывать, а медвежью плоть на кол напарывать! Лопнула шкура на спине, лопнуло проткнутое сердце чудовища, взбугрилась пирамидой Гешина грудь и разошлась со вздохом, выпустила окровавленный кол наружу. Взвыл медведь-людоед, взревел напоследок что есть мочи, но не шелохнулись трибуны, и не к такой силы реву привычные… Он все еще был жив своей недожизнью, кровь шла горлом, а пасть пыталась проглотить ее обратно, не пустить на траву, к чужим жаждущим пастям и языкам, когти на лапах дрожали он невозможности терзать врага, такого близкого и ликующего, глазки выкатились из орбит, в тщетной попытке обнаружить хозяина и помощь. Да вместо помощи заскакали со всех сторон жабы-великаны, заквакали и зачавкали алчно, заживо, не разбирая, где жила, а где шкура с костью – все подчистую заглатывают. С ними заодно и шестеро козлобородых – растолкали жаб, очистили себе места получше, у груди и брюха, припали к огромной горе из мяса и костей. Но они куда скорее жаб насытились: те еще глотают, раздутые брюшища нещадно растягивают, так, что они уже просвечивают красно-розовым, сожранным, а козлоногие все блеют радостно и в хороводе пляшут вокруг шевелящегося, красно-буро-зеленого холма…

Цыган плакал, высоко разевая губастый рот, зубы у него стояли вперемежку: свои, белые с черною каймой, и вставные золотые. Верхние клыки почти как у молодого волка – острые, ровные, длинные.

– Что ревешь? Я к тебе не приставал, твою девушку не лапал, годы пить не собирался. Как этого урсуса – Ашшупаласар звали? – Цыган разинул рот и даже плакать перестал.

– Нет, что ты, они столько не живут. Но это вроде бы прапраправнук в каком-то колене. Прямой потомок. Пощади, а? Слушай, а я ведь тебя должен бы раньше знать?

– Кому служишь? Чей ты?

– Чей, чей… Свой собственный, никому не служу. Не губи, Филарет! Я тебе послужу, рабом буду хоть тысячу лет, хоть две. А хочешь – сбегу на край света, в нору зароюсь, как сердце стучит – и того не услышишь. Я тебя прошу!

– Не верю я тебе, вот закавыка. – Филарет подошел вплотную, двумя пальцами обломил арматурное полукольцо, обхватившее туловище цыгана, выпрямил его и ладонями разгладил в меч, но не такой, как во время сечи косматиков, с ограничивающей полосой вместо гарды отделяющей рукоятку от самого клинка, с широким лезвием, на конце как бы срубленным поперек. Ладно… Фильм «Горец» – смотрел?

– Чего?

– На место! – Арматура разжалась, выпустила цыгана из силков и бесшумно юркнула в землю. Но цыган не попытался ни бежать, ни хотя бы распрямиться в полный рост – так и стоял неловко, как бы съежившись. Зубы его стучали.

– Пощадил бы ты меня… А?… Последний раз прошу.

– Последний раз просишь? – Филарет, услышав сказанное, даже поперхнулся от смеха. – Ну ты приколист! Надо будет запомнить. Становись на колени… И так, чтобы под ветер от меня… Не дрожи, это мгновенно и почти без брызг.

– Филечка! Филя! Что ты делаешь! – Света очнулась, и Филарет аж взрогнул от ее крика.

– Замер! – Филарет запечатал цыгана в неподвижность и повернулся к девушке.

– Ты как? Все нормально?

– Филечка! Да. Но ты… Что ты делаешь?

– Как что? Свожу счеты. Узнала парня, который тебя в метро ограбил?

– Да.

– Морок и порчу на тебя наводил. И вообще он негодяй. Отвернись, я быстро. Причешись пока, поправь, нам уходить пора, потому что все дела у нас вроде как выполнены на сегодня, все неприятности закончились.

– Филечка…

– Да, Света?

– Ты его хочешь убить?

– Гм… Он этого заслужил. – Света безумными глазами смотрела на рыцаря своих недавних грез, на странный меч в его руках, на нечеловеческий взор его, на цыгана, свинцово-бледного, такого кошмарного, а сейчас еще более страшного в своей предсмертной тоске…

– Это из-за меня? Ты из-за меня его так… Решил… – Время шло и удерживать ситуацию бесконечно не представлялось возможным, однако Филарет сохранил выдержку и терпение.

– В основном – да, из-за тебя. Светик, это необходимо.

– Отпусти его.

– Что?

– Отпусти его. Я тебя умоляю.

– Света, да ты с ума сошла. Его нельзя не то что отпускать, а… Цыц, сволочь! – Вспыхнувшая надежда собрала в цыгане все его силы, и он сумел освободить от заклятия рот:

– Отслужу… Красавица, ненаглядная моя… Ножки, пяточки лизать буду… червем навозным…

– Филечка, что угодно! Я… ты… Я тебя умоляю! Ради меня! Ради нас с тобою! – Света упала на колени и протянула в сторону Филарета свои прекрасные руки. Слезы покатились по ее щекам – прощай мэйкап!…

– Все сегодня меня просят и умоляют. Светик… Ладно. Хорошо, я его отпущу, но только я тебя тоже попрошу: встань с колен, пожалуйста, здесь не провинциальный театр. Вытри слезки…

– Эй ты, швуль немытый! Чеши отсюда, пока я не передумал! – Первые три метра цыган полз на карачках задом наперед, а потом пустился в галоп, подпрыгнул высоко и уже на своих двоих еще надбавил скорости: полминуты не прошло, как окоем опустел.

Филарет отбросил за ненадобностью ржавый прут, отряхнул руки, полез было за платком, замер в недоумении и рассмеялся.

– Светик! Дело-то сделано. Смотри – вот папка. Погоди, дай руки вытру… Вот документы, что мы искали. Все необходимые нам подписи – на месте. Мы богаты.

– Какие документы?… А-а… Здорово… – Света понемногу приходила в себя. – З-замечательно. Я опять ничего не помню, что со мной было…

Филарет положил ей руку на плечо, полуобнял.

– Так лучше?

– Д-да.

– А все равно дрожишь. Пока ты меня ждала, этот гусь подкрался – уж не знаю, как он нас выследил – и попытался опять морок на тебя навести. Я вижу такое дело – крикнул им. Они испугались, ты испугалась.

– А зверь?

– Медвежонок-то? Он пуще всех перепугался, понос его прошиб, небось и сейчас сидит в кустах, дерьмо с себя слизывает.

– Ни фига себе медвежонок! Это чудище с мачту ростом! Я же вот так его, вот как тебя видела!

– Угу. С две мачты. У страха глаза велики – верно говорят люди. Ну и, само собой, морок он успел тебе подбавить. Вот и мачта тебе привиделась.

– Да-а? Филя… А… ты тоже так можешь? Как они?

– Гм… Ладно, только ни гу-гу и никому: да. Еще и лучше могу. С гипнозом у меня все в порядке.

– Правда?

– Да. Ты думаешь, почему шеф нас с Вилом выбрал?… Так что они жестоко обломались, когда на меня нарвались. Спасибо, кстати, ты вовремя меня уговорила не казнить этого идиота, а то отоварил бы я его прутом по шее, а он, чего доброго, и впрямь бы умер со страху. Отвечай потом за дурака.

– Ой… – Света призадумалась и дрожать перестала. – А ты и меня можешь… загипнотизировать?

– Служебная этика запрещает. Хотел бы – так давно бы уже… Только я с тобой никогда и ни за что так не поступлю, поверь! Ты мне веришь. Ты полностью осознала, что я так не поступлю.

– Филечка! Я тебе верю! Наклонись, я кое-что хочу тебе сказать… На ушко…Ты самый хороший! – Света вдруг чмокнула Филарета в скулу и порозовела. И тут же побледнела как полотно.

Филарет подобрался – короткие волосы ощетинились – зыркнул влево-вправо, напряг затылок…

– Светик, ты чего? Все спокойно, все хорошо, цыган убежал медвежонка ловить, нам они больше не попадутся.

– Папка…

– Что папка? Вот же она. Там все отменно гладко, я проверил. – У Светы задрожали губы.

– Командировка закончилась, да? Да?…

– Нет, это не девица, а три-четыре горя в слезах из моря! Все только начинается. А не заканчивается. Который час?

– Два. Пять минут… третьего… – Филарет мысленно набрал воздуху во всю грудь и медленно-медленно выдохнул. Чему быть, того не отменить. Амур свидетель – он этого не просил!…

– Ну так и не реви тогда! Я понимаю, что ты переволновалась, бывает со всеми. Времени до вечера у нас вдоволь, поэтому мы сейчас берем мотор, едем к тебе, пьем чай и кофе, я тебе сделаю успокаивающий массаж – спинку, плечики, ступни, кисти… И все твои беды выветрятся из памяти получше всякого гипноза!

– Ура! – Света мгновенно забыла о слезах, подпрыгнула и еще раз поцеловала Филарета в щеку, но уже не смутилась. Идея про массаж спинки и плечиков ей безумно понравилась, главное – начать, а там… Мужчины такие наивные!

Велимир должен объявиться часов в шесть-семь, не раньше. Но и не позже восьми, как договаривались. Даже если они решат поужинать втроем, отметить победу, то и тогда это не займет больше трех часов. До полуночи можно управиться. Ночевать он у Светы не останется потому что… Потому что у него важные доработки по документам. Да. – Филарет прислушался к ощущениям: маячок на цыгане сидит крепко.

Ах, Светка, Светка, добрая душа… Слышала бы ты мысли этого гнусака, когда ты вымаливала ему пощаду – тебя бы стошнило перед новым обмороком… Нет, тот не собирается бежать за тридевять земель, прятать сердечный стук в глубокой норке. Да и сердце у него совсем другого толка и замеса. Он мстить намеревается и с этой целью будет собирать по городу свое косматое племя-кодло и захочет взять его, Филарета, внезапностью и количеством… Но маячок сидит – не ему его снимать или чувствовать, может даже и Мане его не слизнуть – Филарет поднапрягся, сил не пожалел…

И когда в полночь он выйдет на охоту за цыганом – долго плутать не придется. Цыгана он зарубит, а войско его рассеется и в неделю, не долее того, все на корм пойдет местному контингенту… Да будет так.

– …конечно, Светик! И мясо, и картошку, да и от супа не откажусь. Что, и впрямь суп есть? Ты крута!

Глава 13

Из любого тупика есть выход. Но как правило его принимают за вход.

Велимир вовсе не был уверен в правильности предстоящих действий, но не сомневался в том, что справится и так, даже и ошибаясь.

Запахи в Сосновке – особые. Их не спутаешь с «удельнинскими», или с «елагинскими», или еще какими, крупным паркам присущими: Сосновка, что и положено ей по названию, пахнет хвоей, да не ельником, сырым, густым и навязчивым, а сухо и элегантно – сосною.

Велимиру захотелось именно туда, к соснам, к скромным просторам между деревьями, к пружинящим под ногами дорожками где и в дождь под ногами не хлябает, а в солнечную погоду – полное ощущение праздника. Если к тому же не оглядываться, то и Тер-Тефлоева не видать, словно бы он, Велимир, отдыхает гуляючи и без тревоги, а не колдовские эксперименты ставить пришел. А все же тревожная жуть уцепилась за сердце и никак не отлипнет, отравляет взор и разум, насылает мрак на чело и пейзаж…

Людишки неспособны ни на что большее, кроме как жить и умирать, но даже и они ужасаются безотчетно, блекнут и торопятся свернуть, повстречав двух молчаливых мрачных незнакомцев, что бесшумно и целеустремленно идут след в след вглубь парка, окруженные мутным предвкушеним взаимной ненависти и кошмаров наяву…

– Эй, Вельзиевич?

– Да, владыка!

– Вот это – что такое? Что ты видишь?… – Велимир вытянул руку, ладонью вверх, изо всех сил пытаясь сделать так, чтобы рука не дрожала. Ему это удалось, но игрушечная корона с одним камешком, которую Света носила как браслет, явно проснулась: она ничем, никак, ни единым квантом не лучилась и не сочилась ни одной из известных Велимиру магий, но была не проста. Она была ужасна. Рука боялась прикасаться к… Кожа немела. Металл это? Иллюзия? Просто сгусток колд… Нет там колдовства. – А, Тефлоев? – у меня на ладони – что лежит?

– Круг из серебряной проволоки, с камешком похожим на рубин. Люди именуют такие дамскими браслетиками.

– Странно. Странно, что ты увидел именно так, по-человечески, я бы сказал. Ну, раз браслетик – то и надень его. Надень, не стесняйся, а за твою маскулинную ориентацию, за ее правильность, я поручусь, если вдруг понадобится. Возьми и надень на… левую руку.

Тефлоев потянулся к предмету и рука его, обычная, чуть смуглая, в обильную меру волосатая, вдруг обросла острыми когтями… и – замерла над ладонью Велимира.

– Бери, я сказал!

Коготь Тефлоева с хирургической точностью, не касаясь кожи Велимира, подцепил браслет, левая рука его сомкнула вытянутые пальцы и просунулась в круглое отверстие браслета.

– Вот, владыка, исполненн-но-о-о-о! Больно! – Тефлоев завизжал пронзительно и затряс рукой, в попытке стряхнуть его. – Больно!!!…

– Стой! Замри, смерд! Дай сюда руку. – Продолжая так же истошно визжать, Тефлоев тем не менее послушался и протянул вперед левую руку с браслетом на запястье. Спокойно стоять на месте он не мог и приплясывал, глубоко рыхля каблуками неподатливую почву. Велимир напрягся, чтобы увидеть, усечь что к чему, и попытаться помочь, но было поздно: когтистая лапа надломилась в запястье и упала на землю, тут же, вслед за нею свалился и браслет, или то, что Тефлоев назвал браслетом. Оставшись без руки, Тефлоев, как ни странно, чуть успокоился, стоял смирно, хотя и подвывая. Кровь из руки не текла, а рана скруглилась – ее края стянулись в точку-шрам.

– Спокойно, спокойно… Подумаешь, беда какая… Новая вырастет. Что это было? Что ты почувствовал?

– Боль, владыка.

– Да ты что??? А еще? Почему не стряхнул браслет? Ты же хотел?

– Я…не мог. Он сильнее. Браслет сильнее меня, владыка.

– А что это за сила?

– Не ведаю, владыка. Было очень больно. – Велимир полез чесать затылок и наткнулся на голую кожу – он успел забыть, что накануне побрился налысо.

– Вырастить руку можешь?

– Да, владыка.

– Ну так давай в темпе, не отдыхать сюда пришли. Что?

– В людском облике, владыка… Я не могу так сразу. Надобен час и несколько минут.

– Мало что калека, так ты еще и неумеха! Дай сюда культю. – Велимир пробурчал про себя заклинание, больше похожее на витиеватое ругательство, и Тефлоева стало корчить. Видимо, ему опять стало больно, хотя и не так, как до этого: он замычал, но тихонечко, не впадая в панику, видимо, на этот раз он понимал происходящее… Минута – и Тефлоев по-прежнему был с обеими руками. Очень внимательный наблюдатель, возможно, заметил бы незначительнейшую разницу в размерах между прежним Тефлоевым и нынешним, масса которого стала чуть меньше, за счет утерянной руки, но Велимир вслух возразил самому себе и Тефлоеву, хотя никто с ним и не спорил:

– Не беда. Вон в тебе – одного росту два метра, хоть обе по плечи отрубай – до гнома еще далеко… Надевай опять. Погоди… – Велимир наклонился и осторожно ухватился двумя пальцами левой руки, указательным и большим, за ободок, снаружи, чтобы никакая часть пальца не оказалась внутри удивительного круга.

– Давай свою левую и суй осторожно, я держу.

Тефлоев не посмел ослушаться ни словом, ни гримасой, ни жестом: сунул – было видно, что он трепещет – и замер на мгновение… Крик, такой же, как и при первом эксперименте, если не более душераздирающий, разлетелся по окружающему пространству, Тефлоев задергался, затопотал на месте, не помышляя убегать и – сбавил тон, заскулил, серые слезы струились по смуглому лицу, нижняя челюсть тряслась, роняя слюну с клыков. Теперь на земле под ногами лежали два отрезанных левых запястья, а рядом с ними загадочный предмет, который для Тефлоева был браслетом, в для Велимира маленькой коронкой, венцом…

Что-то постороннее, некое движение обозначилось в переферийном зрении Велимира, он оглянулся и с досадой понял, что они с Тефлоевым словно бы артисты на цирковой арене – окружены зрителями. Их не много набежало, десятка с полтора, но – на фиг они нужны, поганые зеваки? Кто их сюда звал? Видимо, на крики сбежались. Ладно, сетовать не на кого, виноватых почти нет. Сами портачим, сами исправляем – что бы заранее не подумать об элементарном? Ребенок стоит – здесь совсем не для детей. Два мента, вдобавок, они тоже как дети малые. Ну а вы что глаза-то выпучили, когда обязаны не медля пресекать мелкое хулиганство, выраженное в непристойных криках, и сознательное членовредительство? А может даже и теракт?… Но вслух не спросишь – неправильно поймут.

– Так. Всем разойтись, все виденное забыть, территорию очистить в радиусе… двухсот метров. В путь, граждане и гости нашего города, будьте счастливы и бдительны!

Граждане, включая двух патрульных милиционеров, послушно стали расходиться кто куда за счастьем, а Велимир внезапно повернул голову и уперся зрачками в зрачки несчастному бесу. Но нет – ни ненависти, ни протеста уловить он не сумел: только унылая покорность, только страх и безнадежность… И, кстати говоря, ни мельчайшего желания понять суть происходящего!

– Можешь пока сожрать утерянное, друг Вельзиевич, представь для аппетита, что это не твое, а коллеги Бесенкова, покинувшего нас трагично и безвременно, восстанови силы и массу, а я пока сделаю кружок-другой, задумчиво заложив руки за спину, в попытке постичь неведомое. Браслета не касайся, пусть лежит, где лежит. Но если что заметишь – позови.

– Да, владыка.

