Григорий Симанович

Аполлоша. Тайна бронзовой статуэтки

Люди, которые проводят вместе всю жизнь,

не могут даже сказать, чего они, собственно,

хотят друг от друга.

Платон. Диалоги с Сократом

Измучась всем, не стал бы жить и дня,

Но другу трудно будет без меня.

Шекспир, 66 сонет, перевод Б.Пастернака

Пролог

Дмитрий Владимирович Пущин плавно опустил на рычажки трубку прямого президентского телефона, словно кто-то невидимый наблюдал за ним и мог счесть, что вице-премьер без должного пиетета отнесся к сеансу телефонной связи с Самим.

Ничего существенного! Очередной призыв мобилизовать усилия и несколько тезисов в доказательство того, что хорошее лучше плохого. «Господи, какой замечательный президент! Пошли ему бог здоровья и очередной срок! А мне… спокойный и вкусный обеденный перерыв. С восьми утра мудохаюсь на благо родины. Я ведь заслужил, да, господи?»

Перед тем, как протянуть руку к кнопке вызова секретаря, Пущин бросил прощальный взгляд на дисплей, где высвечивалась сегодняшняя корреспонденция. Свежее письмо. Спам, что ли? Как прорвался? Начал читать и не поверил своим глазам.

«Здравствуй, Дмитрий Владимирович! Пишет тебе Олег, тот самый молодой человек, которого ты задавил и бросил умирать 20 июня 2002 года на Яузской набережной. Ты решил, что все шито-крыто. Нет, скотина, мразь поганая! Тебе отомстят за меня, за мою маму, не пережившую моей смерти, – до тебя доберутся. Тебя убьют обязательно. Ты заказан. За тебя проплачены огромные деньги. Никакая охрана не поможет. Потерял стыд и совесть, потеряешь жизнь. Ты труп.»

Это был шок. Понадобилось усилие воли, чтобы «отодрать» взгляд от дисплея.

«Как же так? Никто ведь не видел. Столько лет прошло!.. Неужели он? Зачем? За что? Я же помогал, чем мог, помогал… Он же слово дал…гад. Предал, сволочь!.. Достану!.. Спокойно, Дима! Возьми себя в руки. Надо все продумать. Не торопись. Большая опасность, конец карьеры. Начну дергаться – выйдет боком. На это и расчет. Если он даст письменные показания… или уже дал? Отправитель наверняка не определяется. Понятно, кто это… Конечно, отец, только он… Что же делать?

Пущин получил это письмо 25 марта 2014 года.

Часть первая. Этого не может быть!

Глава первая. Игроки

– Продавай!

– Да погоди ты! Сейчас поднимется!

– Продавай, Игнат, я тебя умоляю!

– Заткнись, не трепи нервы. Cам знаю…

– Опять завалимся. Интуиция подсказывает, Игнат, надо продавать, пока не поздно.

– А я говорю – заткнись. Мы на твоей интуиции уже просрали кучу бабок.

– На мое-е-ей? Ах ты, гад! Да как у тебя язык поворачивается!

– Поднимется – хоть что-то заработаем. Мы и так в жопе. Глубже не будет. Терпи, Гоша, вот уже растет.

– Это у меня давление растет, а котировка прыгает. Ты же сам видишь. Продавай, или я умру.

– Терпение, Гоша, только терпение. Подождем часок и…

Но случилось раньше. Сразу, в одну секунду. Мелькавшие цифры замерли. Зеленые и красные полоски, сигнализирующие о купле-продаже, застыли. Связь компьютера с биржевой площадкой внезапно прервалась.

Игнат стал беспорядочно щелкать мышкой, гоняя курсор по экрану. Гоша застыл как изваяние, сделался белый и заткнулся, что, увы, уже не приносило Игнату облегчения. Он был близок к обмороку.

Там, на бирже, что-то происходило с акциями, в том числе и компании «Сатурн», а что – они не видели. Акции летели в неизвестном направлении. Возможно – в пропасть.

Еще несколько минут оба глядели на экран в тупой надежде, что кто-то главный скомандует и связь вернется.

– Все, звони, срочно, давай! – зловещим шепотом выдохнул Гоша.

Игнат схватил телефонную трубку и набрал номер биржевых трейдеров, тех специальных сотрудников, которые осуществляют сделки по команде с телефона. Частые гудки…

– Что?

– Все операторы заняты!

– Жди! – взвыл Гоша, бешено вращая глазами, словно само ожидание могло что-то ускорить.

Две минуты, три… Наконец ответили. Игнат протараторил свой пароль, номер счета, фамилию и почти истерически крикнул:

– Почем «Сатурн?

Пауза.

– Сколько-сколько? Как это восемнадцать? Ведь только что…

В трубке послышались гудки – отбой.

– Как восемнадцать?! Не может быть! Я же говорил «продавай», – заорал Гоша и хрястнул маленьким своим кулачком по компьютерному столику так, что клавиатура и мышка чуть не слетели на пол. Игнат обхватил голову руками и стал резко мотать ею из стороны в сторону, словно пытаясь вытряхнуть из нее что-то лишнее и докучливое.

Это была катастрофа.

Тут следует кратко просветить ту преобладающую часть читателей, которые понятия не имеют о биржевой игре. Ввести, как говорится, в курс дела.

Вот, к примеру, Игнат и Гоша. Год назад, в июне 2006-го, подхватили эту лихорадку, внеся деньги в кассу брокерской конторы «Удача – Сервис». Инициировал исподволь Гоша с намерением увлечь депрессивного, сломленного обстоятельствами друга хоть чем-нибудь (об обстоятельствах этих – ниже). Сам он тоже взлелеял мечту заработать на проект всей его жизни, когда настанет пора его осуществлять.

Игнат неожиданно быстро согласился.

Им открыли персональные счета и объяснили, что механизм прост: в домашний компьютер заводишь специальную программу и постепенно становишься богат. Билла Гейтса, Сороса и даже Рому Абрамовича не догонишь, но безбедная старость обеспечена. Надо только с умом покупать правильные акции и вовремя от них избавляться одним кликом компьютерной мышки.

Этим они и занялись на пару с переменным успехом, часами просиживая рядышком у компьютера до полуобморока, теряя остатки зрения и нервных клеток, гоняя туда-сюда две-три сотни тысяч рублей.

Неоднократно подходя к грани разрыва после многолетней дружбы и даже взяв пару раз друг друга за грудки, они увенчали инвестиционный год ослепительным проигрышем половины вложенных средств.

И вот два месяца назад, в июне 2007 эти двое купили на весь денежный жмых акции производственного объединения «Сатурн», делающего всяческую мясную жратву. Бывший гобой в Игнатовом оркестре, непостижимым образом оказавшийся близким к руководству «Сатурна», встретился ему погожим воскресным деньком в сквере на Чистых прудах, пообщался и, узнав об увлечении бывшего дирижера, ныне пенсионера, в знак благодарности выдал шепотом секретную информацию (такая называется инсайдерской): эти акции вот-вот бешено взлетят в цене и прибыль может быть до ста процентов. Игнат примчался к Гоше, другу детства, всю жизнь обитающему этажом выше, и поздравил с грядущим обогащением.

Два стареющих дегенерата на последние деньги, еще не пропущенные через мясорубку биржи, нахватали «Сатурна».

Поначалу акции и впрямь устремились вверх, как ртутный столбик термометра из-под мышки человека в горячечном бреду. Нет бы зафиксировать прибыль! Пожадничали. И акции тихо-тихо скатились на дно, словно бирже вкололи дозу жаропонижающего.

Гоша и Игнат продолжали верить в скорое финансовое процветание, воодушевляемые благодарным Игнатовым учеником, – тот заговорщицким шепотом божился по мобильному, что сам купил на все деньги и голову дает на отсечение – рванут. Этот бывший гобой Альберт пылко советовал докупить еще: «Свое вернете, и с прибылью. Не сомневайтесь!»

Игнат стыдливо признался: денег нет. Благородный Альбертик пояснил жалкому дилетанту, что он может легко взять в долг у самой биржи под маленький процент еще почти столько же, сколько стоят их акции. Это называется «играть с плечом». Гоша проверил: такая возможность предусматривалась в договоре.

Гоша трусил, предостерегал, ныл. Он не имел обыкновения по жизни вообще брать у кого-либо в долг. Он даже во времена полунищенского студенчества старался не стрелять пять копеек на пирожок, а лучше перетерпеть. Такая вот за ним наблюдалась странность.

Не то Игнат! У него комплексов на сей счет никогда не было. Он рвался в бой и убедил.

Они одолжили у биржи двести тысяч, докупили на них «Сатурна» и…

Полуеврейское счастье Гоши, возведенное в квадрат русско – хохляцкого разудалого «авось» Игната, сокрушительно обрушилось на их запудренные мозги. За несколько дней акции «Сатурна» камнем рухнули вниз. Их стоимость перестала покрывать сумму долга. Или они докладывают деньги на счет, или биржа автоматически отщипывает из их пакета. Чем он дешевле, тем больше отщипывает.

Все шло к разорению.

Мы застали наших будущих Соросов в момент, когда акции «Сатурна» вдруг дернулись вверх и забрезжила было надежда спасти хотя бы треть капитала. Но Игнат Гошу не послушал. А за десять минут сбоя связи случилось ужасное: спекулянты стремительно обрушили акции фабрики до плинтуса, до двадцати рублей за штуку. А покупались они первоначально по сто двадцать. Брокерская контора автоматически откусила у несчастных акционеров еще один здоровенный кусман, оставив им жалкий огрызок стоимостью пятьдесят тысяч рублей. От двухсот пятидесяти.

Добрый советчик Альберт на телефонные звонки не отвечал. То ли прятался от кредиторов, то ли спивался на деньги от проданного гобоя – черт его знает!

Глава вторая. Трагедии

Игнатий Васильевич Оболонский, главный герой нашего повествования, посвятил жизнь Советской, а потом Российской армии. Он обеспечивал обороноспособность, так сказать, на духовно-патриотическом фронте.

Начав рядовым участником гарнизонного хора мотострелковой дивизии под Курском, он со своим природно сильным, густым баритоном вломился в большое армейское искусство. Сперва военно-музыкальное училище, сольные партии в сопровождении лучших хоровых коллективов на уровне округа, потом и военно-дирижерский факультет Гнесинки в Москве. Карьера взгромоздила Игнатия Васильевича на возвышение у дирижерского пульта известного военного ансамбля, что позволило поездить по стране и миру, вкусно кормить и поить семью (нет, поить все же в основном себя!), не отказывать себе в житейских радостях, включая тайные мужские утехи на стороне, а также ритуальное пьянство с коллегами по творческому цеху.

И все бы ничего, но в июле 2000 случилось страшное. Самое страшное, что могло произойти. Страшнее собственной смерти.

Погиб сын. Единственный. Олежка, Олеженька, его гордость и надежда.

Природа не только отдыхать на ребенке не стала – расщедрилась. Мальчик не просто унаследовал музыкальность отца, но получил в дар тонкое понимание мелодики, владение тайнописью удивительных гармонических рядов. Мальчик с блеском закончил Гнесинку и в двадцать шесть написал симфонию, о которой два музыкальных корифея отозвались весьма благосклонно.

Олег подрабатывал на радио, несколько песен на его музыку стали кормить, он гордо снял скромную однушку в Бибирево и жил там с девочкой Сашенькой по первой серьезной любви.

20 июня 2000 года мальчик просто возвращался домой от приятеля, писавшего тексты песен. Было около часа ночи. Яузская набережная. Какая-то мразь ударила его на огромной, видимо, скорости, отбросила на узкий тротуар к парапету и помчалась дальше. Ни одного свидетеля. Редкие водители мимолетных авто принимали за пьяного, если замечали (Олежка вообще не пил, на отца насмотревшись). Случайный путник ночной полюбопытствовал. Понял все, позвонил в скорую. Врач сказал: жил минимум час. Если бы кто остановился, отвез в больницу – наверняка спасли бы. Шанс был немалый.

Они с Верой вынужденно кремировали мальчика, чтобы подхоронить урну на Востряковском кладбище, на участке, где в тесноте, но не в беспамятной заброшенности лежали три поколения Оболонских.

В крематории все плакали. Только Вера Матвеевна остекленела, молча, полубезумными глазами уставившись на мертвого сына. Ее шепотом призывали поплакать, но тщетно. Слезы словно растворились в ней, пропитав изнутри смертоносными токсинами нечеловеческой тоски. Этот яд по всей вероятности и убил ее через год, запустив гибельное деление плохих клеток. Игнат похоронил жену рядом с сыном и стал вдовцом.

Обе ошеломляющие потери пережиты были в долгих, яростных запоях, из которых выводил себя Игнатий Васильевич страшным волевым усилием, но не без помощи Гоши.

Все же именно водка и прервала возобновившуюся было творческую биографию и служебную карьеру подвижника армейской музыкальной культуры.

В 2004-м весной военный дирижер полковник Оболонский, руководя дневным выступлением на смотре военных оркестров в городе Вена (Австрия), не обеспечил слаженной игры коллектива по причине глубокого похмелья после вчерашнего. Финальная кода исполнявшегося марша из оперы «Аида» ознаменовалась падением на дирижерский пюпитр и, в обнимку с ним, на первую скрипку майора Подрыгайло, получившего травму головы и копчика.

Международный скандал удалось замять, запустив информацию о гипертоническом кризе. Начальство жалело Игната, но отставка случилась. Она спровоцировала совсем уж беспробудное многомесячное пьянство и суровую депрессию, из которой его сумел вывести тот же Гоша, сосед, ровесник и верный друг всей жизни.

Они родились в один год в Москве, пятьдесят восемь лет прожили в одном подъезде в большом старом доме на Сретенском бульваре, ходили в одну 275-ю школу в один класс и только профессии выбрали разные: Гоша окончил ВГИК и стал сценаристом документального и так называемого научно-популярного кино.

За четверть века беспорочной деятельности на ниве кинопросвещения по Гошиным сценариям, увы, не создано было ни одного произведения, вошедшего в золотой фильмофонд. Он не более чем умело, профессионально, ремесленно крепко писал для студии о новых сортах картофеля на Рязанщине, о водолазах– спасателях, о синхрофазотроне в закрытом городе, о родах под водой, о видных исторических фигурах – обо всем, что заказывали, а иногда и по творческому побуждению. Он неплохо зарабатывал, пользовался расположением коллег, будучи добродушным и неамбициозным.

Но пришли иные времена, лавочку научпопа на студии прикрыли, документалку ему не заказывали. Гоша ткнулся на телевидение и понял, что там не лишний. Купили один сценарий, другой. Пошло потихоньку, платили скромно, но достойно. Утешался мыслью о накоплениях – сумел немного подсобрать. Но не только и не столько о них.

Была в его жизни иная утеха, страсть, цель, мечта, амбиция истинно творческая, заветная, сумасшедшая на взгляд постороннего. Не знал о ней никто решительно, даже Игнат. Гоша хранил ее в тайне вот уже… двадцать пять лет. И мы пока прибережем секрет для читателя, хотя и предупредим честно: ничего криминально-кровавого или патологически экстравагантного в потаенном занятии Гоши сокрыто не было. Тайна эта являлась духовной, в высоком смысле интимной.

Нескольких слов требуют обстоятельства семейной жизни Георгия Арнольдовича. Именно нескольких, потому что более пространного рассказа она не предполагает. В силу отсутствия таковой в традиционном смысле. «Семейная жизнь» после смерти родителей просто прекратилась. Да, у него была своя трагедия.

Они ушли в мир иной внезапно, когда Гоше исполнилось тридцать, и по его сценариям уже снимали первые ленты. Отец был ученым, одним из лучших специалистов в области геологоразведки. Полетел на «первую нефть» в западносибирский городок Манчуйск, в бескрайних болотистых окрестностях которого блестяще предсказал фантастические месторождения. Вертолет (с ним захотела лететь и мама, они старались всегда быть вместе) подбросил их с группой рабочих к одному из первых тогда вахтовых поселков. На обратном пути рухнул в болото, ушел в беспощадную топь, в неведомой точке, на неведомую глубину, бесследно и безнадежно, в десятках непроходимых километров от городка. Так что бедному Гоше не судьба была на могилку родителей приходить, как положено. Настоять, чтоб сыскали тот вертолет, не смог. Только фотографии время от времени разглядывал в старых альбомах и плакал первый год. Потом уж просто сердце щемило, когда вспоминал, а ближе к старости – чего уж там…

Побывать женатым Гоше как-то не случилось, при том что осталась ему просторная, по тем временам очень добротная, двухкомнатная квартира с высоченными потолками и толстущими стенами, какие и теперь не всегда возводят даже для сильных мира сего. Разумеется, Гоша ее вовремя приватизировал.

Обзавестись внебрачным потомством он тоже не сподобился, никогда и в мыслях не держал, предохранялся. В отличие от женщин, с которыми шел на сближение, к детям он относился со спокойной симпатией, признавая их законное место в мироустройстве, но не у него дома. Женщин до некоторых пор любил частенько, можно сказать – регулярно, но именно в физическом смысле. В духовном случилось лишь дважды, в юности, когда мама и папа были еще живы. Но и это прошло.

Глава третья. Исповедь живого мертвеца

В полдень 14 ноября 2004 года военного пенсионера Игнатия Васильевича Оболонского разбудил телефонный звонок. Накануне после правильного, трезво проведенного дня он таки принял триста граммов, но в надежной компании Гоши – тот изредка соглашался на застолье при жестком условии: по чуть-чуть и без былой недельной опохмелки. Чудодейственные наркологические и гипнотические способности мало пьющего друга плюс благотворные остатки силы воли позволяли держать слово.

Засиделись, голова была мутноватой.

Незнакомый, слабый старческий голос произнес его фамилию, только фамилию.

– Слушаю.

– Меня зовут Петр Петрович Дугин. У меня для вас важная информация. Очень важная для вас. Касается вашего сына покойного. Приезжайте прямо сейчас. Но обещайте заранее: никому ни слова и никакой записывающей аппаратуры. Клянитесь памятью сына.

– Клянусь! – Игнат протрезвел мгновенно. Записал адрес.

Возбужденный до крайности, он ехал на метро к «Преображенской». Неужели кто-то знает, что-то знает про гибель Олежки? Наконец-то! Четыре года полного неведения, абсолютного отсутствия каких-либо зацепок в уголовном деле, в результате закрытом за невозможностью установления виновного. Пьяные, дурманные, обморочные годы… А пробуждаясь к жизни, к работе, пытаясь хоть какое-то время не вспоминать о самых родных ему людях, Оболонский то и дело заставал свое воображение в пустынном месте, где он один на один с неким черноволосым прыщавым отморозком. И вот его наглый взгляд и циничная усмешка гаснут и расплываются в кровавом сгустке, когда Игнат кроит ему череп топориком для разделки мяса.

Почему рисовался ему в упоительных грезах мести именно такой образ лихача-убийцы, он не знал. Тот мог быть юным блондином, стариком, женщиной, пьяным качком – бандитом, кем угодно…

Дверь открыл тощий узколиций старик в пижаме и стоптанных тапочках, на вид лет семидесяти пяти. Не сказал – хрипло прошептал «Разувайтесь, проходите!». Шаркая, с трудом переставляя ноги, провел в спальню, вполне себе неплохо устроенную, просторную. Задвинутые, плотного плетения занавески бдительно рассеивали внезапное московское зимнее солнце.

Указал на кресло, сам, напряженно опираясь на подлокотник такого же, опустился напротив.

– Имя – отчество ваше?

– Игнатий Васильевич.

Старик трудно ворочал языком, даже эти сдавленные дрожащие звуки давались его горлу с натугой… Оболонский понял, что тот сильно болен. Угадал.

– Говорить долго не могу, отдыхать буду. Рак все съел. Даже голос, и тот… Недельки две осталось. Я подслушал врача и жену, знаю… Думаешь, мне сколько? Пятидесяти пяти нет. Вон как он меня в кощея – то превратил. Только не бессмертного, к сожалению. Ладно, слушай… Сына твоего Пущин убил, Владимир Дмитриевич. Когда еще вице-губернатором был Ушунского края. Теперь-то он сам знаешь кто … В Москву вызвали, в Кремль. Дали понять, что к себе возьмут. Я с ним приехал. Водитель я его был тринадцать лет, еще с райкома. С собой меня таскал. Никому не доверял себя возить. На машине представительства поехали в кабак с его московскими друзьями. Напился он от радости. Назад когда в ночь возвращались, кураж его одолел. Согнал меня с руля на пассажирское, сам за баранку. И попер куда глаза глядели. А куда они глядели-то? Залиты были. Я умолял, увещевал, без толку. Хохотал как сумасшедший и жал. На набережной пусто было, человека шибанул бампером, сам все понял и без остановки по газам. Погоди, отдышусь…

Дугин потянулся к стакану с водой на прикроватной тумбочке, глотнул словно непрожеванного мяса кусок, опустил голову и хрипло, часто и жадно задышал как после долгого быстрого бега. Продолжил:

– Когда подальше отъехали, повиляли по центру-то, остановились, он уже почти трезвый был. Пообещал за молчание квартиру в Москве, денег в долларах, защиту, если что, ну и так далее. Я сказал, что мне ничего не надо, молчать буду, но если дознаются, смертоубийство на себя не возьму. На том и сошлись. Кровь с бампера я в подворотне смыл, видно лицо или голову задело, когда падал он. Сам-то бампер как новенький, усиленный был на «мерседесе». На следующий день в городских новостях сказали, в «Московском комсомольце» заметка. Ну, я и узнал, кого Пущин убил. Он тоже узнал. А потом мы улетели в Ушуйск. И все шито-крыто. А потом известно: в Москву забрали, в администрацию. Он меня с собой. Обещания свои выполнил. Мы с женой бездетные и теща получили двушку эту. И денег он мне дал, двадцать тысяч зеленых. Но год назад, когда совсем высоко взлетел, обязали с другим водителем ездить, из ФСО, и охрану оттуда же дали. Меня хорошо пристроил в гараж Минфина, да только – вот…

Дугин вдруг зашелся кашлем, иссохшее тело его, казалось, вот-вот рассыплется, как потревоженные древние мощи. Игнат подал стакан, но понял, что тот не удержит, сам поднес к трясущимся губам. Дугин изловчился сделать глоток, и еще минут пять кашлял, жадно вбирая в остатки легких спертый, перегретый воздух спальни.

– Он не знает про болезнь. Не звонит, забыл. Не до меня. И я не звоню. А как про две недели услышал, решил найти тебя и рассказать. Знаешь, почему? Мне страшно стало умирать с этим, понял? Я никогда в бога не верил. А тут подумал, а вдруг он есть. Вдруг и ад есть. Мне с таким грехом как раз туда. А я ведь честно жил, работал, людей не обижал. Надо, подумал, этот грех с души снять. Хотя и другой на душу беру взамен: слово дал, благодарность принял. Но тот страшнее намного, я так рассудил. Он у мальчишки жизнь отнял, а я сообщник. А еще знаешь, почему тебе рассказал? Потому что сделать ты все равно ничего не сможешь. И, надеюсь, не станешь. Недоказуемо, единственный свидетель помер. И кто он, и кто ты? Небось, в отставке уже, клубнику поливаешь. Мой тебе совет: и не вздумай даже искать справедливость или там к совести его призывать. Тем более скандал поднимать. Он крутой, могучий. Раздавит в лепеху. Так что живи, Игнатий Васильевич, сколько отпущено и просто знай, когда до смерти своей ты должен ненавидеть и проклинать. А меня прости, если можешь…

Глава пятая. «Убью!»

Едва доехав до дому, потрясенный Игнат полез в Интернет – компьютером он одарил себя еще во время службы, после очередных гастролей. До позднего вечера, пока на слиплись веки, он читал все, что было про этого Пущина. Он подолгу смотрел на фотографии чиновника и плакал от бессилия, и кипела в нем такая злоба, такие порывы к отмщению вспарывали его душу, что будь Интернет способен пересылать эмоции, убийца Игнатова сына просто сгорел бы заживо, спаленный бешеной плазмой ненависти.

Утром он проснулся с готовым решением: «Убью! Сам не сумею. Надо звать киллера».

Но для начала Игнат зазвал друга. Он так и не заснул накануне, однако заставил себя не пить ни снотворного, ни водки. Все утро в одиночестве и тишине он просидел в кресле, уставясь на экран дисплея, с которого благородно седой не по годам, сероглазый человек в темном костюме и ярко-полосатом галстуке, с бокалом в руке, отвечал на Игнатов то мутно-ненавидящий, то вопрошающий, то растерянный, то опустошенно-отчаянный взгляд – своим, струящим благополучие и веселье.

– Ты чего с похоронным видом уселся? Это кто на экране, Пущин, что ли? Нашел, кем любоваться.

– Гошик, это убийца Олежки. И Веры моей.

Гошик услышал трезвый басок Игната, приглушенный, точно из преисподней донесшийся.

Потом он услышал рассказ.

Потом они сидели молча минут так десять, причем Георгий Арнольдович столь же неотрывно вглядывался в лицо Пущина, словно пытаясь вычитать в нем ответ на вопрос, что же дальше будет. Но ответил Игнат.

– Я его прикончу. Не сам, кишка тонка. Найму человека за любые деньги.

Гоша встал с кресла, подошел и приобнял полковника за плечи.

– Игнатушка, милый, надо взять себя в руки. Ты не прикончишь его, даже если поставишь на кон всю свою оставшуюся жизнь, продашь квартиру, мебель, себя в рабство. Этот Дугин прав абсолютно: тебе до него не дотянуться. Утопия. Люди его положения неуязвимы и для опытных ликвидаторов. Да на это никакой профессионал и не пойдет: риск несоразмерен даже огромному гонорару.

– Сколько?

– Ты меня спрашиваешь, словно хочешь нанять. Успокойся. Я про это знаю не больше твоего. И тоже по книжкам и фильмам. Полагаю, речь может идти о миллионах долларов. И потом: ты уверен, что тебе легче бы стало. Их не вернешь, Игнатуля… И разоблачить его невозможно. Он один из вожаков дикого стада охамевших победителей своего собственного народа. Эти ребята, распухшие от денег и власти, – они подмяли под себя главное в государстве: правосудие, потому неуязвимы. Ну, придашь ты гласности. Тебя просто засудят, сдерут за моральный ущерб и еще в психушку отправят. Тебе это надо?

– Мне надо его убить. Остальное не имеет значения. Ты меня знаешь, я мирный. Но эта сука, этот упырь кабинетный погубил Олежку и Веруню. Он отнял смысл дальше жить, душу мою сжег вместе с ними в печке. У меня никого нет – вот, кроме тебя, Гошик. Любаня не в счет. Она хорошая… потрахаться, поговорить, но ни ты, ни она заменить их не могут, хоть я тебя люблю как родного.

Игнат заплакал по-детски как-то, навзрыд, горько-горько, утирая то и дело слезы и сопли рукавом халата. Гоша поднял глаза на экран компьютера, и ему на секунду показалось, что улыбка этого Пущина стала какой-то иной, язвительно-ироничной, презрительной. В этот момент Георгий Арнольдович до сердечной дрожи, до спазма в горле почувствовал то же, что и несчастный его друг.

Глава шестая. «Криминальные» традиции

Тут самое время поведать о предках Игнатия Оболонского! Один из них сыграл ключевую роль в истории, о которой вы узнаете.

Слышите, как звучит фамилия? «Оболонский». Неспроста! Род Игнатия знатный, корнями уходит в земли украинские, а крону нарастил уже на исконно русской почве. Правда, крону-то пообрезали в лихие годы борьбы сперва с буржуями, а потом с японо – турецкими шпионами и врагами народа. Но кое-какие фото остались, обрывки воспоминаний о дедушке и прадедушке, коим предавался порой отец, сохранились в памяти Игната.

Дед Яков Тарасович в восьмидесятые годы позапрошлого века перевезен был родителями в Москву, служил после университета по адвокатской части, понял перспективы революции лично для себя и своей семьи, но уехать не захотел и принял ее, как принимают неизбежную ампутацию важного органа, иначе не выжить. Таковым органом счел он (в переносном смысле) язык, с помощью которого защищал людей в суде. Он переквалифицировался в нотариусы и тихо корпел над бумажками, шлепал печати. А вот при своем близком друге (имя его отец никогда не называл) как-то в тесном застолье в тридцать седьмом дед позабыл про то, что «безъязыкий», высказался, помянув «кремлевского горца» недобрым словом. Через неделю его увезли из дома ночью.