Закладывать руки за спину Велимир не стал, но вместо этого скорым шагом стал двигаться по спирали, разматывающейся от браслета, находящегося в центре, – наружу. Все чувства его были приведены в полную боевую готовность – людей рядом нет, магии нет, кроме как исходящей от Тефлоева и от него самого, ну там и вдалеке всякая мелочь ощущается. Лента тоже очень далеко… Значит… Ну и что значит? То и значит, что все дело не в Светке, а в этой коронке-обруче, которая вовсе не магия, а простой кусок серебра, но которая все-таки магия… Во второй экспериментальный раз он успел подсуетиться и вогнал большую силу в руку Тефлоева, крутую защитную магию. Очень крутую! Процесс замедлился едва ли на секунду… Что хочешь – то и думай. Надо продолжить.

– Ты чего? Не проголодался, что ли? Или уже не людоед?

– Не могу, владыка. Они – чужие.

– Надо говорить – отчуждены… А давно ли ты в самоедах?… Что? Как это? Ну-ка, с этого места чуточку подробнее?

– Я могу их протолкнуть внутрь, но усвоить, вернуть в тело – не сумею. Их теперь не съесть – только как камень проглотить.

– А-а… Любопытно. Весьма любопытно. Вся витальность высосана оттедова. Сие – ценное научное наблюдение. – Велимир рассмеялся, но холодок тревоги, поселившейся в нем, не увял, а напротив – дал еще один росточек. – Давай руку, восстановим еще раз. Смотри, штаны не потеряй, вон как исхудал.

Велимир преувеличивал: даже после вторичного восстановления руки, Тер-Тефлоев выглядел почти так же, быть может, на пару-тройку сантиметров пониже ростом. Он стоял перед Велимиром, никуда не глядя тусклыми глазами, бледный, сутулый… Пожалуй, это его состояние можно было назвать – поникший. Велимир опять наклонился, двумя пальцами, словно пинцетом, цапнул за противоположные края браслетик и выпрямился.

– Так… Продолжим наши игры. Теперь мы этот браслетик возложим тебе на голову… а не на ногу, или другую руку, как ты бы мог подумать, Азарот Вельзиевич. Наука любит последовательных и упорных, но отнюдь не упрямых. Согласен?

– Я боюсь, владыка.

– Я сам боюсь. А тебе-то чего бояться? Чик – и надел!

– Оно не хочет, чтобы я им пользовался.

– Как? Почему – оно?

– Он. Вот этот браслет в твоих руках. В нем враждебная мне мощь. Он не хочет, чтобя я его касался.

– Враждебная мощь? Тебе ситуация что-то говорит? Ты чувствуешь нечто конкретное?… И… – Велимир осекся, не в силах продолжать, – что это за мощь? Чья? НЕ МОЛЧИ, РАБ!

– Я не знаю, владыка, – монотонно забубнил, заторопился Тефлоев, – я ее не чувствую как таковую, я лишь ощущаю результат и свою неспособность сопротивляться враждебному мне воздействию.

Велимир покрутил головой, свободной рукой вытер пот со лба и щек.

– Ну-ну, уже бесы эволюционировали в мыслители с дедуктивным уклоном. Так и неврастеником стать недолго, Тефлоев, и все из-за твоих умозаключений.

– Виноват. Прости, владыка.

– Договорились. Итак, стой спокойно, акт второй, действие первое: возлагаем венец на добровольца. Каждой улыбке – счастливую голову. Поехали.

Велимир и сам был довольно высокого роста, так что возложить Тефлоеву между ушей странный этот предмет с опасными свойствами технически труда не составило. Синхронно с возложением Велимир сильнейшим заклинанием впаял подопытного беса в магический столб, дабы лишить того всякой возможности шевелиться, если вдруг ему опять станет больно. А в том, что боль будет и последствия будут – сомнений не возникало.

И все же действительность превзошла ожидания: бес возопил так, что у Велимира на миг заложило уши: звук шел истинный колдовской предсмертный – по всему волновому диапазону, от ультразвука до инфраколебаний. Но Велимир был всегда готов к чему-то такому и устоял, а близлежащим деревьям повезло меньше: две сосны повалились, некрасиво заголив кривые старые корни, листва и хвоя осыпались в неровный зеленый ковер, радиусом в пятнадцать метров. Дальше в пространство крик не прошел, потому что Велимир запретил ему это делать, да и буйствовал не долее трех секунд, прервался… Заклинание держало крепко, и Тефлоев ни упасть, ни вырваться не мог: он горел как исполинский бенгальский огонь, с головы и вниз, рассыпая каскады ярко-багровых брызг, и даже когда голова разлетелась на эти чудовищные искры и крик исчез, тело, скованное повелением Велимира, продолжало стоять и гореть еще секунд пятнадцать, не оставляя после себя ни крови, ни обугленного остова, ни даже пепла на высохшей вдруг траве. Энергия выделилась нешуточная, но Велимир не позволил ей сжигать и плавить кусочек любимого парка, он вобрал ее в себя… и даже не про запас, а так – машинально, для порядку. Маленькая корона лежала на пожухлой траве и ничего, никакой магии и мощи никуда не излучала. Простой серебрянный обруч с шестью пустыми рожками по периметру и одним камушком на седьмом.

– Нетушки, – промолвил Велимир вслух. – Венчаться-короноваться я пока подожду. Это уже не шутки. А вот на руку надену. Да, надену. И тогда посмотрим…

Он оглянулся. Парк на двести метров вокруг, как и было велено, был пуст и этого более чем хватало, чтобы ненужные свидетели не мешали своим присутствием и суетою. Велимир торопливо выразил про себя шутовское сожаление, что в такую минуту не оказалось рядом Филарета, чтобы тому первому попробовать на себе неведомую простоту странной этой вещицы.

– Ну! Поднял и сунул! Чего ждать-то… – Велимир напряженно улыбнулся и вставил левую кисть в браслет-корону… – Ну же… Ну же…

И ничего не случилось. Ни боли, ни магии. Вот это уже странно по настоящему. Чуть-чуть тесен оказался, не более. Надо попробовать… Да, но сначала, прежде чем голову подставлять, следует опробовать на правую руку. Правильно? Правильно. Действуй.

Велимир знал за собой привычку иногда говорить вслух, ну так и что с того? Каждый буйный псих имеет право на странности. Он, уже гораздо более спокойный, чем минуту назад, взялся за обруч, чтобы снять его с левой руки, но пальцы соскользнули. И опять соскользнули… Велимир аккуратно, даже замедленно, наложил пальцы на обруч и потянул с запястья вниз, к кисти, чтобы снять, но обруч, или как его там, вовсе не собирался покидать обретенного места и даже, как показалось Велимиру, плотнее прижался к коже. К плоти. И не показалось, а хватка металлического кольца явно стала ощутимее. Велимир настойчиво и аккуратно подсунул указательный палец под металл «браслета» – для этого ему понадобилось вдохнуть весь запас сил, что были при нем в тот момент – согнул фалангу в крючок и дернул. Ноль эффекта. Вроде бы и сдвинулся обруч на миллиметр-другой, но зато и сжался на такой же миллиметр, а это уже было ощутимо левой руке… Паника побежала от запястья к локтю, от локтя к плечу, в захолодевший затылок – и там уже, в мозгу, зазвонила во все колокола!

Велимир шмурыгнул носом, сощурился на солнце, сплюнул подчеркнуто лениво и взломал в себе все барьеры, помогавшие ему поддерживать в границах человеческую суть и слабость.

Его левая рука, только что онемелая, отказавшаяся выполнять его приказы, послушно истончилась, выскользнула из западни, но не вся, оставив на металле обруча крючок указательного пальца, восстановила прежний вид, так что серебряный обруч оказался подцеплен за противоположные края двумя указательными пальцами. «Я тебя порву, гадина» – решил он про себя и удвоил усилия. И утроил. И уже подошел, пожалуй, к пределу своих возможностей… Нет, были еще резервы… Но – все равно от души рванул!… Обруч подался было в овал, но после непродолжительной борьбы вернул себе прежнюю форму, а указательные пальцы потеряли чувствительность…

– Цветочек аленькой! Н-да… А вот не буду я тебя на голову надевать, даже и не проси. – Велимир подбросил корону на ладони и ойкнул от неожиданности: корона перевернулась в полете и семью зубчиками впилась в ладонь, словно прилипла. Неглубоко, два милиметра от силы в каждом зубчике – а как крепко приладилась! Велимир рассмеялся и чуть дрожащими пальцами, аккуратно, отцепил ее от руки. Сила и для этого понадобилась недетская, однако не в сравнение с тою, что потребовалась для высвобождения запястья.

– Ну-ну! Очевидное-невероятное: нет в тебе никакой иной силы, кроме природной, а она – не магия, не волшебство и не колдовская сущность. Якобы. И – вот она, которой нет: тепло и наглядно себя являет вопреки законам свободного распределения вероятностей. Возьму и брошу тебя в паутинник на Елагином, в самый источник – и поглядим – кто из вас кого съест. Полезай обратно в карман, клыками наружу, и веди себя тихо, как и подобает маленькому серебряному предмету, не заряженному ничем сверхъестественным. А я пока подумаю.

Велимир шел по парку, и взгляд его, очищенный от контроля со стороны ошеломленного сознания, обрел ясность совсем не будничную, однако же рассеянную, не отличающую важное от не важного, необходимое от ненужного: расплющенный фильтр от окурка лежит, а из него, из самого белого краешка сохранившейся бумаги, торчат два червячка – табачинки, облако медленно плывет сверху справа, причем в сторону от остальных облаков, наверное попало в посторонний воздушный поток… Белка… Велимир ничем не тревожил ее, ни взглядом, ни жестом, а она вдруг испугалась – и на дерево, по спирали вверх! Бутылка не табельная, такую не сдать…

Велимир посмотрел на плечо, где в кармане свитера лежало странное: вроде бы нагрелось. Нет, причудилось, смирно себя ведет. Интересно, где сейчас Филарет со Светкой? Нашли они папку, или занялись чем-нибудь другим, приятным, но менее прибыльным? Света свой выбор сделала, а он, Велимир, для нее теперь где-то в обозе предпочтений, рядом с Арсением Игоревичем, по которому она не далее как на днях слезы горькие лила, истерики устраивала… Не вспоминает даже – поразительно. Он, Велимир, здесь ни при чем: памяти ее не лишал, любящее сердце не анестезировал, однозначно, да и Фил никакой иной магии, кроме ст́атей маскулинных, также не применял, Велимир бы это сразу почувствовал… Но ведь не почувствовал же он этого проклятого браслета!

Эти события далеко превосходили эмоциональную готовность Велимира ко всяческим неожиданностям, и он нервничал.

– Хренячий ты пар! Чего нависло? Проваливай, не заслоняй мне солнышка! – Велимир даже кулаком погрозил облаку, не стесняясь себя и других посетителей парка, впрочем, никого и не было, поскольку Велимир позабыл снять заклятие одиночества и все люди (и мелкая нечисть, окажись она вдруг поблизости) послушно очищали ему одному пространство общей площадью гектаров в двенадцать с небольшим, так что он брел среди редких деревьев, стараясь держаться более открытых, более веселых кусочков пространства, все время в центре пустого от людей, им же очерченного круга.

– Да что с тобою, облако? – вопросил он, удивленный тем, что облако не только не повиновалось отгоняющему взмаху руки и не очистило ему общение с солнцем, но напротив – сгустилось и расплылось на три четверти небосвода.

«Да оно снижается!» – Сразу же вспомнился ураган с градом и прочие погодные прелести… Вот и еще одно доказательство, что все дело в тебе, венец микроцефала! Ох, ты!…

Велимир спохватился поздновато, но все понял правильно: облако не заметило барьера, поставленного против людей, беспрепятственно спустилось к самой земле и белым туманом прицельно упало на Велимира. Видывал он всякое и слишком многое в своей жизни, чтобы его можно было по-крупному застать врасплох, но все-таки тумана такой густоты ни встречать, ни творить ему не доводилось.

Туман упал, вцепился и замер. Замер и Велимир, скованный простой природной субстанцией, обычною водой, которая в условиях внезапной зимне-антарктической погоды превратилась в гигантскую ледяную пену и в которой молекулы выстроились не абы как на авось, но составились в сверхпрочные и тончайшие нити. Велимир моргнул неосторожно, и ресницы осыпались вместе с кусочками века, кровь не замедлила полностью залить правый глаз, левый остался невредим. Велимир среагировал мгновенно и замер, мельчайшие порезы не в счет, и веко он залечит, уже залечил, но одежда… Одежда превратилась в хрупкий камень и грозила вот-вот осыпаться к ногам, как до этого листья с деревьев осыпались от предсмертного крика того, кто еще несколько часов назад представился Велимиру Тер-Тефлоевым, а ныне перестал быть везде и вовеки…

Да и на одежду начхать, но коронка неминуемо высвободится из кармана и прилепится к плечу, либо предплечью, откуда снимать будет намного тяжелее… Он и коронке не даст своевольничать, справится с ее липкой жадностью, обязательно справится, но… Нет, нет, нет, никакой магии, абсолютно естественное природное явление. О, как все естественно и не безобразно!… Велимир прижал локоть левой руки потеснее к боку, но видно не так шевельнулся – в колено, затылок и задницу словно плеснуло варом – там и сям потекла кровь. Велимир вобрал в себя морозный воздух, который при обычных обстоятельствах превратил бы его легкие в кровавую труху, и выдохнул – тотчас в густом тумане образовалась грушевидная промоина, в небольшой шар-зонд размером. Велимир послал туда заклинание, укрепил его еще одним и в промоине возникла ушастая лысая голова с широченным губастым ртом на веселом лице.

– Голодно, владыка.

– Ну жри тогда. Все это, – Велимир поленился описывать словами и мысленно очертил границы задания, – твое.

Голова разинула пасть и врезалась в полупрозрачную морозную стену. Послышался легчайший хруст – это поддался ледяной туман, а голова заурчала… И взвизгнула:

– Она твердая, владыка, больно кусать ее!

– Гм… Ого. Ну а сейчас?

– Теперь вкусно, владыка!

– Кушай на здоровье. – Велимир пожелал, чтобы одежда, вернее, остатки ее, согрелись и оттаяли – и так и случилось по слову его. Голова хрустела и чавкала довольно проворно, прорывая в тумане тоннели, а начала, согласно повелению Велимира, непосредственно вокруг его тела. За одну минуту голова очистила пространство метра в полтора кубических. Сама же она, в результате интенсивного обжорства, стала походить на футбольный мяч, а не на лицо – вот-вот лопнет. И лопнула! Точнее развалилась на две головы, каждая из которых с неослабевающей жадностью ринулась дальше объедать ледяной туман. Через минуту же участь постигла, в свою очередь, обе головы и их стало четыре. Потом три. – Одна из голов, войдя в раж, толстогубой пастью своей подобрала с мерзлой земли корону-браслет, вывалившуюся из разрушенного льдом и морозом свитера, вспыхнула кратким всполохом и даже ойкнуть не успела.

– С тупицами всегда так. Жрать только вот этот туман, понятно?

– Да, владыка, – чавкая, но внятно ответили шесть голов.

Туман не сдавался: на освободившееся пространство тяжело наползали новые клубы… глыбы… волны… – этого лютого морозного нечто, но голов стало двенадцать, потом двадцать четыре, потом сорок восемь, как догадался про себя Велимир, но уже поленился пересчитывать… Головы – несколько сотен их вполне заменили собою тучу, но не сплошную, а комковатую, – посуетились немножко, подбирая последние моли добычи и растаяли разом, никого не поблагодарив за обед из одного блюда.

– Вот и опять солнышко выглянуло из-за тучек, – противным голосом громко и нараспев сказал Велимир, глядя на небо сквозь обруч-корону. Пальцы, сдавливающие ободок, все время пытались онеметь, потерять чувствительность, но Велимир не позволял им этого, сил более чем хватало.

– Теперь делегаты от народных масс интересуются скромно, сохраняя достоинства и приличия: «Где отныне хранить брыкливую фиготинку с человеконенавистническими и к ним приравненными свойствами?» – И это законный вопрос, господа свидетели, ибо свитерок мой истлел, вместе с полупонтовым карманом, а на руке я уже его носить попробовал, спасибо. – Велимир, продолжая держать обруч пальцами левой руки, оглядел себя с головы до ног.

– М-да. Неприглядное зрелище. Некий, прямо скажем, бич бомжущий, а не солидный брокер преуспевающего финансового института! Такого типа и замуж никто не возьмет, не то что на дискотеку… – На Велимире были остатки джинсов на ремне, без обеих штанин, с прорехами, сквозь которые видны были черные трусы в мелкий белый горошек, мятые, но целые, – оп, и тоже рассыпались вместе с ремнем… Рубашка, свисавшая по плечам крупными лохмотьями, носки черные, чисто хлопковые, один спущен по щиколотку, другой истлел по то же место от воздействия тумана. Кроссовки… вроде бы в полном порядке, как ни поразительно. От штанов джинсовых – теперича ни ремня, ни кнопок, ни содержимого. Велимир порадовался за себя, что деньги он держал совсем не там, где простые люди, а под ногтями: когда было надо – совал руку в тот или иной карман и вытаскивал нужное количество купюр или монет, или жетонов для метро. А ключи? Вот что бы не догадаться – так же и ключи хранить, ногтей-то полно? Вон тот серый мусор у ботинка и есть, вероятно, набор ключей. А это что? Ах, ты мама дорогая! Кирдык служебному мобильному телефону. Велимир почесал обнаженное плечо, размышляя – сумеет ли он своими силами, не обращаясь в сервис-центр восстановить сим-карту? Да вроде пустяки. Главное – не забыть купить по дороге такое же точно «железо», взамен безвременно усопшего. Или воссоздать, по крайней мере внешне… Нет, не запарно, но лениться не стоит на ровном месте, да и Филарет почуять может.

Он пнул холмик из пластмассовой трухи, пошаркал подошвой, затирая его в землю.

На прохожих чихать он хотел, никто и не заметит его экстравагантных «одеяний», но в чем транспортировать сюсенькую короночку с пусеньким камушечком? Прикасаться ко всему этому очень уж не хочется, по крайней мере, сегодня. А придется, здесь же не оставишь. А почему бы, собственно, именно ее именно здесь и не оставить, гори она синим пламенем в геенне огненной! Взять вот так вот – и оставить. Рассказать Филарету, если у того возникнут вопросы, где что лежит, с подробным план-рисунком местности, пусть себе находит и дальше экспериментирует! Да, точно. А если случайный прохожий наткнется, как Светка в свое время, то и в светлый путь: владей, носи.