Бабушка так и не узнала, что с ним стало. Отец всегда поражался уникальностью этой репрессии даже на фоне тотальных арестов тех лет: ни обыска, ни конфискации, ни обвинительного заключения, ни статьи, ни места, где держали, ни суда, ни приговора, ни могилы – ничего. Такого не допускали даже тогда. Сколь бы не было абсурдно соблюдать некие формальности в условиях повальных жестоких беззаконий, они как правило соблюдались.

Бабушка в отчаянии осаждала кабинет и приемные два месяца, пока в очереди к какому-то чину Наркомата юстиции не умерла от разрыва сердца в одночасье. В хрущевскую оттепель отец добивался архивных документов, но таковых вообще не нашлось. И тогда он поставил скромную гранитную плиту рядом с могилами Оболонских на Востряковском.

А вот о прадеде знал Игнат достоверно только то, что был в Санкт-Петербурге известным ученым – археологом и историком древнего мира, писал труды, в зрелые годы ездил в экспедиции, а на старости лет с семьей в Москву переехал и тотчас почил в бозе.

Единственным материальным подтверждением странствий и изысканий прадеда осталась статуэтка бронзовая, каким-то чудесным образом пережившая переезды, голодные годы, конфискации и репрессии. Считалась семейной реликвией. По утверждению Игнатова отца, давно покойного Василия Яковлевича Оболонского, полый внутри бронзовый Аполлон (так он его называл) ростом сорок пять сантиметров на небольшом литом бронзовом же бруске – пьедестале был вывезен прадедом Тарасом Афанасьевичем то ли из Греции, то ли из Италии втайне, контрабандно, так сказать. Сей противоправный акт, по семейному преданию, уязвлял нравственное и религиозное чувство ученого до самой смерти. Но, каясь в грехе, Аполлона все же не сдал. Может, не успел.

Почему бес попутал русского интеллигента именно эту находку стибрить, – то ни Игнату, ни отцу его было неведомо. Конечно, ценность она представляла немалую, в чем убедился Василий Яковлевич в голодноватой Москве середины 50-х в скупке у старого еврея-антиквара. Понес не продать – боже упаси! – а прицениться для интереса. Как в том анекдоте: «Как вы думаете, сколько стоит этот пароход?» – «Зачем тебе?» – «Так, на всякий случай!»

Еврей долго вертел в руках, изучал под лупой, цокал языком, что-то бормотал на идиш, а потом шепотом доверительно посоветовал отцу Игната унести и никому больше не показывать, лучше – спрятать подальше. А еще безопаснее сдать в музей, так сказать, в художественные закрома родины. Объяснил, что фигура эта, если, конечно, не является искусной подделкой, отлита, может быть, еще в античные времена, представляет собой серьезную музейную ценность и покупать ее опасно, как и продавать, – посадят. На докучливый вопрос отца, сколько же она все-таки потянет в деньгах, еврей – антиквар назвал сумму по тем временам очень большую, соблазнительную. Но отец гордо ушел, спрятал Аполлона глубоко на антресоль, обернув слоями газеты и запеленав в старую гимнастерку. Игнату, достигшему совершеннолетия, статуэтку показал и велел со всею строгостью: «Храни как реликвию семьи, никому не показывай, продай, только если с голоду, не дай бог, помирать будешь!»

Игнат наткнулся на бронзовое изваяние после смерти папы, разбирая глубокую, захламленную антресоль. Олежке показал. Но тот еще маленький был – и не вспоминал больше. Зато Игнат вспомнил про отеческий наказ. И счел за благо оставить раритет на прежнем месте до поры до времени – там видно будет. В тот период он не нуждался.

И вот теперь к «криминальному» происхождению и хранению украденной скульптурки могло присовокупиться убийство при отягчающих обстоятельствах, что в совокупности бросает совсем уж мрачную тень на фамильную историю Оболонских.

Глава седьмая. Дружба всей жизни

Прежде чем интрига нашего повествования обострится и закружится калейдоскоп почти невероятных событий – еще несколько слов об этих столь непохожих внешне, но бесконечно близких друг другу немолодых людях.

На чем, прежде всего, строилась такая многолетняя, исключительно верная дружба Игната и Гоши? А черт его знает на чем! Разные характеры, темпераменты, уровни интеллекта… Просим не путать с любовью, чтобы не возникало тривиальных мыслей о нетрадиционных отношениях.

Игнат был широк в соответствии с тем обобщенным образом русского человека, который имел в виду еще Достоевский, сетуя: «…надо бы сузить». Здоровяк, пьяница, матерщинник, хоть и не глуп отнюдь, но эрудиции вполне умеренной, больше музыкальной. Широтой познаний и высотою устремлений фамильной славы не преумножил, но уважение к этим качествам в других испытывал искреннее, и уважение это завистью замутнено не было.

Он, с ранней юности ведомый вкусом и пристрастием друга-соседа, полюбил читать книжки про космические путешествия и научные открытия, а потом, опять же следуя рекомендациям Гошки, проникся интересом к истории. Причем к той «потаенной» новейшей истории отечества, многие страницы и эпизоды которой приводили его в замешательство и понуждали с опаской вспоминать о погонах и принадлежности к Министерству Обороны СССР.

Книжками такими развратил его Гоша, таскавший машинописные копии и потрепанные фолианты из своего продвинутого ВГИКа. С тех пор и по сей день, будучи трезвым, читал Игнат регулярно, увлеченно, но бессистемно, мало что запоминая.

Гоша был Игнату до подбородка, по-русски голубоглаз, по-еврейски черняв и пытлив, а легкая курносость могла проистекать из обоих генетических источников. Двойственность натуры, как следствие обыкновенно благотворного сочетания кровей, в молодости проявлялась в череде поступков залихватских и безрассудных, Игнату подстать. Но скоро пришла пора старательного самосовершенствования, разумной умеренности и опасливой замкнутости.

Итак, из очевидного: соседство, привычка к общению, к чуть ли не ежедневным созвонам или хождению в гости этажом выше (ниже), общие поначалу девчонки, компании, книги и Гошино просветительство, а также довольно раннее сиротство обоих сблизили их так плотно и надежно, что к зрелым годам они уже испытывали потребность в общении на уровне инстинкта. А после гибели Игнатова сына и жены стали они и равно одиноки, довольствуясь в основном времяпрепровождением наедине.

Ах да, чуть не забыли еще один важнейший фактор взаимного притяжения, парадоксально работавший на нерасторжимый и прекрасный дружеский союз Игната Оболонского и Георгия Колесова: шахматы.

Всю жизнь, еще со старших школьных лет, чуть выпадала возможность, они вступали в бой на доске. Если вообразить их поединки в виде одного, некогда объявленного турнира, то более продолжительного матча история шахмат не знала.

Прерываясь на Гошины отлучки, на Игнатову армейскую призывную трехлетку, командировки-гастроли, семейные поездки в отпуск, болезни, Игнатовы запои и просто хандру, соперники вновь и вновь сходились в непримиримом и азартном противостоянии.

Парадоксальность, если не абсурдность, турнира длиной в целую жизнь состояла вот в чем: многие тысячи сыгранных партий затевались с предопределенным результатом. Игнат наверняка знал, что проиграет, но каждый раз надеялся на чудо. Гоша ни секунды не сомневался, что выиграет – именно так и происходило. Но! История этой великой борьбы ознаменовалась некоторым, статистически ничтожным, количеством ничьих и побед Игната. Они были обусловлены либо глупейшим зевком ввиду чрезвычайной усталости Гоши, либо его благородством по отношению к другу, либо опасением, что однажды Игнат трагически утратит моральный стимул и Гоша лишится партнера.

К вышесказанному следует добавить еще одну деталь, просто поразительную: прекрасно зная о существовании шахматной теории и классических дебютов, Игнат и Гоша, так уж повелось, играли по правилам, и не более того. Конь ходит буквой «Г», слон по диагонали и т. д. Никогда никаких шахматных учебников не читали, никаких композиций не изучали, в принципе этим видом спорта не интересовались, а двигали фигуры все сорок без малого лет по наитию, по интуиции, по логике текущего момента.

Это были дикие, стихийные шахматы убежденных дилетантов. Результат предопределялся лишь тем, что Гоша был расчетливее, внимательнее и логичнее, с чем Игнат окончательно смириться так и не смог. А в последнее время он ловил себя на мысли, что его упрямство

в биржевой авантюре диктовалось, помимо известной нам иллюзорной цели, еще и пылким, но скрытым желанием доказать свою состоятельность в этой игре. Он тщился отомстить хотя бы Гоше за бесчисленные ловушки, внезапные «вилки» и унизительные маты, коими заканчивались для него шахматные баталии. Он жаждал маленькой бескровной вендетты, все отчетливей понимая, что та, Большая, настоящая, не суждена.

Глава восьмая. Доигрались…

Но вернемся ко дню сегодняшнему, пасмурному.

После одного телевизионного сериала стало популярным присловье из одесского фольклора: «картина маслом». Так вот вам картина маслом… Два пожилых человека сидят не шелохнувшись, с отрешенным видом у мельтешащего экрана дисплея, молча и тупо вперившись в него. Время от времени они бросают взгляды друг на друга, и каждый без труда прочитывает во взоре партнера гамму эмоций с преобладающими нотами презрения. Игнату как музыканту читать проще, но и Гоша не напрягается.

После десятиминутного сеанса, исполненного «нежной любви и человеческой благодарности друг другу», Игнат Оболонский первым прервал молчание.

– Надо было продавать еще тогда…

– Надо набить морду этому гобоисту и тебе заодно – ты меня втянул. Это все твое русское «авось».

– Я-а-а-а?! – протяжно взвыл Игнат. – Ах ты, еврейская падла! – И с этими словами он бросился на Гошу в порыве ксенофобии, полностью игнорируя благородную славянскую генеалогию Марианны Викентьевны, покойной Гошиной мамы, которая Игнатку любила почти как сына и пользовалась взаимностью.

Заклятые друзья вцепились друг в друга и рухнули со стульев, причем Игнат, по непреложным законам физики, придавил хилого Гошу, перекрыв ему дыхание брюхом, как подушкой. Гоша трепыхался и колотил что есть мочи ногами по икрам агрессора с минимальным эффектом. Наконец Игнат понял, что этому наглецу и сквалыге срочно нужен кислород, привстал, опершись на локти и, легонько врезав Гоше по сусалам (вроде бы первый раз за годы дружбы), прервал экзекуцию.

Через паузу, когда Гоша лежал в онемении, а Игнат, тяжело дыша, приходил в себя в любимом кресле, оба вдруг осознали произошедшее и увидели себя со стороны, словно некий режиссер продемонстрировал им только что запечатленный дубль.

Отчаянная обида Гоши и слепой гнев Игната синхронно сменились на взаимное чувство стыда, и оно в свою очередь быстро улетучилось, дав волю сперва неловкости, а потом уж и гомерическому хохоту с нотками истерики. Военный музыкант в отставке, булькая и хрюкая от смеха, поднял друга, поверженного, побитого, но не лишившегося своего ценного дара – самоиронии. Игнат обнял Гошу со всею неловкой нежностью добродушного верзилы.

Они съели приготовленную полковником на скорую руку обширную яичницу с затерявшимся в холодильнике шматом вареной колбасы, облагородив пир примирения бутылкой водки. Гоша в кои веки пил на равных. Игнат был весел, шутил во всю мощь своего казарменного, но почему-то не пошлого остроумия, как-то даже изящно и к месту ввинчивая матерок.

– Знаешь, кого ты мне сейчас напоминаешь? – устало улыбнулся Гоша. – Грека Зорбу.

– Мне гордиться или опять тебе по роже дать? – оживленно поинтересовался Игнат, отправляя в рот последнюю порцию деликатеса.

– Дремучий ты, Игнатуля, человек! Грек Зорба – это знаменитый киногерой. Его играл выдающийся актер Энтони Куин. Этот грек отличался великой жизнестойкостью. Все, что он затевал, летело в тартарары, а он хохотал у разбитого корыта и все начинал сначала. Я до сих пор не могу забыть этот фильм, хотя смотрел его всего один раз, еще в студенческие годы.

Игнат вдруг перестал жевать и испытующе уставился на друга.

– Что ты имеешь в виду? Кроме тех пятидесяти штук на двоих, которые мы, блин, должны немедленно забрать с этой е… биржи, у меня, Гошенька, двадцать штук на пенсионной книжке и отчетливые перспективы нищей старости.

– Не узнаю! Ты же солдат. Как насчет боя до последнего патрона?

– Издеваешься? Все, капитуляция. Только вот если родину продать.-

Он опасным хмельным взором оглядел стены кухни. – Поставить все на кон, выиграть – и в дамки.

– Или просрать – и в бомжи!

– Ну вот, а ты меня каким-то сумасшедшим греком провоцируешь. Знаешь мой характер, подонок. Да пошел ты… Я вон лучше кое-что из книжек отцовских загоню, опять подработку себе возьму в кабаке на аккордеоне – а что, хорошо подкармливала…

– Ты меня не так понял, Игнат. Игры кончились, я тоже теперь гол как сокол, но мы не должны терять оптимизма.

– Согласен. Кроме него нам терять уже нечего, – бодро констатировал Игнат и потянулся за шахматами. Гоша стал покорно расставлять фигуры.

Через час Георгий Арнольдович Колесов поднялся к себе на третий этаж, оставив Игната в унынии склоненным над шахматной доской, где в очередной раз учинен был форменный разгром его белой рати. Оповестил, что завтра улетает.

Игнат досадливо хлопнул последние полрюмашки, нацеженные из, казалось бы, опорожненной бутылки, и пошел спать. Ночью проснулся в холодном поту, стал думать о разорившей его бирже, о Гошке, которого, положа руку на сердце, втянул в авантюру и подставил.

Он не признавался другу в безумных, утопических надеждах, воодушевлявших его на биржевые риски. Он с возмущением отверг Гошкину догадку, что, мол, до сих пор не оставляет идею нанять киллера и отомстить… Он и себе в этом не хотел признаваться. Но идея продолжала тлеть на дне души, как в недрах погашенного торфяника, и время слишком медленно и скупо заливало этот тайный, глубинный жар.

Он уснул с воинственным намерением вернуть свое и Гошино.

Утром, выпив кофейку, Игнат приставил к антресоли раскладную лестницу и, надышавшись пылью столетий, извлек из дальнего угла заветный сверток. Аполлон весил килограммов шесть-семь. Выглядел прилично, если не считать отдельных вкраплений вездесущей патины, особенно густо прихватившей темно-зеленым налетом верхнюю грань подставки, а также пальцы ног.

«Хорошо бы сперва почистить, с досадой подумал Игнат. Потом решил: (?) Черт с ним, и так сойдет. Даже лучше: древнее выглядит».

Он нашел в справочнике несколько телефонов антикварных салонов. В первом же, с соблазнительно подходящим названием «Наследие», ответили, что старую бронзу берут.

Тем временем Георгий Арнольдович Колесов понуро укладывал сумку, собираясь в дорогу в отвратном настроении. Командировка предстояла долгая. Небольшая телекомпания оплатила ему две недели изысканий в архивах на Кубани, желая сценарий документального фильма об Андрее Шкуро. Был такой белый партизан, лихой рубака, безжалостный и жестокий, крошивший в капусту и комиссаров, и простых крестьян, пока его начальник, генерал Врангель, не выгнал героя на все четыре стороны. В конечном счете он оказался в Париже в качестве циркового наездника, послужив, как считается, прообразом есаула Голована в булгаковском «Беге». Персоны Белого движения были востребованы в кино, как когда-то красные командиры.

В среду утром Гоша отправился в аэропорт. Игнату звонить не стал. Они уже, считай, попрощались накануне, пожав друг другу руки, что являлось достаточным формальным актом, знаменующим более или менее длительное расставание друзей. Обычно прощались просто – «привет» или «пока».

Они не были сентиментальны в своих отношениях.

Они редко звонили друг другу, если кто-то из них уезжал, даже надолго, – разве что по какому-то конкретному поводу, с бытовой просьбой.

Они держали паузу, чтобы потом наговориться вживую.

Они слишком давно существовали как близкие и родственные души, воспринимая возможность быть рядом, помочь, если надо, как само собой разумеющееся.

Вот почему Георгий Арнольдович Колесов не на шутку взволновался, получив сообщение от Даши: Игнат исчез.

Глава девятая. Очевидное – невероятное

А случилось так… Шестой день после отъезда Колесова выпал на вторник, день уборки помещения.

Дарья Акимовна Лукина, или просто Даша, как ее издавна называли в обоих домах, «явилась драять конюшню» – так она докладывала шутливо на военный манер, потрафляя юмористическим вкусам полковника в отставке. Лет пятнадцать кряду, раз в десять дней, в очередь с другими клиентами, Даша обихаживала Оболонских, живя сперва поблизости, в Малом Харитоньевском, а в последние годы, уже после гибели Олежки и Веры Матвеевны, – на добровольных выселках в Выхино. После смерти мужа, классного слесаря и вообще рукастого мужика, Даша сочла разумным продать однокомнатную в дорогущем старом центре, купить на окраине, а на разницу плюс заработок жить самой и сына тянуть, пока «утизм» этот проклятый не пройдет.

Сыну Костику шел двадцать шестой год, и болезнь его была врожденной. Называла ее Даша на свой манер– «утизмом». Сперва Игнат, Вера Матвеевна и даже Олег поправляли ее, мол, правильно «аутизм», но потом бросили – какая, в конце концов, разница. Как ей удобно, пусть так и называет.

Даша почти всегда таскала Костика с собой, боясь оставлять одного, хотя аутисты – в основном народ спокойный, молчаливый, покорный, погруженный в себя. А Костик так и вообще особый случай, легкий, нестрашный. Так до его четырнадцати примерно лет и приходила с ним на уборку. Костик тихо садился в уголочке, вещицу какую-нибудь в руках вертел. Потом кубик Рубика ему купили, и он чудесным образом собирал его за три-пять минут, перемешивал цвета на поверхностях и снова собирал. Потом, повзрослев и малость обучившись в специальной школе, что-нибудь читал, что на глаза попадалось или Олег подсовывал, или рассматривал картинки в журнале. Читал и запоминал почти фотографически, намертво, в чем не раз убеждалась мать, хвастаясь перед Игнатом и Гошей уникальными способностями сына. Олежка любил его, опекал, как мог, но, будучи постарше и поделовитее, времени ему уделял немного. К тому же Костик к музыке был совершенно равнодушен, что Олег даже с поправкой на «утизм» принять не мог.

Костик был не то чтобы уродлив, но… Курносый мясистый нос, неестественно широко поставленные, слегка навыкате глаза водянисто– синего цвета и скривленная, словно в застывшей ухмылке, линия тонких, почти всегда приоткрытых губ. Под верхней заметно проступали края десны с редко посаженными зубами. Природа не расщедрилась. Девушка-дурнушка и та не засмотреться.

Впрочем, толк вышел. Уже лет как шесть Даша спокойно предоставляла его самому себе. Теперь за него не боялась. Он работал дома копиистом, да еще был под приглядом компьютера. Обучился быстро, с помощью соседа Шурика, доброго парня. А потом и Георгий Арнольдович немало с ним повозился. Часами сидит ? щелкает как завороженный – не оторвешь. Аутисты – они, как известно, в некоторых сферах удивительные проявляют способности. Особенно при одной разновидности этой болезни, граничащей с гениальностью.

Дома у Оболонских часто никого не бывало. У Даши ключи, проблем никаких, она как родная.

В понедельник, накануне дня уборки, Даша, как всегда, позвонила напомнить, что завтра придет. Она больше любила, когда кто-то дома – хоть поговорить можно с живым-то человеком, душу иногда отвести. А с Игнатием особенно. Он нормальный, свой мужик, не выпендривается. Веру, когда еще жила в квартире, недолюбливала – недобрая по сердцу. На словах вежливая, вроде даже ласковая, а высокомерие чувствовалось, нет-нет да и покажет исподволь, что из разного они теста, на разных ступеньках стоят. Когда Георгия Арнольдовича у него заставала – радовалась. Он умный, разговорчивый, все на свете знает, всегда совет даст, Игнашку любит как брата – дай им Бог обоим: несчастные мужики, один сирота, другой вдовец, сына потерявший единственного…

Даше телефон не ответил. Ну и ладно…

На следующий день, во вторник утром, Даша позвонила в квартиру, Игната не было. Вошла, окликнула. Тишина. Везде заглянула – пусто. Набрала Гоше, но вспомнила, что тот уехал в командировку еще на прошлой неделе – предупреждал, что с полмесяца уборки не надо. Мобильный Игнатия не помнила – дома осталась книжка записная. Может, к соседу заскочил на минутку? С Абрикосовым, соседом по лестничной клетке, бывшим партийным деятелем КПСС, ныне пенсионером при хабалке-дочери и богатом зяте, Игнатий иногда общался по пустякам, заходил бутылочку распить.

Она позвонила, тот в глазок ее увидал – знакомы были, даже как-то пару раз убирала у него, но потом жена его отказала, наняла «элитную». Увидал, открыл, развел руками: не заходил давненько, не встречались, отлучался ли куда – не знает.

Даша решила панику не поднимать – не ребенок, вернется! Поубиралась часок, кошки на душе заскребли, предчувствие, что ли, какое появилось… Однако – делать нечего! – дотерла-домыла-допылесосила. Но перед уходом торкнуло ее что-то в башку. Костика набрала. Велела записную книжку взять на столике у телефона, открыть на «И», найти «Игнатий», задиктовать номер, возле которого написано «моб». От волнения заговорила с сыном, как лет десять назад, когда он совсем еще глупый был, все по команде, по разъяснению. Теперь не то. Теперь он, слава Богу, почти нормальный стал. Так, во всяком случае, ей приятно было думать.

«Абонент не отвечает или временно недоступен».

Все, решила, не буду себе голову забивать. Вернется. Не впервой в загул уходит. Закрыла на оба замка и уехала. Вечером поздно позвонила – молчок. И мобильный талдычит: «…временно недоступен». Три дня кряду звонила. Без толку. И тут уж сердцем почуяла беду. С кем посоветуешься? Только с Гошей. Ему и позвонила. Мобильный в далеком Краснодаре ответил: по счастью, роуминг у Георгия Арнольдовича был включен. Тот выслушал, встревожился. Обещал послезавтра вылететь, если завтра не найдется.

Глава десятая. Нашелся!

Вечером того же дня в Гошином мобильном разразился Игнат.

– Здорово…

Георгий Арнольдович с трудом узнал голос. Едва различимый баритон загустел до низких басовых с хрипами, как у Луи Армстронга. Это могло означать лишь одно: пил сутками.

– Ты куда пропал, скотина? Даша звонила, мы в розыск на тебя хотели подавать, я уже вылетать собрался…

– …Вылетай, Гошка, срочно, мне плохо, – Колесов услышал протяжное нутряное мычание подыхающего быка.

– Рассолу огуречного попей, сволочь, и тебе станет хорошо.

– Гоша, я тебя очень прошу, я тебя как друга в первый раз в жизни так прошу бросить все и немедленно ко мне приехать. Мне очень плохо, и это не то, что ты думаешь. Совсем не в этом дело.

Тут Колесов почувствовал неладное. Так Игнат действительно еще никогда не просил, и такой интонации Колесов что-то не припоминал за все годы. А уж запои и загулы бывали – ого-го… Посетило мрачное предположение: пошел к врачу, нашли что-нибудь смертельное. Отбросил: «Игнат? Сам? К врачу? Нереально!» И все же…

– Ты что, заболел?

– Гошка, прилетай немедля, – простонал Игнат, и трубка дала отбой.

Георгий Арнольдович задал себе простой вопрос: «Даже если до чертиков допился или блажь какая-то чудовищная – могу я просто взять и не приехать? И кто вообще у меня есть на свете по большому счету, кроме этого жирного алкаша-трубадура?»

Следующим утром он уже менял билет в аэропорту, предвидя грандиозный скандал и материальные претензии заказчика, мечтавшего возвести в ранг великомученика этого Шкуро, палача и солдафона.

В семь вечера Гоша прямо с дорожной сумкой, не заходя к себе, поднялся до третьего и позвонил многолетним «кодом»: два длинных – короткий. Открыл Игнат. На нем был лучший из двух его застиранных махровых халатов. Лохмы густых поседевших волос топорщились как у безумных ученых или маньяков в старых кинолентах. Пунцовая рожа «ощетинилась» недельными колючками, глаза сияли. Бессмысленная улыбка безумца не оставляла сомнений, что Гоша трагически опоздал. Этому человеку не может быть плохо: он по телефону соврал. Перед Георгием Арнольдовичем предстал классический обитатель палаты номер шесть. Гоша мгновенно понял, что надо вызывать…

Тут Игнат сделал несколько шагов за порог, сгреб Колесова в объятия и втащил в прихожую, обдав удушливой смесью ароматов с преобладанием сивушно-чесночного. Ногой ловко выбил у него сумку из руки, ногой же захлопнул входную дверь и втянул в большую комнату, не разжимая медвежьих лап. Пхнул в кресло у рабочего стола, где экран компьютера высвечивал до боли знакомые мельтешащие таблицы котировок, и, снова овеяв сногсшибательным дыханием желудочно-кишечных бездн, кошмарным шепотом изрек: «Мистика, Гошка, мистика! Статуя живая, понял? Аполлон этот… живой. Он волны испускает, понял. Мы миллионеры, понял?» И перейдя на заговорщицкий: «И тогда я его достану, гада, усек?».

Георгий Арнольдович тотчас понял все. Кроме одного: как немедленно добраться до телефона и позвонить не при Игнате. Всяко бывало, но с белой горячкой дело иметь доселе не приходилось. В любом случае нервировать не стоит.

Он осторожно скосил глаз чуть в сторону от компьютера, где стояла у края стола бронзовая хрень. Прикинул, что увесистая. Если Игнат станет буйствовать и врежет ею по башке, Гоше в отличие от друга помощь уже не потребуется.

Он попробовал взять себя в руки и артикулировал нечто, долженствующее, как ему казалось, успокоить больного, купировать приступ.

– Хорошо, Игнашенька, волны так волны, давай отпразднуем, выпьем по маленькой, обсудим.

Игнат замер, улыбка растворилась в складках лица, выражение глаз поменялось на подозрительно-серьезное. Он уставился на Гошу изучающее, словно впервые его лицезрел.

– Ты что, решил, что у меня чердак съехал? Решил, что по пьяни вызвал?

– Боже упаси, Игнат, – попытавшись выдать возмущение, пролепетал Гоша. – Я просто волновался, примчался, ты же просил. Я думал, у тебя что-то с сердцем.

Тут Игнат широко, концертно распахнул руки, улыбнулся во всю ширь обрюзгшей пунцовой физиономии и с чудовищным хрипом надрывно возопил: «Се-е-ердце в груди-и-и бье-ется, как птица…» Это была отчаянно смелая интерпретация «хита» Любови Орловой из «Веселых ребят» – хорошо, что великая артистка не могла услышать ее в могиле. Зато услышал Гоша и обомлел. Перед ним был действительно полубезумный, но достаточно трезвый и совершенно счастливый друг.

Игнат плюхнулся в соседнее кресло, «исправил лицо» и, разительно посерьезнев, изрек.

– Георгий, этот бронзовый малый подсказывает ходы! То есть не ходы, конечно, а ставки. Вот, гляди, будь я проклят!

Он притянул голову Гоши поближе к экрану дисплея, призывно глянул на Аполлона, мирно и индифферентно взирающего, как не трудно догадаться, в одну точку, куда-то чуть мимо Игнатовой головы. Почти не глядя на «игровое поле» биржи, Оболонский сделал несколько щелчков мышкой. Затем с непривычной для Гоши легкостью и скоростью набрал в «окошках» количество приобретаемых акций нефтяного гиганта и цену, за которую намерен их прикупить: двести пятьдесят акций по сто шестьдесят восемь рублей каждая.

Жуткие картины и еще не остывшие эмоции всплыли в Гошиной исторической памяти, и он рефлекторно протянул руку, чтобы схватить мышку и щелкнуть «отмену». Но получил по этой самой руке хлестко и больно – пришлось отдернуть.

– Жди! – таинственным шепотом произнес Игнат, и оба уставились на дисплей, ожидая диаметрально противоположных последствий.

Глава одиннадцатая. Чудо

Через пять-семь минут акции резко пошли вверх и поднялись в цене почти на два рубля. Игнат с той же ловкостью и уверенностью произвел обратное действие. Выигрыш был всего-то двести пятьдесят рублей, но и не презренно мал за пять-то минут. Главное – он был реален. И самое главное – тотчас после завершения операции, за те же пять минут, котировки акций нефтяного гиганта промчались вниз, как с горки ледяной, проскочили цену покупки и притормозили на тридцать копеек ниже. Оба невольно подняли головы и устремили взоры: Гоша – на Игната, слегка изумленный, Игнат – на Аполлона, молитвенно восхищенный.