Велимир еще пару минут позволил себе мечтать подобным образом, понимая, что острейшее, лютейшее любопытство не позволит ему бросить на полдороге затеянное, а напротив, подтолкнет на дальнейшие эксперименты и изыскания, отдышался, сорвал с себя висящие и торчащие клочья и лоскуты бывшей одежды, вздохнул и поднял с земли злополучный обруч. Теперь уже правой рукой он упер один край ободка в ладонь, четыре пальца, кроме большого, наложил на противоположный край и сдавил во всю мощь.

– Ну, паскуда… Как себя чувствуешь, а? Знаешь ли ты, что паскуда – это субъект, который во зло другим притворяется беднее, чем он есть на самом деле? А? Сомну, с-сволочь…

Обруч поддался, сузился в остроносый вытянутый ноль – и медленно выправился в прежний вид.

– Да что за черт? – изумление Велимира ничуть не убавило в нем осторожности и перехватывать поудобнее – наспех совать туда-сюда пальцы и запястья, он не стал, хотя пальцам было… неудобно, не то что бы больно, но… – Такое ощущение, что я сам с собою играю в поддавки и в нападающие. Показалось бы, что ли, чудо-юдо анонимное?

Никто не аукнул в ответ, не предстал перед Велимиром в черном или белом сиянии, не захихикал из-за кустов или облака (не съеденного, разумеется, а одного из уцелевших, обычных), не начертал на земле или в воздухе непонятных, но грозных символов…

– Ну, ладно. Оставлю тебя здесь, а сам пойду, обновлю себе гардероб в ближайшем секондишнике на Удельной и да будет имидж мой краше прежнего! – Велимир с усилием разжал онемевшую от напряжения ладонь и в два приема стряхнул с руки вниз, под ноги коронку-обруч. Обруч послушно преодолел метровую дистанцию, неслышно стукнулся в ложбинку между двумя травяными холмиками, привалился наискось и замер, почти невидимый, по плечи в траве, тусклым камешком вверх.

– Пока, родной. – Велимир отвернулся и весело зашагал по дорожке, прочь от странного обруча, якобы к выходу. Он не собирался никуда уходить, и тем более оставлять на произвол судьбы недоразгаданную загадку – но кто бы мог знать об этом, кроме самого Велимира, а хранить в себе тайны он умел. Или не без оснований думал, что умел…

Концентрация всех его сил, физических и душевных, помешала ему вспомнить об отмене ограждающего заклятия, и, быть может, это спасло немало жизней людям, чьи возможности по выживанию были не столь высоки, как у него.

И пятнадцати шагов не успел он сделать, как мир вокруг него изменился: молекулы кислорода, азота, воды, углеродных окисей – словом, частицы воздуха, послушные неведомому повелению, покинули пространство вокруг Велимира – и он очутился в безвоздушном пространстве. Видимо, границы этого безвоздушного пространства проходили вплотную к грунту, почти не задевая его. Почти, ибо в тех местах, где все же это случилось, из земли вырвались стремительные фонтанчики из песка, ошметков трав, земляных комьев… Велимир споткнулся и брякнулся на четвереньки. Он хотел вдохнуть – но оказалось, что нечем. Он хотел крикнуть «прощайте, ботинки!», потому что те лопнули и развалились до подошвы, но звук, не послушался его, ибо не родился. «Это поправимо» – подумал Велимир, убедившись, что все под контролем и кровь не собирается кипеть, а глаза не выпрыгнули на щеки, надо только добраться до границы воздушного пространства либо вернуть его на место…

Тем временем облака полностью покинули кусочек небосвода, по которому неспешно катилось солнце, а тот же воздух, так предательски покинувший Велимира, составился в гигантскую линзу, собравшую солнечные лучи с половины неба и заплетшую их в ослепительную солнечную молнию, немедленно вонзенную в точку прицела, в то место где замер не успевший стать с колен Велимир. Тут уж вакууму и земле стало не до соблюдения границ: они ринулись друг на друга, и земля победила. Однако это уже была и не земля, но котел с кипящей лавой, а на сотню метров окрест от этого невероятного солнечного вторжения, живая природа полегла замертво одинаковым серым пеплом…

– Девушка, хочу с вами посоветоваться…

– Да, да, конечно, слушаю вас?

– В этой рубашке никто не примет меня за кенгуру?

– Как вы сказали?… Нет… Почему вы так решили? Рубашка хорошая, у нас она в одном экземпляре… Просто она, как бы это сказать, с изюминкой – предназначена для людей, предпочитающих собственный стиль в одежде, не такой обыденный, как у больш… Что? Нет, ну что вы, ничего не на пузе, сами посмотрите, а на груди, небольшой аккуратный карман. Очень хорошая рубашка, если что – мы заменим.

– Уговорили. Но и это еще не все! Консилиум продолжается, сударыня менеджер, однако следующая тема для обсуждений – брюки. Именно брюки, но не ноговицы, не джинсы, которые весьма надоели мне и чреслам моим своими легконагревающимеся металлическими деталями, не легкомысленные шорты да бермуды, не скрывающие, а наоборот – подчеркивающие недостатки в строении наших несовершенных мужских организмов, не портки, родства и формы не помнящие, но солидные, отутюженные, темного цвета брюки, хорошо сидящие на мне и желательно с обеими штанинами.

– Именно такие нам как раз подвезли в понедельник и самые разнообразные. Вот Италия, здесь румыны, это наши, здесь Турция, но достойные шмотки. Давайте подберем для вас что-нибудь хорошее. Вы одни будете брать?

– Одни?

– Ну, один комплект?

– Конечно! Жарко же на улице. А жара – это то, что мне сейчас меньше всего нужно. Вы просто не представляете, какой солнечный удар чуть было не хватил меня только что!

– Ну… Вообще-то я представляю, если честно.

– Что, и вам тоже душно? Сочувствую. Впрочем, вы все время улыбаетесь и хихикаете, стало быть запас жизненных сил в вас велик и вы легко дотянете до привольного вечера и прохладного хэм-дайкири. А, давайте и те, и другие, я обе пары примерю. Вы же пока сторожите у занавески, отгоняйте репортеров, невеж, зевак, поклонниц и просто любопытных… Но, чур, и сама не подглядывайте!

– Ни в коем случае, сударь! Мерьте смело!

Велимир зашел за занавеску и с удовольствием сбросил заклинание с голого тела, заменив его по порядку трусами, носками, дурацкой рубашкой с карманом по центру груди – туда немедленно корону, зубчиками наружу; шерстяные, не по погоде, настоящие итальянские брюки из Турции, ботинки… На ботинки Велимир не поскупился, купил «бренд», да еще подправил заклинанием, чтобы не жали. Ключи… Потом, дома восстановит…

– Ну, что, похож я на юного олигарха?

– Стопудово. Вам бы нужен еще мешок с бабошками, для точного сходства, и мерс с наворотами.

– А вот же мешок, – предусмотрительный Велимир показал девушке и мешок, якобы набитый замененной одеждой. – И теперь уже не говорят «стопудово», это вчерашний отстой.

– Да? Неужели? А как теперь говорят?

– Тонна шестьсот. Нет, правда – как я выгляжу – по-взрослому или не по детски?

– А что, есть какая-то разница? Очень хорошо выглядите, я бы сказала солиднее своих лет. Только вот… – Девушка хотела было, да вдруг постеснялась спрашивать, почему тонна шестьсот, при чем тут это, и осеклась.

– Да, да?

– Уши оттопыриваются.

– Это поправимо, как сказал когда-то один ваш поэт – в парикмахерской причешут. Сколько с меня?…

Велимиру было далеко не так весело, как это могло показаться, но он сохранил присутствие духа и жажду во всем разобраться, хотя… Хотя… Слишком многое, увы, и так начинает становиться понятным, но об этом после… Ну, что? Немножко Золушки в благодарность из прихоти?… Велимир смотрел на толстощекую продавщицу, пыхтевшую над кассовым аппаратом, который никак не хотел открывать кассу… Совсем ведь девчонка – и уже столько покорной усталости внутри… Скалиоз вместе с сутулостью мы убираем напрочь, благо он малозаметен, складочки с шеи убираем, надолго, а саму шейку удлиняем на… семь миллиметров. Ножки – удлиняем на… полтора сантиметра – хватит с нее, – и самое чуть-чуть выпрямляем «иксы». Губы – самое-самое чуть-чуть наполняем, а щечки слегка подсушим. И талию подсушим. Волосы не должны быть такими тонкими, а прямыми – пусть остаются… Ну и глаза – они, кажется, борются за звание зеленых? – Подсобим. Интересно – станет ли она от всего от этого счастливее? И надолго ли?… Нет, нет и нет: не знает, что такое пуд – и не страшно, неполное среднее образование пусть таковым и останется, ей за прилавком вполне сойдет.

– Отлично! Чек оставьте себе. Зимой ждите опять, приду за валенками. – Преображенная девушка засмеялась.

– Приходите. Можете и раньше, мы всегда рады клиентам!

– Э, а что у вас с родинкой? – Велимир показал на толстую бородавку у левой скулы, девушка машинально дотронулась, и засохший кусочек кожи отвалился и прыгнул куда-то вниз, и затерялся навсегда.

– Все, все уже, теперь все нормально. Чао-какао!

Девушка растерянно рассматривала в зеркальце место, где раньше была эта ужасная бородавка, когда из соседнего закутка подошла подружка.

– Настик! Привет. Обедала? Я тоже нет. Чего смотришь, ну-ка? Ой… Настик, ты чё, косметику поменяла? А? Все по Борьке вздыхаешь? Ну-ка, дай-ка я на тебя погляжу… Ой, ё, калэмэнэ… Зыковская помада…

– Чё??? Чё случилось? А, Ирка? Чего-то не так?

– Да нет… В общем-то все так, ничего особенного… Просто сияешь как медный таз. Кстати, не забудь мне отдать пятихатку до среды, как обещала. Ну, короче, я пошла работать, не всем же в зеркало смотреть…

* * *

– Але? Фил, ты? Как у вас там? Что? У меня тоже нормально. Относительно нормально. Ну не по телефону же докладывать. Где вы сейчас? Да, угу. Могу, конечно. Еду уже. Еду. Да. На месте расскажу… Вполне, даже меньше, чем через полчаса. Встречайте цветами. Стой! Папку нашли? С подписями? Караул: мы богаты! Лечу!…

– Что это вас занесло на Петропавловку? – Велимиру все стало ясно насчет Фила и Светы, стоило только посмотреть на них. Со Светой вообще вопроса не было – только что не летала, но даже и в привычной гранитной невозмутимости Фила ощущалось нечто просветленное – намек на собственную улыбку или отблески от Светкиных…

– Это я уговорила Филечку сходить и своими глазами посмотреть на улицу Времени. Во всем мире нет такой, а у нас есть. Погляди, Вилечка! Ой, какая у тебя рубашка… забавная.

– Наследство из Турции. Да, мэм, вижу. Рад за нас за всех. Но. Прежде, чем мы начнем мыкать счастие в три горлышка, я обязан, как честный человек и примерный работник, доложить по инстанции о результатах проделанного. И сделать это тет-а-тет, дабы не хвастать своими успехами публично, если это будет сочтено успехом, и не огрести на орехи публично же, если победу мою столоначальник признает поражением. Не при девушках, короче. Да, Фил?

– Ой, да больно мне нужно слушать ваши секреты! Мы тут тоже такое пережили на Крестовском… Все, Филечка, я молчу. Я пойду пока на те скамеечки, колокола послушаю.

– …тоже сходным образом думаю. Но не может же такого быть, чтобы он совсем с деньгами блефовал? Есть где-нибудь в сейфе – и это главное. Дожмем.

– Кто бы сомневался. Завтра к одиннадцати и подойдем. Вдвоем. Кстати, надо нам подумать насчет Светкиной доли, это же не предусматривалось… – Велимир ухмыльнулся в ответ:

– Не стоит беспокоиться. Сердце подсказывает мне, что мы ее не обидим. Так, говоришь, совпадение?

– Безусловно. Просто они нас как-то случайно выследили, но дело не в Светке, абсолютно точно.

– И ты прав. Дело вот в этом. – Велимир похлопал по карману. – Угрюмая штуковина.

– Я тоже хочу ознакомиться. Кстати, не припоминаю тебя таким дерганым. Давай сюда.

– Завещание написал?

– Давай, давай.

– Ты что, прямо здесь затеял испытывать? Обалдел?

– Не учи. Вы со Светой погуляйте пока, по направлению к ее дому, там поужинаем в домашних условиях, а я смотаюсь на Елагин, цепочку покручу-поверчу.

– Цепочку? А… Ну-ну. На, только аккуратнее. – Велимир осторожно выудил из кармана обруч и протянул Филарету.

– Суй сюда. – Велимир послушно вложил корону в одно из отделений кожаного бумажника, подставленного Филаретом.

– Ладно, мое дело предупредить. В крайнем случае, денежки мы со Светой распилим, вместе с твоей долей.

– Пуганый уже. Света, велкам! Всем по коням.

– Мальчики! Вы слышали какой ужас в Сосновском парке сегодня был?

– Нет.

– Нет, Светик, а что там такое?

– По радио передали, что туда рухнул метеорит и полпарка разворотило. Там теперь одна большая воронка! Про пострадавших пока ничего не сказали. Вот ужас!

Велимир криво улыбнулся.

– Нет, Светик, все как всегда переврано. Я как раз мимо проезжал. Там было что-то вроде сильного пожара. Выгорел небольшой участок. Но уж выгорел дотла. Думаю, там напалмом баловались – такая черная плешь без единого деревца… Но не более того.

– Да, а может, это еще про другое место говорили?

– Вряд ли. Так, друзья. Встречаемся через два часа… у фонтана. Света, это фонтан, который возле твоего дома. Вы с Велимиром гуляете, ходите, где хотите, но не опаздываете. А я подъеду и постараюсь тоже не задержаться.

– Но…

– Все, Света. Дело есть дело, нам завтра деньги получать. Сверяем часы. Расходимся.

Свете очень не хотелось терять из виду Филарета, но, привыкшая беспрекословно выполнять повеления начальства, ослушаться она не посмела.

– Вилечка, а куда мы пойдем?

– К твоему дому, как нам и приказано. Пойдем пешком, останавливаясь, где захотим, по любым нашим надобностям и прихотям, а как устанем – в седло и к фонтану! Ок?

– Да. Вилечка… А мне Фил сказал, что вы оба не простые люди, а со специальными способностями.

– Да неужели?

– Да, только не сердись. Я ведь никому-никому не скажу! – «Это точно, – мысленно согласился с нею Велимир, – не скажешь».

– Мы с Филей такое пережили на Крестовском! Нас там один цыган так напугал!…

– Да ты что? – Велимир уже слышал об этом эпизоде от Фила, но в самых общих словах, а от Светы многого не добиться, даже и пробовать нет смысла, поскольку она большую часть событий была в обмороке, или с замороченым зрением.

– Да. Но Филичкин его потом тоже припугнул – будь здоров, да и меня заодно, что я поверила, что он ему голову отрубит! Ой, кошмар!…

– Отвлекись, дорогая, все позади.

– Да я и то. Вилечка…

– Да, мэм?

– Не называй меня мэм! Пожалуйста. Вилечка, а что с тобой такое?

– Какое?

– Тебя как подменили, ты у нас сегодня какой-то примороженный, нет, правда!

– Примороженный? Скорее, пережаренный. Нет, Светик, все ок. Я бодр и прекраснодушен. Твоя моя понимай?

– Понимай. Вот теперь другое дело, а то ты словно не в своей тарелке. Может… ты ревнуешь?

– Чиво???

– Ладно, а вот у меня хорошее настроение, просто чудесное! Вилечка… – Велимир почувствовал, что в девушке вопросы выстроились в такую длинную очередь, что ее смело можно было бы протянуть до Москвы и обратно, и решил принять меры.

– Погоди… Я мигом. – Он подбежал к уличной продавщице игрушками, неловко притулившейся вместе с лотком как раз возле Прачечного моста, рядом с Летним садом, почти не глядя купил какую-то дрянь, подменил ее в руке и тут же вернулся.

– Держи-ка!

– Что это?

– Укрепитель хорошего настроения. Давай, попробуй!

– А, знаю, это мыльные пузыри пускать. Мы в детстве часто…

– Почти угадала. Выдуй-ка пузырь-другой-третий, не бойся…

Света взяла рамочку в руки, надула щеки и послушно дунула. Но вместо мыльного пузыря выдулась радуга-дуга, метра в три от края до края и в полметра шириной. Она медленно поплыла над молодыми людьми, заколыхалась и исчезла.

– Ой, как это?… А можно еще?

– Нужно.

Света дунул еще раз, и радуга вышла еще ярче, еще больше. Шли они по самой набережной Невы, одни, густой поток автомобилей словно бы отделял их от всего остального мира. Очумевшие в пробках ездоки высовывались из окон, смеялись, некоторые давили на клаксоны, но Велимир и Света не обращали на них ровно никакого внимания, они по очереди выдували радуги, соревнуясь, у кого получается лучше. Победил, конечно, Велимир, он с такой силой дунул, что рамочка сломалась, а последняя радуга вымахнула коромыслом в полнеба, широченная, как мост, так что другое плечо ее уперлось в набережную на противоположном берегу, как раз возле старинного революционного крейсера. Но и эта радуга через минуту растаяла, и Света, все еще смеясь, жалобно захныкала:

– Еще хочу!… Вилечка, ты такой классный! А что ты еще умеешь? А ты меня научишь?…

– Фил научит, он не хуже умеет. Но нам пора смешаться с толпой, затем вынырнуть из нее, захватить транспортную единицу и мчаться к твоему дому, на место встречи.

Фонтан, по замыслу архитекторов, должен был дарить жителям микрорайона прохладу в знойные дни, а безмятежным влажным плеском струй размягчать натянутые нервы горожан, но водоводы не работали и на дне бассейна скопилось немало мусора. Кое-что из него пахло… Велимир втихомолку приказал падали не смердеть и оставшиеся до срока десять минут они со Светой провели в приятном полуфлиртовочном трепе.

– Однако опаздывает наш босс.

– Вилечка, пять минут только прошло. И начальство не опаздывает, а задерживается. Вот увидишь, сейчас он придет. – Велимир неопределенно шевельнул бровью и вздохнул.

Но прошло еще пять, и еще десять минут, а Филарета все так и не было. Тут уже и Света забеспокоилась.

– Мы же ему можем позвонить, я и забыла! Сейчас… Виля, а труба не отвечает… Может, он в метро?

– Может быть… – Велимир решил про себя, что еще они подождут… пятнадцать минут, для очистки совести, а потом он расправит возможности и понюхает, попытается определить – где и что случилось с Филаретом… Давно ему не было так… Так… Не по себе… Но самое главное, надо будет засечь – где теперь эта корона?… А?…

– Вилечка… Ой, я тебя напугала? Ты аж вздрогнул… Извини, я тоже вся на нервах. Нет, ну в самом-то деле. Может быть переговоры неудачно пошли?… Идет! Ур-ра-аааа! – И точно, на исходе сорок четвертой минуты после им же обозначенного срока, Филарет выбрался из такси, притормозившего с противным визгом, демонстрирующим усердие водителя, у самой кромки тротуара. Света не выдержала, сорвалась со скамейки и побежала навстречу.

Фил не пошатнувшись выдержал ее прыжок с поцелуем, прикоснулся ответным и – видно что с усилием – улыбнулся Велимиру. Был он бледен, но жив и здоров.

– Филечка, что с тобой? Ты плохо себя чувствуешь? Ты такой бледный?…

– Да, пустяки. Это меня по пути радикулит прихватил, повернулся неудачно и вроде как защемил нерв. Сейчас все пройдет, уже проходит.

– Гм… Вечером надо будет по телеку поглядеть, – брякнул Велимир, якобы ни к селу, ни к городу, – не упал ли где еще один метеорит?

– Все прикалываешься… Надо было предупредить.

– Я предупредил.

– Мальчики, вы о чем? Филя, ты все сделал, что собирался?

– Да, все отлично. Завтра деньги, сегодня ужин.

– Ура! Филечка, Велимир сейчас, когда мы гуляли, такую игрушку с радугами нашел, просто суперски! Мальчики, есть хотите? Все ко мне! Я все очень быстро приготовлю! А хотите – Татке позвоним?

– Нет.

– О, нет! Завтра что угодно, а сегодня без Таты, в узком рабочем коллективе. Вообще говоря, поесть бы не мешало. Вил хорошо себя вел? Не приставал, не обижал?

– Нет, нет, что ты! Вилечка хороший! Филя, а ты же на машине приехал, почему у тебя трубка не отвечала? Мы переволновались, не знали, что и думать!

– С трубой отдельная история, я уже новую купил, потом номер запишете. Пошли, что ли, чего стоим?…

Уже в квартире выяснилось, что все есть в холодильнике для праздничного ужина, кроме хлеба и фруктов. Света ринулась было бежать покупать, но мужчины дружно воспрепятствовали этому. Стали судить и рядить, кому из мужчин отрывать задницу от кресла, аргументы разбивались о контраргументы, апелляции к совести – о нравственную глухоту обоих участников. Наконец, решили разыграть это дело шахматной партией. Света тем временем поставила в духовку будущее жаркое, а сама объявила «мальчикам», что идет в душ, пока они разбираются, и что таких ленивых брокеров давно пора поганой метлой, она бы сто раз уже сбегала и вообще бедные женщины, а мужики трутни.

Света совсем не чувствовала усталости, наоборот, волшебное настроение никак не желало проходить, она была счастлива! Дело сделано, деньги будут, Вилечка просто прелесть, а Фил… Она его ждала всю жизнь, она мечтала о нем – и вот он рядом…

Вдруг ей захотелось неслышно выскользнуть из ванной и неожиданно предстать перед Вилом и Филечкой, может быть даже смешно напугать… Она так и сделала и тихонечко пошла на голоса… Но голос был один, видимо, проигравший уже пошел в магазин, а оставшийся разговаривал по телефону. Странно… Что это??? Света прислушалась и обомлела: не может человек быть настолько другим! И человек ли?… Голос почти тот же, узнать можно, но тон, но слова, но…

– Я это, Федоровна, я! Где Лешка??? Что за фокусы-мокусы, почему с вами теперь только по телефону связь? А когда будет?… Позарез нужен, понимаешь, позарез, а он там охотится! Ты меня знаешь, я по пустякам не тереблю… А почему не сказал? Он же знает, что я здесь не груши околачиваю?… По кочану! Потому что ситуация вышла из берегов и мне ее не унять. Да! Все очень неожиданно прояснилось в худшую сторону. Не важно что. Не твоего ума дело. Ага, вот так. Мне не по силам, повторяю. Если кто и может сладить – то разве что Леха. Да и то неизвестно… Что? Вот именно, правильно соображаешь, вплотную столкнулся, ближе не бывает. Короче, позвови его немедленно… А когда будет? А кто знает??? Я больше не могу, понимаешь, не могу ни ждать, ни терпеть. Да, именно страшно… именно в штаны… Либо он перестает в прятки-жмурки играть и мчится сюда, и я ему все доложу и подсоблю, чем смогу… Либо завтра же – край послезавтра, возвращаюсь на Тибет, я свое здесь пожил, теперь у себя хочу и подольше. Точка. Привет от дяди Ёси. Так и передай.

Мертвой рукой Света толкнула дверь, другую прижала к горлу – что он говорил, почему он так смотрит?… Кто он?… Кто… вы?

– А, уже помылась?… Не трепещи, юная, ты не должна была слышать и видеть сие, поэтому забудь. Поди, еще разок прими душ и возвращайся веселой, как была, изнутри, а не по повелению. Ступай…

– Ну, что, мальчики? Ага, испугались! Кто выиграл, кто проиграл? Что, уже сходили??? А кто? Я вас обожаю! Все, все, бегу на кухню!

Глава без номера

– И что, Лешенька?

– А что – что? Пожалуй, и в самом деле опять съезжу куда, теперь уже на Брянщину, в лесах поохочусь. А то этот вот «дуст» совсем измаялся за неделю, дурь из него так и прет. Все бы ему бегать по лесам и полям, да лаять, да оборотней с упырями гонять, другого счастья не надо. И мне тоже. Что заулыбался? да, о тебе речь. Я тебе гавкну сейчас, я тебе гавкну…

– Погоди, Лешенька, а как же… То есть в город ты не поедешь?

– У-у. Нельзя, баб Ира. Это заман. Это все повалило – чтобы меня туда выманить. Да не пугайся ты так, в самом-то деле! Сядь, бабушка, все хорошо, все нормально.

– Тебя выманить??? Значит этот старый козел…

– Нет. Дядя Ёси ни при чем. Судя по всему, он действует честно, просто его втемную используют. Даже и без обмана, но как бы рикошетом. Обман бы он почувствовал, тот еще жучина. Догадываюсь, каково ему пришлось!

– Точно ли без измены?

– Точно. Я бы почуял.

– И я бы почуяла, не чутьем, так сердцем. Значит, если еще будут звонить?…

– Нету меня в деревне. Уехал – никому не докладывал. Трубу тебе оставил, как обычно.

– Тут к тебе целая делегация приходила намедни, из наших, из местных. Приходили-то ко мне, а просят про тебя. Хотят, чтобы ты на сходе выступил и объяснил перспективы.

– На фиг! Я им не цыганский барон, сами взрослые. Что за психология такая колхозная, не могут они без председателя!

– И не председатель, а уважают. Так от веку заведено. Ты ведь теперь у нас самый-самый, хоть и молоденький. Это же не на должность, а поговорить, понять, чтобы с оглядкою друг на друга, не вразнобой. Община, Лешенька, не колхоз, колхозов отродясь здесь не знали, не ведали.

– Никак без этого?

– Что делать Лешенька, обычай таков.

– Ладно, вернусь с охоты – устроим вече, скажи им.

– А если Юлечка, или Женечка Мавридина позвонят? Нинка с бакалеи рассказывала, что обе на тебя Капустиным приворот заказывали. Главное дело, обе тайно, а все равно все все знают. Но ты даже не беспокойся, я и без сплетен всю чую и все перехвачу, когда надо. Юля-то – год как замужем, а все равно…

– Да, мне равнобедренно, пусть себе колдуют, раз нравится. Приедут из города – встретимся, а так – ни для кого меня нет… Ну-ка лежать! Совсем развинтился, гусь мурманчатый! Жратву почуял, а ведь я его утром кормил…

– Сам разбаловал. Он и не злой, я же не спорю, а как бы – озорник. Против него даже Васька с Шимкой помирились, вместе интриги из-за печки плетут, за то что он их все гоняет да обижает.

– Ну уж и обижает! Просто ему играть хочется, а в твоей избе простора нет. Обижать я ему запретил – за своих не бойся. Зря не хочешь переезжать ко мне, объективно мала у тебя жилплощадь для всех нас скопом. Я тебе за пять минут все переправлю, захочешь – так и с избой вместе, во дворе полно места.

– Какая есть. Нет, Лешенька, избушка моя, как ты ее называешь, хоть и не твои хоромины, старше Стеньки Разина, родная, всегда со мной была, теперь навеки здесь стоит, и я при ней буду, пока жива, а в тесноте – да не в обиде. Тесно – только потому и тесно, что твоему оглоеду не побегать, не развернуться, а сама изба просторная. Да и не велик путь – от тебя ко мне на соседнюю улицу… Я тебе покушать приготовила, первое, второе, да салат по-городскому, да кисель, да к чаю напекла! Давай-ка поешь, исхудал ведь как, одни глаза остались.

– Ни фига себе исхудал – девяносто семь кило! Если бы не качался и не бегал – так уже был бы, твоими стараниями, колобок в сметане!

– Это что, почти шесть пудов по-старому? Ну и где они в тебе? При твоем росте и не видать ничего, одни ключицы торчат! Все равно кушать полезно, сейчас я принесу и сама заодно, еще ничего не ела за весь день. Леша…

– Что, Леша? Ну что ты так смотришь? Ну вот… Только этого не хватало! Все же в порядке? Все нормально, бабушка. Я тебе говорю, я обещаю, ну пожалуйста…

– Это они тебя опять извести хотят, что подманивают?

– Кто – они?

– Не знаю… ты же не рассказываешь, кто? Адовые.

– Гм… Если я что-то понимаю в абстракционизме… Короче – не извести, баб Ира, хуже. Гораздо хуже. А я пока не готов…

Глава 14

– Самое мощное препятствие любовному грехопадению – это многовековая мудрость человечества, на которую всем начхать.

Филарет крякнул, но все же спросил, как ни в чем не бывало:

– Ты это к чему?

– Абстрактно, в порядке самосовершенствования, ни на что не намекая, ни на тебя, ни на некую С…

Встретились прямо на Невском, у входа в «Центр», внизу, ровно в одиннадцать часов, потому что Арсений Игоревич хотя никогда не опаздывал, а и раньше на работе не появлялся. Велимир оказался на месте встречи первым, но и Филарет отстал от него на какие-то секунды.

Вчера они праздновали долго и скромно, до полуночи, почти на трезвую голову, бутылка бургундского не в счет, да и ту втроем опустошили едва до половины. Потом Велимир встал – пора, дескать, домой, но и Филарет, Свете и Вилу на удивление, тоже засобирался, оговариваясь какими-то важными домашними бытовыми делами… Вил уверен был, что Филарет тень на плетень наводит, а сам вернется ночевать; видимо, и Света догадалась об этом же, либо он ей незаметный знак подал, поскольку она моментально успокоилась и обоих поцеловала на прощание в щечку, по-сестрински…

Но это было вчера, а сегодня пришел день, который сулил много нового, да мало хорошего… Так думал Велимир, так думал и Филарет, хотя оба они вовсе не сговаривались в думах своих, да и хорошее с плохим понимали для себя не одинаково.

– Привет.

– Привет.

– Как?…

– Все нормально, а у тебя?

– Та же фигня. Папка, надеюсь, с тобой?

– Угу. – Филарет качнул рукой, показывая драгоценную папку с документами.

Велимир уже не так строго таился и расправленного наружу чутья хватило почувствовать легкое-прелегкое подтверждение своим домыслам насчет Филарета: вернулся и ночевал. Счастливчик…

– А тебе какое дело до этого?

– Ты о чем?

– Сам знаешь, о чем.

– Ну, извини, позавидовал, не больше.

– Ладно. У меня неважные предчувствия насчет итогов предстоящего совещания.

– Только предчувствия??? Ты неисправимый идеалист, Филарет Ионович, если рассчитываешь, что наши деньги так легко разменяются на «ихние» документы. Впрочем, мои предчувствия подсказывают мне, что мы с тобой все равно сумеем добиться справедливой оплаты нашего труда.

– Федотович.

– Да, точно, Федотович. Ну, извини еще раз, опять ошибся, теперь не забуду.

– Извиняю, хотя ты ошибся намеренно. Поднимаемся?

– Веди, командир, я прикрою тыл.

В приемной оба переглянулись и дружно качнули головами один другому: Игоряныч просто глупец, что променял Светку на Илону. Буквально несколько дней их не было в конторе, но за это время они успели притереться характерами, сдружиться в какой-то мере, девушку понять и узнать, если уж не друг друга… Светка-красавица оказалась, при ближайшем рассмотрении, добрейшая душа, настолько беззащитная и доверчивая, что от этого производила впечатление набитой дуры, а ведь она вовсе не дура… Не Архимед, не академик Абрикосов, но и не Илонка… Эта тоже смазливая, тоже высокая, но…

– Совсем другой сорт, правда? Илюша, а что, шеф разрешил курить тебе прямо здесь, в предбаннике?

– Тебя не спросил. Велено подождать, он занят пока. Вилюша. С волосами ты лучше смотрелся, не таким уродцем. На крутого пацана все равно не тянешь. – У Илоны и раньше матерные слова слетали с языка легко и быстро, как капель весной, но это в кулуарах, а здесь же она официальное лицо… Ну-ну, быстро освоилась с ролью главной наложницы…

– И чем же он занят? – Илона обернулась и слегка умерила гонор: бас Филарета и прямой немигающий взгляд исподлобья всегда охлаждающе действовали даже на Арсения Игоревича и его заместителей, включая начальника службы безопасности.

– Он с Москвой разговаривает, Филарет Федотович, скоро закончит. Если надо будет – примет. Как только вот эта лампочка погаснет, я сразу же зайду, спрошу и вас позову. Присаживайтесь пока.

– Да мы войдем сами, с вашего позволения, он нас охотно извинит, поскольку наши новости поважнее московских и уж всяко приятнее для него.

– Точняк. Я пришел к тебе с сюрпризом, рассказать о депозите… Ой, ты чего это раскашлялась? Хочешь, я тебе по спинке похлопаю… Как братан братана, а, Илона-джан? – Илона бросила в пепельницу недокуренную «вирджинию» и зашлась в неожиданном кашле, не в силах его унять, она еще пыталась показать руками, что к шефу нельзя, но кашель усилился, потекли слезы, сопли, и девушка опрометью бросилась из комнаты…

– Клоун и есть клоун. Зачем тебе это?

– Из анбиции. Как только она домчит до туалета, все сразу и кончится. Как вернется – опять начнется. И так три раза. И в следующий раз она будет со мною вежлива не менее, чем с тобою, неопрятно обросшим на затылке.

– Да? Тогда ладно. А будет ли этот следующий раз?

– Не знаю. Так мы заходим? Нет, но каков кобель, слюшай. Адин девушка, другой девушка…

– За мной.

Арсений Игоревич заткнулся посреди фразы и даже прикрыл трубку рукой, чтобы пригасить голос невидимого собеседника, а точнее собеседницы, питерской и досужей, как безошибочно определили оба вошедших, Филарет и Велимир.

– Одну секундочку… Ну, все… Женя. Тут у меня встреча, я после перезвоню… Обязательно перезвоню и обговорим детали предстоящего совещания. Да. Не забуду и сразу же перезвоню. Пока. Обнимаю…

– Присаживайтесь, господа. Дружок из белокаменной. Зовет в гости, а на самом деле хочет подписать меня на один любопытный инновационный проект. Впрочем… С чем пожаловали? Со щитом, или на коне?

– И со щитом, и на коне, Арсений Игоревич. Вот документы. Все в лучшем виде для всех нас. Все бумаги составлены четко, без рифов, все необходимые подписи и печати находятся на своих местах, все подлинные.

– Отлично! Ве-ли-ко-лепно! Ну-ка, разрешите взглянуть? – Филарет сам раскрыл и в таком виде протянул папку начальнику. Тот бережно подхватил ее обеими руками, энергично и грузно плюхнулся на стул, чем вызвал у Велимира неодобрительное покачивание головой и сходу углубился в изучение документов… На мгновение рассеянно поднял голову:

– Кофе, чай?

– Так постоим.

– Что?…

– Мы с Филаретом Федотовичем только что пили кофе, не хотим.

– А, угу…

Арсений Игоревич увлекся чтением не на шутку, румянец на его белом лице разгорался все более, пока не залил все щеки и не двинулся дальше, на лоб, за уши, под тесный галстук… Похоже, он врал и навар обещался быть больше, чем восемьсот тысяч минус двести тысяч…

– Великолепно. Господа, – Арсений Игоревич встал, Филарет и Велимир последовали его примеру, – от лица службы выражаю вам полный респект и благодарность! Это именно то, что нам нужно. Безукоризненно.

– Ништяк!

– О, вы как я погляжу, гм, очень коротко постриглись?

– Да, из соображений гигиены и моды, Арсений Игоревич. Кроме того, бритая голова – это парик в стиле ню. Плешь, типа, скрывать.

– Раз вам нравится – тогда конечно. Внешний вид работника должен быть опрятным, это не обсуждается, но вовсе не обязательно одинаковым – время мирное и мы не на флоте. А у вас как, Филарет Федотович? Хорошо выглядите.

– Спасибо, Арсений Игоревич. Хороший день, хорошие новости. Когда и где мы сможем получить «аккорд»?

– Что? А, деньги? Без вопросов, хоть сейчас. Куда я ключи… Нашел. Помнится, мы договаривались насчет двадцати тысяч условных единиц на вас двоих?

– Двухсот.

– И мне помнится, что двухсот, Арсений Игоревич! И что-то связанное с евро, да, Фил?

– Неужели двухсот? Невероятно.

– Двухсот, – повторил Филарет. – Двадцать тысяч предполагались в том относительно неудачном случае, если на найденных документах не обнаружится необходимых подписей. Все подписи на месте. Документы – у вас в руках.

– Разве? Погодите, господа. Давайте-ка успокоимся и непредвзято во всем разберемся. Присаживайтесь, разговор серьезный и деловой. Чаю, кофе? – Велимир и Филарет опять отказались.