– Гляди дальше!

Игнат покосился на статуэтку, потом будто вслепую, как карту из колоды, «выудил» из таблицы акции крупного банка и купил на все. Колесов уже с некоторым любопытством следил за динамикой цены, она тотчас слегка опустилась, опять-таки минут через пять рванула вверх, словно по команде какого-то невидимого босса, и через десять минут торжествующий Игнат щелкнул мышкой и зафиксировал прибыль в 1200 рублей. И снова, как по волшебству, цена этих акций, покачавшись, стремглав дернула вспять, лихо проскочила отметку, на которой Игнат покупал, и притормозила заметно ниже.

Гоша пришел в себя. Не потому, что Игнат выигрывал, нет. Причина его «сумасшедшего обогащения» стала вдруг Колесову совершенно ясна: этот упрямый оболдуй внезапно приспособился к прыгающему, так называемому волатильному рынку и ему до поры до времени везло. Еще пару счастливых побед, а потом неизбежный «Вариант «Сатурн», который разорил их к такой-то матери. Масштаб катастрофы уже не будет столь ошеломляющим, поскольку основные капиталы профуканы. Но вся триумфально заработанная пара тысяч неизбежно грохнется вкупе с жалким остатком их средств на счете при очередной, возможно – ближайшей сделке.

Гошу успокоила не Игнатова мимолетная удачливость. Он понял, что полковник излечим. Нет никакой белой горячки! Слава Богу, это лишь временное помутнение сознания на почве похмелья и эйфории. Рецепт исцеления и само «лекарство» находились на письменном столе в виде небольшого бронзового бога в победительно-величавой позе. Достаточно Игнату пару раз выиграть в отсутствии Аполлона или сделать несколько плохих ставок «под присмотром» статуэтки, и этот псих протрезвеет окончательно, мистический туман рассеется, и суровая реальность лучше всякого рассола и психотерапевта вернет человека обществу. По крайней мере, его, Гошиному, обществу. Ибо в то, покуда неведомое, где бывший военный дирижер тайно провел последние дни, хорошо бы его больше не пускать ни за что.

Между тем Игнат замер, поглядел на Аполлона с почтенным вниманием преданного ученика, кивнул понимающе и с победительной уверенностью произвел мышкой нехитрую манипуляцию. Георгий Арнольдович заметил, что к «игровому полю» на дисплее добавилось название и параметры еще одних акций, знакомых до боли, до зуда, до скрежета зубовного: ПО «Сатурн».

Игнат сделал паузу, придержал дыхание, словно целился в эту строчку из снайперской винтовки, и уверенно купил бумаги «Сатурна» на весь денежный запас.

Гоша вперился в колонку котировок, испытывая смешанное чувство досады и скрытой радости. Он понимал, что сейчас Игнат просрет выигрыш, задергается и очень скоро не останется даже той малости, что еще зацепилась за их брокерский счет после жестокого разора. Но радовала, теперь еще и злорадно, близкая развязка, закономерное фиаско этой парочки, Мясного и Бронзового (он поймал себя на мысли, что невольно повелся на Игнатов психический сдвиг и дал статуэтке человеческую кличку).

«Сатурн» почти не шевелился, прибавляя туда-сюда по десять-двадцать копеек.

«Знакомая диспозиция, – отметил про себя Гоша. – Сейчас…»

Он опоздал со своим мысленным предзнаменованием. Он не поверил глазам своим. «Сатурн» попер вверх сперва лениво, прихрамывая, два шага вперед – шаг назад, а потом вдруг выстрелил, как хороший стайер на финише, за десять минут динамично вскарабкался аж на пятьдесят пунктов и замер, словно желая отдышаться.

– Ну! – не сдержавшись, по старой памяти крикнул Гоша, охваченный внезапным азартом. – Давай!

Игнат повторил, как прежде, свое сакраментальное «заткнись!», поглядел на фигурку и мотнул головой: «Он пока не велит».

Они просидели молча еще минут пять. Котировки «Сатурна» переминались с ноги на ногу и вдруг опять устремились ввысь, прибавив еще двадцать рублей на акцию. Тут Игнат совершил сделку и торжествующе уставился на Гошу. Лоснящееся от трудового пота лицо триумфатора снова напомнило Колесову о том, что друг не в себе.

Он тряхнул головой, словно пытаясь избавиться от морока, и по возможности спокойно спросил: «Ты зачем меня вызвал?»

– Как зачем? Пустим биржу в распыл. Станем миллионерами. Ты че, Гошка, глазам своим не веришь? Так и я не верил, ядренть, пока не понял, кто мне командует.

– Идиот, я думал, что ты свихнулся, сбрендил, а ты, оказывается, в порядке, ты всего лишь в мистику ударился на почве пьянства. Нет, слава богу, я рад, что все не так серьезно, ты пару дней не попьешь, проиграешь все, что сейчас благодаря везению выиграл, и заживем мы с тобой, как и прежде, бедные, но гордые, будем выкручиваться. Кстати, Любаню пригласить надо, давно не виделись…

Глава двенадцатая. Эксперт

Итак, мы расстались с отчаявшимся музыкантом в те минуты, когда он укладывал Аполлона в сумку и собирался ехать по адресу: Дронов переулок, восемь, антикварный салон «Наследие».

Игнат шагал к метро, и душа его разрывалась. Он испытывал угрызения совести, каких не знал, наверное, никогда. Ну, может быть, после первой физической измены молодой тогда жене, еще два месяца назад невесте Верочке, такой любимой и желанной. Но Катька напоила и соблазнила, сука, а был он на это дело падкий, неудержимый… Эх!..

И вот теперь… Три поколения семьи берегли реликвию.

«Что у тебя осталось, Оболонский, в этой жизни святого, заветного? – спрашивал он себя и отвечал: – Могилы отца да матери, старые фотки, книги отцовские и дедовы в малом количестве со знакомыми с детства корешками. Еще Олежкины вещи, ноты, кляссер с марками, которые он начал собирать с моей помощью да бросил. Еще Веркино свадебное платье, которое вытащил с антресолей заодно со статуей. Истлело оно все, как время, что прошло с той поры. Да и память о любви, какая между нами была, поиспоганил загулами и блудом. Сволочь ты, Игнатий Оболонский, никчемная старая пьянь, предатель своей фамилии и своей собственной жизни – вот ты кто! Вернись, оставь статую, перед смертью музею завещай, если ценная. Олеженьки-то нет, больше завещать некому».

Такие мысли терзали Игната, но ноги мыслей не слушались и сами несли его в антикварку, где хотел он для начала узнать, почем можно толкнуть реликвию. И если что – сыграть по-крупному, собрать сумму и тогда… Пущин!

Салон представлял собой четыре небольших зала или просторных комнаты. В каждой выставлен был свой товар. Каждая под завязку забита была произведениями изобразительного, прикладного и прочих искусств, всяческой посудой, старыми часами, сундучками и табакерками, трубками, монетами – словом, чего там только не было. Игнат огляделся и быстро понял, что попал в тот мир, где он чужой, где его дремучее невежество даже не позволяет сделать вид, что он имеет хоть какое-то представление о предмете в старой спортивной сумке. Он вдруг подумал, что надо было сперва залезть в Интернет, попытаться сориентироваться. Но о чем, собственно, у Интернета спрашивать? Как ставить вопрос? Почем бронзовые Аполлоны?

Он решил ни в коем случае не торопиться, ничего сегодня не решать, скульптуру с ходу не ставить на продажу ни за какие деньги. «Кинут, глазом моргнуть не успеешь. Для начала надо понять, что же на самом деле представляет собой это семейное сокровище, а может, и не сокровище вовсе – копия, каких сотни. Отлили в девятнадцатом веке, прадед – археолог привез и объявил ценностью несусветной. Может, прадед мой Тарас к тому времени свихнулся или еще чего? И стоит этот Аполлон, как любая копия, не бог весть каких денег. Но не две же копейки! Миллион-то хоть потянет. Нет, надо осторожненько…»

Так рассуждал Игнатий Оболонский, бродя по почти безлюдным залам салона, когда услышал:

– Интересуетесь чем-то конкретным или принесли показать?

Оболонский оглянулся. Мужчина лет сорока в безупречно сидевшем на нем темном костюме и умеренно строгом галстуке глядел с любезной услужливостью и подчеркнутым уважением. Бейджик на лацкане сообщал, что Игната встретил Малян Роберт Гургенович, менеджер-эксперт.

– Да вот, хотел бы оценить кое-что, посоветоваться, – напуская на себя солидности, прогундел Игнат.

– Прошу вас, я провожу, – эксперт улыбнулся профессионально

ласково и мягко, жестом указав на неприметную дверь в торце зала.

Они вошли в кабинет, две стены которого были скрыты от пола до потолка зелеными занавесями. Игнат почему-то решил, что эта парча скрывает стеллажи, где у них товар особой ценности, не для всех. Так оно и оказалось.

Роберт Гургенович пригласил в глубокое кожаное кресло, предложил чай-кофе, Игнат на чай милостиво согласился.

– Итак, чем могу быть полезен… Простите, как вас по имени-отчеству?

– Иван Петрович, – представился Игнат, еще по дороге решил от греха подальше соблюдать поначалу конспирацию – в прессе ему не раз попадались истории про ограбленных и даже убитых владельцев антикварных ценностей.

– А я Роберт Гургенович. Весь внимание, уважаемый Иван Петрович!

Игнат извлек Аполлона, завернутого в плотный полиэтилен, освободил и аккуратно водрузил на полированный столик.

Взору эксперта Маляна предстал бронзовый юноша ростом сантиметров сорок – пятьдесят с прекрасными, совершенными чертами лица, выдававшими раннюю зрелость, мужественность и даже величавость. Он облачен был в длинное покрывало, на манер классических античных статуй складками ниспадавшее почти до пят. Придерживая его левой рукой, он расположил правую ладонью вниз на уровне лба, чуть вытянув ее вперед, – то ли слегка отгораживался от солнечных лучей, то ли, наоборот, приветствовал небесное светило, а заодно и весь окрестный мир, то ли просто всматривался вдаль, за горизонт. Корпус юноши-мужа слегка подавался вперед. В меру мускулистые ноги довольно широко расставлены, одна чуть позади другой, мощные босые ступни упирались в бронзовый же, заметно траченный пятнами буро-зеленой патины постамент. Голову украшал венец о девяти невысоких лучах, придававших его прекрасному земному облику царственно-божественный мажор.

Даже не требовалось быть экспертом Маляном, чтобы оценить совершенство пропорций и деталей статуэтки, мощь ее мифологической символики, абсолютную гармонию с теми представлениями о великом и прекрасном, с тем миром, в которым творил вдохновенный мастер пока еще неведомого века. Но обязательно надо было быть «предпринимателем», психологом Маляном, чтобы правильно оценить ситуацию: «Скорее всего, лох. Принес – предположительно! – Вещь».

Любой зритель, обладай он хотя бы минимальным вкусом и эстетическим чувством, не мог не оценить красоту статуэтка. Выпускник ереванского художественного техникума Роберт Малян просек все и сразу. Психолог, человековед Малян просек еще и Игната.

Он не должен был терять ни минуты на любование статуэткой, а главное – не терять самообладания.

Ему в руки свалился клиент. С неба свалился прямо с античным богом под мышкой. Его нельзя упускать ни за что.

Это может быть фальшивка. Это мог сотворить классный литейщик пять лет назад в одесском подвале на Малой Арнаутской, или в маленькой мастерской под Парижем, или в квартале ремесленников какого-нибудь греческого острова Пафос, прячась от взглядов и гомона неисчислимых туристов. Но Роберт Малян десятым чувством определил, что нет, не фальшак, не дешевка, не конвейерный божок для туристов-зевак. Тут что-то… старое, старенькое, даже старинное.

– Вы позволите? – Задав вопрос в интонации риторической, Малян достал из ящика стола белые матерчатые перчатки, надел их с видом хирурга перед сложнейшей операцией, оттуда же извлек лупу и стал изучать скульптуру, аккуратно поворачивая ее по оси, наклоняя туда-сюда, ведя лупу медленно, сантиметр за сантиметром.

Откуда было догадаться Игнату, тотчас проникнувшемуся уважением и доверием к специалисту, что за этим экспертным изучением не стояло ничего, ровно ничего, кроме желания произвести впечатление на него, дурака.

Роберт Гургенович, обладая кое-какими познаниями в сфере живописи и графики девятнадцатого-двадцатого веков, а также разбираясь чуть-чуть в фарфоре двух-трех знаменитых русских заводов того же периода, ровным счетом ничего, ну ни бельмеса не понимал в скульптуре, тем более в изделиях из бронзы и уж тем более в античных или выполненных под антику.

Малян ваньку валял. И тянул время. Он должен был точно, безошибочно разыграть партию. Не впервой, но схема всегда требует поправок применительно к типу лоха. Полный – не полный, алкаш – не алкаш, уровень образования, темперамент, местный – приезжий, оставит под расписку – не оставит, спер – нашел на чердаке, упрям – податлив, поведется на неформальную сделку – заартачится и т. д. Обо всем этом нельзя было спрашивать напрямую. Особенно поначалу: это нарушение, риск, отход от методики, прямой путь к потере клиента. Малян исподтишка бросал быстрые взгляды на Игната, прикидывая единственно верную интонацию.

А вот и первая промашка. Непростительная. Он забыл, что клиент просил чаю. Тихо вошла Наташа, поставила поднос на маленький столик в углу кабинета. Она увидела статуэтку.

«Идиот! Как же ты мог! А извиниться, выскочить на секунду, отсрочить чаепитие!.. Ну и что, что любовница? Сегодня да, а завтра нет. Болван!»

Наконец он завершил осмотр. Убрал лупу. Стал медленно снимать перчатки, взгляд слегка рассеянный, задумчивый. Лицо выдавало напряженную работу памяти, вскрывающей пласты знаний о предмете.

– Ну, что я могу сказать? Поверхностный предварительный осмотр, к сожалению, не дает поводов сильно вас порадовать, уважаемый Иван Петрович. Не стану утомлять профессиональными терминами и нюансами, но ваша вещь выполнена отнюдь не во времена Софокла и Еврипида, мягко говоря. Полагаю, лет ей сто от силы, тип литья и некоторые визуальные характеристики поверхности металла достаточно внятно об этом свидетельствуют. Я вижу изъяны и несовершенства линий, грубоватые отклонения от некоторых хрестоматийных пластических канонов, свидетельствующие о дурной импровизации скульптора – ремесленника.

Роберт Гургенович говорил еще минут пять, неторопливо, степенно, как бы взвешивая каждую свою оценку. Это была одна из лучших импровизаций очаровательного дилетанта и проходимца.

По мере приближения печального для Игната приговора он все больше мрачнел и мысленно опускал изначально вожделенную цену до семисот, пятисот, а потом и трехсот тысяч. И с горечью понимал, что, как говаривал кто-то из героев «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова, «это не спасет отца русской демократии».

– Сколько? – уныло спросил Игнат, когда эксперт наконец замолк, тяжело выдохнув.

– А вот на этот вопрос, уважаемый, я вам сейчас ответа дать не могу, не имею права, – с видом ответственного чиновника произнес Малян. – Я обязан посоветоваться с коллегой, который является куда более глубоким знатоком бронзовой скульптуры с античных времен до нашего века. Вещь надо ему показать. Но… – Тут Малян заговорщицки понизил голос до шепота, – …не здесь и не сейчас. Я могу быть с вами откровенен, Иван Петрович? Могу надеяться, что разговор между нами?

– Какие вопросы? – оживился Игнат, скумекав, к чему клонит этот чернявый. И, тоже почти убрав звук, заверил: – Могила!

– Все очень просто, – пояснил Малян. – Если это дешевка, качественная подделка, ремесленная работа, но выполненная в новые времена, выставлять ее на продажу глупо. Допустим, получите вы, в зависимости от оценки салона, за вычетом комиссионных, от трехсот штук до шестисот. В лучшем случае. А то и вовсе не возьмем – не уйдет. У нас контингент ушлый, знающий, разборчивый. Если же окажется, что вещь действительно старая, а то и античная, в чем я решительно сомневаюсь, салон тем более не примет. Не имеем права. Музейная ценность, видите ли. Надо обращаться в аукционные дома, получать музейную экспертную оценку, да лучше не одну. А чем это грозит лично вам, надеюсь, сами догадываетесь!

– Чем? – не на шутку разволновавшись, тревожным шепотом спросил Игнат.

– Вы что, забыли, какие времена за окном? – При этом оба инстинктивно взглянули в сторону штор, оставляющих широкий просвет, через который пробивалось не по-осеннему щедрое солнце… – Грабежи, убийства, разбойные нападения, аферы. Господи, Иван Петрович, вы как будто газет не читаете, телевизор не смотрите!

– Почему же? – обиженно отреагировал Игнат, действительно не слишком жаловавший СМИ. – Наслышан, читал, знаю.

– И потом… Допустим, вещь музейная. Где взяли?

– Семейная реликвия. Переходила из поколения в поколение. Прадед – археолог откуда-то привез.

– Во-о-от, дорогой вы мой, тут основная проблема и всплывет. А вдруг известный музей где-нибудь во Флоренции сто пятьдесят лет числит ее пропавшим экспонатом? А вдруг потомки частного коллекционера в каком-нибудь Лондоне на документах докажут, что это им принадлежало в одна тысяча восемьсот лохматом году? Или, скажем, правительство Турции обратится в международный суд с претензией, что этот бронзовый шедевр был вывезен нелегально с их территории, некогда называвшейся… Ну и так далее… И тогда – ни денег, ни покоя, ни удовольствия от владения вещью. В любом случае мой вам совет: поелику возможно – полная конфиденциальность, – продолжил Малян. – Простите, много ли народу знает о вашей статуэтке, если не секрет?

– Да никто и не знает. Один живу. Овдовел.

– Примите сочувствие, уважаемый. Вот и я один, но всего лишь в разводе, – понимающе вздохнул «эксперт», с тоскою воззрившись в пространство кабинета. – На порог не пускают, дочь раз в месяц вижу. (Он горестно вздохнул, это было и в самом деле правдой, позволившей достоверно выйти на доверительную интонацию, – Малян поймал вдохновение). Так вот, к нашим баранам, как говорят на моей исторической родине в предгорьях некогда нашего Арарата, – снова перейдя на заговорщицкий лад, зашептал Роберт. – Если коллега, о котором я упоминал, подтвердит мое предположение и эта штука серьезных денег не стоит, решайте сами, в зависимости от ваших материальных потребностей. Если же я ошибаюсь, что вряд ли, но дай-то бог, я окажу вам неофициальную надежную помощь в реализации вещи помимо всяческих салонов и тем более аукционов. И поверьте, дорогой, вы получите реальную цену, все сполна, оставаясь в полной безопасности. Вы имеете дело с интеллигентным порядочным человеком. Мне омерзителен любой криминал, но у нас, у антикваров, свои представления о правилах сделки, и я всю жизнь придерживаюсь старомодных принципов: честь и репутация превыше всего.

– Ну хорошо, а что я должен сделать? – наивно поинтересовался Игнат.

– Вы – ничего. Я даю вам расписку. Лично я, а не салон, если, конечно, вызвал у вас доверие. Вы оставляете мне вещь на три-четыре дня. Все строго между нами. Дальше я звоню, мы встречаемся, но уже не здесь. Где – договоримся. Если есть серьезный предмет для переговоров, прибудет тот специалист, о котором я упоминал. Если нет, я просто верну вам статуэтку, сообщу о ее, скорее всего, скромной продажной стоимости, и дальше – на ваше усмотрение. Еще раз подчеркну: строго между нами. Иначе вы подведете себя и меня.

Игнат совершил в своей жизни массу глупостей. И теперь как никогда близок был к тому, чтобы сделать величайшую, рекордную. Он открыл было рот, чтобы сказать «пишите!», и тут… что-то необъяснимо властное, потустороннее, но почти физически ощутимое сдавило грудь, стеснило дыхание, бросило в жар.

«Эксперт» заметил перемену в нем и даже поинтересовался:

– Что с вами?»

– Да нет, все нормально, – рассеянно ответил Игнат, пытаясь осознать происходящее с ним или в нем. Он сидел молча с полминуты, глядя мимо собеседника, и вдруг отчеканил твердо и решительно, с былой военной беспрекословностью: – Мне надо подумать. Сутки. Трудный шаг. Семейная реликвия – не что-нибудь. Давайте ваш телефон. Свяжусь с вами завтра в пятнадцать ноль-ноль.

Глава тринадцатая. Соскочил…

Малян, словно выполняя команду на плацу, от неожиданности резко выхватил из переднего кармана пиджака визитку и протянул. Игнат взял, почему-то попрощался старорежимным «честь имею!» и бодрым шагом покинул кабинет.

Роберт Гургенович выждал десяток секунд и стремительно набрал номер на мобильном.

– Додик, слушай сюда! Выходит из салона, высокий, пузатый, серая куртка, кепка, лет шестьдесят, сумка синяя спортивная, большая. Отследи – кровь из носу. Упустишь, зарежу. Нужен адрес, понял? Все…

Додик, бывший борец классического стиля в среднем весе, а ныне шестерка у Хозяина, приданная Маляну, завел свою вишневую «ауди», что была припаркована в двадцати метрах от салона «Наследие», и тотчас увидал Игната, уверенно отворяющего парадную дверь. Он медленно поехал следом, профессионально держа дистанцию.

Объект бодро вывернул с Дронова переулка на проспект и прямиком направился к подземному спуску в метро, что был метрах в ста. Додик довольно ухмыльнулся, тормознул сразу за поворотом на проспект в неположенном месте, закрыл машину и вышел, предвосхищая легкую работу.

Но тут случилось непредвиденное. Не дойдя пяти метров до спуска в метро, объект внезапно метнулся к проезжей части и, с лету, без церемоний распахнув дверцу, нырнул в стоявшее у перехода синее такси. Додик на секунду застыл от неожиданности, но тотчас среагировал и бросился назад, к «ауди». В этот момент такси тронулось. Додику хватило секунд двадцать, чтобы домчаться до машины и дернуть дверцу. Но закрыть ее он не успел. Он почувствовал легкое сопротивление и, резко подняв голову, почти уткнулся в умильно улыбающуюся ряху гаишника. Одной рукой тот чуть придерживал дверцу, а другой отдавал честь.

Он только начал представляться, когда Додик с ловкостью фокусника выдернул из барсетки пятьдесят долларов и внедрил в карман блюстителя с громкой мольбой: «Очень тороплюсь, дорогой!» Но блюститель никуда не торопился.

«Роберт меня убьет, – мелькнуло в сознании. И мгновенно ясной сделалась причина грядущей расправы: – Я даже не запомнил номер, мудак!..»

Тем временем Игнат ехал домой, крепко держа на коленях реликвию семьи. Он не пытался объяснить себе, почему решительно покинул салон, почему вдруг сел в такси, хотя до метро «Тургеневская» всего четыре остановки с одной пересадкой. С какого-то момента он действовал то ли по наитию, то ли по велению свыше. Вроде бы вполне убедительное и логичное предложение этого Роберта почему-то разбудило в душе непонятную тревогу, вызвало обратный эффект.

Дома Игнат извлек Аполлона и поставил его на письменный стол. Он принял решение. Скульптура останется при нем. Ее унаследует Гошик, когда урна с Игнотовым пеплом погрузится в могилу на Востряковском кладбище рядом с могилами предков. Если же Гошке раньше суждено – музей получит, или Костик Дашин, или даже Любаша, или кто угодно. Ему, Игнату, будет уже все равно. Но не при его жизни. Кощунства не совершит, своими руками он эту семейную связь времен не порвет, нет. Ни за какие деньги. Тем более что этот Роберт вряд ли ошибается: миллионов она не стоит.

Перед тем как упаковать фигуру и отправить на привычное место на антресоль, Оболонский решил перекусить. Изъяв из морозилки скрюченные ледяные сосиски и замороженные овощи, он разогрел все это в микроволновке, отвинтил беленькую и хмуро выпил половину под нехитрую закуску. Переместился за письменный стол поближе к Аполлону, увлажнившимся хмельным взглядом обласкал фигурку, показавшуюся ему сейчас удивительно красивой.

– Эх, Аполлоша, – вздохнул Игнат, малость ошалев от пришедшей мысли, и включил компьютер. – Давай с тобой, Аполлоша, напоследок, пока мы вдвоем и Гошка нас не видит, сыграем ва-банк – была не была. Просрем последние, и хер с ними. А вдруг выиграем? Ты мне, брат, помоги, ты же древний, мудрый, все знаешь. Давай, говори, чего берем?

Язык заплетался, в башку проник и заполнил пустоты приятный туман, сквозь густеющую пелену глаза еще различали мельтешащие цветные полоски на дисплее – биржа буйствовала.

Игнат выбрал известную компанию, ткнул несколько раз в калькулятор, будучи уже не в состоянии посчитать, сколько акций он может купить на весь их с Гошей остаток – пятьдесят три тысячи рублей, и произвел операцию. Последив минут пять за вялым колебанием котировок, Игнат уронил голову на руки и задремал. Он очнулся через двадцать минут, словно что-то властное и грубое вытолкнуло его из сонного морока. Глянул на экран компьютера. Его акции вместе с некоторыми другими взлетели аж на полтора процента и медленно карабкались еще выше. Игнат с изумлением, а потом и благодарно посмотрел на Аполлона и зафиксировал прибыль. Ровно через минуту акции поползли вниз.

До конца сессии неуклонно трезвевший Игнат умудрился произвести еще семь торговых операций, и все до единой ставки, даже те, что делал просто наобум, принесли прибыль. Небольшую, но прибыль. Ничего подобного у них с Гошей не бывало. И не могло быть. Потому что не могло быть в принципе у таких невезучих дилетантов, как они.

К закрытию торгового дня Игнат превратил пятьдесят три тысячи в семьдесят одну. Бутылку незаметно для себя прикончил, но сознание оставалось ясным. Он не пьянел, он ликовал. Аполлон глядел на него с благосклонной улыбкой мецената. Игрок обнял статуэтку и окропил ее благодарными слезами. Затем поставил на место, оделся, прихватил четыре тысячи, оставшиеся от последней пенсии и, заперев дверь, отправился в город, на воздух, в мир, к людям, с которыми не собирался, но очень бы хотел поделиться чудом слияния с загадочным произведением искусства.

Глава четырнадцатая. Золотой дождь

Это был тот уникальный случай, когда Игнат решил скрыть от друга существенное. Он и сам не понимал почему, но ни слова не сказал про антикварку и Маляна.

– Ну и где ты шатался все эти четверо суток?

– Пил, Гошик. Где – не помню. Смутно помню Лужина Петьку, капитана, труба и литавры еще в гарнизонном, хороший мужик, в Бибирево живет с гражданской бабой. Леню Друнько помню, классный аккордеон, как его нашел, как попал к нему – убей бог… С ним, помню, куда-то поехали, к его корешам, тоже из наших, из музыкантов военных, но я их не знаю, позабыл, наверно…

– Как же так! – с издевкой изумился Георгий Арнольдович. – Тебя дома юноша этот бронзовый ждет, томится, понимаешь ли, чуть не расплавился от желания поскорее тебя сделать счастливым и окончательно сумасшедшим миллионером, а ты сутками пропадаешь, водку хлещешь. Плохо ты блюдешь наши общие материальные интересы!

– Не боись, Гошик, биржу не закрывают, Аполлоша в форме, вся жизнь впереди. Я ж тебе показал… Все еще не веришь? Ну и дурень! Хочешь, забирай свою долю и вали строчить дальше за двадцать копеек сценарии про героев труда. А мы с ним такие бабки срубим, такие…

– Зачем?

– Что – «зачем»?

– Бабки тебе такие – зачем? Ты что, опять за старое, опять размечтался – Монте-Кристо хренов.

Игнат опешил. С минуту он глядел на Гошу, выбирая между ответом искренним и нарочито грубым. Нашел, как ему показалось, остроумный.

– Закажу комплект шахмат – огромную доску и фигуры из чистого золота. Найму тренера – гроссмейстера. Наблатыкаюсь и буду тебе вставлять каждый вечер по матешнику. По самые помидоры. Чтоб ты издох поскорее от досады. Устраивает?

Игнат неестественно захохотал под аккомпанемент гробового молчания Гоши, потом скомандовал:

– На сегодня все, пятница, торги кончаются, а в понедельник утром – у меня в десять тридцать. Будешь ассистировать. Проверим заодно: может, он и тебе подсказывать захочет, учитывая наши отношения? Тогда второй компьютер установим. Игра в четыре руки, дело быстрей пойдет. Все, Гошик, вали, я устал, спать хочу. Давай завтра погуляем, подышим, вечерком в шахматишки… Звони!