Когда все присутствующие расселись по местам – шеф во главе, за своим столом, брокеры за торцевым, лицом друг к другу, – Арсений Игоревич откашлялся и продолжил (специальная кнопка под столом, на которую он нажимал коленом, не действовала, но об этом знали только Филарет и Велимир):

– Напомню: вы оба имели к сделке довольно косвенное отношение, я имею в виду – к самой сделке, к содержательной ее части. Когда с нашим работником, Андреем Ложкиным, случилась трагическая… неприятность, вам было поручено довершить некую документальную составляющую незавершенного, в силу этой трагедии, дела, сделки. С чем вы благополучно справились, как я только что честно и четко отметил… Пока я все правильно говорю?

– Пока да. Кроме суммы. Было назначено двести тысяч, а вы…

– Велимир Леонидович!…

– Да-да, слушаю вас, Арсений Игоревич? Я весь сплошное внимание!

– Будьте любезны не перебивать и не иронизировать, иначе остальную часть разговора вы проведете за дверью. Понятно?

– Пока да.

– Вот и отлично. Да… – Арсений Игоревич замешкался, восстанавливая в памяти утерянную нить разговора… – Справились с честью, но. Кроме вас над проектом работали другие люди и успешно завершили свою долю порученного, не менее важного, так что не вы одни здесь герои. Я и сам, скажу не хвастаясь, обе руки приложил (При этих словах Велимир нахально ухмыльнулся, как бы показывая полную осведомленность на тему, что и куда прикладывал в эти дни шеф; Филарет, по обыкновению, остался невозмутим).Что же вы хотите – уверить меня в том, что за день непыльной работы на теплом летнем воздухе я пообещал вам двести тысяч уедов???

– Совершенно верно. Только не за день.

– Ну за два.

– И не за два, Арсений Игоревич. И вообще, условия были об аккорде, а не повременные.

– Потише, потише, Филарет Федотович, не громыхайте так, не то люди подумают что-нибудь неправильное. Деньги любят тишину.

Филарет умерил голос, но взгляд его по-прежнему был прям и холоден:

– Даже если бы мы вернулись через десять минут после полученного от вас лично задания, но с необходимыми подписями на требуемых документах, – Филарет осторожно повысил голос и ткнул пальцем в сторону стола-крейсера, – по условиям нашего с вами договора, на словах, но жесткого и нерушимого, как это и положено среди мужчин, вы должны были бы не медля заплатить оговоренное. А это, как правильно еще раз напомнил Велимир Леонидович, двести тысяч условных валютных единиц. – Арсений Игоревич даже рукой полез к кнопке, якобы колено зачесалось, но проклятая служба безопасности, команда быстрого реагирования из бывших спецназовцев, крыша, услуги который нужны изредка, не то что раньше, а по-прежнему обходятся весьма недешево, не спешила объявляться…

– Но двести тысяч уедов – сумма слишком непомерная, чтобы мы с вами всерьез могли обсуждать именно ее. Да вся сделка как таковая по данным документам не стоит и половины этих денег! Где элементарная логика?

– Речь шла вовсе не о деньгах, а о долларах и евро, – вмешался Велимир, прижал руку к сердцу и выпучил глаза, чтобы казаться убедительнее, – и было их на бочке восемьсот тысяч! Это я вам говорю, как прирожденный брокер и счетовод.

– Заканчивайте балаган, я вас прошу, господа! – Арсений Игоревич, убедившись, что кнопка своих функций не исполняет, пролистнул еженедельник для записей, уперся ногтем в какую-то запись и потянулся к трубке.

– Быть может, Арсений Игоревич, прежде чем звонить куда-либо, вы соблаговолите с нами закончить разговоры и расчеты?

– А я уже закончил. Политику, тактику и стратегию в фирме определяю я и пока это так – я буду предлагать, а не вы, я буду руководить, а вы исполнять. Двадцать тысяч ваши. В евро, не в долларах, раз мы не предусмотрели обозначить конкретную валюту расчета.

– Порядочный человек может стать политиком, но этот процесс необратим.

– Возможно. Напишете расписочки и забирайте. Сегодня и завтра отдыхаете, а послезавтра на работу, или когда у нас там выходные?… Думаю, что ваши повышения не за горами. Расписки в произвольной форме, безо всяких паспортных данных: я такой-то, получил тогда-то столько-то от такого-то. Число, подпись.

– Или локаут. Сокращение рабочих мест, за счет меня и Филарета Федотыча. А? Точняк?

– Вполне возможно, я и этого варианта не исключаю… Алло? Алё?… ЗАО Когоар?… Что за… Если речь идет сугубо о вас, то да. Филарету же Федотовичу, который чаще молчит – напротив, кроме вполне заслуженного им повышения… Алё?…

Трубка тоже отказалась работать, и Арсений Игоревич, видя, что оба его сотрудника не выходят за пределы приличий в своем протесте, ведут себя смирно, хотя и дерзко, сумел унять смущение и легкие уколы совести и даже разгневался на отвратительную работу техники и технических служб…

– А с селектором-то что, мать и перемать???

– То же самое, мон ами флибустьер, Арсений Игоревич – не работает проклятый селектор, не выдержал накала фондовых страстей. Да, да, да… Сочувствую… Мы с Филом очень сожалеем. Попробуйте еще раз на кнопку нажать, может быть там просто контакт отсырел? А главный секретарь Илона Дмитриевна занята, у нее бронхи…

– Какую ещ… – опешил Арсений Игоревич, но кнопку коленом все-таки нажал…

– То есть, говоря по-русски, двести тысяч долларов вы нам платить не намерены?

– Какие двести тысяч долларов, Филарет Федотович??? Я вам в любой ваш диктофон скажу, господа хорошие, в сотый раз, ясно и раздельно: никаких двухсот тысяч ни долларов, ни евро, ни швейцарских франков я вам не обещал. Понятно?

– Понятно. Что-то мне расхотелось идти на повышение в вашей фирме. Я, пожалуй, уволюсь, последую примеру Велимира.

– Да ради Бога!

– А что Светлана Сергеевна? Ей что предстоит получить за проделанную работу? Она ведь наравне с нами действовала и работала хорошо. Вы ей что-то такое отдельно обещали, или я ошибаюсь?

– А вот это уже совсем не ваше дело, любезный. Еще вопросы? Так что, собираетесь получать деньги? Писать расписки, заявления об уходе? Решайте побыстрее и постарайтесь больше не испытывать моего долготерпения. У меня нет ни малейшего желания трясти тут с вами языками весь оставшийся день.

– Трясите жопой.

– Велимир Леонидович? Начнем с вас… Что-о? Что ты сказал?

– А хоть что, хоть качучу, хоть верхний брейк. Фил, а куда мы деньги складывать будем… Я не подумал даже, надеялся, что здесь дадут, с тарой вместе…

– Вот же кейс. – Филарет поднял левую руку – точно: темно-вишневый кейс, старинных очертаний, какие в восьмидесятых носили… – Покосился надменно в сторону Арсения Игоревича:

– Именно про таких говорят: «не срет, а рожает».

Начальник не сумел вмешаться в обмен репликами между двумя компаньонами, его подчиненными, он поперхнулся, удивленный невесть откуда, прямо из воздуха, возникшим кейсом, а еще больше – наглым спокойствием сотрудников, и сидел, пытаясь откашляться, прочистить горло. Арсений Игоревич не был плохим человеком и негодяем, более того, последние два дня он напереживался вдоволь, не представляя про себя, как ему решить и лично поднести горькую пилюлю этим двоим молодчикам, если они справятся успешно… И все же он решился и вновь почувствовал себя крутым и жестким… И циничным… И во имя Дела – грешным. Грех всегда притягателен. Но даже семи смертным грехам не сбить человека с пути во время срочного поиска туалета.

Вдруг нужда, острейшая, физиологическая, большая – заставила позабыть его обо всем на свете, он, по-прежнему покашливая, вскочил, полез напролом вокруг стола, сшибая животом и руками многочисленную канцелярскую мелочь, как-то карандаши, фломастеры в стаканчике, печать, стационарный телефон за шнур зацепил и сбросил под ноги. Но даже и стремительный аврал в желудке не вполне погасил в бывшем флотском офицере, а ныне новоакуле российского капитализма, боевую и бизнес-выучку: на ходу уже он подхватил связку с ключами и опрометью ринулся прочь из кабинета.

– Добежит?

– Нет. Я очень мстительный чувак: тебе он повышение сулил, а меня обнес хорошими обещаниями, только уволить грозился. А есть там деньги-то?

– Сейчас посмотрим, должны вроде бы… – Филарет подошел к огромному сейфу, почти с него ростом, сунул руку прямо сквозь толстенную стальную дверь… – Есть. Там даже больше.

– Ты предлагаешь…

– Нет, не предлагаю, я не стяжатель. Возьмем оговоренное и только. – Филарет вынул руку из недр сейфа, потянул за ручку: сейф немедленно и подло сдался, позабыв о профессиональной гордости, обо всех обязательствах производителями перед клиентом, распахнулся и замер почтительно.

– Дай глянуть?… Да, удачно подоспели, понимаешь! В понедельник бы в нем уже эхо ночевало. Ого, тут и баксы, и еврики! Что брать будем?

– Да какая разница? Евры дороже, баксы привычнее. Давай баксами возьмем?

– Нет, нет, нет! Чур, побольше евриков! Это я не из жадности, а из европейского патриотизма! И вообще мне не нравится их роль международного жандарма. Мир должен быть многополюсным.

– Ну тогда на, сам наполняй.

В кабинет сунулась было выздоровевшая от приступов кашля Илонка, но хитрое лицо ее моментально поскучнело и погасло: она тихо прикрыла дверь, села на место и замерла, не обращая внимания на телефонные трели.

– Сто тех и сто этих. Порядок?

– А Светке? Забыл, что ли?

– Каюсь, босс, больше не повторится! Ей – десять тех и десять этих… И корешок с рублевыми тысячами в компенсацию за потраву угодий.

– Каких угодий? А, ремонт?! Положи ей больше.

– С чего бы это ей больше??? Основную работу выполнили мы, недоедали, недосыпали, а ты хочешь что, чтобы уравниловка процветала в нашем коллективе? Я ей и так уже положил десять тысяч евро, десять тысяч долларов и сто… пятьдесят тысяч рублей, вот еще добавил «пятихаток»…

– Ох ты и жмот, – Филарет даже поморщился от негодования, он подошел, протянул руку в сейф, подцепил наугад еще одну пачку – оказалась с двухсотъевровыми бумажками, и бросил ее в кейс, к остальным деньгам. Поколебался, вытащил еще одну – пятисотенные евро… – Вот теперь нормально. Закрывай и пошли.

– Чур, я кейс закрываю, а ты сейф! Чтобы по справедливости!

– Гм… Ты хочешь, чтобы я тебя опять идиотом назвал? Хорошо: ты идиот, хотя я не понимаю – зачем? – Филарет толкнул дверцу сейфа и она, тяжелая как танк, послушно двинулась вперед, бесшумно стала на место и с легким щелчком замерла.

Затем оба, Филарет впереди, Велимир следом – задержался, чтобы поднять телефон с полу и водрузить обратно на стол, – вышли из кабинета.

– Илона, слышишь меня?

– Да, я слышу.

– Через минуту ты вернешься к своим основным обязанностям. Кстати говоря, тебе надо будет сразу же поспешить в зал, там, благодаря стараниям одного злопамятного брокера, возникли организационные и медицинские проблемы.

В зале наблюдалась умеренная кутерьма, но без попыток вовлечь в нее Велимира и Филарета, их попросту никто не видел, не воспринимал как присутствующих.

– Что поделаешь, даже товарищу Сталину не удалось отменить 5-е марта. Сколько народу! Врачи я понимаю, с ними комплексный договор, но откуда менты подсуетились взяться? Или это мы забыли обо всем, и о времени, в том числе, при виде денег? Да нет, буквально пять минут прошло, даже меньше…

– Вот зачем ты настучал на меня Илонке, я всего лишь понос наслал, а поскользнулся на нем и поимел все последующее – он только и исключительно по твоей вине.

– Какая разница? Так он хоть жив будет, а уж ты бы его наверняка…

– Откуда тебе знать, босс? Прошу прощения, бывший босс. В паралике и немым до конца дней тоже, знаешь ли, не сладко…

– Значит, тогда ему обманывать нас не стоило. Кстати, впервые слышу насчет немоты, я не насылал. – Филарет покосился на компаньона и жестом попросил того идти впереди. Велимир спорить не стал и немедленно перестроился, продолжая говорить на ходу и вполоборота:

– Да? Ну, может быть, и я по рассеянности… Поскольку такого оперного баса, как у тебя, потенциально драгоценного для общества и искусства, у нашего Игоряныча не наблюдалось, я решил, что ему обидно будет обладать речью при остальной неподвижности в целом. Кроме того, речь, по крайней мере, морзянкой, по типу господина Нуартье, к нему вернется постепенно, однако рассказать о своем последнем в жизни совещании он никак не сумеет. Вот-вот ему будет, вот уже понял, как объяснить про нас с тобой, ан в последний момент – ни фига. Эти сизифовы попытки помогут ему отвлечься от грустных мыслей, да что отвлечься – он этому остаток жизни посвятит, в перерывах между раскаянием! Ах, если бы чести предоставляли хотя бы одну вторую попытку! – Велимир, от наплыва эмоций, даже взмахнул руками, левой повыше, а правой, с тяжелым кейсом в ней, пониже. – Однако, Филарет Федотович, мы уже на свежем воздухе, богатые, свободные, как два муссона, и безработные. Что дальше?

– Муссоны – сезонные ветра, они не безработные и отнюдь не свободные… Что дальше, что дальше… Надо для начала поехать в укромное место, разделить деньги…

– Хорошо сказано, но не нравится мне, что ты так напряжен… Пазуха твоя наполнена камнями.

– Да и ты тоже. – Филарет не отводил взгляда и вообще весь был как натянутая струна – одно неосторожное движение со стороны Велимира…

– И я тоже, согласен. У меня к тебе насобирались некие вопросы по разным темам, но…

– Выкладывай, раз насобирались.

– Я же сказал: но… Проблем я накопил еще больше и к основным из них ты не относишься. Короче, гони штучку-дрючку.

– Цепочку, что ли?

– Ее. Тебе она чудится цепочкой, мне иначе… Давай ее сюда. – Филарет, по прежнему не отводя взгляда, сунул руку во внутренний карман пиджака, достал серебряный портсигар, открыл…

– Бери.

Велимир глянул и ухмыльнулся

– Это ты его что, экранировал так, серебром?

– Нет, просто взял, что под руку подвернулось, не хочу прикасаться. Вредная вещица оказалась, такого я еще не видел. Как она Светку не смяла?…

– Простая человеческая душа, ей не опасно. Ты, кстати, не рассказал о своих впечатлениях?

– Ты тоже.

– Верно, и я тоже, но это не значит, что их не было. Но нет охоты рассказывать. Беру. И прячу… Ой, пальцы мои, ногти… О-ё-ё-ё-ё… Спасибо. Держи портфель. До новых встреч в эфире. – Велимир протянул портфель так ловко, что когда Филарет перехватил его, их пальцы даже кончиками не соприкоснулись. Он беззаботно повернулся спиной к Филарету и пошел… Ему еще нужно было побродить, попрощаться с Городом, отвлечься от предстоящего…

– Погоди.

– Что еще?

– А деньги? Делиться-то будем? Или ты уже извлек свои?

– Чиво, какие деньги?… Да ну… Мою долю разделите со Светой, поровну, или по честному, как хотите. И не сверли мне затылок взглядом, ни тайным, ни явным, я тебе не цыган безмозглый и не елочка – под корешок не срубишь.

– Пока.

– Та же фигня.

Невский проспект – людное местечко. Гуляющих на нем, то есть граждан и гостей города, просто фланирующих, в поисках случайных впечатлений, совсем немного: даже простодушнейшие из иностранцев, штатники, уроженцы США, и те в считанные минуты невольно обретают на тротуарах Невского темп и деловитость аборигенов, и если бы не глуповатые улыбки на зубастых лицах – сливались бы с толпяным фоном не хуже любого коренного петербуржца. Филарет, одиноким утесом стоящий в волнах людских, тяжело вздохнул – дела впереди и не все приятные. Хотя, не так уж много их осталось в Питере, выдержать не трудно, а вот от настоящих, крутых проблем – куда укроешься? Он подошел к проезжей части, не глядя, не заботясь о конспирации и приличиях, тормознул автомобиль, так же не глядя назвал маршрут – водителем оказалась женщина, по виду бизнес-вумен… Выбор мог быть и поудачнее: женщина, естественно, не возражала и не перечила, но она совсем не знала маршрута и Филарету, вместо того, чтобы погрузиться в свои невеселые думы, пришлось прямо указывать ей дорогу, а попутно решать проблемы с гаишниками и встречными машинами. Поехал он к Свете, которая осталась дома, волноваться и ждать.

– Ура! – прыжок на шею, поджав ноги, поцелуй, второй, будто из фильма. Ах, Светка, взрослый человечек, чудо-юдо, как ты в таком большом городе, да при Арсении Игоревиче такая непосредственная сохранилась?…

– Я уже места себе не находила. А Вилечкин где?

– Вил по своим делам помчался, у него тоже накопились. Да и зачем нам сегодня Вил? Ты помнишь, что у нас сегодня выходной?

– Я-то как раз помню, я боялась, что ты забудешь. Я так переживала, вся в неизвестности, это нечто! Ты же запретил звонить на трубку. Ну что, все нормально?

– Более чем. Кстати, мы все уволены в бессрочный отпуск.

– Как?… А… За что?

– Не за что, а почему. Арсений Игоревич сильно заболел, очень серьезно и надолго, если не навсегда. Хорошо еще, что деньги мы до этого получили, он все расчеты заму поручил, Вадику, Петровичу, знаешь его, который на облигациях… А так бы еще и по деньгам засада вышла.

– Ой, ни хренушеньки себе новости! – Света удивилась про себя, насколько мало затронули ее слова о серьезной болезни человека, которого она еще неделю назад считала своим возлюбленным. И не было злобы на него, и не жаждалось мести за измену и вероломство, а просто… ровно на душе, хотя и жаль, конечно… – Филечка, а как же теперь с работой?…

– А зачем работа? Точнее, работа нужна, понятное дело, но не с целью заработать на хлеб насущный, а для интереса и самоутверждения. Что тебе в секретаршах – медом намазано? Деньги у тебя отныне есть, так что хватит на много лет безбедной жизни. Захочешь – найдешь работу, не захочешь – так будешь как сыр в масле кататься. На портфель, кинь его куда-нибудь подальше, но аккуратно, там деньги. И иди сюда, сначала ты меня обнимала, а теперь моя очередь тебя обнимать…

– Ой, дурачок, пусти… Я пока не готова… Обед же остынет…

– Пусть стынет, вот мы его после…

Подошла очередь и обеда, по обыкновению вкусного и обильного.

– Растолстеть не боишься?… Тебе бы в повара, в поварихи…

– Нет, я за фигурой слежу, все до калории считаю. Но считаю своим долгом вкусно накормить хорошего человека. А ты – самый лучший на всем белом свете! Филечка!… Давай я тебе еще добавочки положу? Ну пожалуйста. Можно, я тебя с ложечки покормлю?

– Нельзя. А добавочки – пожалуй.

– Молодец какая. Очень вкусно! Тихо, тихо, тихо… Мера – мать вещей, я сыт, предельно сыт. Ну что, поехали в город, пока солнце светит и греет, или ты устала?

– Я от тебя не устаю, мой дорогой. Нет, вру: физически я чуточку-малюточку притомилась, благодаря некоторым бессовестным, но и дома сидеть больше не хочу. А куда ты меня приглашаешь?

– Куда захочешь. В кино, в ресторан, в планетарий, в зоосад… В театр еще рано и не сезон. В музеи можем еще успеть, только надо сообразить в какие.

– Не хочу в зоосад, я там заплакать могу.

– А-а, понятно. Ну, в Петергоф можем съездить, или в боулинг сходить сыграть. Есть еще пинбол, где шариками пуляют, но я его не люблю. В бутик можем завернуть.

– Хочу, хочу! Но только не сегодня.

– Или в комиссионку.

– В комиссионку??? Ты еще скажи на барахолку в секонд-хенд. Нет уж, лучше в музей.

– В музеях – все секонд-хенд, чтобы ты знала.

– Филечка, а ты бы чего хотел? Я хочу, чтобы как тебе хочется…

– Мне? Я бы просто погулял по городу, бесцельно. В районе Петроградской, Заячьего острова…

– Так и сделаем! О, мой повелитель, позволь недостойной сопровождать тебя всюду!

– Позволяю. Стало быть, мы на моторе доезжаем до Петроградской, а оттуда пешочком, попутно отвлекаясь на все, что прельстит наши зрение, обоняние, слух, нюх и так далее. Да?

– Да, принимается! Только обоняние и нюх – это одно и то же.

– Разве? Виноват, ошибся. Тогда одеваемся – и вперед! Захочешь какую-нито покупку – только скажи, деньги есть.

Они ели мороженое и пили сок, поиграли на бильярде, послушали уличных музыкантов, покатались на катере по Неве и каналам, много смеялись и целовались, но… Света ощущала, что Филарет не в своей тарелке, видела, что того гнетут какие-то тайные и тяжелые мысли, и все же твердо рассчитывала, что она сумеет защитить, согреть, оттянуть на себя хотя бы часть его забот… Что бы ему такое сделать, или подарить, чтобы он улыбнулся, чтобы он засмеялся, забыл о невзгодах, вновь стал мягким и нежным, как вчера… И как сегодня днем… Она сумеет. Надо только исподволь выведать в чем дело, и тогда она…

– Я уезжаю.

– Куда? – Света состроила было хитрую любопытствующую улыбку, но вдруг замерла: смысл сказанного стал до нее доходить.

– Далеко. И навсегда.

– Что??? – Света остановилась ошеломленная, не понимая, где стоит, что происходит, почему она слышит это…

– Так надо. Давай не будем стоять на проезжей части. Пойдем, дай сюда руку. – Света, все еще оглушенная услышанным, протянула безвольную руку и пошла спотыкаясь, через дорогу. Они остановились возле мостика, Филарет махнул рукой и реденький ручеек прохожих стал огибать их послушно и неслышно.

– Говори, говори, я слушаю…

– Собственно, я уже все сказал. Ты вся дрожишь, тебе холодно?

– М-мне тепло. Очень тепло. Объясни… – Света хотела продолжить, но поняла, что сейчас зарыдает и не сумеет вымолвить ни единого слова…

– Мне будет грустно без тебя, Светик. И я очень не хотел, чтобы все у нас так вышло.

Света упрямо помотала головой, из последних сил борясь с непрошеными слезами…

– Что… вышло?

– Что мы с тобой сблизились. Я не удержался, я виноват.

– Понимаю.

«Крепка девица, – удивился про себя Филарет, – даже голос вернулся, а слез все нет. Это она сама справилась…»

– Понимаю… – повторила Света. – Я тебе не нужна.

– Гм… В какой-то мере стала нужна, к великому моему сожалению. Но вот я тебе точно не нужен.

– Неужели?

– Да. Кроме того, ты замужем.

– Я замужем? Ты же отлично знаешь, что нет. Ведь знаешь? – Филарет помешкал пару секунд… и согласно тряхнул головой: да, он быстро разобрался и в фальшивой фотографии на столике, и остальных деталях наивной Светкиной легенды о замужестве…

– Знаю. Только не пойму, зачем тебе эта выдумка понадобилась?

– Ой, я теперь и сама не вспомню. Девичья дурость, придумала зачем-то. Но при чем здесь это… И вообще, будь она проклята!…

– Кто она?

– Жизнь эта, вот кто! – И слезы хлынули, первые секунды робкими каплями, а потом все смелее, смелее – и вот уже целый водопад с рыданиями. Филарет положил ей руку на плечо и девушка тотчас же прижалась к нему, спрятала лицо у него на груди, словно бы ожидая, что он защитит ее от… От кого и от чего он будет ее защищать? От себя самого? Да ведь он и так… – Филарет обнял ее и второй рукой, а сам все смотрел, почти не видя, вдоль Иоаннова моста, туда, на деревянные сваи, где сидел тотем Петропавловской крепости – бронзовый заяц-беляк: шкурку его приготовили к зиме городские снега и дожди, богатые солями и кислотами, лето пришло, а заяц так и не полинял ему навстречу, разве спинка чуть пожелтела под солнышком…

– Мы с Велимиром свои заработанные доли тебе отдаем. Так что ты богата. – Света замерла на миг, отстранилась, попыталась поймать взглядом взгляд Филарета, но не успела: слезы вновь застлали ей окружающий мир, и она зашлась в тихих рыданиях.

– Это около трехсот тысяч, в том кейсе, у тебя дома. Там даже рублями немножко присыпано, сто пятьдесят тысяч… – Света застонала и попыталась сказать что-то, но слова никак не получались… Филарет погладил ее по спине, не представляя, что делать дальше… Лишать ее воли, успокоить своими средствами, он почему-то не захотел, ну не было на это никаких душевных сил…

– С документами все в порядке, я, кстати, успел о твоей трудовой книжке позаботиться, на всякий случай… Хотя, зачем тебе она?… Что?…

– Куда ты уезжаешь?

– Далеко. Очень далеко, – повторил Филарет. – И успокойся, прошу тебя. Не то как раз и я заплачу. А уж если я зарыдаю – Нева из берегов выйдет…

– Я хочу с тобой поехать. Филечка, возьми все деньги себе! Возьми, ладно? Но… не бросай меня пожалуйста-а-а…

– Ну вот опять… Не могу я тебя взять с собой, это невозможно.

– Почему невозможно??? Ты сам говорил: когда хочешь – все возможно! А я хочу. Я ничего так в жизни не хочу, как быть навсегда с тобой! Я… я тебя люблю.

– Но я тебя не люблю. – Света замерла. Плач прекратился и даже дрожь прошла, девушка еще помедлила секунду в его объятьях и высвободилась. Непослушные слезы опять наворачивались на глаза, но она утерлась ладонью, не заботясь более ни о своей красоте, ни о косметике…

– Нет?…

– Нет.

– Почему, Филечка? Господи, Боже мой! Почему? Ведь я люблю тебя и нам было так хорошо вдвоем? Я плохая, да? Плохая, скажи? Честно, не жалей, скажи, чем я плоха, что все, кого я люблю, меня бросают! Чем???

– Ты хорошая. Ты очень хорошая, за всю мою жизнь девушки, подобные тебе, попадались мне настолько немыслимо редко – на пальцах одной руки перечесть…

– Так в чем тогда дело? Я понимаю, такой суперский… мужчина, как ты, не на одной руке, а сотнями поклонниц считать должен, но… Но я… Я ведь не такая как все, или даже как эти… на руке… Я тебя люблю всей душой, пойми ты это! Пойми! – Света опять заплакала и даже замахнулась кулачком, чтобы ударить в широкую грудь Филарета, но разжала ладонь и осторожно и бережно прижала ее напротив сердца. – Филечка, мой дорогой…

– Погоди. Давай поговорим серьезно. Ты можешь прервать слезы минут на пять-десять, хотя бы?

– Я… я постараюсь.

– Верю в тебя. Итак, предположим, я возьму тебя с собой, мы поженимся и станем счастливы. Так?

– Если ты меня не любишь – как же ты будешь счастлив? И я тоже… Ты точно меня не любишь, да?

– Светик, не перебивай, мы же условились. И станем счастливы. На некоторое время. Ты знаешь, что я не совсем обычный человек?

– Да, Филечка, успела заметить. И ты, и Вил. Я как раз хотела сегодня вечером у тебя спросить…

– И я, и Вил. Но, поскольку речь обо мне, то – я. Вил уехал в свои восвояси и мы с тобой вряд ли встретим его когда-либо… А я… Я, как бы это сказать… Нечто вроде супермена, колдун, если хочешь, маг. Только не такой, как в бесплатных газетах, а настоящий. Поверь, это так.

– Я верю, мой дорогой. Но я не за это тебя люблю.

– Вот. И как ты думаешь, сколько мне лет?

– Я догадываюсь, к чему ты клонишь, но… Под тридцать на вид. А на самом деле? – У Светы от вспыхнувшего любопытства даже глаза просохли, но носиком она все еще подтягивала влагу…

– А на самом деле не сто, и не триста, и не тысяча, и не две. И даже не три… дальше в прошлое не имеет смысла заглядывать, поскольку ты и это представить не в состоянии. Такой вот я долгожитель. А тебе реальных двадцать два, и ты не колдунья. Понимаешь?…

– Да. Я понимаю, что ты хочешь сказать: я состарюсь и умру, а тебе опять тридцать. В смысле не опять, а по-прежнему. Да?

– Примерно так, хотя я могу выглядеть и на сто тридцать земных, но это не очень красиво.

– А ты меня научишь – и я тоже стану колдуньей? Ты же можешь?

– Так не бывает в реальной жизни. Вот, собственно, в этом все и дело… Знаешь, что? надоело мне стоять среди толпы, давай-ка хотя бы мостик перейдем, у воды постоим…

– Пойдем, ладно. – Слезы, казалось, совсем перестали литься из прекрасных Светкиных глаз, но и сияние, в них, впервые за двое последних суток, угасло… – А если цыган на меня опять нападет? Ведь тебя уже не будет рядом, чтобы защитить, а я сама не умею…

– Не нападет. Я его прогнал и так далеко, что он никогда не вернется. Ни он, ни орда его…

– Какая орда?

– Немазано-сухая, не важно какая. Главное, что будешь жить, ничего не боясь.

– Не боясь… Значит, опять мне не судьба быть счастливой.

– Почему не судьба? Ты молодая, красивая, богатая… Это само по себе большое счастье, не согласна? Погоди. Светик… Ты помнишь, как я однажды сказал: «я подумаю»?

– Н-нет. Когда это? Я не помню…

– Ну, когда ты еще рассуждала насчет старения, что не хочешь стареть?

– А, да, помню, в парке. И что дальше?

– А стихи мне вчера читала, помнишь?

– Да, только я не заметила, чтобы тебе какие-нибудь стихи понравились.

– Какая разница, лишь бы тебе нравились, а у меня, вероятно, полно иных достоинств. Я не могу, поверь мне на слово, не могу взять тебя с собой и сделать равной себе, ибо я служу совсем иным делам…. Но я хочу сделать тебе подарок, как раз на тему возраста и старения.

– А именно? Хотя, не нужны мне теперь никакие подарки…

– Не спеши, послушай. Я сделаю так, чтобы ты, начиная с этого дня, с этого часа и до конца твоей жизни старилась вдвое медленнее, чем это сейчас заставляют тебя делать твои внутренние биологические часы. Более того, я сделаю так, мне это по силам, чтобы первые три года ты вовсе не старилась, ни на минуту. А поскольку замедление процессов старения начнет действовать немедленно после заклинания, то эти три года растянутся в шесть. Ты слушаешь меня?

– Да, да. Да. Филечка, говори, я… я слушаю тебя.

– Таким образом, через шесть лет твои процессы в организме, заведующие возрастом, включатся вновь, но будут проходить вдвое медленнее. Ты долго, очень долго сможешь оставаться молодой, как никто из людей на Земле. Примешь ли ты от меня этот подарок?

– Если ты не шутишь… О, да!

– Стоит ли он утраченной любви? Света? Что молчишь? – Девушка действительно молчала. Вдруг она покраснела густо и склонила голову, словно бы соглашаясь. И вновь закапали слезы и она заревела, униженная собственной слабостью.

– Не плачь, моя дорогая и не надо конфузиться. За такой подарок любой человек на земле душу бы отдал…

– Ты хочешь мою душу? Возьми.

– Вовсе нет, я не охотник до них. Просто, тебе действительно кое-чем придется заплатить за этот подарок, но твоя душа здесь ни при чем.

– Чем же я должна заплатить за твой подарок?

– Памятью. Процесс заклинания, знание о том, что ты обладаешь даром моим и самые события последних дней должны будут изгладиться в твоей памяти.

– А еще что?

– А больше ничего. Я уеду, а ты останешься, молодая, свободная, богатая и очень красивая…

– И я ничегошеньки не буду помнить? О тебе? О том что было в эти дни, с тобой, со мной?

– Реального – ничего. Твоя память будет прикрыта непротиворечивыми воспоминаниями о деньгах и перемене места работы, но и всего лишь. Ни обо мне, ни о Велимире ты ничего не будешь помнить, это да.

– Но…

– Согласна ли ты на эти условия? Из экономии сил и времени я спрашиваю один раз.

– Да.

– Хорошо. А что но?

– Что?…

– Ты сказала: но… У тебя сомнения, вопросы? Спрашивай, пока возможно.

– Я бы хотела попросить… Как тебя по-настоящему зовут?

– Вот спросила… Не знаю, как ответить, чтобы это было правдой… В последние годы Ёси, потом Филарет, раньше – чаще всего Сэйси звали, но это не имеет значения. Зачем тебе?

– Я бы хотела помнить о тебе. Я… не хочу забывать тебя и свою любовь к тебе. Филечка, ты моя первая настоящая любовь.

– Глупенькая… Этой любви осталось жить минуты и никто о ней не вспомнит, не заплачет и не пожалеет. Через час ты будешь весела, как птаха в поднебесье, а я…

– А ты что?

– А вот я буду обречен помнить о тебе. Долго и очень-очень долго… Без единого шанса зайти еще раз в эту же воду.

– Значит, ты любишь меня? Любишь, Филечка??? Ну скажи!

– Не скажу. Это не имеет значения. Нет. Но… Знаешь, пусть будет но. Слаб человек, а я покамест человек, здесь и сейчас, поэтому сделаю себе и тебе одну поблажку…

– Ура!!!

– Тихо. Призрачную поблажку, теоретическую. Существует поверье, что в каждом колдовстве есть слабая точка, узелок, за который можно потянуть и все развязать. И хотя это все бред, людские сказки, но на этот раз пусть все так и воплотится. После того, как будет прочитано заклинание – ты все и навсегда забудешь из того, что мы говорили, однако… Ты помнишь Лука?

– Лука? А, да. Он что, тоже волшебник?

– Нет, обычный человек. Но не отвлекай меня. Так вот, если вдруг ты когда-нибудь увидишь Лука и заново познакомишься, и заговоришь с ним, и скажешь ему: Лук, Лук, верни мою память – сделаешь правой рукой вот так, – Филарет показал как и Света невольно повторила, – да, правильно, тогда ты сохранишь мой дар и действительно вернешь себе память. Более того, я тотчас узнаю об этом и навещу тебя… Хотя и ненадолго…

– Да, но как я встречусь? И как догадаюсь? Это же невозможно, если я памяти лишусь?

– Почти невозможно. Вероятность близка к нулевой, а все же она есть. И все, и больше не торгуемся и не обсуждаем. Согласна ли ты?

– Да.

– Приступим к заклинанию?

– Прямо сейчас?

– А что тянуть? Секунды твои тикают и они теперь очень дорогие, сама понимаешь.

– Да. Да, начнем. Филечка. Я хочу тебя поцеловать, в последний раз. И ты меня. Умоляю тебя!

– Нет. Напомню: ты уйдешь, счастливая, а я останусь вспоминать, не будь эгоисткой. Телефон дай сюда, будь добра, на секундочку, я и ему память сотру…

– Хорошо, Филечка. Ты прав, но знай: в эти дорогие секунды я тебя все еще люблю и счастлива этим. – Света поклялась про себя, что она соберет в себе все силы и ничего не забудет, и никакое колдовство не помешает ей любить. – А что это за заклинание?

– Хм… Не далее, как вчера вечером, вернее ночью, ты мне читала наизусть стихотворение какой-то местной самочки.

– Она не самочка, а поэт, причем настоящий! И стихотворение это – мое любимое.

– Будь по-твоему, мне все равно. Ты поняла, как надо руку поставить, так, как я тебе про Лука говорил?

– Да.

– Вот и сделай… Да, правильно, это необходимо, чтобы заклинание сработало. Повернись ко мне спиной… Смотри во-он туда. Я стану у самой воды, а ты впереди, спиной ко мне. Встань и четко, громко, не сбиваясь, прочти его вслух. Это и будет моим заклинанием, очень крутым и немедленным. О, представляю, если бы кто-то смог услышать и повторить… Но оно – подарок, оно только для тебя, только тебе, поэтому никто не увидит, не услышит и не воспользуется… Не успеет последний звук стихотворения сего растаять в воздухе, как сбудется все затеянное мною… Нет. Не поворачивайся больше, не испытывай сердце мое, читай…

И стало тихо вокруг, и голос девушки, испуганный, мягкий и негромкий, окутал маленький кусочек берега, на котором стояла она, спиной к воде, ставшею Летой в этот летний миг.