– Ты кому-нибудь проболтался, скажи правду? – Гоша спросил в интонации, предполагающей, что он поверил, согласен и «концессия» сформирована.

– Ты меня за идиота держишь? Да хоть пьяный, хоть под пыткой – никому. Знаем только ты и я. Железно…

В субботу они погуляли по Москве, вернувшись домой излюбленным Игнатовым маршрутом.

После отставки вот уже больше трех лет Оболонский либо дома торчал, один или в Гошиной компании, либо шатался по окрестным улицам, праздно разглядывая знакомые строения и витрины, покуда не встречал какого-нибудь приятеля, чтобы распить бутылочку, потолковать о том о сем да и разойтись в разные стороны. Любил посидеть на Чистых прудах, спуститься до Хохловки, дойти до Лубянки, попетлять по переулкам и через Мясницкую вернуться к себе на Бобров, где за столетними чугунными воротами ждал его маленький дворик, подъезд с тремя ступеньками и старая, дряхлеющая без ремонта квартира всей его жизни. За час-другой прогулки он вспоминал всю прошлую жизнь. А Чистые пруды, куда зимой частенько водил маленького Олежку на каток, наполняли таким нестерпимым чувством тоски, нежности и боли, что искал ближайшую скамейку, лицо руками закрывал да и плакал тихо, в себя.

Изредка, по выходным, как сегодня, они бродили вместе, кормили уток и лебедей на Чистых до первого ноябрьского ледка.

Гоша решил вообще не затрагивать тему биржи и статуэтки.

Но Игната распирало, он строил золотые замки, окончательно впал в мистику и метафизику, но вдруг вернулся к прагматичному вопросу, заданному накануне другом.

– Зачем деньги? Куплю дом в Сан-Франциско, на берегу океана. Будем гулять, виски пить, английский выучу малость. А на пару-тройку месяцев буду возвращаться сюда, на Чистые пруды, подышать воздухом юности, кошелек пополнить вместе с Аполлошей. К моим на могилку ходить буду.

– Насчет могилки я тебе понимаю. А вот остальное… Играть ты и там можешь! – провокационно заявил Гоша. – Там тоже биржа есть, а бог твой греческий – ему по фене, где тебе ставки подсказывать. Кстати, в казино не пробовал? Там еще быстрей и круче. Или в карты. У меня знакомые есть, могут устроить подпольную игру в катране. Нет, вообще, в Америке биржа богатая, глядишь – и миллиард надыбаешь.

– Издеваешься? Ну-ну! Поглядим… А в Америку, жаль, таможня Аполлошу не пропустит, – с тоской вздохнул Игнат. – Придется здесь его прятать. Я все продумал: арендую ячейку в банке.

Гоша промолчал, мечтая о скорейшем пришествии понедельника. Он не мог не верить глазам, как зритель на выступлении фокусника, как наблюдатель НЛО, как свидетель телекинеза. Он верил глазам, но ни секунды не верил в закономерность, объективность, многократное повторение чуда с Игнатом. Он верил либо в подвох (не в этом случае), либо в прихоти и причуды теории вероятностей, допускавшей, как он читал, и не такие выпадения чисел.

Но больше всего Колесов верил в понедельник. Все лопнет, встанет на свои места, этот несчастный мечтатель разорится вдрызг, проиграет свои и его, Гошины, деньги, испытает жуткий стресс, впадет в пьянство, потом прозреет, успокоится и будет жить. Просто жить, как прежде.

Только бы не слег с инфарктом и окончательно не сошел с ума, когда все встанет на свои законные земные места.

Он не мог предположить, что в понедельник сам окажется на грани безумия.

С утра, с открытия биржи, Игнат покупал и выигрывал.

Покупал и выигрывал.

Покупал и выигрывал.

Покупал и выигрывал.

Раз за разом. Без промедлений и осечек. Без сомнений и терзаний. Только время от времени на статуэтку поглядывал, а потом на него, победительно, торжествующе.

Он то брал на все и снимал небольшую прибыль сразу, то дробил возрастающую сумму на две-три части, брал разные акции и за двадцать-тридцать минут продавал их все с неизменным успехом. Почти каждый раз профит был скромный, но вот с одних акций отхватил вдруг три процента, можно сказать – куш. За четыре часа Игнат увеличил их капитал на треть. Он работал молча, сосредоточенно, ловко щелкая клавиатурой и кликая мышкой. Таким Гоша не видел его никогда. Но и с ним такого никогда не происходило: рассудок не мог смириться с реальностью, поскольку реальность была неотличима от сна.

Окончательно Гошу добила сделка, которую Игнат совершил после булки с куском колбасы, наскоро проглоченными без отрыва от производственного процесса. Гоша от «обеда» отказался, молча качнув головой, и выпученными, покрасневшими от напряжения глазами наблюдал за тем, что вытворял игрок. А Игнат, как-то особо пристально всмотревшись в фигуру древнего бога, выудил из длиннющего раздела «Внесписочные акции» неведомое название «Адыгей ЭлС» и вгрохал в эти бумаги всю сумму, к тому моменту превышавшую сто пятьдесят тысяч рублей. Встал, потянулся, осклабясь. Прошелся по комнате, разминая затекшие слоновьи ноги, потрепал оцепеневшего Гошу по плечу и гаркнул: «Ну, что, писатель, проктолог человеческих душ! Все еще психом меня считаешь? Тогда гляди!»

По прошествии десяти минут котировки акции этих адыгейских «ЭлС» стали – нет, не расти: они вздыбились, смерчем взвились под небеса, как будто все биржевые трейдеры страны вкупе с мировыми инвесторами ринулись скупать энергетические мощности далекой Адыгеи. Еще через пятнадцать минут акционеры этой микроскопической в масштабах мировой экономики фирмочки стали богаче на пять процентов, Игнат заработал почти семьдесят пять тысяч.

За десять минут.

И тут произошло событие историческое, поворотное в масштабах одной, отдельно взятой личности. 28 сентября 2007 года московский интеллигент Георгий Арнольдович Колесов на пятьдесят восьмом году жизни вынужден был порвать с материалистическими воззрениями, не придя ни к какой религии. Он в одночасье принял существование потусторонних сил и как-то легко с этим смирился.

Глава пятнадцатая. Охота на инкогнито

Роберт Малян не стал убивать Додика. Он вообще никого никогда не убивал. Его – могли. Да, с Хозяина станется, шлепнет сгоряча и велит в асфальт закатать. Но Роберт не давал повода. Он служил верно и честно. И с этого имел.

Он чувствовал добычу, всегда был осторожен, редко ошибался, постигая психологию клиента… Также редко изменяло ему чутье на вещь. На этот раз оно не подсказало, а завопило ему прямо в ухо! Игнатов неожиданный уход сильно изумил, но не выбил из колеи.

Додик знал свое дело. Как он мог так проколоться! Слава богу, Хозяин пока ничего не ведает. Но узнает обязательно. Он оборудовал все помещения салона, как и вообще все свои фирмы, видеокамерами. Все было под контролем. И встреча с этим толстым зафиксирована, как и сама вещь. Можно наступить на горло собственным принципам и попытаться запудрить мозги, мол, явная дешевка. Но Роберт не таков: только горькая правда и рвение, чтобы исправить промашку.

«А как? Пробивать всех Иванов Петровичей в Москве и Подмосковье – все равно что искать черную кошку в темной комнате, когда ее там нет. А вдруг вообще приезжий, хотя не похоже! Имя и отчество вымышленные – к бабке не ходи! Человек оказался осторожный, хотя и не производил такого впечатления. Остаются два пути: через отпечатки пальцев и по физиономии.

Отпечатками наследил точно. На столе, стуле, журнал теребил… Есть кому снять и проверить по милицейской базе. Рожа красная у этого «Ивана Петровича» – вдруг в вытрезвителе побывал, побуянил, менты пальчики и сняли?. Или морду кому на улице набил? Или еще в какую-нибудь историю влип? Маловероятно, но шанс.

Вторая зацепка – фото. Исходим из удобного предположения, что он коренной москвич, получил вещь в наследство, живет в старом московском дворе в пределах Садового. По нынешним временам вариант скорее литературный, романтический. Мало их осталось – коренных-то, потомственных, еще не вытуренных за пределы Бульваров и даже Садового кольца новыми русскими – хозяевами города. Жаль, конечно, что в розыск его не объявишь, но пусть Додик, козел сраный, пошатается по центру, тихонько потычет фотку в рожи киоскерам, продавцам шаурмы, пацанам и старушкам во дворах, таджикам-дворникам и прежде всего таксистам. Особенно тем, что здесь, у перехода, караулят. Шанс один из ста, но использовать надо. Вот, собственно, и все. Неделя поисков. Дальше – сдаваться Хозяину. Слушать мат. Не получить месячный бонус. Зато получить… кулаком под дых, как однажды уже было после упущенного этюда Левитана. А, делай что должно, и будь что будет!»

Он позвонил Бореву, эксперту-криминалисту, «нашему человеку» в УВД Северного округа. Попросил срочно приехать «с кисточкой». Тот сказал: «Ближе к шести, не раньше».

Даже лучше. Есть время. Он запер переговорную, забрал ключи с собой, стремительно направился в комнату охраны, куда с камер наблюдения поступала «картинка». Хорошо еще цветная – Хозяин не поскупился. Там на отдельный, специальный диск фиксировались изображение и звук из переговорной. Только этот хитрый блочок приемного оборудования не имел ни дисплея, ни микрофона. Соответственно охранник не мог видеть происходящего и слышать голоса в святая святых, где извлекались из сумок, освобождались от футляров, выуживались из внутренних карманов порою бесценные вещи, где завязывались тайные сделки ценою вопроса в десятки, а то и в сотни тысяч долларов.

Техник-охранник Сережа был парнем понятливым, молчаливым, правильным. Лишних вопросов не задавал. По заведенному порядку Малян расписался в журнале изъятия, получил диск. Тотчас поехал домой на Ленинский, где с помощью компьютера и ксерокса получил пару копий с изображением ускользнувшего клиента и отдельно – античного бога. Перегнал на флэшку и рванул назад. Вызвал Додика в скверик неподалеку от салона (внутрь никогда не пускал, чтобы никто его не мог опознать в случае чего). Тихо и внушительно еще раз обрисовал ему близкую перспективу завершения его жалкой и никчемной жизни, в случае если не найдет клиента. Дал пять дней с утра и до вечера. Напутствуя, послал на х… и вернулся в салон дожидаться Борева «с кисточкой». Настроение было омерзительное. Он то и дело доставал из кармана вчетверо сложенную ксерокопию вещи, разглядывал ее со смешанным чувством восхищения и досады. Даже на листе плотной бумаги этот юноша в лучистой короне смотрелся здорово и словно источал жизнетворную, победительную молодую силу.

«Из-под земли достану!» – дал себе клятву Роберт по-армянски.

Глава шестнадцатая. Тайное творчество Георгия Арнольдовича

Полночи Гоша ворочался, заставляя себя не думать о случившемся. Не получалось. Неуправляемое воображение рисовало то потешную картину разоблачения магии, то горы банкнот, зарубежные туры в дорогие отели, путешествие на Тибет, о котором мечтал с юности, но отчетливее всего – виллу на берегу теплого моря, где на террасе, обращенной к солнечному горизонту, он сидит за компьютером в белых шортах, прихлебывает ледяное пиво и работает над Данте, работает над Данте…

Тут настало время раскрыть интимную, духовную тайну Георгия Арнольдовича Колесова, о которой упоминали выше.

Он переводил на русский язык «Божественную комедию».

Даже не слишком просвещенные читатели догадываются, что до него это уже сделали. Более продвинутая часть публики знает, что не раз. Тонкий слой аудитории, в основном люди в годах знакомы с каноническим, прославленным переводом Михаила Лозинского, который осуществлен был во время Великой Отечественной войны и который сама Ахматова считала непревзойденным.

Именно в этом переводе он и прочел Данте в 1968 году, готовясь поступать во ВГИК на сценарный факультет и уже тогда увлекшись поэтическим переводом с английского. Получил несколько похвал от друзей и, преисполнившись веры в свое дарование, возмечтал о совершенстве. Уже к тому времени у юноши было не только хорошее перо, но и литературное чутье. Гоша осознал величие этой поэмы, ее грандиозный замысел. Но язык перевода показался ему излишне архаичным, словно адресованным поколению конца прошлого века.

Гоша выяснил, что первым переводчиком Дантова шедевра была Софья Голицына, дочь Натальи Голицыной, послужившей Пушкину прообразом пиковой дамы. Еще раскопал сведения о некоем Голованове, который первым, до Лозинского, перевел «Божественную» адекватным стихом – терцинами. Но Гоша даже не стал разыскивать эти тексты. Непостижимо для самого себя он вдруг зажегся идеей перевести гигантскую поэму тоже терцинами, но лучше и современнее Лозинского, оставив нетленную память о себе в истории мировой культуры. Он решил сделать сей труд потаенной и заветной целью на многие ближайшие годы, а может, и на всю жизнь. Для этого нужна была самая малость: выучить тот итальянский язык, в том числе и тот, на котором говорил и писал автор в тринадцатом-четырнадцатом веке. А также: постичь его эпоху, изучить Библию, прочесть массу других книг и развить в себе дар стихосложения.

Гоша дал себе слово НИКОГДА НИКОМУ НИЧЕГО не говорить и не думать, сколько времени это займет. Пускай всю жизнь!

Так и случилось. Три года ушло только на итальянский, на источники. А потом… То бросая этот изнуряющий труд на многие месяцы, то возвращаясь к нему снова, впадая в отчаяние и воодушевляясь, переделывая строфы и страницы по нескольку раз, он таки неплохо освоил итальянский, многое познал и за каких-то без малого двадцать пять лет довел, как ему представлялось, до совершенства две первые книги – «Ад» и «Чистилище». И, переступив порог «Рая», прошагал по райским кущам до песни тринадцатой, где философ Фома Аквинский рассуждает о мудрости Соломона, Адама и самого Иисуса Христа.

Позади четыре тысячи пятьсот этих самых трехстиший – терцин. Оставалось каких-то двадцать песен, то есть примерно тысяча терцин, или, если хотите, три тысячи строк. Гоша прикинул, что, если будет творить такими же темпами, ему понадобится еще с десяток лет. А мозги работают все хуже. Глядишь – и пятнадцати не хватит. Он боялся, что хвори и маразм помешают «закончить труд, завещанный от Бога». В лучшем случае – не дадут насладиться триумфом прижизненным, и придется довольствоваться посмертным, что его категорически не устраивало.

Все менял фантасмагорический пацан с Игнатовых антресолей. Безбедное существование, тем более в роскошных условиях приморского уединения позволило бы сосредоточиться на главном, резво продвинуться к финалу и вкусить плоды литературного подвижничества, затмив сомнительную славу Лозинского.

Глава семнадцатая. Большой бизнес

Проснувшись в несусветную рань, Гоша долго лежал, пытаясь осмыслить сегодняшние сны и вчерашнюю явь.

«Да, срабатывает какой-то потусторонний, неведомый науке эффект… Какие-то волны и сигналы из другого мира или измерения подаются в Игнатовы проспиртованные мозги с помощью ретранслятора в виде бронзовой статуэтки то ли Аполлона, то ли бога солнца Гелиоса, то ли вообще неизвестно кого. Да, я хочу быстро разбогатеть и вместе с Игнатом уехать в Сан-Франциско, в Майами или на Багамы и дожить там в комфорте, наслаждаясь творчеством, покоем, морем, свободой. Ведь здесь у меня даже отеческой могилы нет: она в неведомом болоте.

Но что же получается? Для меня зарабатывает Игнат. Полная халява за счет друга. Отвратительно! На это идти нельзя. Это безнравственно. А если он врет? Если никакого Сан-Франциско ему не надо, ничего не надо, кроме крови этого государственного подонка Пущина? Если вернулась идея вендетты, но уже с конкретным расчетом на деньги от игры?».

Звонок прервал тревожные думы Георгия Арнольдовича. Игнат велел спускаться.

– Я должен ехать на переговоры по сценарию. Вечером зайду.

– Какие переговоры! – взвыл Игнат на таких децибелах, что Колесов в ужасе отдернул от уха трубку. – Ты что, совсем охерел!

– Слушай, Игнат, ты же спокойно можешь работать над этим один, зачем я тебе? Потом поделишься, как сочтешь нужным. По справедливости, мне может причитаться лишь скромный процент.

– Ну ты и жлоб! – с жуткой укоризной в голосе набросился Оболонский. – Мы с Аполлошей должны тебе бабки делать, а ты, значит, в свое удовольствие продолжишь писанину копеечную в ожидании процентов?!

– Я не понимаю, что ты предлагаешь? У меня с твоим Аполлошей связи нет – не провели! Может, ты знаешь хорошего электрика, вызови, пусть наладит.

– Знаю, Гоша, знаю. И юмор твой в жопу себе засунь. Спускайся немедля, я тебе все объясню, и займемся делом. Понял?

Гоша покорился. Выпил кофе и явился к другу. Застал Игната за трогательным занятием – тот мягкой влажной тряпочкой любовно протирал бронзовый торс бога и тронутую патиной подставку, тихо напевая что-то из военно-лирического репертуара.

Гоша сел в позе покорного слушателя.

– Ну?..

– Что «ну?» Интеллигент, понимаешь ли, а думать не умеешь. Ты же должен был опыт приобрести, пока мы с тобой на бирже бабки просаживали? – Игната было не узнать: деловит, строг, деспотичен, вместо дежурного махрового халата – спортивные брюки и джинсовая рубашка.

– Опыт я приобрел. Самый надежный метод игры – не играть.

– Из тебя с утра юмор так и прет! Неуместно и не вовремя. Слушай сюда, биржевик! Нам нужно снять хотя бы сто миллионов рублей. По пятьдесят на брата. Я уже все прикинул, посчитал. Уедем к океану в Америку, купим по скромной вилле или одну нескромную на двоих – все равно мы друг от друга никуда не денемся, ты меня похоронишь или я тебя. Будем жить в свое удовольствие, в бассейне плавать, в шахматы играть, по миру поездим. Побываешь наконец на Тибете. Но есть проблема. – Игнат строго посмотрел на статуэтку и аккуратно сместил ее чуть ближе к краю стола. – Во-первых, он играет в пределах дня. Даже часа. Пока…

– Не понял?

– Ну ты что, не обратил внимания? У меня между «купил» и «продал» максимум двадцать минут проходит. А чаще всего пять – семь. С каждой сделки, за редким исключением, снимаю немного. А глаза устают, нервы напряжены, задница преет, геморрой вон опять зудит, на свободу просится. А нам еще до ста миллионов шкандыбать и шкандыбать. Если ему не надоест! – При этом Игнат взглянул на фигуру бога с надеждой и опаской.

– Почему же он тебе не подсказывает на более долгий срок? – поинтересовался Гоша с хорошо скрываемым сарказмом. (Он поверил, поверил, но не хотел себе в этом до конца признаваться). – Подождал недельку-другую, сперва даже и в минус ушел, а потом поднялся процентов на десять – пятнадцать, сильная прибыль.

– Гоша, дорогой, ты совсем, что ли, с глузда съехал?! Ты что, думаешь, я с ним ночами о бизнесе болтаю под водку с огурцом? Или сговариваюсь, как с бандитской крышей? Или обсуждаю мировую экономику? Пойми, Гошик, я сам не знаю, как он мне командует и почему именно так. Но знаю точно: он мне за единицу времени может больше подсказок делать. Хоть вдвое, хоть втрое. Но он словно чувствует, видит, что счет у меня один, разорваться я не могу. Пойми: ставлю я все свои двести тысяч на одну акцию и жду. А за эти десять– двадцать минут и еще какие-то подскочат, и даже повыше. И он готов мне подсказывать, какие именно, – я чую, Гоша, чую. Мы теряем некоторое время, а значит, и некоторые деньги, пусть небольшие. Но дело не только в этом: в конце концов, я у биржи в долг возьму, сумма удвоится, пойдет живее. Здесь проблема номер два, более серьезная. Ты представь, как у меня будет расти счет. У меня, простого пенсионера, без году неделя играющего на бирже и до этого только в минус. Они же там все просекают по отчетам, которые мы же подписываем. Мы же у них в компьютере. Это же засветка, Гошик, по полной программе. Мало того… Ты посчитай, какие налоги скромный пенсионер Оболонский заплатит уже в начале следующего года. Да мною живо заинтересуются бандиты, связанные и с биржей, и с налоговой. И сама налоговая стукнет куда надо.

– Что от меня-то требуется? – спокойно спросил Колесов, уже догадавшись, куда клонит Игнат.

– Играть, Гошик, играть.

– ???

– Слушай внимательно. Сейчас едем с тобой в нашу брокерскую компанию. Снимаю половину. Оформляешь на себя счет в другой конторе. Их в Москве как ларьков с шаурмой, я узнал. Становишься клиентом фирмы «Трейдэкспресс». Подключаешься. Берем еще и в долг у биржи. Аполлоша командует мне, я ставлю сам и командую тебе. Игра в четыре руки, просек.

– На два счета?

– Пока… Двух мало. Надо хотя бы три. Лучше четыре. И обязательно в разных брокерских конторах.

– Ты кого имеешь в виду? – изумился Георгий Арнольдович. Он мгновенно прикинул, что узенький кружок их общих или персональных знакомых вряд ли включает кого-то подходящего.

– Любашу!

– Каво-о! – с диким изумлением протянул Гоша.

– Ладно, решим, обсудим. Иди к себе, собирайся, поехали. Паспорт не забудь.

Глава восемнадцатая. Любаша

Заканчивался сентябрь, а с ним и деньги. Парики стали кормить Любовь Андреевну скудновато. Они и раньше-то не приносили желанного достатка, а нынче конкуренция донимала все сильнее, заказов почти не было.

Любаша вот уже семь лет работала дома на себя, частным образом. Семь лет назад ушла из маленькой мастерской, разругавшись вдрызг с начальницей – лесбиянкой, донимавшей ее то придирками, то ухаживаниями, от которых тошнило.

Любаше было сорок шесть, но она сохранила привлекательность, в частности волнующий силуэт талии. По жизни любила мужиков, и только, а гордость и достоинство культурной дочери питерских интеллигентов– врачей решительно не позволяли идти на такой компромисс ради места и зарплаты.

Она развелась за год до увольнения, муж, сделавшись пьяницей и вертопрахом, сгинул с другой на просторах Средней Азии, куда его занесла длительная служебная командировка, – спасибо хоть написал все как есть и согласие на развод прислал нотариальное. Денег не оставил. За квартиру плати, мама в Питере больная, без помощницы по хозяйству не может, переезжать отказалась наотрез как великий патриот города на Неве, где непременно хочет умереть и лечь рядом с отцом: плати помощнице.

Детей Любаша не имела – не могла. Квалификация преподавателя русского и литературы после филфака ЛГУ пригодилась ровно на семь лет, до замужества и переезда в Москву, совпавшего с началом великих потрясений перестройки и гласности, когда денег ей платить стали совсем мало, а муж зарабатывал хорошо. Со скуки пошла на курсы, научилась делать парики. Пришло мастерство, ушел муж, но, повторим, постижерская профессия кормила так себе.

А хотелось еще и пожить, на концерт сходить, в театр, в кафе с подругами посидеть, тряпку себе купить приглянувшуюся, мужика завести, к морю съездить. Ох как хотелось к морю! С ним была связана и заветная, глупая, совершенно утопическая мечта: купить домик где-нибудь на эгейском побережье, в Греции, уехать туда навсегда, выйдя предварительно замуж за немолодого, небедного, достойного мужчину, который бы любил и оберегал ее.

Георгий Арнольдович познакомился с ней в книжном на Лубянке, где был завсегдатаем, а Любаша, по случаю оказавшись в центре, заскочила разориться на последний роман Дины Рубиной – нравилась ей очень эта писательница. Разговорились о житье-бытье, он отвел ее в кафе, где напоил вином, убедился, что пьет она с удовольствием и очаровательно пьянеет, прочел Блока и кое-что из своих юношеских, услышал в ответ ахматовское «Все мы бражники здесь, блудницы…», а потом у него дома случилось.

Любаша оказалась именно той женщиной, которая нужна была Гоше в его возрасте, при его аденоме, интеллектуальном уровне, застарелой привычке охмурять не влюбляясь, заниматься сексом продолжительно, но не часто и не жениться, не жить вместе ни при каких обстоятельствах.

Уже через пару недель он привел ее к Игнату. А еще через месяц она стала их подругой, собеседницей и партнершей. Они деликатно чередовались, принимая ее раз в неделю – десять дней. К себе – ни-ни! – не приглашала: это было против каких-то ее странных представлений. И не напрашивалась в гости, тем более ничего не просила у них, но мужчины сами вознаграждали за каждую встречу двумя тысячами рублей, чтобы «передала маминой сиделке».

Такой благородный предлог совершенно смирял Любашу с ее совестью и понятиями о порядочности, и никаких угрызений и комплексов она не испытывала, тем более что, кроме этих двух симпатичных и таких разных мужичков в возрасте, никого у нее не было и не искала.

Но что-то они замолчали. Три недели нет звонков. Не в деньгах дело: только что хорошо получила со случайного срочного заказа! Не хватало общения, честно говоря – и секса. Соскучилась.

Она было решилась нарушить заведенный порядок, но Игнат объявился с утра пораньше. Формальнее, чем обычно, поинтересовался делами и здоровьем. И попросил приехать прямо сейчас. Она не удержалась от издевательски-мстительного «приспичило, сэр?», но в ответ услышала – впервые, наверное, за годы знакомства: «Есть дело, срочное».

Любовь Андреевна собралась быстро. Через полтора часа она сидела на диване в кабинете Игната, напротив на стульях расположились оба «мужичка», и сперва ей в голову пришла крамольная мысль, уж не намерены ли они предложить ей встречаться втроем для обострения слабеющих сексуальных чувств. Она приготовилась с гневом отвергнуть этот вариант, хотя где-то в глубине естества коварно подзуживал интерес.

Но тут Игнат начал говорить. Слушая, Любовь Андреевна с изумлением смотрела то на второй компьютер-ноутбук на столике у окна (не было его прежде), то на рассказчика, глаза которого горели нездоровым блеском, но явно не тем сексуальным, какой она с удовольствием обнаруживала в них перед постелью.

– А откуда вы оба знаете, какие акции надо покупать?

Она была умной женщиной, однако первым вопросом они ожидали все же не этот. Тем не менее были готовы.

– Тебе это зачем? – обезоруживающе ласковым вопросом пресек ее любознательность Игнат. – Меньше знаешь – лучше спишь. И больше заработаешь. Гарантируем, что ничего криминального. Все в рамках закона. Считай, что нам подсказывает некий голос.

На этих словах Игнат улыбнулся. А Гоша с филологических и философских высот оценил уникальность и изящество этого заявления: правда, которую любой здравомыслящий, нормальный человек воспримет как пустую отговорку. Игнат растет над собой.

Через пять дней Любовь Андреевна Алтунина стала полноценным членом уникальной команды биржевых игроков, методично, без промедлений множивших свои финансы. Ее счет открыли в третьей брокерской конторе, но картинка и действия те же. Владевшая компьютером на достаточном уровне и неплохо считавшая еще со школы, Любаша быстро освоила нехитрую технологию.

С помощью удобной и безопасной программы СКАЙП (Гоша узнал про нее, завел всем) она получала от Гоши сообщение: название акции, количество, цену и команду «купить» или «продать». Немедленно находила акцию на биржевой «картинке», щелкала калькулятором, потом мышкой, покупала на все. Ждала минут пять– десять, иногда чуть дольше. Гошина команда, и она продавала, ставя, как ее научили мужички-старички, цену чуть ниже рыночной, чтоб наверняка. По СКАЙПУ тотчас уведомляла: порядок. И получала новую установку. В паузах щелкала калькулятором, плюсуя к своему заработку десять процентов от прибыли со сделки. Разумеется, помнила, что ее растущий капитал начинался с чужих денег, но если так пойдет – через недельку-другую эту сумму отработает. Еще помнила обещание Игната: срубим очень много – будет тебе чумовая премия: миллион. Только держи язык за зубами. Ни-ко-му! Иначе беда…

Она отказалась от двух заказов, сидела дома и, перекусывая чем бог пошлет, ковала железо, «не отходя от кассы». В выходные почитала в Интернете кое-что о бирже и, будучи женщиной умной, озадачилась не на шутку.

Да, находятся ловкачи, которые сливают или получают тайную информацию о котировках. Такую называют инсайдерской. Но она поступает обычно от высоких, осведомленных людей и – самое главное! – про акции какой-то одной фирмы, максимум двух. А здесь… За дни торговли она совершала неизменно успешные сделки с акциями примерно двадцати разных компаний, начиная с самых известных и кончая «высокорисковыми» из третьего эшелона, как писали о них в статьях. Как такое может быть? И кто они такие, чтобы?..

«Дура, дура, не думай ты об этом, не отвлекайся. Объяснили тебе: некий голос они слышат. Ну и ладно. Пусть нашепчет на миллион плюс миллион обещанный – домик в Греции не купишь, но хоть жить сможешь нормально. А может, и купишь…»

Но сомнения и страхи покоя не давали.

Глава девятнадцатая. Растворился он, что ли?

Хозяину, разумеется, доложили. Роберт оказался на ковре спустя пять дней после визита «Ивана Петровича».

Особняк на Рублевке он удостаивался посетить трижды. Там Хозяин принял его на работу, там похвалил и выдал увесистую премию за небольшой морской пейзажик, в котором Роберт безошибочно учуял Айвазовского и «развел лоха», и, наконец, за фарфоровую фигурку лошади и всадника, купленную у интеллигентной бабули за пятьдесят тысяч рублей и оказавшуюся работой неизвестного китайского мастера десятого-одиннадцатого века стоимостью семьсот тысяч долларов – конверт последовал отменный.

В сравнении с этими операциями прочие были мелковаты, но неизменно выгодны для Хозяина, что-то, видимо, оставлявшего себе в коллекцию, что-то пускавшего в оборот.

Роберт понимал, что за ним все равно был пригляд. Но не это обстоятельство, а принципы не пускали разжиться втихую. Им и следовал, выложив все начистоту.

Хозяин был явно не в духе. Он поглядывал на Роберта из-под кустистых черных бровей и поигрывал желваками.

– Я понимаю, Грант Григорьевич, могла быть хорошая вещь. Но не факт, совершенно не факт. Тем не менее мы, со своей стороны…

– Что «с твоей стороны»? Что? – Хозяин раздраженно отмахнулся. – А если это Возрождение или даже высокая антика? Я показал снимки с камеры специалисту. Он не исключает. Но должен пощупать, отдать верным людям на экспертизу. Как можно было упустить? Твоя задача – быть готовым к любому повороту событий. Ты прокололся, Роберт. Надо исправить. Надо найти.

– Ищем непрерывно. Наши люди в МВД помогают. К сожалению, вариант иногороднего не исключен. В этом случае…

– В этом случае придется оторвать тебе яйца, дорогой, – резюмировал Хозяин.

Роберт похолодел. Он слишком хорошо знал, что Грант Григорьевич не любит и не привык выражаться фигурально. Там, где когда-то провел немало лет, формулировали чисто конкретно.

Он и вправду делал все что мог. Отпечатки пробили по базам – ноль. В фототеке тоже ничего. Он сам подключился к Додику в его хождениях с фотографией. Более того, попросил о помощи родного брата Ашота, единственного, кому мог такое доверить. Ашот был не в этом бизнесе, но даже под страшной пыткой не сболтнул бы лишнего: они слишком любили друг друга и покойную маму.

Они разбили центр по секторам, мотались как проклятые – без толку. Роберт проехался на всякий случай по салонам, антикварным магазинам в надежде на чудо. Это были отчаянные попытки спасти свои гениталии.

Они выборочно опрашивали водителей желтых такси, стоявших на том месте или проезжавших мимо – под благовидным предлогом, мол, приезжий родственник пропал, не знакома ли физиономия.

Еще через десять дней Роберт решил не дожидаться вызова Хозяина и позвонил по экстренному каналу, которым еще ни разу не пользовался. Его соединили.

– Здравствуйте! Я вынужден признаться, что мы не нашли. Готов нести ответственность.

Роберт долго репетировал текст и интонацию, понимая, что неточный выбор может лишить последнего шанса на снисхождение.

Он произнес эти реплики спокойно, без дрожи в голосе, с чувством собственного достоинства, но с явным сожалением о провале.

Пауза длилась секунд десять.

– Ладно, живи. Если бы я наверняка знал, что там была вещь, отрезали бы тебе яйца вместе с твоим баловником, – и Хозяин добродушно засмеялся. – Но искать продолжай, понял.

Отбой. Слава богу, он был в хорошем расположении духа. Роберт вытер рукавом обильно выступившую испарину. «Надо пойти, набить морду Додику и сказать, что так Хозяин велел. Все из-за него. Вот сволочь…»

Глава двадцатая. Те же и Утист

В середине декабря они решили «подбить бабки». В пятницу семнадцатого вечером, после завершения торгов, все трое собрались у Игната. Разумеется, статуэтку хозяин убрал под замочек в старый платяной шкаф, что всю жизнь монументально громоздился в кабинете. Ключ – в ящик письменного стола, как делал теперь всегда перед маловероятным, но возможным появлением любого гостя.

Впереди было два дня блаженного отдыха – биржа по выходным не работает. Все это время «концессионеры», если воспользоваться ироническим термином незабвенных Ильфа и Петрова, вкалывали за компьютерами, как проклятые, отвлекаясь лишь на обед и неотложные личные нужды. Квартиры изредка убирали сами, придумав для Даши правдоподобные отговорки.

За три с лишним месяца пятьдесят три тысячи превратились в два с половиною миллиона. Сто без малого тысяч причиталось Любаше.

Изможденный Игнат ощущал небывалый душевный подъем. Гоша испытывал чудовищное раздвоение сознания. Реальная перспектива быстро разбогатеть с помощью потусторонних сил преображала азарт в нормальную человеческую жадность. Но литературные труды, творчество, наконец, привычная сценарная работа отброшены были напрочь, и мысль об этом не оставляла в покое. Он задавал себе вопрос, в кого превращается. Единственное утешение находил в самообмане – вот еще немного, пару месяцев и тогда… А что тогда? Судя по выводам Игната, намеченный горизонт предполагал еще как минимум год непрерывной, послушной и динамичной игры на бирже.

«Аполлон – что? Ему все равно – он бронзовый и вечный. А я? Жизнь уходит, сколько еще отпущено – бог весть, а я сижу и щелкаю мышкой, щелкаю мышкой…»

Георгий Арнольдович комплексовал по-страшному, ощущая, что глубже и глубже погружается в губительный для души омут, где нет места поэзии.

Любаша заметно похудела, несмотря на полную гиподинамию. «Господа, у меня задница приплюснулась, пальцы онемели, грудь усохла. Качество секса может пострадать», – с нарочито серьезным видом заявила она, придя к назначенному часу. Все расхохотались.

Она была счастлива. Теперь хватит денег и на уход за мамой, и можно себе кое-что позволить. А впереди… Если так годик-другой пощелкать, можно и домик себе прикупить у моря, и путешествовать по миру – то, о чем она мечтала, с вожделением рассматривая туристические буклеты.

И все же – как они это делают? Женское любопытство и излишняя для такого случая образованность и осведомленность время от времени выводили из себя.

Они накрыли стол, выпили за успех. Игнат держал речь. Это был другой человек, словно подменили. Словно и впрямь он сумел отторгнуть изнуряющие воспоминания и ломоту душевного одиночества. Гоша все глубже утверждался в отрадной мысли, что Игнаткина самоубийственная дурь повыветрилась, уступив место нормальному желанию дожить в абсолютном достатке. Гоша поражался, откуда в нем эта коммерческая рассудительность и здравый расчет.

– Друзья, мы заложили основы благосостояния. Наши будущие несметные капиталы, считай, в наших руках. Осталось только терпеливо их заработать и не лажануться. Что я имею в виду? Скоро кончается год, данные в налоговую инспекцию пойдут охренительные. – Он с нежностью поглядел на Любашу: – Да-да, тебя это тоже касается… Снимать деньги со счетов нельзя: меньше ставишь – меньше доход. Ты, Любаша, исключение. На следующей неделе получишь свои. Благодаря тебе, Любаша, мы ускоряемся, делаем ставки хоть немного, но чаще. И все равно, медленно богатеем. Медленно, но опасно. Десятки мелких, средних, но безошибочных сделок в день. Сотни тысяч за какие-то без малого четыре месяца.

– Что ты предлагаешь? – нервно спросил Гоша и, не дожидаясь других, хлопнул рюмашку. Он заметил, что алкоголь, как ни странно, не расслаблял, а наоборот – напрягал его, швыряя мысли туда, где остались «души прекрасные порывы».

– Надо, во-первых, начать иногда проигрывать. Изредка хотя бы. Если кто отслеживает – сбить с толку. Жалею, что раньше мне, дураку, эта мысль в голову не пришла. И второе: надо еще размыть суммы выигрышей. К сожалению, я никого не придумал. Нет у нас по-настоящему близких и абсолютно надежных людей.

– Ну почему же нет? – вдруг встрял Гоша, поглядев на Игната пьяным лукавым глазом. – А Утист?

Игнат и Любовь Андреевна уставились на него с изумлением. Игнат – потому что знал, о ком идет речь, а Любаша – потому что не знала.

Предложение только на первый взгляд казалось безумным, как безумным мог представляться какому-то невежде Дашин сын Костик. На самом деле – ровно наоборот.

Гоша, увлеченный своей идеей, это доказал, прочитав «коллегам» небольшую лекцию об аутизме и конкретных его проявлениях. Он говорил убедительно и компетентно. Еще бы! Он обучал Костика сперва русской речи, а потом и элементарным навыкам владения компьютером по просьбе Даши. И второе: он немало прочел в свое время об аутизме, восхитившись гениальным Дастином Хоффманом в фильме «Человек дождя», где великий актер сыграл аутиста Реймонда, а Том Круз – его брата. Гоша задумал тогда сценарий научно-популярного фильма о людях с этим недугом. Не сложилось, но знания остались.

Костику, которого мама его Даша за глаза упорно называла «утист», если можно так сказать, повезло. В его случае болезнь проявилась в наиболее щадящей форме. Дали результат советы психотерапевтов, которым Даша следовала неукоснительно, тратя последние свои жалкие заработки. Не пропали даром усилия хорошего преподавателя в специальной школе, куда на первых порах ходил Костик Да плюс еще Гоша со своей сердобольной и эффективной опекой. Все это привело к отличным результатам. Парень жил нормальной жизнью горожанина и почти адекватно понимал этот мир. Он делал покупки, ездил на автобусе, платил в сберкассе. Он замечательно считал, феноменально запоминал тексты и цифровые ряды, отлично ладил с бытовой, аудио– и видеотехникой, но особенно здорово воспроизводил нарисованное. С восемнадцати лет он выполнял надомную работу копииста, безупречно выполняя не слишком сложные оригиналы в карандаше, гуаши и даже в масляных красках. Фирмочка, торговавшая этой продукцией, была им очень довольна и пристойно платила.

Разумеется, некоторые характерные следы болезни никуда не делись. Прежде всего – молчаливость, замкнутость. Но Гоша, принявший участие в судьбе парня, объяснил, что, по счастью, у Костика даже не совсем аутизм, а так называемый синдром Аспергера. Поэтому речь развилась хорошо, но интонации странные, фразы чересчур правильные, словно по учебнику, а с местоимениями проблемы. Память и счет великолепные, но рассуждает он не как все, а на свой манер, не всегда его поймешь. Короче говоря – он немного другой.

Среди прочего не удалось преодолеть речевую или психическую аномалию: он по-прежнему называет себя в третьем лице – Костиком. Проявление для «Аспергера» крайне редкое, но серьезно не сказывается на поведении, на поступках. Его «я» функционирует нормально. И главное: как сосредоточенный исполнитель, полностью погруженный в процесс и органически не склонный отвлекаться, он вполне устраивает. Тем более что инициативно делиться информацией с окружающими никогда не станет. Еще один положительные момент – индифферентное отношение к деньгам. Он умеет с ними обращаться, но не делает из них культа. Возможет какой-то расчет, но не скаредность.

За неимением иных кандидатур Костик подходил вполне. Команды – так же по «СКАЙПу». Риск проистекал скорее из необходимости как-то посвятить в его занятия маму Дашу, мотивировать временную смену профессии, но Георгий Арнольдович считал такой риск приемлемым. Женщина она практичная, неглупая, надо только найти точные объяснения и предупредить: никому ни слова.

Любаша слушала, потягивала винцо и пьяненько кивала, словно знала Утиста сызмальства.

Они решили. Гоша взялся настроить эту четвертую «машинку» для печатания денег.

Выпили еще, развеселились, хиханьки-хаханьки, коснулись темы секса, что в конечном счете привело к осуществлению давнего и тайного желания Любаши познать страсть обоих одновременно.

Она уснула в счастливом изнеможении. Не слышала, как ушел Гоша, как полночи храпел Игнат, выдавая рулады, достойные вершинных достижений его музыкальной карьеры.

Очнулась в предутренние сумерки. Пересохло во рту, голова болела. Аккуратно вылезла из-под пудовой Игнатовой руки, почивавшей на ее бедре, босиком пробралась на кухню, попила выдохшейся минералки из пластикового горлышка – полегчало. И тут она окончательно пробудилась от накатившего ни с того ни с сего чувства бабской досады, смешанной с отчаянным любопытством.

«Господи, я же не дура. И чудес не бывает… Ладно в одной акции выигрывают, в двух… Но не во всех же, черт возьми! Кто-то посылает им информацию со своего компьютера. Или у Игната устройство вычислительное. Я что-то об этом читала… Вот прохиндеи! Ведь где-то прячут…»

Она на цыпочках вошла в кабинет, хотя разбудить дрыхнувшего в соседней комнате пьяного Игната могла разве что корабельная сирена– ревун. Зажгла настольную лампу, огляделась. Начала с платяного шкафа, направив на него настольную лампу на шарнире. Потянула за створку – закрыто. Интуитивно, словно опытный домушник, выдвинула ящик стола. Нащупала ключ у задней стенки. Отворила. В тусклом свете из глубины гардероба на нее смотрела, приютившись между полами кожаного пальто и шинели, отливавшая желтым статуэтка полуобнаженного то ли юноши, то ли мужчины, то ли бога с короной на голове, с покрывалом через плечо. Правая рука была вынесена чуть вперед, из-под нее он взирал то ли на незваную гостью, то ли мимо, на лампу, как бы отгораживаясь от ее внезапного света.

Любовь Андреевна заворожено застыла, не в силах оторвать глаз от невесть откуда взявшейся фигурки – не видала ее в Игнатовом доме прежде. Она почувствовала странную, необъяснимую магию этой вещи. Что-то пугающе притягательное исходило от золотисто-бронзового атлета, столь неуместного в затхлом платяном шкафу среди не первой свежести одежды.

Она протянула руку, приподняла фигуру, ощутив приятную тяжесть металла, и тотчас поставила на место. Осмотрела пространство шкафа, ничего больше не обнаружила, закрыла дверцы, аккуратно положила ключ на то же место.

Опомнившись, она мысленно пристыдила себя за наглый обыск и глупейшее любопытство. «Это же просто неинтеллигентно!»

Она дала себе слово напрочь выкинуть из головы все, кроме цели биржевой операции. «Закончить, получить свое и… Надо же, втихаря деньги снимают, прикупают антиквариат, черти. Практичные… Нет, ну как они это делают?!»

Она вернулась в спальню, осторожно легла рядом с посапывающим Игнатом и закрыла глаза.

Глава двадцать первая. Утист

«…у Костика будет много денег, он купит себе автомобиль… новый компьютер, черный смокинг и бабочку… и еще самый дорогой коньяк … и ей вино, самое лучшее, французское…»

Команда по «СКАЙПу»:

– Шестьсот двадцать пять акций «Нептуна» по тысяче сто три рубля сорок копеек – купить!..

Ответ: «Костик понял!»

«…Костик ее посадит в машину, повезет в лес. Там Вера ляжет на траву, раздвинет ноги и попросит Костика просунуть его… Он расстегнет молнию, сверху на нее ляжет и просунет глубоко, сильно, будет делать туда и сюда и выльет в нее, а Вера закричит…»

Он быстро прошел в ванну, прикрыл дверь, спустил домашние трикотажные брюки, мастурбировать удалось секунд двадцать, брызнуло, он застонал, зажмурив глаза от сладости, постоял минуту, приходя в себя, поспешил в комнату, мгновенно переключился на «СКАЙП», успел как раз к очередной установке:

– Шестьсот двадцать пять акций «Нептуна» по тысяче сто девятнадцать рублей пятьдесят копеек – продать. – «Костик продал».

«Вера любит Костика, она хочет его… они будут жить вместе… мама должна разрешить, она останется с ними… Костик постарается не кричать, когда он будет любить Веру… мама не услышит… он постарается…»

– Тысячу акций «Сети Сибири» по шестьсот девяносто – купить! – «Костик понял!»

«Вера будет целовать Костика в губы и туда… как в фильме… ночью он каждый раз будет любить ее по-другому… и она будет кричать… нет, кричать нельзя, мама услышит, надо тихо, Костик будет зажимать ей рот сам… тихо… туда и сюда… туда и сюда, сзади и спереди… как в том фильме… Вера…»

– Тысячу акций «Сети Сибири» по шестьсот девяносто три – продать! – «Костик продал».

«Они поженятся. Будет большая свадьба в дорогом ресторане. Вера родит Костику маленькую девочку… они назовут ее Даша – как маму…»

Он попытался представить себе их свадьбу, зал церемоний, гостей во фраках, но воображение отчетливо нарисовало только ее, Веру, и только в голубом халатике поверх брючного костюма, когда стригла его в парикмахерской через дорогу от их дома на Ташкентской улице в Выхино. Она нежно касалась его головы двумя пальчиками, аккуратно поворачивала ее в нужную сторону, при этом слегка наклонялась вперед, и он чувствовал плечом упругую, теплую Верину грудь, и сразу медленно, незаметно перемещал под накидкой свою руку, прижимая его книзу, чтобы она не заметила, как он…

– Сто пятьдесят семь акций «Согласие» по шесть тысяч четыреста – купить! – «Понял!»

Потом они с Верой купят свою квартиру. И дачу на природе. Там будут жить их дети. И мама туда переедет. Костик все купит. Надо только понять, как Георгий Арнольдович узнает, какие акции покупать, и тогда Костик будет играть сам. Ему не нужны Георгий Арнольдович и Игнатий Васильевич. У них уже и так много денег. Миллионы. А у Костика мало. Пока мало. Как они узнают про акции?

Костик должен догадаться…

Костик должен догадаться…

Глава двадцать вторая. Как в воду глядел

Бося ел борщ, после каждой третьей ложки прерываясь на очередную рюмку водки и добрый кус бородинской чернухи. Пока доскреб до дна, полбутылки выдул. А что ему! Сто десять килограммов живого веса, из которых на половину тянут скульптурные, железные бугры культуриста– качка.

Инга Михайловна сидела напротив и тащилась по полной программе. Наконец-то, господи!.. Да еще какой! Белокурый, синеглазый медведь, яростный! Стальная машина для утоления жажды, изнуряющей, мучительной, мгновенно возвращающейся, казалось бы, неутолимой жажды секса.

Ей тридцать семь. Вот уже пять лет проклинает сжигающее изнутри ежедневное желание. До тридцати двух горя-счастья не знала. С мужем спала, с любовником спала, со случайными с десяток раз ложилась, и все было приятно – не более того. Не более того! Она попросту не испытывала оргазма. Вот не испытывала, и все тут. Врачи и современные средства не помогали. Впрочем, «не помогали» – не то слово. Помощь нужна страждущим. А ей в общем-то было все равно. Ей и так было приятно. Она лучшего не знала, тем более – намного лучшего.

В тридцать два ее изнасиловали. Под вечер, у окраины леска, в километре от родительской дачи. Прогуляться решила. Прогулялась… Лица толком не разглядела. Нож разглядела, прежде чем к горлу приставил. Большой. И член его мельком увидела. Огромный. Ужас обездвижил, но пульсирующий рассудок помог впасть в спасительную абсолютную покорность. И когда он делал это, как-то по-особому, страстно, но не грубо, с ней произошло нечто удивительное: сознательное расслабление ради того, чтобы выжить, весь ужас, вся беспомощность постепенно покинули ее, уступив незнакомым доселе приливным волнам дикого удовольствия. Через какое-то время случилось то, чего не было никогда. Она истошно взвыла, прокусила ему руку, заткнувшую было рот, но не в попытке борьбы сомкнула зубы, а от нечеловеческого наслаждения. Прокусила безотчетно, в беспамятстве, в рефлекторной защите от нестерпимого.

Он вскрикнул, полоснул лезвием, убегая, но боли она не почувствовала.

Остался неглубокий шрам и почти непрестанно изнуряющая похоть.

Мужу соврала, что отбилась, он не озлился, не винил. Как прежде, старался в постели, но хватало ненадолго. Отчаялся, извелся комплексом и, в конце концов, ушел.

Она жила эротическими грезами, спасалась как могла игрушками из секс-шопов и случайными связями, но…

Там, где она работала много и порой допоздна, ждать спасения было не от кого: клерки, хлюпики, боязливые женатики, в лучшем случае похотливые мальчики на одну-две быстрых «палочки».

Она записалась в фитнес. Звала глазами мускулистых орангутанов, заигрывала с высокими и крепкими парнями, несколько раз довозила их до своей койки, но там изводила, истребляла ненасытностью и неистовством, и они уходили как от прокаженной, и не звонили, и не возвращались.

А этот довел ее. Довел ее! И вернулся. И снова довел до обморока после бесчисленных полуфиналов и финалов.

Босягин Никита Павлович. Она стала называть его Бося.

Она все труднее сосредотачивалась на своих бухгалтерских документах и отчетах, мешало воображение. Но надо было брать себя в руки. Нельзя терять нормально оплачиваемую работу в солидной брокерской конторе.

– Вкусно?

– Супер, мамочка! (Ей нравилось, что он ее так называл, это даже возбуждало.)

Бося был моложе на семь лет. По его словам, владел на паях компактной службой безопасности. «Качался» в том фитнесе, где она его и высмотрела.

Инга предполагала, что Бося бандит, но современный, так сказать новой формации. Утюгами клиентов не прижигает, по кабакам из пистолета не палит. Просто делает свой или чей-то бизнес, как у них говорят, по понятиям, в безупречном костюме и кипенно-белой сорочке под неброским галстуком. Ну и черт с ним! Какая разница? Лишь бы не уходил.

– Как на службе? Процветает конторка-то ваша? Говорят, люди сейчас акции покупают пачками? – Бося откинулся на спинку стула и расслабленно закурил в ожидании второго.

Инга сделала паузу и сгрузила ему со сковородки мощную, с кровушкой отбивную и гору картошки.

– Покупают. Но выигрывают настоящие профессионалы. А дураки и дилетанты как прогорали, так и… – Инга махнула рукой и снова уселась, с восхищением наблюдая за тем, как неандертальские челюсти Боси перемалывают сочные оковалки свиного стейка. – Но, вообще, всякие чудеса случаются… Мне вот тут отчеты одного мужчины попались – сильно удивили. Я на них стала внимание обращать – чума полная!

И Инга рассказала об удивительном участнике рынка, вот уже много месяцев играющем почти со стопроцентным попаданием и короткими шажками, тихой сапой нарубившем миллионы.

– А начал, как последний лох, почти все вложенное спустил. И вдруг как пошел-поехал…

Бося был не лох. Кое-что в биржевой игре просекал.

– На каких же акциях?

– Да в том-то и чудо, что на самых разных. От голубых фишек до замухрышек.

– Так вроде не бывает. Если информацию сливают, то из одной конторы, ну, из двух.

– Вот и я говорю – не бывает. Нереально. А есть. И все чисто. Я для интереса проверяла, не сомневайся.

– Что – ващще без попадалова?

– По-серьезному – ващще. Рубит, как капусту. Да еще с «плечом» играет, у биржи взаймы берет и ничего не боится. Ну, иногда минусует по мелочи, и то такое впечатление, что специально. Вроде понять дает, что живой человек, а не компьютер. И сразу отыгрывает. Знаешь, сколько надыбал? Пятнадцать миллионов без малого, если мне память не изменяет.

– Баксов? – Бося удивленно поднял брови, бицепс правой руки дернулся и вздулся.

– Да нет, рублей, конечно. Но все равно, не кисло, согласись? И больше бы взял. Но где-то с полгода назад, как выигрывать стал, счет ополовинил. Уменьшил стартовою сумму.

– Странно… – Бося опрокинул рюмку и дожевал последний кусок, изумленно взирая на «мамочку». Та же быстро забыла обо всем и потекла, осознав, что ужин съеден и скоро, очень скоро железные клешни сомкнутся вокруг ее талии и горячий поршень начнет свою умопомрачительную работу.

Через два часа из полуобморока, из блаженного небытия Ингу вывел тихий, ласково-настойчивый голос Никиты:

– Ты вот что, мамочка, ты адресочек-то узнай игрока этого. Надо бы познакомиться с человеком, перенять опыт…

– Я не могу, не имею права, – безвольно прошептала Инга и тотчас почувствовала властное, непререкаемое прикосновение его руки к тому месту между ног, которое…

– Можешь, мамочка, можешь! Я ведь для тебя все могу.

Она мгновенно завелась, и последнее, о чем в состоянии была подумать, сдаваясь тиранической похоти: «Господи, до чего дошла – в рабство попала…»

Конец марта выдался теплым, а первой приметой скорой весны вот уже несколько лет было для Инги до предела обостряющееся, совершенно уже нестерпимое сексуальное сумасшествие.

Глава двадцать третья. Пир победителей

Первого апреля 2008 года, в национальный день смеха, выпавший на вторник, они собрались в квартире Игната не смеха ради, а по случаю преодоления круглого «рубежа». Биржевой сессией решили пожертвовать. Четыре текущих остатка на четырех брокерских счетах «концессионеров» в сумме составили тридцать один миллион рублей. Позади был изнуряющий марафон – сотни часов бдения у компьютеров. Впереди – и вовсе ослепляющие перспективы.

Днем раньше Любовь Андреевна, с благословения своих партнеров по бизнесу и сексу, сняла со своего брокерского счета честно заработанные десять процентов, то есть миллион, оставив девять с хвостиком для дальнейшей игры. Игнат из соображений безопасности сопроводил ее до дверей ее брокерской конторы, а потом в сберкассу, где она открыла почти на всю сумму несусветный для себя депозит – только ей принадлежащий. Ту же операцию проделал Костик – Утист под заботливым присмотром Гоши, но сумма была чуть скромнее: семьсот тысяч.

Утист говорил мало, редко улыбался, и к этому Гоша привык. Но глаза в тот день были как никогда живыми, подвижными и влажно блестели, выдавая несвойственное ему приподнято-возбужденное состояние.

Игнат и Гоша тоже сняли понемногу на праздник и на текущие расходы. Накупили вкуснятины и выпивки, Любаша сделала стол, нажарила мяса.

Игнат, накативший грамм двести в качестве аперитива, говорил тост, впавши в военную терминологию:

– Товарищи, боевые друзья, коллеги! В этот радостный день наш маленький дружный отряд празднует завершение первого этапа операции под условным названием… – Тут Игнат замялся, и Гоше как более продвинутому по части художественного слова, пришлось ассистировать: – …«Король рынка».

Игнат с одобрением глянул на друга, но подправил:

«Покорители рынка». Затем продолжил:

– Судьба подарила нам уникальный шанс заработать на бирже в условиях рыночной экономики большие деньги. Не скрою: ваши доходы, Любаша и Костик, скромнее наших с Георгием Арнольдовичем. Но мы – отцы-основатели фирмы, знаем главный секрет и, естественно, должны получать больше. Мы выбрали вас, потому что вы люди родные, скромные и не станете испытывать к нам черной зависти. Вы не знаете, как мы это делаем. И от этого только польза. Как известно, меньше знаешь – крепче сон. Конечно, вам любопытно. Но правильно делаете, что не задаете лишних вопросов, держите все в тайне и доверяете нам. Мы вас не обидим. Только что смогли в этом убедиться. Спасибо за добросовестную службу. Я горжусь вами. Поработаем еще три-четыре месяца, даю слово, что каждый из вас получит еще по миллиону рублей. Да здравствует Горбачев, отменивший в России коммунизм! Пусть процветает частная собственность и свобода рыночной жизни, когда каждый при желании может стать богатым и счастливым! (Игната, как когда-то Остапа, несло, но Гоша не стал встревать, понимая, что друг в эйфории.)