Триста секунд хранит сосуд

И ни одной крупинки лишней,

Часы песочные идут

Совсем неслышно.

Пять осязаемых минут,

Не торопясь, не отставая,

Сквозь горло узкое текут,

Меня пугая.

Разбить часы, в кулак зажать

Остановившееся время.

И не стареть, не умирать

со всеми…

Света сделала шаг вперед, еще два шага… Солнце по-прежнему было свободно от облаков и туч, но уже почти не грело – горизонтальные лучи его с большим трудом пробивались сквозь влагу и смог, до краев напитавшие многострадальный питерский воздух… Вдалеке, на западе, среди великого множества исторических и нечастых ничем не примечательных зданий, черным прямым когтем выделялся шпиль Инженерного замка. Почему черным?… Света помнила, что он должен быть оранжевым. Или зеленым?… Света вздрогнула и ладонями крест накрест погладила плечи.

Еще и лучше, что так получилось с работой: не век же в секретаршах сидеть. Самое верное средство успокоить нервы: никого не слышать, ни с кем не болтать, ни с Илонкой, ни с Татой, а просто погулять у воды, послушать волны. На зайчика посмотреть… И деньги… Да, надо, пора ехать домой, потому что дверь, по большому счету, никуда не годится, заходи и бери. Как же это она забыла, сколько денег перепало ей в результате этой последней операции?… Помнит только, что много. Она уже склеротик? Нет, это просто потому, что она извелась из-за этих событий с Арсением, с работой… Кошмар! И ноги болят, отходила за целый день, и плакать почему-то хочется… Но он ее первый бросил, на Илонку променял. А дома пусто и одиноко…

Глава 15

Настоящая любовь живет не дольше хомяка, иначе это уже порок сердца.

Удивляюсь я, все-таки, на нашу Светку: Филарет не почуял моего дальнего незримого присутствия, а простая девушка, никакими особыми талантами не отмеченная, – едва-едва не ощутила! Быть может, дело в том, что и я ей оказался не совсем безразличен, и мой человеческий образ затронул краешек ее сердца?… Если припомнить, я тоже был не просто возлюбленным, а и влюбленным! И это вполне оправданно и полезно, потому что, как я заметил, породить ребенка проще – ненамного, на какие-то проценты, все равно невероятно тяжело, но полегче – от женщины, в которую ты как бы влюблен. Цветы, улыбки, дорогие подарки и все такое…

Впрочем, сентиментальность для меня – из тех редких пороков, которым я не готов предаваться глубоко и надолго – ощутила и ощутила, было и прошло, началось и завершилось… Мечтать о прошлом – удел усталых, а я, что бы там ни воображала эта железяка с камушком, отнюдь не устал и очень скоро докажу это. Интересно, а кому я собрался это доказывать? Или чему? Ответ прост: прежде всего себе! Единственному и неповторимому, без кавычек и ироний. Но жаль… Жаль мне… Множество раз я листал, перелистывал и дочитывал до конца страницу, главу, книгу той или иной жизни своей – и каждый раз делал это, вздыхая об утраченном. И в этот раз будет так же, более того: сей раз – очень уж особенный, и скоро начинать. Но покамест, я расположился на самой вершине Инженерного замка и гордым оком своим озираю окрестности. Люблю панорамные виды. В полете – не совсем то: если на крыльях витаешь – досадуешь, что ощущения не вполне человеческие, своего рода – мезальянс впечатлений образуется; ежели на вертолете – грохот, запахи, тусклое оконце-иллюминатор, убожество… А вот со стационарной точки – любо-дорого: и круто, и по-человечески. Пару раз я взбирался на телебашню, – не понравилось, слишком урбанистично. Иногда выбирал шпиль Адмиралтейства, много раз на Исаакиевском куполе сиживал-стаивал, чаще же всего – верхом на моем любимом флюгере Петропавловского собора… А сегодня впервые выбрал шпиль Инженерного замка. Именно с него я и наблюдал, как Филарет творит, устами девушки, свое нехитрое заклинание и пятится, пятится в воду и растворяется в ней, чтобы вынырнуть где-нибудь э-э… В общем, путь он держит на Тибет, в свое логово, и пусть себе держит. Надо будет – достану, не спрячется, не ему со мной возможностями меряться. От меня никто не спрячется и ничто не уйдет, если я того пожелаю. А Светику и от меня подарок, для хохмы. Готов биться об заклад – да не с кем! – что она о моем подарке никогда не узнает и по простоте душевной даже не догадается, не отличит моего от Филаретова, что меня больше всего и прикалывает. Я безо всяких там рифм и бормотаний удваиваю ей срок «нестарения» и, вдобавок, еще вдвое замедляю процессы будущего старения. Но, поскольку заклинание вступает в силу немедленно, уже вступило, результаты будут таковы: три года, дарованные Филаретом и им же продленные, удвоенные, превращенные в шесть, прямо удвоенные мною, превращаются в двенадцать и вдвое продленные – становятся двадцатью четырьмя… Ого! Не слабо я размахнулся в щедрости своей! Причем – ни разу не целованный, в щечку не считать! Двадцать четыре года подряд она будет двадцатидвухлетней, а потом будет жить и поживать: четыре календарных года за год биологический… Чуть было сам не позавидовал… И все. И хватит рассусоливать. Нет, еще забегу наугад в ресторан, какой подвернется, поужинаю без водки – и в Пустой Питер, сразу, без дверей и прибамбасов, так надо! Тем более, что все нужное – при мне.

Словно бы я чувствовал, когда в своем одиночестве выгородил себе уголок предельного одиночества. Что бы мне выбрать, где устроить битву Вселенной с повелителем Вселенной? Это я повелитель, но Вселенную представляю с большой буквы, а себя с маленькой, потому что, все-таки, часть, как правило, меньше своего целого, если не считать парадоксов о равномощности математических множеств, а я – часть, грубая, зримая, безотрывная, чувствующая и пока еще мыслящая. Вот об этом-то у нас и пойдет нынче диспут…

Вывалился я из трактира-бистро около полуночи, сытый, трезвый и решительный, вышел на Невский и двинулся туда, к Дворцовому, чтобы гуляючи перейти через него, выйти на самый восточный край Васильевского острова, на Стрелку, на самый спуск, где пандус, мощеный булыжником, выводит прямо к Неве… Особенно весной мне нравится приглядываться к течению, искать условную границу, отделяющую Большую Неву от Малой: вот это льдинка туда-сюда болтается, на месте стоит. Ты уж скорей, смелей выбирай себе путь и протоку, а то так и растаешь на распутье, неприкаянная, неопределившаяся…

Народу очень много. И праздношатающееся большинство ползет в том же направлении, встречать белую ночь и разводить мосты. А мне не до романтики, признаться, и не до условностей, мною же придуманных, чтобы отделить один мой мир от другого: сворачиваю с тротуара, вхожу в первую попавшуюся дверь – и вот я в Пустом Питере… Интернет-клуб «Кво Вадис». Сколько компьютеров и все включены. И так безлюдно… Можно, пользуясь халявой, побродить по сети вчерашнего дня или просто грабануть владельцев на бутербродик-другой… Даже жалко, что уже поел… Ай, какое символичное название! «Камо» я «грядеши»? На Стрелку, сказано же. Пора дальше в путь-дорогу, только теперь уже по пустому Питеру, каков он был сутки назад. Это я тоже не случайно придумал, как не случайность и то, что в данную секунду в соответствующем Полном Питере коронка находится у Филарета, который, видать, не шутя опробовал ее и умудрился остаться в живых… Если бы я ее изъял в тот вечер, сейчас могла бы случиться некая накладка, а зачем она мне в такой ответственный час?

Стрелка. Половина первого. Ночь. Вода молчит, город молчит, корона затаилась, мое плечо не ощущает от него ни холода, ни жара, ни онемения… Пора начинать… Слева Петропавловская крепость, справа Зимний дворец, впереди далеко мой самый любимый Троицкий мост, если считать из больших разводных. Смотреть на его развод лучше всего не сбоку, а с торца, глазами бронзового Александра Суворова. А из малых я люблю Театральный и два деревянных, на Петропавловку ведущие: Кронверкский и Иоанновский.

Грустно мне. А почему именно здесь? Что это на меня нашло? Есть местечко и получше, и функциональнее. Елагин остров – вот что мне нужно. Пуповина сил земных, второй по значимости центр сложения магических энергий всех существующих типов. Первый – в Южной Атлантике, но мне и этот хорош. А может быть это я трушу, время оттягиваю?…

Может быть, но мне приятнее думать, что я не боюсь. И чего мне бояться? Стать стихией? Ураганом, дождем, водою, воздухом или пламенем? А может, действительно – стать?

Надеть на себя корону и отдаться вселенной, стать безотрывной частью ее, как она и требует, уступив место иной ее части, неведомой, незнаемой, той, что ждет своей очереди многие премногие миллионолетия? Сколько раз я был на волосок, на ангстрем от этого выбора – и все еще здесь, все еще существую… нет, я не боюсь: разве я не пытался усовершенствовать, и даже поторопить сей ход вещей, вырастив себе наследника, с тем, чтобы увидеть того, кто примет от меня мой венец и узрит, в свою очередь, мой… Я ведь не знаю, не видел и не осязал того, кто был до меня – да и был ли он? А я – есть. И я хотел знать своего наследника… Не моя вина, что все они покинули меня… Это были дети мои, плоть от плоти моей, дух от духа моего, мятущегося и сомневающегося во всем сущем, даже во мне и в себе… Тоска подзаживет и станет грустью… Я знаю.

Эта дурацкая корона… Эти дурацкие градины, солнечные гиперболоиды, вакуумные атаки… Нет в тебе мозгов, Вселенная. Вернее, в тебе они есть, но они как бы опосредованно тебе принадлежат, иначе бы ты, прибегнув к их услугам, придумала… Нет, это слово тебе не годится…. Иначе бы ты действовала иначе и принудила бы меня поступить по твоему. Ты и так управишься, если дать тебе волю, тупо и наугад наращивая усилия день ото дня, пока они не сравняются и не превзойдут мои, противодействующие твоим… Вот и эта пресловутая корона – Большой Взрыв один знает, да и тот неть и слабоумен, сколько времени она ковалась случайным образом и как долго меня искала…

А теперь нет. Я князь мира сего, и того, и пятого, и десятого и всех остальных и мне нравится править и жить на манер человеческий. И я буду жить и творить столько, сколько захочу, а хочу я невозможного и бесконечного, имя им: Всегда и Никогда.

Надо же, как я разволновался, пока летел: меч сам в руку прыгнул, черный мой меч.

Если бы я был плохим поэтом, я бы сказал «ослепительно черный меч» и с формальной точки зрения был бы безукоризненно прав, потому что темнота ослепляет: посади простого человека в комнату, где стены обладают цветовыми свойствами моего меча, он бы и ослеп; более того: даже стадионному прожектору вряд ли удалось бы осветить такую комнату хотя бы «на удовлетворительно», весь свет стены бы впитали… Но в данном случае подобная правота не лучше воровства, образ вышел бы – пошлая дрянь.

Мне мой меч нравится. Нет, серьезно, это один из немногих предметов, которые я позволяю себе любить. Или почти любить. Однажды я даже посвятил ему целую страну… Да, а что, а мне нетрудно, сила-то есть и вся моя. Ха-ха-ха. Он, мой старый верный Чернилло, стал праотцом, праобразом (и прообразом, в какой-то мере) для всех мечей этой страны, а они, в свою очередь, постепенно стали святыней целого народа, главным культурным и историческим богатством нации, закрепленным в этом качестве письменно и законодательно…

Мой меч – мой венец. Именно его бы я передал… наследнику. Да, а сам покорно бы стал стихией… Или континентальным шельфом… Эти тучи, что секли нас градом, или пытались обжечь меня болью в Сосновке – чувствуют ли они что-нибудь, кроме жажды сделать меня себе подобным?… Не знаю, вряд ли, и уж наверняка не смыслят… И я таков буду… Был бы… Буду… Да не хочу я! Вернее, буду в бесконечной далекости, но – сам.

Сам сложу с себя венец княжеский, сам смиренно низвергнусь в пропасть без начала и конца… Сам.

Слуги мои, люди, звери, магический сор, вроде тех же домжей, бесы, джинны, и существа им подобные – почти всегда сопровождают меня в бесконечных блужданиях моих и бессмысленных поисках смысла, некоторых я награждаю могуществом, а особо важных мне и близких – творю по образу своему и подобию, и владеют они мечами, подобными моему и служат мне беззаветно… Но сегодняшнюю ночь я не могу поручить никому из них, ибо не доверяю. Нет, нет, я не параноик, мое недоверие – могуществу их, но не помыслам, ибо не могут они восстать против меня, их сотворившего… А почему бы и нет, собственно говоря??? Ведь восстал же я, малой частью будучи, против целого? Немалой, но – частью! Да, кстати говоря… Контраргумент веский и логичный. С одной стороны. А с другой – паранойя, логика, аргументы, преданность, предательство – все это пустые человеческие страстишки и мыслишки, при чем тут я, к которому они не применимы?… Почему же неприменимы, коли создал их и подарил человечеству я, почерпывая в самом себе?… Это тонкий философский вопрос. Кстати, философия – тоже выдумка человеческая. Надо же – как я вжился в это дело, вылитый гуманоид! Отложим рефлексии, а в освободившуюся руку возьмем меч, ибо пора приступать.

Тиха белая ночь в Пустом Питере. Притих грозный Елагин остров, замер в Пустом Питере напуганной ипостасью своей. Облаков нет, ветров нет, дождей и молний нет. Ничего нет, ибо Пустой Питер – моя личная стихия и она недоступна ничему, только он и я, и эта корона, что висит предо мною в пустоте, скованная повелением моим.

Я стою в центре всех дорог и путей, по которым струится мощь мира сего, и эта мощь покорна мне, ибо пролегла через стихию мою. Все пути эти, ленты и тропы свернулись в единый ком, шар, кокон, сгусток с единой же целью – удержать.

Корона висит предо мною, уже отнюдь не такая смиренная: мощь, что накоплена в ней, не терпит плена и воли чужой – и весь этот ком пульсирует в чудовищной и невидимой обычному глазу борьбе, ибо и я не мальчик-с-пальчик и не терплю непокорства ни в людях, ни в вещах.

Первый удар я надеялся сделать последним. Да что надеялся – рассчитывал, ибо привык…

А корона выдержала. Вся мощь Вселенной к ее услугам, в дополнение к ее собственной, наполовину беспредельной, однако этой всевселенской мощи не достать, не добраться до короны, сквозь стихию и время, барьеры, установленные мною, самоназванным повелителем вселенной…

Ударю еще! Корона висит, невредима, но и шелохнуться не может, спеленутая всеми, без преувеличения – всеми силами, доступными мне и собранными в единой точке…

Третий удар отдается в руки, все еще человеческие по форме, даже причиняет мне нечто вроде боли – с такой предельной мощью хрястнул я поперек хлипкого обруча – без результата.

Этот камушек на седьмом зубце… Маленькая двенадцатиугольная копия одного заветного, инковского… Уж не знак ли он мне, с обещанием сделать меня красною планетой, под номером четыре в местной Солнечной системе?… Фу, глупость какая, но зато глупость сия, в моем мозгу рожденнная, подарила мне идею…

Корона остается висеть как была, я же разворачиваюсь на 90 градусов по отношению к плоскости короны и замираю в пространстве, как бы паря над землей в положении лежа… Это чтобы моему человековидному Я было удобнее рубить. Обе руки на рукояти, концентрация всего, что составляет суть моего Я – и мгновенный удар.

Совсем другое дело! В течение пары секунд я не чувствую рук – онемели, меч чуть было не рассыпался на черные искры – но выдержал. А вот зубчик с камушком отделился от короны и отскочил – и едва не попал в меня, в левую ногу! Нет, шалишь, я от раны, полученной на заре царствия моего, в Древнем Мире, сто миллионов лет отойти не мог, а может и больше, не считал точно… Упала красненькая бусинка на землю… На Землю – и впиталась ею, лишь волна плеснула. И туда ей дорога, а мы коронку домучаем… Только руки пусть отойдут малость… Удар!!! Хорошо пошло! Давай, колись, саббака! Какое там искусство боя??? Бью мечом – как пень колуном рублю, потому что ощущаю – не выдерживает, поддается псевдосеребряный кружочек, главы лишенный… Мир сотрясается…

Мой мир дрожит… Я голову чуть повернул – что за стена такая колышется? Это же не стена, это земля подо мною кипит. Деревья вокруг исчезли и травы, и камни, и корни сожжены, да они уже лава, жаром пышущая, вероятно, красный камень постарался… Горизонт дрожит, воздух колышется… Это у меня, в Моем Пустом Мире! Так не должно быть, этого я не велел, не хотел и не приказывал… Но – реальность… Кокон тускнеет – силы, удерживающие корону, иссякают. Или это корона ослабла и сил, дабы удерживать ее, менее потребно?…

Некогда размышлять, бить надо, а думать когда-нибудь после, минут через пять… или двести пять… Я бью.

И лопнула корона, путы порвав напоследок, и лечу я сжимая меч в обеих руках, полностью потеряв ориентиры и разум, неведомо куда лечу, сквозь огнь и пространство…

Шмякнулся я прилично, если считать по человеческим меркам, но в контексте происходящий событий – даже и не ушибся… Где это я?

Чудеса – обхохочешься, как некогда говаривал один местный драматург! Я здесь же, в Пустом Питере моем. Меч в руке – цел и невредим, это – главное, хвала мне! Мне, мне хвала, кому еще? И летел-то я недалеко – вот на этом месте, если судить по пейзажу, должна бы быть станция метро «Крестовский остров». А сейчас это пологий холм из черной пыли… Решетки через дорогу, отделяющие меня от одного из парков, Приморского, задрожали и рухнули в ту же черную пыль… так не хорошо, господа молекулы, извольте все стать на свои места и принять прежний вид! Я картинно взмахиваю мечом и выкрикиваю во весь голос Повеление. Мог бы и не суетиться, и не орать, достаточно было бы простого…

Но окружающий меня мир, исчадие мое, вместо того, чтобы послушаться меня, переламывается надвое и схлопывается по воображаемой оси: «Я – место короньей казни». Далекий Кировский стадион, что слева от меня, взмывает в поднебесье и смешивается там с каким-то правым от меня городским пейзажем, который тоже взмыл, но с протвоположной стороны. Ни хрена себе сандвич! Все что ближе (ниже?) – все это уже черная бесформенная пыль… На место!!! – Я вгоняю в приказ силы не меньшие, пожалуй, чем те, что понадобились мне для расправы над короной, моим несостоявшимся венцом, – и мир, Пустой Питер, в последний раз слушается меня и расправляется в прежнее двухсполовиноймерье: многие километры на все четыре стороны лежит пустой город, плоский как блин, с невысокими шишечками и шипочками куполов и шпилей, которые за полноценную мерность и не посчитаешь…

Он развернулся предо мною, обмяк, мой Пустой Питер, но это уже не город и не мир, это фантом, лишенный Меня и силы. Все отдано без остатка битве, что продолжалась – от силы – сутки… Точно, сутки по времени бывшего моего пространства-стихии, так, что я догнал время обычного мира, в котором стоит настоящий град Петербург… Я победил. Да, победа за мной, Вселенная молчит. Молчит и ждет, пока я покину руины моего Пустого опустевшего мира, чтобы пожрать останки его… Потому что я-то победил, да вот она не проиграла. Просто отхлынула на одно несчетное мгновение…

Я иду. Мост, ведущий на Елагин остров – в черную пыль за спиной, стоило мне сделать шаг с него, впереди и по краям деревья, кустарники, качели, сараи, дорожки, скамейки – все молчит и ждет, пока я пройду мимо, чтобы осыпаться мне вослед невесомым, неслышимым, медленным черным прахом… Нет больше Ленты, нет Магистрали сил – иссякли они. И в Полном Питере нет, ибо я все вобрал без остатка, и немало дней пройдет, пока силы туда вернутся и буйной магической мощью наполнят тело Елагина острова и щупальца его… А в Пустой Питер уже не будет возврата и самого его не будет отныне… Я мог бы выстроить точно такой же, но я не повторяюсь… У меня и дети были – каждый на свою стать, друг на друга мало чем похожие, кроме горькой безвременной судьбы…

Железнодорожный переезд – в черную пыль, вместе с путями, семафорами, шлагбаумом… Деревья – стояли мертвы, а осыпались еще более мертвым прахом, ибо утратили форму – последнее свойство, отличающее их от «ничто»…

О, как хорошо, что я умчался со Стрелки Васильевского острова и разделался с короной вдали от Невы и Града. Мне было бы грустно смотреть, как осыпаются в прах дворцы и соборы моего любимого мира и, даже понимание, что их точные копии, а вернее – оригиналы – по-прежнему живы и здоровы, не исцелило бы мою внезапную, однако же вполне предсказуемую тоску… Многоэтажки, панельные, бетонные, кирпичные – все в прах, но мне даже их эгоистически жаль, ведь я ходил среди них, взирал на них, пусть даже и с презрением… И представлять не хочу, что там, далеко за спиной, лежит на месте Невы и островов… Да и нет там ничего, наверняка пространство сворачивается вслед за мною, чуточку отступив, из почтения ко мне, либо по иной какой причине, на которые мне равно наплевать!

Меч мой – он по-прежнему в деснице, хотя я не собираюсь никого и ничего рубить-губить-крушить… Рад был бы сорвать настроение, но чтобы нарочно искать – не стану. Нечего ему делать в руке моей, пусть вернется и будет там, где и положено, пусть спит и ждет, пока он опять понадобится мне в качестве меча, чтобы разить, или стать венцом наследнику моему…

Мой двор, пустой и в то же время загаженный бытовым и строительным мусором, мой дом, такой же панельный, как и вся окружающая дрянь. Последний осколочек Пустого Питера. Я поднимусь по бетонной лестнице, открою дверь первого этажа, минуя примитивный дверной код, в эту секунду предусмотрительно открытый, дабы не тревожить ярость мою, взойду к своей квартире – и навсегда кусочек прожитой бесконечности канет в ничто.

Странно… Шаги мои обрели звуковую мерность, ибо порождают эхо, тихой моросью брызжущее от стен и потолка… Это еще кто???

– Это я, мой господин Зиэль, это всего лишь я…

В депрессии есть одно раздражающее свойство: временами исчезать куда-то совершенно немотивированно, пусть и ненадолго… Да. Следовало думать и ожидать, что она явится ко мне, парламентером, либо за указаниями, но мне не подумалось, отсюда и шок. Четверть шок, просто сильное удивление, не более того.

– А, это ты, старая… Чего приперлась?

– Повидаться. К себе домой ведь ты меня не зовешь?

– Еще не хватало. Я тебе и в Пустой Питер ходу не давал, межпроч. Обнаглела, смотрю.

– Так а его нету уже, Пустого твоего, ты сейчас в обычном.

– Знаю, по звукам догадался. Короче, сука, чего надо?

– Почему ты всегда говоришь со мною, наделяя меня женскими и иными свойствами? Те, кто воображают себя сильными и храбрыми, постоянно пытаются доказать мне то, что мне неинтересно, хотя и ложно, а ты, мой господин Зиэль – ты зачем уподобляешься инфузориям?

– А так просто. Я перед тобой не отчитываюсь, понятно. Это ты мне служишь, не я тебе.

– Вопрос терминов и человеческих пониманий. Мало того, что ты сам маниакально играешь в человека, но еще и меня пытаешься вовлечь в свои мизерные игрушечки и вообще всю природу…

– Ох, жалко меч я спрятал, лень доставать… Не трожь природу и философию. В последний раз спрашиваю: какого хрена ты здесь, курносая?

– Как скажешь, мой господин Зиэль, пусть курносая, могу и саван, и косу. И готовая я говорить женским голосом человеческие силлогизмы. Что людишки меня очеловечивают в своих штампованных представлениях, я привыкла, но ты-то… Хочешь пожонглирую чем-нибудь, какими-нибудь женскими или рыжими головами?

– Нет. Давай силлогизмы и женским голосом.

– Собственно, говорить мне нечего, ибо я здесь лишь по повелению твоему, дабы напомнить тебе суть твою, помыслы и будущее, коего нет для тебя.

– Как это нет? Только что, в честном бою, щитом и мечом, добыл я себе путь и перспективы. Будущее все еще реально.

– Браво, браво, браво, мой господин Зиэль – трижды восклицаю я, в полном восторге от твоего последнего афоризма, совмещающего в себе, несмотря на предельную простоту и краткость его, все оттенки времен: будущее, настоящее и прошлое…

– Какого такого афоризма?

– «Будущее все еще реально».

– А-а, я и лучше могу. Ну, так?

– У тебя нет времени, ближайшие годы не в счет, сто их будет, или сто миллионов – не важно.

– Времени вообще нет, если строго разобраться.

– Тебе виднее, мой господин Зиэль.

– И ты здесь только для того, чтобы мне это сказать, напомнить?

– Да.

– Сучка. Без твоих напоминаний знаю. И все?

– И все.

– Гм… Я сам определяю, когда мне быть и когда уходить. И определю, и объявлю волю свою. Я лично повенчаю наследника на княжество мое, породив его же, и однажды да будет так.

– А что же ты тогда столь непоследователен, мой господин Зиэль? Почему, несмотря на бесконечные усилия беспредельного могущества твоего, венец все еще на главе твоей, а чаще в руце, разящей все и вся, включая…

– Прочь, сука!!! Прочь! – Гнилью какой от нее разит, хладом ли странным? Вечность ее знаю – никак понять не могу… Вот-вот бы я ее пинком подцепил, и успел уже, несмотря на усталость, но – шустра она, даром что не моложе моего будет, чик – и растворилась. За все время знакомства – буквально два раза дотянулся, да и то получил сугубо моральное удовлетворение, никакого ущерба ее костям не нанеся. Сволочь старая. Служить-то она мне служит, да кланяться не спешит… Все логично: ведь чем я ее наказать могу? Ничем не могу. Жизни лишить? Это плохой каламбур, из дешевых…

Вот я и дома…

– Бруталин, ты опять с дурацким этим цветком? Разве не запретил я тебе эдак вот приветствовать меня?

– Нет, сагиб. Ты велел держать руки свободными от цветка. Я готов исполнить и исправиться…

– Буквалист ты, или хитромудрый чересчур… Уж сделай милость, встречай без цветков. В колбе когда сидишь – хоть подкову в зубах держи, а встречаешь в реале – изволь быть строже. Понял?

– Да, сагиб.

– Не вздумай еще раз «не так» меня понять. Уяснил?

– Да, сагиб. Прошу меня простить.

– Сделано. Всех остальных приветствую и не надо ничего в ответ орать, сам чую – рады… В дом мой не ломился ли кто?

– Нет, сагиб.

– Нужду ли какую испытывали? Накопили ко мне вопросы, либо просьбы?

– Нет, сагиб.

– Сам за всех отвечаешь? Логично. Но не вздумай рты им затыкать, препятствием быть между Мною и их готовностью служить Мне. ПОНЯЛ?

– Да, сагиб.

– Что ты сразу на колени брякнулся, я не сержусь, я просто устал…

– Сочувствую, сагиб. Прикажи, сагиб, мы готовы тебе служить и жаждем помочь тебе. Приказывай нам.

– Ох, прикажу… Да чуть попозже. И пожр… И поужинать, и ванну, и музыку, и то, и восьмидесятое… Но чуть попозже, сначала мне нужно дельце одно сделать, либо попытаться сделать. Тьфу, пропасть! Действительно набрался дури человеческой по самую ватерлинию. Сделаю. Пока я там размышлял, да мечом рубился, идейка у меня всплыла, вернее вспомнилась… Бруталин!

– Да, сагиб.

– Пойдешь со мной, остальные пусть отдыхают. Да не на диванах моих чаи гонять, а пусть сидят на стенке в прихожей, где ты им караулку с глазами содеял.

– Исполнено, сагиб.

– За мной.

И пошли мы во вторую комнату, в которую вхожу я только, если намылился путешествовать по мирам… Витринцы, оконцы… Нет, друзья мои, нынче я мимо, да все мимо, к зеркалу мой путь, что шага на три дальше… Портьера отъехала, послушная движению моей руки… Или это старательный Бруталин угадал и подсуетился… Да, не важно… Нет, усталость ни при чем, сил как таковых – у меня полно, я быстро восстанавливаюсь. Сердце у меня не на месте, вот какая штука, тяжести на нем лежат, из разряда тех, что не сбросишь, не затопчешь… Мог бы – но это себя топтать, куски от себя отрывать…

Здоровенное зеркало, гораздо больше, чем нужно мне, да уж как слепил – пусть так и будет… Тридцать семь квадратов в высоту я уложил, да восемнадцать в ширину, каждый квадрат – магическое зеркало с идеальной поверхностью – сто тысяч лет шлифовать… Все они сложены в единое зеркало со столь же безупречной поверхностью. Зачем я его сотворил – уже и не вспомню. То ли тщеславие тешил, то ли игру начал, да забросил? Но факт остается фактом: зеркало это я не люблю и заглядываю изредка, только чтобы полюбоваться на дракончиков, или как сегодня…

– Бруталин.

– Да, сагиб.

– Собери их – и в мешок. Аккуратно, не повреди никого.

– Слушаюсь, сагиб. – Бруталин мой – спец в порученном вопросе: глазом моргнуть – как добыл он мешок немалых размеров, прыгнул к зеркалу – хвать, хвать, хвать – и в мешок дракончиков! Те, естественно, пищат, крылятами машут, кусаться пробуют, да с маршрута им не сойти, вот Бруталин и пользуется этим обстоятельством: стоит, словно у конвейерной ленты и дракончиков ловит… Однажды, на добрый желудок, я затащил к себе – правда это в другом месте было – одного художника-графика, позволил ему сделать картину с натуры: маленькие дракончики водят бесконечные хороводы сквозь зеркало, превращаясь постепенно из двумерных в трехмерные и обратно… Неплохо срисовал, бродяга, только параметры изменил, в угоду человеческим стандартам: зеркало чуть расширил и занизил вполовину… Я ему потом много чего показывал, пока он не состарился и не исчез естественным путем

– Исполнено, господин.

– Хорошо. Короче, ты с мешком вон отсюда и чтобы никто меня не беспокоил. Как только я закончу свои дела – сразу выйду, сам. И тут уже – утро ли, вечер, лето ли, весна – чтобы все было готово от фруктов и ванны, до подтирательного батиста и программы телепередач, если вдруг!… Понял?

– Да, сагиб, ни мгновения не промедлим.

– Прочь. Стой.

– Да, сагиб.

– Отдашь их Баролону под присмотр, дракончиков.

– Да, сагиб…

И вот я остался один… Я подхожу к зеркалу, не глядя падаю в кресло, заранее приготовленное Бруталином, и так замираю на несколько секунд… Потом открываю глаза, выбираюсь из уютных оков, сажусь прямо и заглядываю в зеркало. Вот уже и двое нас: я и мой единственный оппонент, если не считать безгласной и безмозглой Вселенной.

– Здорово! – Приветствую я его, а он меня, наши голоса сливаются в один…

– Ты мне не нравишься, – сообщает мне он, однако и я успел произнести это слово в слово, ни тысячной долей мгновения позже… Я смотрю ему прямо в глаза и он не отводит взора… Эх, покатилось дело! Я хочу заставить его подчиниться, не уравновешивать меня и не противодействовать нигде, ни в зазеркалье, ни в сновидениях, ни в помыслах… Он должен склониться предо Мною и так должно быть.

– Опусти глаза. – Это я ему говорю, и он, судя по губам, что-то возражает.

– Опусти взгляд, смирись. – Между прочим, смотреть в его глаза непросто: взгляд его глубок и свиреп. И холоден, и красен, и бесконечен, и по-своему привлекателен. Заглянув в эти глаза, мне было бы не просто оторваться, вздумай я сейчас это сделать. Но я вовсе и не собираюсь и вообще ему тяжелее приходится, нежели мне. Потому что я – это Я. А он – всего лишь мое отражение. Он Мое, но не Я его!!!

Тяжек взор мой для него, и память моя лишь утяжеляет его… Хваково семя готов был я выпалывать без устали и делал это… Но почему же никак не уберечь мне наследника… Что? Нет. О, нет, ты ошибаешься, красноглазый, он сам оступился и выбрал гибель свою… Что? Да, и этот тоже… Я даровал им свободу воли, дабы не рабами видели они сущее, но познавали его как подобает властителю… Неправда, я берег… Каждого из них берег я как себя самого… Опусти взгляд, презренный, опусти взгляд! Смешна мне гордыня твоя!…

О, он крепкий орешек, и мне радостно будет сломить его и попрать его дух и прах, низвергнуть в черви могильные… Я видел – он дрогнул, я заметил это…

– Боишься, дружок? Поздно меня бояться, ибо вот он я, в хладном гневе пребываю и не будет тебе пощады… И тому, кто подослал ко мне этого Ёси-Сэйси также не будет пощады, ибо замахнулся он на венец мой, не будучи наследником… Это твой, твой, твой подлый выкормыш, твой и сгинувшего Хвака, и однажды он столкнется с тем кто сильнее и быстрее его, а не с тем, кто глупее и доверчивее… НЕТ!!! Ну вот что ты врешь, а? Кому ты врешь, подлый? Хотя бы так рассудить: зачем мне все эти громы и молнии? А? Когда моего слова хватит, чтобы стать по-моему? Моего, а не твоего слова. Я не боюсь расстаться с оболочкой, я в любой момент готов впитать в себя всю тяжесть мира и впитаться в него огнем и водою… Ну и что? Разве числа могут потревожить Вечность? Нет в том разрыва. Но мне нравится принимать образ любой. А тебе нравится под меня косить! Клон, падаль, гниль! Опусти взгляд, я сказал! Ниц пади, тлен! Опусти взгляд!

…Они сами, воистину сами пошли своим путем и каждый раз я узнавал, кто их подбил на измену мне… И карал… И буду карать, но на сей раз прозрел я и понял тайное тайных: это ты враг. Мне и наследству моему! Это Я не подвластен смерти, не ты. Но даже если и ты не по зубам ей – это не спасет тебя от позорного небытия, ибо надоел ты мне, надоел…

Как там Бруталин? Сидит ли в колбе, с цветком в руках, надзирая за шестиглазым караулом, состоящим из джиннов моих, или рассыпался на атомы и поля, ожидающие возвращения моего? Опусти взгляд предо Мною, раб зеркала Моего!!!

Я вернусь, Бруталин, скоро вернусь… Бельведор настроит мне полуденное Вековековье за окном, Бергамот же напротив, развернет мне панораму коралловых рифов где-нибудь в пределах Туамоту, или Пасхи, на его выбор, Боливар… Боливара я заставлю искать мне текст одной полузабытой пьесы-водевиля…

Баромой… А Брюша?… Без работы не останется, уж мы с Бергамотом постараемся… Без Баромоя никак, ибо уже я взмок: вода и невесомость – побултыхаемся вдоволь… Баролон… Будет по совместительству старшим пастухом над дракончиками, потому что зеркало я разобью навсегда… Опусти взгляд! Опусти взгляд. Опусти, я сказал!!!

Мне нравится, когда противник начинает нервничать и злиться. Когда я в облике земном, или подобном ему, в одном из миров, я тщательно слежу, чтобы силы наши – мои и врагов моих, были бы если не равными, то сопоставимыми, иначе не интересно… Здесь особый случай, и я рад… опусти взгляд, враг! …И я рад, что моя выдержка лучше, отсюда неминуемый результат: он потерпит поражение. О, как он задрожал, еще бы… Его плющит, вот его и колбасит.

– Опусти взгляд. Если смиришься, немедля и безропотно, если опустишь, если признаешь главенство и первородство мое… Еще не поздно: опомнись, мятежный, склонись – и помилую, и просто изгоню прочь из миров моих в чужедалье, с глаз долой, ибо только я, только мне и только для меня…

– Опусти взгляд.

Так будет, так должно быть, так я хочу и так…

Мой ад – не для двоих.

Content

О'Санчес
Я люблю время
(сказка-ларец)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава без номера

Глава 14

Глава 15