Они выпили водки (Костик алкоголь не употреблял, чокался соком), налили по второй, и вскоре застолье приобрело тот привычный и милый каждому русскому тонус, который только и придает ему смысл и значение в наших палестинах. Игнат, захмелев изрядно, впал в ностальгию по лучшим временам его военно-музыкальной жизни. Гоша ударился в исторический экскурс, хлестко и со знанием фактов разоблачая пагубную роль ключевых российских политиков, от Ленина до Ельцина, в разрушении подлинно великой империи, каковой могла бы стать Россия. Любаша, поддакивая обоим и подливая, вставляла время от времени реплики, уносившие воображение собравшихся в светлую близкую даль материального процветания и «сбычи мечт». Только Костик – Утист молчал, рассеянно улыбаясь, словно тоже хмелел – без вина. Через пару часов он попрощался, оставив компаньонов допивать и договаривать уже изрядно бессмысленные и бессвязные разговоры.

Пьяный Гоша трезво оценил свои сексуальные возможности и вскоре тоже, сославшись на усталость, ушел-уполз, сопровождаемый упреками в бессовестности и хилости, по каковой причине срывал естественное завершение праздника.

Пара все же дошла до финальной мизансцены, но сыграла торопливо и халтурно – Игнатий Васильевич был никакой.

Утром Любаша аккуратно перебралась через сопящего друга, наскоро приняла душ, оделась. Любопытство и что-то еще, чему не могла найти объяснение, пересилили всегдашнюю ее порядочность и интеллигентный самоконтроль. Убедилась, что Игнат по-прежнему дрыхнет, тихонько достала из сумочки компактный фотоаппарат. Бронзовый герой никуда не делся. Только теперь ей пришло в голову, что статуэтка может быть очень древней. Догадка почему-то взволновала, но объяснить этого себе не смогла.

Любовь Андреевна Алтунина дважды с разных ракурсов запечатлела странную находку в недрах шкафа с помощью вспышки. Потом уехала к себе. До конца недели «ковала железо» у компьютера. Субботу и воскресенье провела дома, за чтением женского детектива сверхпопулярной писательницы Пелагеи Пунцовой – более бездумного и бессмысленного занятия Любаша не могла себе и вообразить, именно поэтому порой и прибегала к такому виду терапии. Сейчас как раз то, что требовалось. Она хотела полностью расслабиться. Но полностью не получилось. Чтению назойливо мешал бронзовый мальчик в Игнатовом шкафу.

Глава двадцать четвертая. Опять исчез

С первоапрельской торжественной пьянки по 30 апреля включительно они продолжили азартно делать деньги. К 1 мая, когда, уже по традиции, у Игната накрыли очередную «поляну», счета главных «концессионеров» пополнились в сумме еще на 15 миллионов рублей. Оно и понятно: больше ставишь – больше получаешь. Итого, 46 лимонов.

Все прошло замечательно, включая сексуальные утехи, в которых Гоша полноценно и с успехом принял участие, – на этот раз он был в форме и в азарте. Ушел к себе приблизительно в час двадцать. Но еще до приезда Костика и Любаши, зайдя в полдень к Игнату с купленными на вечер продуктами, Георгий Арнольдович предупредил.

– Слушай, я с завтрашнего дня и по четвертое включительно буду занят. Хочу кое-что пописать, а то совсем рука отвыкла и мозги цифрами обросли, как соляными наростами.

– Что ты писать собрался? С ума, что ли, сошел? Сценарий копеечный? Гошка, идиот, ты же мультимиллионер, на хрена тебе?!

– Отстань, не твое дело! Хочу и пишу! Все равно биржа откроется только в понедельник, темп не теряем, а ты отдохни, займись чем-нибудь своим. И не вздумай пьянствовать, я тебя умоляю. Наведи порядок в квартире, посмотри телевизор, почитай, наконец, что-нибудь стоящее – ты же раньше так любил читать. Отвлеки мозги, остуди глаза, отдохни. И не дергай меня эти три дня, понял? Дай покой, Игнат, я тебе прошу! Вот, кстати, можешь Любашу поразвлечь, в кино с ней сходи, в театр, на выставку.

– Она завтра в Питер уезжает на пять дней, мать проведывать, – хмуро буркнул Игнат, явно огорченный решением друга.

– Во, с ней поезжай. Покачаешься в колыбели революции, сходите в Эрмитаж, Любаша будет в восторге.

– Ладно, все, вали, никуда я не поеду, найду себе занятие… Кинодраматург хренов! Ты часом не про наши игры сценарий задумал?

– Да пошел ты! – Гоша решительно покинул штаб-квартиру.

Потом были три дня счастья. Они пролетели, «как облака над мастерскою, где горбился его верстак» – лучше, чем эта цитата из Пастернака, Гоша не мог им придумать определения, отметив про себя, что, если бы Борис Леонидович творил в эпоху компьютеров, вся его поэтика просто не могла бы возникнуть.

Забытое ощущение творчества, мучительно-сладкий поиск смыслов, рифм, русскоязычных воплощений Дантовой строфики и мироощущения… и очередной отточенная, звучная терцина, после которой хотелось по-пушкински воскликнуть: ай да Гошка, ай да сукин сын!

Он почти ничего не ел, обо всем забыл, а перед сном накатывала и тяжко донимала досада: целый год не занимался тем, ради чего единственно и стоило жить прежде и уж тем более доживать свой век. Утешался перспективой.

В понедельник с утра он позвонил Игнату. Молчок. А мобильный талдычил: «Абонент не отвечает или временно недоступен». Он спустился, давил звонок. Что-то тревожное, злое, раздражающее подкатило под сердце. Вернулся в себе, взял ключ от Игнашкиной квартиры. Спустился, открыл, вошел. Вроде все в порядке, но… В гостиной-кабинете на столе нет ноутбука. Перешагивая через развалы вещей и предметов, вошел, открыл платяной шкаф: нет Аполлоши. Обыскал квартиру. Даже на антресоли забрался. Статуэтка пропала.

Гоша распахнул створки старого секретера, где Игнат хранил договоры и отчеты по брокерской фирме «Удача – сервис». Все документы были на месте.

Колесов взял себя в руки и, вооруженный отличным знанием Игнатова хозяйства и гардероба, произвел методичный обыск. Он не обнаружил куртки на подстежке, любимой Игнатовой кепки, демисезонных полусапог армейского типа, большой сумки и… паспортов. Обоих. Российского и заграничного, который он заставил Игната обновить на всякий случай пару лет назад.

Гоша в бессилии опустился на рабочий стул, на котором последние месяцы насиживал геморрой, потроша валютную биржу.

«Господи, неужели опять загул, запой! Нельзя было его оставлять. Бывший алкаш в эйфории – верный путь назад, к истокам. А паспорт заграничный ему на что? В безвизовую страну рванул? Один? Например, в Египет. С него станется. Вот ужас!..»

Примерно час Гоша просидел в оцепенении, пытаясь решить, что же предпринять. Не решил.

Набрал Утиста. «Мама болеет. Звонила Игнатию Васильевичу, что не придет. Не отвечал. Костик нормально. Завтра работаем? Ладно, жду».

Гоша закрыл входную дверь и поднялся к себе. Решил терпеть, выбросить все из головы еще на сутки. Сел за перевод, раскрыл подстрочник, увлекся. Не заметил, как стемнело. Жахнул снотворного и заснул, убеждая себя, что утро вечера мудренее.

В девять утра зазвонил мобильный. Рука, схватившая трубку, дрогнула, палец вдавил кнопку, как патрон в тугую обойму: на дисплее высветился Игнатов телефон с каким-то кодом впереди.

– Але, Гошик, ты?

– Не-е-е-т! – заорал Георгий Арнольдович. – Это мудель хренов, связавшийся с другим муделем хреновым, е… т… м… Ты где, сволочь, сука, где ты?

– Спокойно, Гошик, – издевательски безмятежно прошелестела трубка. – Мы в Греции.

– Кто «мы»?

– Догадайся, писатель! Привет тебе от Аполлоши. С его исторической родины. Завтра прилечу, все объясню. Гошик, ты ох…ешь! Рейс 2828 из Афин. Доберусь к вечеру.

Отбой.

Часть вторая. Магнаты

Глава первая. Контрабандист

– Значит, так… – Игнат развалился в любимом кресле, устало и шумно выдохнул. В руке у него уютно размещался любимый наследственный стограммовый штоф с водкой. С утра. – Умоляю: ты молчишь, стараешься верить. То, что я расскажу, звучит как бред, галлюцинация. Ты решишь, что у меня бэлый-бэлый, совсем бэлый горячка. На твоем месте любой бы так решил. Но ты мой друг. Поэтому сиди, заткнувшись. А я буду говорить. Понял? Вопросы потом.

– Валяй! – с деланым равнодушием бросил Георгий Арнольдович, внутренне сжавшись в предощущении то ли запредельного вранья, то ли нового доказательства существования Непознанных Сил Природы.

В глубине души Гоша так рад был возвращению друга живым и нормально пьяненьким, что готов был уверовать даже в его личную встречу с Понтием Пилатом. Тем более что прецеденты известны.

– Значит, так… Когда ты, как последний мерзавец и эгоист, заперся у себя, чтобы кропать свою какую-то х…ню, я, по твоему, между прочим, совету, решил просто отдохнуть: погулять, почитать, посмотреть телевизор – словом, уйти в себя. Пятницу продержался. В субботу с утра вышел, купил газет, допраздничных еще, и журнальчик про финансы. После обеда принял. Лежу, листаю журнальчик. Радуюсь: все на подъеме, власть стабильная, нефть дорогая, рынок к шоколаде… Ну, думаю, у нас с Аполлошей никаких проблем. Мы, думаю, с Аполлошей идем в ногу с нашей родиной навстречу солнечному будущему на берегу Средиземного моря, где в пальмах и магнолиях утопает какой-нибудь остров.

Этот поэтический образ в исполнении Игната вызвал было у Георгия Арнольдовича острое желание съязвить, но Игнат уничтожил его в зародыше испепеляющим взором полководца, чей приказ намерены оспорить.

– Натыкаюсь на статейку какого-то экономиста с подозрительной фамилией Иноверцев. Читаю. Ни хрена не понимаю, в сон клонит. И вдруг осознаю, что этот прыщ, даже кандидатом наук под статейкой не подписанный, все к тому ведет, что очень скоро ожидает мировую экономику – и нашу, конечно, тоже – полный, понимаешь ли, писец или, по-ихнему, по-экономически, коллапс. Этот Иноверцев приводит свои аргументы, в которых я ни бельмеса не просекаю, а в конце мелко примечание, что, мол, мнение автора может не совпадать с мнением редакции. Во, думаю, современная пресса во всем ее цинизме! Чтобы внимание привлечь и журнальчик лучше раскупали, печатают всякую мутотень паническую, а сами в сторонку. А поскольку поделиться-то эмоциями не с кем – ведь друг так называемый ушел в творческий запой, – я на Аполлошу поглядел, ну, типа «как тебе это нравится?». Я его запихивать в гардероб не стал, на обычное место поставил, чтобы хоть было с кем поговорить. И тут, Гошик, хочешь – верь, хочешь – не верь, пошла волна. Вроде та же самая, которая акции диктует и командует «купи-продай». Та, что ко мне во внутренний слух или в интуицию проникает черт ее знает почему. Но на этот раз она мне, Гошка, аж по мозгам шибанула. Сперва слышу: «Верь!», а потом слышу: «В сентябре». Отчетливо так, ясно, как диктор по телевизору в программе «Время». И у меня в башке возникло полное просветление. Полное. Я его понял.

– Кого, Иноверцева? – не удержался Гоша.

– Да Аполлошу я понял, Аполлошу! В том смысле, что Иноверцев этот в точку попал. А благодетель наш подтверждает. И срок называет точный.

Неистребимый скептицизм интеллигента и всегдашняя спутница его – ирония снова, как в начале великого покорения биржи, схватили Гошу за горло и стали душить. На языке вертелись вопросы, каждый из которых мог привести Игната в ярость, а у самого Георгия Арнольдовича вызвать чувство глубокого удовлетворения собой, не утратившим остроумия. Но он сдержался, понимая, что главное испытание впереди: Греция.

– Дальше, Гошка, чистая мистика. Знаю, поверить невозможно. Такое только по телевизору показывают в программах о таинственных перемещениях в пространстве, или про то, как инопланетяне людей похищают, и про это… как его? – другое измерение… Словом, как только я его понял, меня какая-то неведомая сила подняла с кресла. Собой не владею. Чувствую, подчиняюсь его командам. Как робот, блин… Оделся, взял паспорта, все деньги, что дома были, Аполлошу в гимнастерку завернул и еще слоем газет обмотал, в сумку, туда же бельишко побросал, бритву, всякую мелочь, дверь закрыл и на такси в аэропорт Домодедово. Еду и понимаю, что должен улететь с ним… на остров Родос в Грецию.

На этой фразе глаза Игната стали совсем уж безумными. Он завел зрачки к потолку и, как слова молитвы, повторил:

– Именно на остров Родос в Грецию… Как, когда, каким таким образом, зачем? – мамой покойной клянусь тебе, Гошик, не понимаю, не задумываюсь и не парюсь. Полная в голове пустота, а внутри – спокойствие, отмобилизованность, как перед большими учениями в армии, и железная уверенность в себе. То есть не вижу никаких проблем, в Грецию, так в Грецию. Приезжаю в аэропорт, ноги сами к авиационной кассе. А там билеты на Родос через Афины, двенадцать тысяч туда и обратно на воскресенье в ночь – милости просим. Чудо! Точнее, пипец полный! Но это все цветочки… Покупаю. Вылет через три часа. Иду в обменник, беру три сотни евро. Сажусь в буфет, беру соточку и сосиску в булке. Объявили рейс. Иду к стойке регистрации. Четко сознаю, что визы нет – откуда ей взяться? И, как под гипнозом, тетке сую документы. Она глядит в паспорт, потом на меня. Я абсолютно спокоен. Как там у Жванецкого-то? Спокоен как льдина маринованная. Сумку, спрашивает, сдаете? Нет, говорю, с собой. Она мне бац – регистрацию, посадочный. Я отхожу. Ни малейшего трепета в сердце, жопа не потеет. Открываю паспорт, а там никакой визы. Ты думаешь, я удивился? Да ни боже мой! Только промелькнуло воспоминание, что похожий случай описывал этот… ну, гипнотизер-то знаменитый наш…

– …Мессинг, – с деланной бесстрастностью подсказал Гоша.

Он слушал молча из последних сил. Он снова вступил в нечеловеческую борьбу с остатками собственного здравого смысла, и если бы не первая убедительная победа над собой в противостоянии с Игнатом, Аполлоном и биржей, психически нормальный русский интеллектуал Колесов все же вызвал бы неотложку.

– Дальше иду на контроль к таможне. Ставлю сумку под рентген. Ну, блин, ни малейшего страха и сомнения! Ни на грамм! А в ней ведь только слепой или подкупленный не заметит произведение искусства, да еще здоровое такое. Хренушки! Проехал Аполлоша как миленький, мужик в аппарат глядел, слова не сказал, и ничего даже не пискнуло. Зато, Гоша… – тут Игнат хлебнул из штофа, наклонился ближе к другу и едва различимым шепотом, словно именно с этого момента их начали прослушивать, выдохнул: – …я заметил. Видел я этот рентген, зайдя со стороны мужика. Никакой фигуры в сумке не было. Вот тебе крест святой, а я, между прочим, крещеный, скрывал, как ты знаешь, от компартии. Беру я сумку с этого транспортера, а она вес не изменила, я же чувствую. Отошел, заглянул в нее. Там он – парень-то наш бронзовый! Лежит, запеленатый, как и был.

Глава вторая. Великий завет Аполлоши в Элладе

Игнат сделал еще один хороший глоток.

– Подробности полета опускаю. Ничего не происходило. Сидел, кирял помаленьку. Стыковка в Афинах. Ждал два часа. Ни там, ни на Родосе греческая таможня никакого интереса к нам не проявила. Шлепнули отметку, что въехал, и привет. Прилетел поздно вечером, добрался на такси до отеля «Парфирас» в местечке Мандраки.

– Это он тебе номер бронировал? – хмуро поинтересовался Гоша.

– Вот козел! – как-то очень трезво и по-доброму отреагировал Игнат. – Или ты думал, что я всю жизнь мечтал в эту Мандраку попасть и именно в эту гостиницу? Короче, спустился в ресторан, пожрал, выпил еще малость и завалился спать. А утром повел его к морю, в порт…

– Пове-е-ел? – Тут уж Георгий Арнольдович пришел в бешенство. Он вскочил, намереваясь немедленно покинуть этот театр пьяного абсурда. Запредельная, умопомрачительная картина вспыхнула в воображении: бухой в лоскуты Игнат ведет за руку к Эгейскому морю бронзовое изваяние, а оно почему-то упирается…

– Ну понес, понес, конечно! В сумке. Чего ты взвился, как пришпоренный?! Сядь, успокойся… На вот, водочки выпей!

Гоша пересилил себя и с несвойственной ему жадностью влил в горло штоф, заботливо наполненный Игнатом до краев. И снова впал в обреченность и апатию.

– Короче, вошли в порт Мандраки, там еще у входа олень с оленихой стоят… Спокойно, спокойно! Статуи, а не живые, – на всякий случай поспешно добавил путешественник, заметив в Гошиных глазах новый всполох безумия. – Тут он велит мне дойти до самого края мола – ну, мысленно велит. Потом командует: «Доставай!»

– Что «доставай»? – тупо спросил Гоша, не поднимая глаз. Сознание снова рвалось в неведомую бездну.

– Что– что, – передразнил рассказчик. – Хер в манто!

– Пошлятина, Игнаша, казармой воняет! – автоматически пробурчал Георгий Арнольдович, понимая, сколь неуместно сейчас «окультуривать» полковника.

– А ты вопросы идиотские не задавай! Дальше… Вокруг ни души, утро, не сезон, туристы еще не понаехали. Вынимаю, ставлю у края причала, лицом к морю. Отхожу в сторонку. Бронза на утреннем солнце заиграла, словно ожила, красиво гляделся наш Аполлоша, лучезарный такой, гордый. Минут десять. Потом слышу: «Уходим!» В сумку, в отель. Вещи покидал, расплатился и в аэропорт. Все в обратном порядке. Я у греков тоже в рентген сумел заглянуть. Никакого даже контура статуэтки не просматривалось, представляешь?

– Покажи паспорт.

– На! – Игнат вытащил из ящика стола и сунул под нос Георгию красную книжицу.

Колесов раскрыл, немногочисленные визы и штампики расплывались. Он нашел четыре последних: выехал-въехал-выехал-въехал. Шенгенской визы не обнаружилось.

– Налей!

Игнат с виноватой услужливостью наполнил штофик для друга. Георгий Арнольдович выпил залпом до дна. И как-то сразу потерял ориентиры. Стало хорошо и спокойно. Он вырубился.

Большой художник и гуманист Игнатий Васильевич Оболонский подарил Гоше час забытья, хотя лишь бог один знает, чего это ему стоило. Его распирало желание рассказать наконец о главном. Растолкал.

– А теперь слушай, Гошка! Там, в отеле, когда я его пеленал и в сумку укладывал, он отдал приказ.

Разлепив веки, Колесов в эту же минуту жутко захотел снова их сомкнуть и проснуться в том благословенном времени, когда никакой биржи не было, Аполлон покоился на антресолях, он писал сценарии для научпопа, с наслаждением корпел над терцинами Данте и они с Игнашкой просто жили, дружили и играли в шахматы.

– Значит, так… Первое: мы прекращаем игру. Ва-аще…

– Слава богу! – заплетающимся языком промямлил Георгий Арнольдович. – Неужели и ему осточертело? Каникулы, что ли?

– Нет, Гошоночек ты мой дорогой! Кризис. Этот Иноверцев даже не представляет, до какой степени. Страшный обвал экономики всего мира. Банки горят. Биржа летит в пропасть к едреням собачьим. Но без нас, Гошенька, без нас.

– А мы куда летим?

– Мы… – Игнат выдержал мхатовскую паузу, – Мы немедленно, за два-три дня, забираем все бабки с биржи. Все сорок наших семь миллионов. Или шесть – не помню. Оставим условно тысячи по две, чтобы счет не закрывать! Конечно, с учетом Утиста и Любаши. Их тоже оголяем подчистую. Что обещали – отстегнем.

– И что ты будешь с этим баблом делать? – постепенно трезвел и просыпался Гоша. – Хочешь уехать? Валяй, но без меня. Я передумал. У меня здесь дела.

– Э-э не-е-ет! – протянул Игнат и вложил в улыбку всю лукавую мудрость нового русского предпринимателя. – Никуда мы не едем. Пока. Мы их – вложим. Все. Вторая серия завтра. Иди спать. Я еще должен вызвонить Любаню и Утиста… – Он почтительно взглянул на Аполлошу и внушительно добавил: – …и проконсультироваться.

Игната распирало, но он решил сохранить интригу.

Глава третья. Вернуть любой ценой

Инга Михайловна трудно возвращалась к реальности после короткого, неспокойного сна, который был подан как высшее благодеяние только в три ночи. Веки толком еще не разлепились, а что-то будоражащее, смутное вцепилось в сознание и заставляло вспомнить, вспомнить… Ах да, 15 мая, знаменательная дата. Сегодня ровно месяц, как он не появился в спортзале. Вечерний звонок Босе на мобильный. И эти слова, которые зарезали: «Знаешь, мамочка, у меня наметилась длительная служебная командировка И вообще… Ты баба молодая, красивая, с темпераментом, быстро себе другого найдешь мужика, а я, уж извини, соскакиваю… Устал, и все такое… И если честно, любовь тут у меня вышла с одной девочкой, так что… не звони больше, будь здорова, я сам как-нибудь звякну».

Отбой. Она в бешенстве, в беспамятстве тотчас вызвала абонента – «не отвечает или временно недоступен». Мозг принялся панически, суетливо перебирать варианты действий, но тотчас отключился, обнаружив тупик, и она зарыдала, со всей дури швырнув мобильник об стену. Она вдруг поняла, что Бося элементарно страховался, вешая ей лапшу, мол, нельзя давать служебный телефон, запрещено, хозяин не велит. А дома – дома, в однушке в Бибирево, мать глухая да сестра – инвалид, туда и звонить не стоит, и пригласить не могу… И ведь верила, дура. В компании не водил, адресов не давал, с друзьями не знакомил. Один раз в кино сходили, потом в кабак завалились на Ленинградском проспекте – вот и все радости помимо встреч у нее на квартире, где только жратва, выпивка, иногда порнуха в записи и спасительный, неистовый секс ночь напролет.

«Босягин Никита Павлович. Бося… Мразь, подонок, тупая

бандитская рожа, не человек, а робот с поршнем… огромным… железным… безжалостным… Бося!..»

Инга Михайловна вцепилась зубами в подушку и заплакала, раздираемая ненавистью и бешеным желанием вновь почувствовать его в себе, испытать предсмертный восторг, умереть и воскреснуть, и снова умереть под методичными, таранными ударами варвара.

Месяц… Был всего один случайный мужик… старалась представить его, кончала, но… не то, совсем не то, мало, слабо, суррогат…

«Господи, как жить, где найти, как вернуть?..»

Она заставила себя успокоиться, силой воли подавила порыв к мастурбации («… опять достать вибратор, вообразить его… пытка… глупо, к чертям…»), заварила кофе и с чашкой подошла к окну.

Крепкий напиток и почти летний пейзаж скверика напротив дома, лучи майского солнышка, не брезговавшие немытого полгода стекла, доверчивый глупый голубь на карнизе отвлекли и отогнали мысли о нем чуть в сторону, «за угол, в подворотню».

Через полтора часа Инга уже сидела за рабочим столом офиса и просматривала отчеты за минувший день, готовя сводную балансовую ведомость. Концентрировалась хреново, «тыкала» себя в цифры на дисплее. Расходник на четырнадцать миллионов профессионально привлек внимание. Кто-то очень солидно вышел из брокерского счета, но не закрыл его, оставив символические две тысячи рублей.

Она автоматически еще раз зафиксировала взглядом цифры счета, и вдруг аж сердце кольнуло: «Он!»

«Он, этот игрок феноменальный, счет 27666, номер договора 15110. Нащелкал четырнадцать лимонов почти с нуля за… (она быстро вошла в папки отчетов прошлого года, нашла его копеечный остаток в сентябре) восемь месяцев двадцать дней». А до этого – облом за обломом, нервная фиксация убытков, рывок вперед плевый и снова облом. Явный дилетант… и вдруг…

Она помнила о просьбе Боси. Но надеялась, забудет сам. Ее природная добросовестность и профессиональная порядочность сильно противились желанию любовника «влезть» в корпоративный секрет, в дела клиента. Она отдавала себе отчет, что если Бося поднажмет, надавит, умышленно обделит парой свиданий, она сломается. Но, по счастью, он больше не вспоминал. Видно, решил, что чушь собачья, не стоит свеч… «И слава богу!» – думала она и сама старалась не обращать внимания на волшебную расчетливость человека по фамилии Оболонский.

Сейчас – обратила!..

План выстроился моментально, по мановению страдающей плоти. «Гори все огнем, пропади пропадом. Хочу. Верну. Куплю. Только бы найти…»

В первые две недели она не раз пыталась дозвониться, понимая всю бессмысленность звонка и бесповоротность того, что случилось. Телефон был заблокирован. А теперь…

Она знает, что сказать.

Но как найти? Не охотиться же за ним по городу!

Есть, конечно, милицейские базы, Интернет, адресные столы… Но даже если найдешь – говорить не станет, пошлет.

«Стоп! Кабак на Ленинградке, где ужинали. Называется «Рускафе». Он с барменом здоровался, болтали по-дружески, черненький такой, худощавый, с усиками, типа грузин или абхаз. Потом извинялся, отходил к нему, явно что-то обсуждали. Знакомы не шапочно. Какие-то дела. Надо попробовать. Попытка не пытка… Пытка – без Него.

Вечером Инга подъехала в ресторан, прошла к бару, и – удача: тот самый черненький.

– Добрый вечер! Не помните меня? – как можно непринужденнее спросила, подсев за стойку.

– Нет, простите, не припоминаю, – «грузин» внимательно вгляделся в лицо Инги.

– Как-то с Никитой, приятелем вашим заходили. Блондинистый такой. Здоровый, культурист…

– А-а-а! – заулыбался «грузин». – Помню, как же…

– А зовут вас, кажется, Зураб? – назвала Инга первое попавшееся на язык грузинское имя.

– Нет, Варлам. А вас, извините?..

– Инга. Слушайте, Варлам, я Никиту давно не видела, пропал куда-то. Не заходит?

Она тотчас прочла в глазах Варлама настороженность. Другого не ожидала.

– Редко. А что?

– Да просил он меня помочь в одном деле. Звоню, телефон не отвечает. Может, сменил номер. Окажите услугу: как появится или позвонит – передайте, что Инга узнала про человека, которому сильно везет. Вот так, дословно: про человека, которому сильно везет. Лады? Никите это очень нужно было. Пусть отзвонит, если еще интересуется.

Варлам явно не привык задавать лишних вопросов.

– Увижу, обязательно передам. Выпьете что-нибудь?

– Не сегодня. За рулем.

Она благодарно улыбнулась, попрощалась и ушла. Теперь оставалось набраться терпения и ждать. Инга была почему-то уверена, что Варлам легко может выйти на связь с Босей. Или ей хотелось так думать?

Он позвонил на следующий день вечером, когда уже собиралась спать. Через час приехал. Ни о чем не спросил. Ночь безумного, невообразимого счастья… Утром, за поздним завтраком, она рассказала все, что знала.

Глава четвертая. Любашу и утиста выводят из игры

Любовь Андреевна сидела со скорбным видом, уставясь в пол. Заветные, хрустальные мечты ее раскололись только что вдребезги, после краткого объяснения Игната. Конечно, сиделка для мамы, поездки, тряпок накупить, ремонт – это теперь не проблемы. А вот домик у моря и безбедная старость – увы!

– Любочка, такое дело: игра окончена. Наши возможности исчерпаны. Биржа для нас с Георгием закрывается. Соответственно и для вас с Костиком тоже. Завтра приходи, пожалуйста, с паспортом к одиннадцати к своей конторе, мы с Гошей будем тебя ждать. Забираем деньги. Понимаю, ты надеялась грести и грести, пока биржа не лопнет или, не дай бог, социализм не вернется. Мы тоже, Любаня. Но что делать! Ты получишь свой миллион, как и обещано. В сумме ты очень хорошо заработала, согласись. Ты теперь богата. Остаемся друзьями, как и были. Мы тебя любим. Спасибо за партнерство. И молчок, как договорились. Никому ни слова, иначе будут у всех у нас большие неприятности.

Гоша молчал. Профессиональный филологический слух на русскую речь позволял сделать вывод, что стиль изложения у Игната меняется. И сама речь тоже. Она становится точной, лаконичной, внушительной, утрачивает жаргон и слова-паразиты. Она все больше напоминает речь образованного, рационального бизнесмена.

Но Гоша не предполагал, что Игнат таким образом станет говорить с Любочкой. Он ожидал большей теплоты.

– Все ясно, Игнатуля. Я благодарна, вы мне очень помогли, очень… Всех денег не заработаешь…

Явился Утист. Они специально не развели его по времени с Любашей, чтобы ни у кого из них не возникло подозрений в несправедливом распределении доходов. Договорились, что с ним объяснится Гоша.

Георгий Арнольдович был дипломатичнее, мягче, напустил туману насчет обстоятельств вокруг биржи, слегка приправил свою речь философскими мотивами, а закончил прагматично: «Завтра, в четыре часа, ждем тебя у входа в твою брокерскую контору. Паспорт не забудь. Миллион получишь сразу. До дому тебя довезем. Маме и вообще никому ничего не говори, пожалуйста, как и условились. Положи на книжку или в сейфовую ячейку банка. Потом решишь, что с деньгами делать…

– Костик знает, – вдруг произнес Утист, не выказав никакого огорчения или удивления. – Спасибо вам большое, вы Костику устроили счастье личной жизни. Он женится, и родятся дети. Мама перестанет работать, будет нянчить внуков. А Костик будет рисовать.

– Вот и славно! – заключил Игнат и разлил шампанское, а Костику сок.

Утист чокнулся, выпил со всеми, поставил бокал на стол и вдруг тихо произнес:

– Костик никому ничего не скажет, он хорошо понимает, что это очень опасно. Костик посчитал вероятность такой игры, которую мы осуществляли. Вероятность приблизительно один к десяти в восьмой степени. Это как миллиард раз выстрелить с руки из пистолета со ста метров пуля в пулю.

Он сделал паузу, задумался и добавил:

– На такое сам человек не способен…

После этих слов сидевшую тихо Любашу поразила дикая догадка, и ей стало страшно.

Костику страшно не было. Он просто пытался понять, кто или что такое – Аполлоша. Вот уже несколько вечеров кряду он снова и снова тихо прокручивал запись.

Он приобрел это миниатюрное устройство на Митинском рынке еще накануне апрельских посиделок, потому что не понимал, как…

Он должен был понять, как… Его это мучило, донимало. Стала часто болеть голова.

В тот вечер всеобщего первоапрельского торжества ему удалось незаметно подсунуть металлическую капсулу размером с перепелиное яйцо между задней ножкой дивана в Игнатовом кабинете и кромкой плинтуса.

Примитивный «шпионский» записывающий элемент включался метров с сорока по сигналу с пульта типа автомобильной сигнализации. Был достаточно чувствительным и писал восемь часов. Третьего апреля ранним утром, за два часа до начала торгов Костик специально подъехал к дому Игнатия Васильевича и, поднявшись на один этаж, привел в действие машинку. Решил, что заберет, как только представится случай. Придумает предлог, подъедет и заберет. Но случай представился только через месяц, когда собрались по поводу майских праздников.

За несколько последующих дней операция «Жатва», как назвал ее неузнаваемо энергичный и деловитый Игнат, была завершена.

На Гошином задрипанном «жигуленке» (он терпеть его не мог, пользовался крайне редко, для транспортировки какого-нибудь груза. Драндулет покоился в «ракушке» в районе Таганки, приобретен был десять лет назад у спившегося коллеги по дешевке) – так вот, на этом неприметном, но на ходу автомобильчике компания перевезла и упаковала в две сейфовые ячейки в двух разных солидных банках (опять Игнатова предосторожность) сорок пять миллионов рублей. После всех расчетов Любаша и Костик развезены были по домам: тот же Игнат решил, что даже в отношении «соучастников» конспирация не помешает…

На следующее утро Любовь Андреевна запечатлела на фотокамеру несколько фарфоровых фигурок еще советских времен, обитавших у нее дома. Потом заехала в центр, в антикварный салон. Для видимости постояла у стендов и прилавка и с любезного разрешения продавца сделала несколько снимков двух бронзовых (размером с того, в шкафу) подсвечников в виде фигурок мальчиков-пажей. («Понравились, хочу с мужем посоветоваться, а его в магазин не вытащишь!») Небрежно как могла поинтересовалась ценой и веком. Оказалось, конец девятнадцатого, по триста тысяч штука. И лишь после этого – в фотоателье, где сразу на перегнали на компьютер. Так она решила слегка подпудрить мозги тем, кто увидит снимки после печати. Что-то подсказывало ей, что отдавать только два кадра этой странной, волнующей Игнатовой статуэтки – неосторожно, не стоит.

Костик с утра отправился по другим магазинам – ювелирным. Подолгу рассматривал кольца с драгоценными камнями, ни разу не поинтересовавшись ценой. Ни одно не показалось подходящим для ее пальца, чтобы хорошо выглядело рядом с обручальным. К исходу дня в маленьком салоне в районе Кузнецкого моста он с безнадежным видом крутил в руках, одно за другим, очередные кольца. Девушка-продавец с трудом сохраняла терпение. Все мимо. В расстроенных чувствах он собрался было домой, как вдруг…

Она вышла из-за шторки служебного помещения. На лице ее блуждала странная, как показалось Костику, ироничная улыбка. Вынесла на подложке, обтянутой темно-бордовым бархатом, два кольца. Одно из них, с тончайшими, изящными дорожками бриллиантов и изумрудов по белому золоту, сперва привлекло, а потом и полностью завладело вниманием Костика. Природное чувство формы и цвета, помогавшее успешной работе копииста и собственным несмелым живописным опытам, подсказало: «Оно!»

– Покажите, пожалуйста, вот это. – Он указал с интересом наблюдавшей за ним девушке на выбранный экземпляр.

– Я, конечно, покажу, – пышнотелая блондинка осторожно извлекла кольцо, многозначительно покосившись на стоящего в пяти шагах охранника, – но оно немного дороговато стоит.

Он словно не слышал, завороженно разглядывая эту прелесть. Он с фотографической точностью зрительно помнил ее пальцы, профессиональное ощущение размера не обманывало: «Идеально подойдет!»

– Это стоит девятьсот тысяч, юноша. Устраивает? – Блондинка в тайне торжествовала, «изящно» отомстив этому лоху за отнятое у сонного безделья время.

Цифра, как внезапный резкий звук, заставила вздрогнуть и запустила «калькулятор» в мозгу. Реальность обескуражила: без малого пятьдесят процентов заработанного на их бирже. А на все остальное, что хотел для нее, для себя, для мамы?

Игра оборвалась внезапно… Костик еще не понял «как они это делают?», хотя уже много раз прослушивал свою «шпионскую» запись.

Только первое знакомство там, в парикмахерской, обычные, ничего не значащие разговоры о погоде, о музыке. Еще не купил машину, чтобы отвезти в лес и там… Еще не приглашал в ресторан, где надо объясниться и преподнести кольцо. Такое кольцо, чтобы…

«Костик поступит неразумно. Необходимо соблюдать последовательность. По плану…»

– Покупается! – он понимал, что обескураживает незнакомых людей естественной для него формой «Костик покупает», и иногда подсознательно использовал безличные глаголы.

Ему показалось, что это произнес не он.

Костик знал свой диагноз, но не мог адекватно оценить, до какой степени его поступок нехарактерен для аутистов и даже для тех из них, у которых всего лишь болезнь Аспергера. Внезапно верх взяла чистая эмоция. Это была любовь.

Глава пятая. Роковой шаг

Она жила почти двое суток со смешанным ощущением мистического страха и неодолимого любопытства. Слова Костика в доме у Игната обострили и то и другое.

Получив через день фото, Любовь Андреевна Алтунина стала рыться в Интернете в поисках аналогичной фигуры. Ее начитанность, да еще и специальный в последние годы интерес к Греции, куда уносились мечты о домике у Эгейского моря, сразу очертили район поиска и эпоху.

«Близнецов» того божественного красавца, что прятался в Игнатовом шкафу и глядел с ее фотографии, не обнаружила. Но похожих нашла много. Одно стало ей понятно: фигурка изображает бога солнца Гелиоса, которого древние греки чтили безмерно.

При всей эрудированности бывшего филолога и вполне приземленных взглядах на жизнь Любовь Андреевна знала за собою в последнее время некоторую склонность к суевериям, тягу к эзотерическим гипотезам и интерес ко всякого рода старинным культам, о которых в молодости начиталась до галлюцинаций. И вот теперь эта ее склонность, этот интерес пробудились по вполне конкретному и зримому поводу.

Страшась собственной версии, временами отгоняя ее, она все же попала в плен воспаленной своей фантазии и решила для себя твердо: невероятное «везение» Игната и Гоши определенно и прочно связаны с этой бронзовой, скорее всего древней, статуэткой. И если бы Костик знал о ее существовании, он бы с ней согласился. Ведь он почти угадал…

Насидевшись в Интернете до изнеможения, Любаша нарыла кучу сведений о верованиях и культах, имеющих отношение к Гелиосу, изрядно прошлась по сайтам о греческой мифологии, но в какой-то момент с отчаянием поняла, что все без толку.

А чего, собственно, ей надо? Удостовериться в том, что ее догадка не столь уж безумна? Дальше-то что? Все равно грезы о богатстве и домике в Греции развеялись, как сладкий дымок костерка. Или…

«Ты сошла с ума, Любка! Ты никогда этого не сделаешь. Ты слово дала. Порядочные люди тебе доверились, помогли, а ты…»

Но снова и снова ловила себя на коварном, греховном, подлом намерении: сказать им, что догадалась, пригрозить: «растреплю!», попросить принять ее назад, в игру, на любых условиях, еще хотя бы на год. И тогда – хватит на все…

Вот что временами, как приступ, вытесняло из ее сознания и мистику, и любопытство, вот что заводило и жгло.

Но чтобы пойти на это, нужны основания и собственная полная уверенность. Иначе просто на смех поднимут, прогонят к чертям, Игнат изматерит и больше на порог не пустит, и правильно сделает. Унизишь себя, уйдешь оплеванной дурой!

Было три часа ночи. Глаза болели от напряжения, башка раскалывалась, совесть терзала, мечта жизни всплывала в сознании, терзания эти заглушая и прогоняя.

Она так и уснула перед компьютером, уронив голову на руки.

Утром пришло воспоминание, а с ним – план.

У Любаши было несколько приятельниц и одна подруга-ровесница Лека. Познакомились сразу, как в Москву приехала. Лека (полным именем Леокадия родители, как им казалось, украсили ее жизнь) была так называемым независимым риелтером. Она-то и помогла с квартирой. Не стала подругой задушевной, но достаточно близкой, чтобы потрепаться всласть, посоветоваться и доверить кое-какие интимные бабские секреты.

Про биржу – нет, разумеется: слово держала. А про многое прочее – выкладывала. Во всяком случае, о существовании двух немолодых гусаров, с которыми у Любаши попеременные, а теперь и одновременные амуры, Лека знала. И это плохо, потому что Любашин план вовсе не предполагал никаких откровений даже с Лекой. В то же время от подруги нужна была помощь.

Любаша вспомнила, что года еще четыре назад Лека напела ей про какую-то тетку – экстрасенса. Та якобы на раз входила в контакт с потусторонним миром, гипнотизировала не хуже Лонго, лечила все, от мозолей до проказы, и могла по фотографии многое сказать о человеке или предмете. Жила где-то в Подмосковье. Лека ездила к ней, звала с собой, но Любовь Андреевна отказалась – при всей тяге к таинственному она этих «колдуний» побаивалась.

Лека побывала, поведала, выкатывая «шары на лоб», про бешеное биополе тетки, про то, как она с ходу перечислила Лекины хвори, противную воду из-под крана превратила пассами в чистую ключевую, а по фото мужа предсказала его измену и развод, что и случилось аккурат через полтора года. Помнится, Лека еще настаивала, что экстрасенсша вовсе не тетка дремучая, а весьма интеллигентная то ли армянка, то ли азербайджанка с медицинским и психологическим образованием.

«Вот кто нужен! Показать фото! Пусть просканирует. Пусть скажет, что чувствует, какие флюиды от этого объекта исходят. Если мощное поле, магическая сила – догадка моя подтвердится, и тогда… можно рискнуть, намекнуть им: жизнь-то, в конце концов, одна. Если нет – наплевать и забыть, довольствоваться тем, что есть: и так неплохо, по совести говоря. Жива ли? Практикует ли?»

Лека сохранила телефон. Там дали новый, московский. Переехала на Ордынку – круче некуда. То ли брак удачный, то ли бабки лопатой гребла.

Любаша соврала подруге про фото «одного маленького домика под Звенигородом». Мол, приглядела, облизываюсь, хочу выяснить, что за аура у него, не сулит ли несчастий и проблем.

Леокадия созвонилась, напомнила о себе, презентовала подругу. Расценки неприятно удивили, но Любовь Андреевна согласилась. Позвонила сама. Кудесницу звали Анна Вагановна, Любаша почти не соврала про фото особняка. Было кое-что подобное в ее домашнем фотоархиве: домик в Опалихе, куда года три назад приезжала с ночевкой к приятельнице, тоже в прошлом постижеру, а ныне домохозяйке при состоятельном муже.

У Анны Вагановны нашлось «окошко» на завтра в двадцать ноль-ноль.

Элитный дом, холл декорирован экзотическими растениями в кадках, консьерж, бугай в униформе, сверил паспорт со списком, предупредил хозяйку по громкой связи.

Квартира душила роскошью. Хрустальные люстры бог весть какого века работы, ковры, антикварные изделия за стеклами не менее антикварных шкафов.

Анна Вагановна оказалась полной армянской женщиной с приятными чертами лица, черными, как и положено, глазами и профессиональной улыбкой муштрованной продавщицы. Говорила мягко, почти без акцента, речь выдавала образованность без налета провинциализма.

Уселись за столиком в небольшой уютной комнатке. Предложенное Любаше ореховое кресло, окантованное по спинке тонкой резьбой, было драпировано чем-то вроде парчи и прикрыто накидкой для сохранности.

Любаша достала из сумочки фото-прикрытие, сделанное в Опалихе. Анна Вагановна взяла его за уголки короткими пухленькими пальцами, вгляделась, и… внезапно лицо ее заметно изменилось, глаза из спокойно-вдумчивых сделались настороженными и удивленными.

– Странно… – пробормотала она про себя, как бы забыв на минуту о посетительнице. Провела безымянным пальцем по поверхности карточки. – Странно… Домик подмосковный, светлый, аура теплая, спокойная, аномалий не вижу, но… что-то тревожит, какая-то тень… Простите, Любовь Андреевна, где хранилась эта фотография и как долго?

– В альбоме домашнем, с месяц-полтора, – соврала Любаша, придерживаясь сценария.

– У дома есть жилец, он же владелец или владелица. Не знаете ли, каков род его или ее занятий?

Любаша не успела ответить: из недр квартиры донесся хлопок двери.

– Бога ради, простите, это муж, сердится, когда не встречаю. Одна секунда, – Анна Вагановна вышла и действительно вернулась тотчас. – Итак…

– Супруг врач, доктор наук, практикующий офтальмолог, а жена дома щи варит, – улыбнувшись, поделилась Любаша сведениями трехлетней давности. – Продают.

– У вас нет случайно их фотографий?

– Увы, не захватила. Где-то были…

– Странно… – снова повторила хозяйка, второй раз проводя по поверхности фото безымянным пальцем. – Знаете, милочка, тот редкий случай, когда я не полностью уверена в собственном выводе. Но склоняюсь к рекомендации поискать другой домишко.

– Спасибо, я подумаю. А что вы можете сказать вот об этом?

Любаша вынула из сумки фото статуэтки. Анна Вагановна взглянула. На этот раз реакция ее была поразительной. Женщина словно вонзила взор в отпечаток, зрачки ее заметно расширились, превратив глаза в два огромных черных круга.

Ладонью провела по карточке. Вторая рука, державшая ее, заметно задрожала, скривились губы, и она вдруг выдохнула громко, протяжно, широко открыв рот, словно выдувала из себя что-то удушающее. Потом отбросила фото и зажмурилась, как будто резкий свет ударил ей в глаза.

– Снимки лежали рядом? Откуда статуэтка, где она, где вы снимали? – почти закричала, не отнимая ладони от лица.

Испуганная Любаша не сразу нашла что ответить.

– Забирайте фото и уходите. Денег не надо. Если она у вас дома – избавьтесь от нее как можно скорее. Фото не сжигайте. Порвите и бросьте в реку, в озеро, в воду или спустите в унитаз, – быстро и как-то истерично зашептала женщина, внезапно перейдя на крик. – Чудовищная аура. Страшная вещь, страшная! Мощный волновой фон, очень необычный. У фотографии биополе как у сильнейшего медиума. Намного сильней моего. Там защита. Я не могу пробиться. Какая-то злая воля, магическая… тирания. Все, забирайте, уходите, пожалуйста, извините, прощайте!

В этот момент в комнату внезапно ворвался чернявый мужчина лет пятидесяти с горбатым носом и глубокими залысинами на голове. Он явно отреагировал на возбужденные возгласы жены.

– Аня, что происходит? – Человек тотчас оказался у стола, и Любаша, пребывая в растерянности, в шоке, не успела спрятать карточку в сумку.

Хозяин дома одной рукой обнял Анну Вагановну за плечи, а вторую протянул к фотографии, еще валявшейся на столе.

– Ничего, Ашотик, все в порядке, рабочий момент! – пытаясь успокоиться, произнесла супруга.

И тут он приблизил фото бронзового бога к глазам, подслеповато вгляделся и так и замер, не в силах оторваться от изображения на карточке.

Ашот Гургенович Малян, родной брат антиквара Роберта, узнал ту самую упущенную вещь, хозяина которой они безуспешно пытались найти в неисчислимой московской толпе.

Глава шестая. Как стать миллиардером?

– Ну вот, Гошенька, а теперь главное, что я услышал от нашего Аполлоши на берегу великого древнего моря.

Георгий Арнольдович развалился в своем любимом кресле, потягивал Игнатов коньячок и готов был безмятежно выслушать все что угодно, вплоть до сообщения об их совместном с Игнатом и Аполлошей перелете к созвездию Альфа Центавра.

Колесов пребывал в отличном расположении духа. Причиной тому были более двух десятков миллионов, которыми он теперь владел, резонно считая их честно заработанными. Чего ж отказываться, Ваньку валять? В конце концов, он тоже трудился в поте лица.

Да, за последние пару дней он переосмыслил роль капитала! Такие деньги – гарантия спокойного счастливого творчества до конца дней своих, залог успешного завершения перевода «Божественной комедии» вне мира бытовых проблем и суетных забот о хлебе насущном. Можно работать здесь, в Москве, и изредка вылетать в Италию, к морю, на родину Данте, на съемную виллу – пить воздух свободы, любоваться античными руинами и творить, творить…

Он думал о том, как вернется к началу и еще раз сам пройдет редакторским глазом уже переведенные терцины. Он думал о мучительно-сладкой работе над последними сотнями строк, о сенсации в литературном мире, когда крупнейшее издательство России выпустит в свет новейший, смелый, революционный перевод классического шедевра, выполненный неким Георгием Колесовым. И когорта критиков, литературоведов, журналистов, образованных читателей устроит побоище на страницах прессы, на телеэкранах, кто уничтожая, а кто, наоборот, превознося до вселенских высот этот внезапный дерзкий вызов, казалось бы, несравненному достижению Лозинского. А если издательство откажет, он сам спокойно оплатит выпуск тиража, настояв на кожаной обложке с золотым тиснением. И, может быть, на родине «певца Беатриче» ему вручат почетную литературную награду страны. Затем, как это часто бывает, позднее, но не запоздалое признание на родине и госпремия из рук президента…

– Валяй, а то меня целых три дня любопытство душит, – не без иронии заметил Гоша, отвлекшись от своих грез и прихлебнув «Хеннесси».

Игнат нехорошо усмехнулся.

– Дальше нам надо сделать шаг к настоящему обогащению. Нам, Гошик, предстоит стать миллиардерами. Только не дергайся, выслушай меня спокойно. Докладываю кратко и по существу. Как мы с Аполлошей предрекали…

– Ах, вы с Аполлошей?! – Колесов аж задохнулся от наглости друга.

– Да, именно. Так вот, в сентябре-октябре грохнется все. К этому никто не готов, всяких паникеров вроде Инородцева никто не слушает. А он – уверен! Там, на берегу моря, он мне это внушил. Только не надо опять твоих идиотских вопросов – как, каким образом? Повторяю – не знаю и знать не хочу. Идет прямо в мозг, и все тут. Проверено на практике железно. Согласен?

Гоша молчал. Его сковало предощущение какой-то беды, катастрофы. Не мировой, а его личной. Тем не менее логика подсказала прагматичный вопрос:

– А зачем сейчас-то сняли? Могли за лето еще миллионов пятнадцать нащелкать.

– Не знаю, ей-богу. Сам удивлен. Не важно… Мы, Гошик, владеем бесценной информаций. Но и она имеет цену. Наша цена – миллиард рублей. Ровно столько он велел получить с того человека, которого мы спасем. И с этим человеком знаком ты.

Гоша, как мог спокойно, поинтересовался:

– А он-то, Аполлоша, откуда знает про меня? Он же только с тобой дело имеет. По Грециям разъезжает, виски хлещет… Меня с ним лично никто не знакомил, мои предки его из земли не выкапывали, контрабандой не ввозили, никаких биологических волн и магических приветов я от него не получал.

– Очень остроумно. Но мы потом посмеемся, ладно. А пока – к делу. Ты как-то говорил мне, что, когда был маленький, твои родители дружили с семьей Утинского, того самого мультимиллионера, про которого газеты пишут. И ты с ним еще встречался у вас и у них в гостях, вы с ним то ли в солдатики играли, то ли в кошки-мышки – помнишь? Ты еще жалел, что, когда подрос, не поддержал отношений. Шутил, что мог бы у него бабок попросить на скромный замок под Парижем. Так вот… Я залез в Интернет. Этот Владимир Утинский хоть не олигарх, но владеет всяким – разным. Но главное его богатство – пакет акций крупного металлургического комбината. Я, Гошик, не спец в экономике, но кое в чем стал неплохо разбираться. Если этот Утинский немедленно не загонит свои акции, к Новому году он может клеить их вместо обоев, вешать на воротах амбарный замок и стреляться. Если он немедленно свой пакет и прочую собственность продаст, то под Новый год скупит их же по дешевке. А через год они снова дико подорожают. Знаешь – почему? Да потому что кризис этот, подсказал мне Аполлоша, через год с лишним, то есть, считай, к концу 2009-го, резко пойдет на убыль, а в 2010– м цены почти вернутся к сегодняшним. Короче, твой Утинский на такой спекуляции заработает десятки миллиардов рублей. И один, всего один отдаст нам.

– На блюдечке с голубой каемочкой, – без выражения закончил Гоша.

– Точно, – обрадовался Игнат, – как в «Золотом теленке».

– Твоя начитанность потрясает, полковник, – Гоша выпил залпом коньяк. – Чего ты от меня хочешь?

– Боевая задача, Гошка: выйти на Утинского и заключить сделку на бумаге и по совести. Мы ему – информацию, он нам – миллиард, если все сбудется.

– Игнатий! Я всю нашу с тобой соседскую жизнь подозревал, что ты кретин. Иногда мне казалось, что полный кретин. Но теперь я знаю твердо: ты клинический, патологический, абсолютный, уникальный, безнадежный идиот. И в такой же степени кретин.

Игнат заулыбался, отчего подросшие за последние годы брыжи мягко улеглись на ключицы, сделав лицо его добрым и очаровательно самодовольным, как у Карлсона.

– Упражняешься, драмадел хренов! А зря! Хочешь сказать, кто ж нам поверит? Не дослушал, обижаешь друга, оскорбляешь достоинство нашего Аполлоши, который тебя миллионером сделал. Нехорошо…

– Да пошел ты!

– Отвечаю на твои грязные выпады конкретным планом. Опять-таки он внушил.

– Ты хоть в уборную-то ходишь без его команды?

– Пропускаю мимо ушей. Слушай сюда! Мы срочно, любыми путями выходим на Утинского. Помогут детские воспоминания, дружба родителей, ностальгия и все такое. Встречаемся. Ты представляешься как человек с открывшимся феноменальным даром предвидения. Приобрел, сильно ударившись башкой о скалу в экспедиции. Я – друг и ассистент. Рассказываешь о грядущем в октябре мировом кризисе. Ежу понятно, его, Утинского, капиталы под страшной угрозой, как у всех, кто держит деньги в акциях или чего-то делает на продажу. В доказательство своего чудесного дара кладешь перед ним наши биржевые отчеты. Он финансист, ничего объяснять не надо. Он охереет, любой бы охерел. Я, кстати, еще удивляюсь, как нас бандиты не выкрали до сих пор и горячими утюгами не выпытали нашу тайну. Но все равно для него отчетов мало. Он человек серьезный и осторожный, иначе не стал бы мультимиллионером. Конечно, просит продемонстрировать. Ты предлагаешь эксперимент на завтра. Едем домой, с утра диктуем ему по телефону или гоним по «СКАЙПу» Аполлошины ставки, чтобы лично убедился. Он ошарашен и почти созрел. И тогда мы выкладываем главный свой аргумент – деньги.

– Какие деньги? – машинально спросил Гоша. Он не очень-то вслушивался в этот дикий бред, но тревога усиливалась.

– Наши деньги, Гошенька, все наши деньги. Ну почти все. Тридцать миллионов рублей, или миллион с лишним долларов в переводе на более понятный для него язык.

– В каком смысле – выкладываем?

– Отдаем в залог, как гарантию нашей честности, уверенности и правоты. Но это не все. Мы пишем расписки на продажу наших с тобой обветшалых, но дорогих квартир в центре Москвы гражданину Утинскому за смешные деньги, за символические – ну, скажем, десять тысяч долларов штука. При цене добрых четыреста, а то и пятьсот тысяч каждая. Мы, у которых, кроме этого, вообще ничего нет. Но… Он все равно проверит. У таких служба безопасности – ого-го, любого по всем каналам пробьют. И что? Я – овдовевший военный пенсионер в драном плаще, ты – еще недавно нищий писака на излете творческих сил, владелец ржавого «жигуленка» допотопного года выпуска. Связей в преступном мире нет. И оба не психи, в диспансере не числимся, производим впечатление нормальных, здоровых россиян предпенсионного возраста. Да у тебя вдобавок высшее образование, интеллигентность, Пастернака цитируешь, святые воспоминания о папе с мамой. И о его родителях тоже. Так с какого рожна и перепугу, с какого бодуна, задает он себе вопрос, мы кладем на кон, можно сказать, в топку бросаем чудом заработанный капитал и единственную крышу над головой? И вот тогда Утинский поверит окончательно. Понял, Гошик? Поверит? Я знаю. Это ОН мне обещал… Ну, как тебе?

«Феномен», которому предстояло стукнуться башкой о скалу, молчал. Зловещая пауза нависла над Игнатом, как черная грозовая туча над головой гипертоника в кризе. И тут Гоша катапультировался из кресла. И разразилось…

Так русско-еврейский интеллигент Георгий Арнольдович Колесов, вооруженный «великим и могучим», еще никогда не орал, нещадно брызжа слюною в сторону парализованного Игната. Такого истерического вдохновения он еще никогда не испытывал.

– За-чем-те-бе-мил-ли-ард-бля-ту-па-я-ско-ти-на-бля-жир-на-я-бес-тол-ко-вая-сол-да-фо-ни-на е… т… м…?! Чего тебе надо?! Для какой жизни?! Что ты собираешься покупать? Здоровую печень, чтобы выпить еще две цистерны водки? Новое сердце, чтобы сбежать от инфаркта? Новый х… метровый и потенцию к нему в комплекте? Счастливую старость, бля? Золотые шахматы и чемпиона мира в качестве тренера, чтобы твоя безмозглая репа запомнила сицилианскую защиту, и тогда обыгрывать меня раз в год? А может, песочницу детскую из золота? А что – засыплем ее до краев золотым песком! Во картинка: два немощных старика, под присмотром братьев Альцгеймера и Паркинсона сидят рядышком в маразме и куличики делают, окропив там все предварительно для вязкости! А еще лично тебе советую гроб золотой и место на Новодевичьем или на Пер-Лашез в Париже. И надгробье из каррарского мрамора, а по нему, бля, золотом: «Здесь лежит величайший козел на свете, русский предприниматель-муд…б, лучший друг бронзового бога Аполлоши!»

Багровый, в испарине, с глазами навыкате, Гоша рухнул назад в кресло и схватился за сердце.

Игнат от испуга вошел в ступор. Но пересилила тревога за друга, он дошел на неверных ногах до аптечки на кухне и накапал валокордину. Тот выпил, немного успокоился, посидел в задумчивости и хрипловато, на сорванном горле заявил:

– Вот что, Игнатий! Я все понял. Я зря иронизировал. Тобою опять овладела мания мести. Синдром твой вернулся. А может и не отпускал. Поэтому тебе заработанного мало. Шлепнуть клиента стоит несравненно дороже. И этот Аполлоша таинственным образом появился, чтобы помочь тебе грохнуть первого вице-премьера правительства России. Пепел Олежки стучит в твоем сердце – не обижайся, я серьезно, Игнаша, это из Тиля Уленшпигеля. Ты инициатор предстоящей операции, а он, Аполлоша, отвечает за финансовую сторону заговора. Но я – я в нем не участвую! Прости, дружище: без меня. И можешь презирать меня, не общаться больше никогда, тоже убить за одно – я пас.

Гоша перевел дух и уже совершенно спокойно, в повествовательной интонации продолжил:

– Завтра я оформлю доверенность на ячейку на твое имя. Оттуда возьму миллион. Нет, пожалуй, два. Я считаю, что заработал их честно. Остальным владей и делай что хочешь. Подкупай олигархов, вкладывай в биржу, мочи государственных деятелей, пропей, уезжай на Таити, раздай нищим, пусти на благотворительность, открой свой бизнес, и продавайте вместе с Аполлошей хоть экономические прогнозы, хоть пирожки с повидлом – это меня не касается. Я больше в эти игры с вами не играю. Отныне займусь только литературным трудом. Каким – не твое дело. Посвящу ему все оставшееся время жизни. После сегодняшней нашей встречи его у меня, думаю, поубавилось. Итак, завтра в полдень принесу. Будем просто товарищами и добрыми соседями. Встречаться придется намного реже. Я буду занят, и у тебя теперь дел невпроворот. Живи как знаешь. Звони по воскресеньям, если захочешь. Получится выкроить пару часиков, в шахматишки перекинемся. Все, Игнаша, пока!

На этой драматической ноте Георгий Арнольдович встал и, пошатываясь, покинул пенаты бывшего друга, изо всех оставшихся сил грохнув дверью.

Глава седьмая. «Черт с тобой!»

На следующий день Гоша привез доверенность на пользование своей сейфовой ячейкой на имя Игната. С дороги позвонил – не успел ли нажраться с отчаяния и уйти странствовать в город, как бывало не раз. Нет, был дома, голос, правда, странный, не узнать. Гоша не стал и разговаривать, бросил только: «Сейчас зайду!» – и дал отбой. Через пятнадцать минут позвонил в дверь. Хозяин не открывал.

Гоша отпер своим ключом и ввалился в кабинет. Игнат сидел, лицом зарывшись в сложенные на столе руке. Он издавал какие-то странные булькающие звуки и вздохи. «Пьян», – решил Гоша. Он швырнул доверенность и ключ на пол, ближе к Игнатовым ногам, произнес громко, холодно, жестко.

– Очнись! В ящике сорок миллионов. Два взял себе, как договаривались. Желаю тебе удачи. Документы и ключ к ячейке вместе со своими спрячь подальше. Все, я пошел…

И тут Игнат поднял голову. Его трудно было узнать, словно постарел на десять лет. Лицо еще больше обрюзгло, перекосилось, лоб пошел какими-то пунцовыми полосами, в цвет мясистого носа, волосы отчаянно топорщились в разные стороны, из глаз выкатывались слезы, он механически промокал их рукавом халата, шмыгая носом и всхлипывая на коротком вздохе.

За долгие годы Гоша видел его таким только в дни скорби по сыну, а потом по Верке.

У Георгия Арнольдовича остановилось сердце. Весь его гнев и пыл, еще не до конца остывшие после вчерашнего, все его презрение к очумевшему от жажды обогащения «соседу» точно смыло внезапной, хлесткой волною сострадания. Все годы, все годы и бесчисленные дни человеческой близости, не ищущей объяснений душевной привязанности, неформального родства и никогда не выражавшейся вслух, абсолютно иррациональной симпатии словно сжались в плотный комок под горлом и сдавили – не продохнуть, только рыданием, как пробку, выбить.

– Ты чего, Игнаша? Чего расквасился? Брось, ей-богу! Забирай деньги, живи в свое удовольствие. Тут тебе на две жизни хватит с учетом возраста и потребностей. Или давай махнем куда-нибудь на Бермудские острова или на Мадейру, тряхнем стариной, оттянемся, придешь в себя. Любашку с собой возьмем, а? Ну на кой хрен тебе миллиард, зачем рисковать свалившимся на голову богатством? Ну не станешь же ты в самом деле на склоне лет смертоубийство заказывать! Да еще квартиру в залог… Опомнись, Игнатка, черт тебя побери, забудь! Ну хочешь, в шахматишки сыграем, я с тобой водочки выпью, в кино сходим – тысячу лет не были, а?

Он успокоился было, слушал, понуро глядя в пол, и вдруг снова зарыдал, как большой ребенок, сотрясаясь всем телом, и в мокрых, жалких больших глазах его читалась беспомощность и мольба.

Еще совсем недавно решительный игрок, авантюрист, претерпевший вполне объяснимое перевоплощение из коммуниста-атеиста-пьяницы в послушника таинственной, мистической силы, – друг его сделался безвольным, деморализованным и беззащитным.

– Ну объясни, успокойся и объясни, что на тебя нашло?

Игнатий всхлипнул еще несколько раз и тихо сказал:

– Миллиард нужен не мне. Он нужен для него, для Аполлоши. Зачем – не знаю. Не весь. Нам по сто пятьдесят причтется…

– Я тебя умоляю, Игнат, просто прошу ради отношений всей нашей жизни – давай сейчас оденься, поедем к психоневрологу, я знаю хорошего специалиста. Про статуэтку ни слова, клянусь. Просто пожалуешься, мол, навязчивые идеи сказочного обогащения. Он тебя выслушает, лекарство пропишет, попьешь, и все пройдет. А Аполлошу давай снова на антресоль в тряпочки, и пусть себе живет там до лучших времен.

– Лучших времен не будет, Гошик, – с дикой безнадежностью выдохнул Игнат. – Пока я не получу для него миллиард, я жить не смогу. Я буду мучиться и тогда уж точно сойду с ума. Никакой психолог мне не поможет. Это я должен помочь ему, Аполлоше. Нужен миллиард. А для чего – он не говорит, не раскрывает. Я думаю, потом объяснит.

Повисла тишина. Георгий Арнольдович больше не находил слов. Он ощутил беспомощность и усталость. Он хотел уйти и не мог подняться. С ужасом понял, что загнан в угол. Он не сможет ни переубедить, ни вычеркнуть годы дружбы и бросить этого сбрендившего пентюха, жалкого, истекающего слезами и соплями увальня красномордого.

Мечта о счастливом и радостном творчестве, о скромной славе подвижника, о спокойных и философски светлых годах мудрой старости погасла, как свечка, и задул ее этот несчастный псих, раб неведомой силы бронзового изваяния.

– Черт с тобой!

Георгий Арнольдович встал и направился к двери.

– Ты куда? – с отчаянием в голосе спросил Игнат.

– К себе. Полезу в Интернет, поищу телефоны, попробую выйти на его приемную. Ты распустил нюни, пользуешься нашей многолетней дружбой и моей слабохарактерностью. Ты сволочь, Игнат. Настоящая сволочь. И я с удовольствием убил бы тебя, если бы мог.

От двери в прихожей Гоша резко вернулся и жестко продиктовал:

– Только вот что: башкою трахнутого будешь играть ты сам, оно во всех смыслах достоверней и надежней. А я приятель и посредник, понял? И еще… Аполлошу на время отдаешь мне. Пусть погостит.

– Зачем? – Игнат недоуменно поднял густые свои «брежневские» брови. – Он такого желания не изъявлял.

– Затем, чтобы временно прервать поток гениальных идей, которые он тебе транслирует. Вы ведь с ним в контакте, только когда ты его видишь, а он тебя. Вот и поскучайте друг без друга. Разлука чувства укрепляет. А я просто не хочу, чтобы в ближайшее время, пока мы будем осуществлять этот шизофренический план, возникло что-нибудь новенькое. Ну, например, идея предложить министерству финансов передать нам в распоряжение годовой бюджет России.

С этими словами Гоша хищно схватил статуэтку, решительно запихнул ее в сумку, валявшуюся под креслом в прихожей, и вышел, сопровождаемый беспомощным взором Игната, в котором уже некому было угадать то ли протест, то ли растерянность.

Глава восьмая. Любаша на крючке

Ашот Малян чуть не испустил победный клич, но быстро взял себя в руки,

– Не волнуйтесь, голубушка, все хорошо, это бывает, я провожу… – приговаривая как можно более ласково и елейно, Ашот вывел Любашу в прихожую и зашептал: «Бога ради, простите ее, очень устала, много клиентов, работа нервная, весь день в чужих биополях, столько энергии через себя пропускает, как линия электропередач… Я провожу… Где вы живете?»

– Не стоит! – Едва сдерживая дрожь, Любаша порывалась уйти, однако мужчина был категоричен и настойчив.

– Не принимаю отказа, уважаемая… простите, как вас по имени-отчеству?

– Любовь Андреевна…

– А я Ашот Гургенович, можно просто Ашот. Уважаемая Любовь Андреевна, считаю своим долгом проводить вас до дома или куда скажете… А вы не за рулем? – В голосе мужчины сквозила надежда галантного кавалера на возможность услужить даме.

– Да я на метро… Это далеко…

– Ни в коем случае, я довезу, никаких проблем, – Ашот вызвал лифт, и через три минуты Любаша окунулась в топкое, обволакивающе комфортное пассажирское кресло «мерседеса».

На Флотскую улицу в районе Речного вокзала, где жила Любаша, ехали долго – пробка. Это было в интересах Ашота.

Уже через полчаса, обрушив на даму поток анекдотов, баек и уморительных историй о наивных клиентах жены, обаятельный Малян абсолютно умиротворил Любашу и даже вызвал симпатию. Она на время забыла о шокирующей реакции медиума, чего и добивался ее разговорчивый спутник. Он готовил почву для ненавязчивого, уже как бы свойского «интервью». При этом о фото – ни слова. Точно и не имело оно никакого значения.

Ашот был умный и осторожный человек.

Любаша расслабилась, вопросы следовали как бы между прочим, без нажима, шли вперемешку с короткими остроумными репликами о своей практике дантиста. В результате Малян-старший выяснил все, что хотел: образованна, зарабатывает париками, одинока, живет замкнуто, контактов с мужем нет, больная мать в Питере, Леокадия чуть ли не единственная подруга, о визите к Анне Вагановне никому не рассказывала («Знаете, не все воспринимают адекватно, насмешек не терплю, да и не с кем особо делиться, вот только Лека…»).

Подъезжали. Пора было аккуратненько подойти к главному.

– Я, кстати, толком-то не понял, чего это вас Аннушка моя напугала. Что за изваяние на фото, от которого она в такое волнение пришла?

Любаша на всякий случай подготовила версию для этой «Ванги» – как раз пригодилась.

– Статуя бога солнца Гелиоса, копия, медь, конечно. Судя по всему, ширпотреб. Клиент один подарил месяц назад, очень этому лысому господину парик понравился. И, знаете, как-то сразу чувствовать себя стала неважно дома. Тревога накатывает ни с того ни с сего, голова тяжелая. Грешным делом решила, не статуэтка ли эта виновата – читала кое-что про такие вещи. Выбрасывать или продавать за бесценок жалко, дарить кому-то – подло, да и неизвестно – может, не в ней дело. А вдруг в ней? Узнала случайно у подруги Леокадии про Анну Вагановну, решила дачку одну «протестировать», на которую, как говорится, глаз положила, а заодно и бога этого подозрительного. Только тащить его с собой не стала, выяснила, что и по фото можно…

– И что же вы теперь с этим богом делать-то будете! – нарочито небрежно, с улыбочкой поинтересовался Ашот.

– Бог его знает! – Любаша улыбнулась, поймав себя на случайной игре слов. – Наверно, в скупку металлов сдам, на переплавку. Медь ценится, там килограммов пять, деньги лишними не бывают…

Они подкатили к подъезду. Ашот выскочил первым и предупредительно распахнул пассажирскую дверцу.

– Спасибо вам огромное, очень приятно было пообщаться, извините, что невольно шокировала вашу супругу, – Любаша протянула руку, прощаясь.

– Нет-нет, что вы! – с обидой в голосе парировал Ашот. – Во-первых, это ее работа. А во-вторых, еще со студенческих лет строго придерживаюсь правила: провожать даму до двери. У нас, у джигитов, принцип: мы в отвэте за тэх, кого подвозим, – добавил он в ерническо-игривой интонации, специально подпустив кавказского акцента.

Любаша вдруг сообразила, что сама себя загнала в щекотливую ситуацию. Этот симпатичный и веселый кавказский мужчина примерно ее возраста вряд ли сильно отличается от своих темпераментных земляков. А она, дура, даже слегка кокетничала с ним в конце пути. Такому только дай повод. Проводит до двери – напросится в гости. Жена, конечно, экстрасенс, просветит, как рентгеном, но ему, скорее всего, наплевать. Жена одутловата и несексуальна. А она, Любаша, еще очень ничего и в форме. Пустила бы, но… статуэтка. Наверняка захочет посмотреть, и нет предлога отказать. Завралась. Так что…

Робкие уговоры Любаши ни к чему не привели. Джентльмен чуть ли не силой подхватил ее под руку и повел в подъезд, к лифту, продолжая пародийный кавказский монолог об этике горских мужчин.

У двери квартиры провожатый совершенно неожиданно проявил тактичность, какой Любаша не ожидала. Она даже почувствовала легкий укол разочарования. Приятный армянин не намекнул на чашечку кофе, не попросил показать зловещего медного Гелиоса, а любезно попрощался, поцеловал ручку, еще раз извинился за эмоциональную реакцию супруги и двинулся к лестнице, видимо, не желая дожидаться лифта – из-под носа увели. Любаша уже вставила ключ в замочную скважину, когда Малян окликнул ее.

– Да, простите, Любовь Андреевна, совсем забыл…

Он быстро поднялся на несколько ступенек и подошел ближе, располагающе улыбаясь.

– Есть у моей благоверной коллега, он же приятель мой, тоже очень сильный медиум. Она его терпеть не может – сами понимаете, конкурент. Так вот, он обожает со всякими там жуткими, заклятыми людьми и предметами разбираться. Большой любитель воевать с темными силами зла, с духами преисподней, с барабашками и тому подобное. Я еще в машине о нем вспомнил, да как-то к слову не пришлось. Если вы и вправду хотите эту штуку в металлолом отдать, продайте лучше мне. Я заплачу вам намного больше, чем в приемном пункте, а ему подарок сделаю на день рождения. Конечно, предупрежу его, да он и сам сразу почувствует. Пусть развлечется на досуге. Так как, Любовь Андреевна, продадите?

– Я подумаю, – нарочито суховато ответила Любаша, приоткрывая, но не распахивая дверь.

– Вы позволите позвонить вам, ну, скажем, завтра к вечеру? Надеюсь, – он улыбнулся еще шире и с легкой иронией закончил… – вы уже примете это историческое решение.

Малян достал ручку и попросил мобильный телефон. Любаша продиктовала, будучи не в состоянии с ходу мотивировать отказ. Она даже не сообразила предложить: «Лучше дайте свой, я перезвоню».

Она готовила себе ужин и размышляла, что же теперь делать. Только сейчас становилось ясно, в какую загадочную историю она вляпалась и с какими непостижимыми и опасными проявлениями потустороннего мира связаны и ее густой денежный навар, и ее закадычные друзья-любовнички.

В эти минуты ей нестерпимо хотелось с кем-то своим открытием поделиться. Но с кем? Нет родной души! Проклятое одиночество!

Она ощущала и тотчас подавляла в себе порывы схватить трубку и набрать Гошу. Именно Гошу. И заявить, что все знает. А дальше?

Идей не было, кроме отвратительной: «Примите меня снова в игру, а иначе…»

«Шантаж. Стать дрянью в собственных глазах? Бросить вызов людям, которые дали тебе заработать кучу денег? Нет, никогда!.. Погоди, Любаша! Почему обязательно шантаж? Просто признаться, что выпила лишнего, залезла в шкаф, увидала, потом догадалась… И попросить. Просто попроситься на ту же работу. На любых условиях. Еще хотя бы на годик. Нет так нет! Заверить, что в любом случае буду молчать как партизан. Не знаю, не знаю… А что, если с Костиком поговорить? Он сумасшедший гений, что-то чувствует… Раскрыться ему. Просить за двоих. Эх, была не была!..»

Она выискала в «Контактах» мобильника номер Утиста. Он еще не спал.

На следующее утро они встретились в его квартире.

Глава девятая. Амнезия

События последующих нескольких дней развивалась по сценарию, предуготовленному немилосердным стечением известных нам обстоятельств.

Спустившись к машине, Ашот Малян немедленно вызвонил «эксперта – антиквара» Роберта Маляна. Это был царский подарок брата: Роберт вспомнил все известные ему на армянском слова благодарности, нежности, любви и восторга. Ашот подробно рассказал обо всем, что произошло и что узнал о женщине.

Через два часа, когда в доме Любаши светились только редкие послеполуночные окна, в ста метрах от ее подъезда, на другой стороне газона, припарковался компактный «дэу матисс». За рулем был Додик. В его задачу входило не стать в ближайшие сутки изуродованным трупом с отрезанными чреслами. А для этого нужна была самая малость: не упустить выходящую из подъезда женщину с известными приметами. Если вдруг появится до рассвета (Роберт перестраховывался) – дать знать и прилипнуть к ней намертво. Если нет, к шести тридцати утра его сменит профессионал. Все!

Додик шесть часов кряду в тихом ужасе пучил глаза на едва подсвеченный тусклой лампочкой подъезд, позволяя себе лишь изредка протирать их тыльными сторонами ладоней и стараясь как можно реже моргать.

Его сменили в шесть. Он никогда не видел этого сутуловатого человека с гитлеровскими усиками и тонким искривленным носом. Тот словно выткался из сумеречной тени, уткнулся в боковое стекло и жестом показал: «Вали!» Пока он парковал свою двухдверную, с сильно затемненными стеклами, «ауди мини» на Додиково место, тот едва удержался, чтобы не врезать по газам и не рвануть, словно смерть вот-вот ринется вдогонку.

Когда он был уже далеко, в «ауди» подсели еще двое. Они молчали, изредка лениво перебрасываясь фразами ни о чем.

В десять пятнадцать вышла Любаша. Приехавший на «ауди» покинул водительское кресло и, соблюдая дистанцию, отправился за ней. На ходу сделал звонок Роберту Маляну. Произнес одно слово: «Пустая».

Двое других, выдержав паузу в тридцать минут, вошли в подъезд, оснащенный допотопным кодовым замком (цифры Ашот запомнил).

«Гитлер» доехал с Любашей до метро «Выхино», втиснулся в автобус через другую дверь и вышел на Ферганской улице. Такому профессионалу, как он, легче легкого было «вести» ничего не подозревающую женщину, да еще в толпе. Впрочем, он заметил, что по пути она несколько раз с опаской оглядывалась назад, подозрительно посматривала по сторонам. «Тревожится», – решил «Гитлер», и на всякий случай, улучив момент, напялил неприметный серый берет.

В глубине квартала она пару раз спросила дорогу и подошла к крайнему подъезду панельной пятиэтажки. Это был для «Гитлера» «момент истины». Он ускорил шаг и приблизился ровно в тот миг, когда Любаша набирала код на домофоне. Он записал его в памяти – на зрение не жаловался! – и, резко взяв влево, свернул за угол.

Первого контактера, на которого вышел «объект», можно было пробивать по адресной базе МВД. Впрочем, все зависит от партнеров. Возможно, они нашли и изъяли предмет, так что – и не понадобиться.

Он набрал Маляна.

– Ну что?

– Там нет. Где она?

– Ферганская, девять, первый этаж.

– Жди, веди дальше, сообщай.

«Гитлер» выругался.

– Это твоя работа, сынок! – Малян отключился.

«Гитлер» ошивался окрест, сидел на лавочке, посматривая поверх газеты, – через два часа она появилась. Ему показалось, что она еще больше напряжена.

На обратном пути она остановилась у палаток возле метро, купила курицу гриль, зелень, бутылку «пепси». И домой.

«Гитлер» контролировал подъезд из «ауди», припаркованной там же. В двадцать два ноль-ноль он позвонил Маляну.

А за час до этого Любаша ответила на звонок Ашота. Она приготовила версию.

– Вы уж извините, но мне тут один знающий приятель посоветовал утопить эту нечисть. Я ее сегодня в Яузу выкинула, и сразу как-то на сердце стало уютней. Деньги не главное, согласитесь. Душевное спокойствие важнее. Еще раз прошу извинить меня.

– Ну что вы, что вы! Ваша вещь – ваше решение. Это вы извините за назойливость. Буду польщен возможностью как-нибудь поужинать с вами, пообщаться, вы такой интересный человек.

– Звоните, Ашот, но позже, через месячишко. У меня сейчас дел много, заказы пошли… Всего доброго!

Она не могла заснуть. В памяти, в ушах звучала эта диктофонная запись, сделанная Костиком. Шуршащая фоном тишина, сквозь которую едва слышно пробивались клики компьютерных клавиш, отдельные реплики то Игната (басовитые), то Гоши (приятный тенор), обращенные то друг к другу, то к нему. Игнат называл его ласково почему-то «Аполлоша», часто говорил ему «спасибо» и «ай молодец!». Георгий – все больше в третьем лице и без особого пиетета, с легкой иронией в голосе, словно не верил до конца, что игру эту биржевую ведут не они с напарником, а он, бронзовый юноша с волшебной фигурой, точеным лицом и, как выяснилось, устрашающей аурой.

Всегда диктовал Игнат, словно читал кем-то написанные сообщения: название акции, котировка, «купить» или «продать». Гоша кликал, делая ставки, потом снова команда Игната, и Гоша передавал по «СКАЙПу» команды ей и Костику. И они, Люба и Костик, просто выполняли эти команды и выигрывали, выигрывали…

Запись Костика выпала на тот день, когда игроки ничего о бронзовом боге не говорили, феномен никак не обсуждали.

Любовь Андреевна и Костик признались друг другу в тайных своих действиях. Любаша уже чувствовала себя заговорщицей и переживала. Костик был, как всегда, немногословен и невозмутим, говорил правильно, как по учебнику русской грамматики. «Костик проявил любопытство, но не совершил преступления».

Они сложили этот маленький «пазл», получилась картинка простая и совершенно умопомрачительная. Получилось чудо, явленное обоим и зафиксированное, как выразился Костик, «аудиовизуально и материально».

Связанные страшной тайной, они оба почувствовали потребность поделиться сокровенным, что для Костика с его синдромом Аспергера было, видимо, каким-то новым прорывом к здоровым инстинктам нормального человека.

Любаша подробно, с именами, описала свой визит к медиуму, вскользь упомянула о внезапном интересе к статуэтке со стороны ее мужа Ашота. Далее поведала о мечте, о домике где-нибудь у греческих или хорватских берегов.

Костик объявил, что хочет жениться, и признался, что уже потратил почти все деньги на подарок – свадьбу справлять и путешествовать не на что. А еще мама болеет, нужны дорогие лекарства (Даша доработалась, слегла с обострением ревматоидного артрита и давно к Игнату с Гошей в «конюшни» не наведывалась. Теперь уж неизвестно когда… Врач сказал – хронический). На вопрос, кто избранница, любит ли его, он ответил загадочно, приведя Любовь Андреевну в изумление: «Костик только познакомился, ее зовут Вера, она работает в парикмахерской, один раз сходили в кино. Костик не объяснялся, подарок пока не дарил, наверно – сегодня вечером. Он хочет, чтобы в деньгах не было недостатка».

Любаша поняла, что при всей гениальности и даже способности к авантюре («надо же, прослушку поставил!») Утист все-таки не совсем нормальный малый.

Костик спокойно предложил то, на что она не решалась:

надо заявить, что они все знают, и попроситься назад в игру. Она выдвинула несколько интеллигентских отговорок и резонов. На Костика они не произвели ровно никакого впечатления. Он дал понять, что это их козырь. В конце концов, она согласилась. Договорились не откладывать, Костик позвонит завтра Гоше, попросит о встрече с обоими.

Любаша велела себе спать, но не могла. Проглотила снотворное. Стала мысленно рисовать морской пейзаж, который раскроется из окошек ее будущего особнячка.

Во сне стало душно, трудно дышать, словно кто-то рот кляпом заткнул. Она попыталась убрать преграду, но потянувшаяся к лицу рука ощутила болезненный укол где-то в области предплечья. Она дернулась, открыла глаза: была та же темнота, и лишь в глубине, в недрах ее чуть высветленные очертания мужского лица подрагивали, терялись, размывались, сливаясь с висящим вокруг мраком. Она попыталась закричать, но крик утонул в ней, и только в ужасе распахнутые глаза «вопили», призывая на помощь неведомо кого.

Потом провал…

Любовь Андреевна проснулась в три после полудня с неприятным ощущением, что ночью ей снились кошмары, но ничего конкретного из этого «фильма ужасов» припомнить не смогла. Страшно удивилась, что проспала так долго – небывалый случай. Голова была тяжелой, туманной.

Она пыталась сообразить, какое число и какие у нее на сегодня дела, но не получалось. С трудом поднявшись, подошла к зеркалу. Оттуда на нее глядела малознакомая женщина, имя которой она никак не могла вспомнить.

Глава десятая. «Вот и славненько!»

Мозговед и Ероха вошли около двух после полуночи. Схему квартирки нарисовали те двое, что уже копались аккуратненько, но ничего не нашли и в компьютер проникнуть не смогли: был запаролен, а это не их квалификация.

На цыпочках подкрались к спящей женщине. Ероха заткнул рот, дальше работал только Мозговед. Кличку дал сам Грант Григорьевич, хозяин Роберта, шеф еще многих людей и людишек, криминально и полукриминально кормившихся из рук посредников могущественного, но тихого и скромного обитателя небольшого по нынешним меркам особняка на Рублевке.

Грант Григорьевич редко прибегал к услугам дипломированного химика и психотерапевта, бывшего сотрудника сверхсекретного отдела ФСБ Сергея Фасольева, ушедшего в чине подполковника на тихую научную работу в один из московских НИИ. Но доклад Маляна убедил, что – именно тот случай.

Через две минуты – укол пентотала натрия – «сыворотки правды». Мозговед вводил в вену в подмышечной области, медленно, то и дело следя за ее веками. Вот задрожали… Все, дальше опасно. Пять минут ожидания. Мозговед включил диктофон, велел Ерохе зажечь ночник.

– Вы что, она же…

– Делай, что говорю. Быстро. У нас минут двадцать. – Даже в потемках Ероха прочел презрение и раздражение в смутно мерцавших глазах специалиста.

– Любовь Андреевна, я ваш доктор, как себя чувствуете?

– Хорошо.

– Есть не хотите?

– Нет.

– Давайте умножим четыре на четыре, сколько получится?

– Шестнадцать.

– А мама где живет, по какому адресу?

– Питер, Конаковский проезд, восемь, квартира шестнадцать.

– А вы чем на жизнь зарабатываете?

– Делаю парики по заказам.

– Хорошо. А бронзовую статуэтку бога вы продали или подарили?

– Я не знаю.

– Вы ее купили?

– Нет, я не покупала.

– А где сейчас она?

– В шкафу у Игната.

– Напомните адрес Игната.

– Сретенский бульвар, шесть, квартира двадцать шесть.

– Хорошо. А Игнат не продал ее?

– Конечно, нет. Зачем продавать курицу, несущую золотые яйца?

– А какую пользу она ему приносит?

– Как какую! Ставки на бирже подсказывает.

Мозговед нервно взглянул на часы.

– Черт, совсем мало действовал, – то ли себе говорил, то ли партнеру. – Уже бред пошел, околесица. Все индивидуально, начались аберрации подсознания. Повторная инъекция без длительной паузы крайне рискованна, способна убить или усилить нежелательный эффект.

– Как она это делает?

– Я не знаю. Чистая мистика, но она им говорит, какие акции покупать, мы точно выяснили.

– Кто – мы?

– Мы с Костиком.

– Где живет Костик?

– На Ферганской улице, в Выхино, дом девять, ой, квартиру забыла.

– А как вы узнали?

– Костик умница (улыбка, глаза все больше туманятся), он на диктофон записал.

– А кто еще про статуэтку знает?

– Ашот, жена его-медиум, от нее теперь, может быть, Лека, подружка. А больше я не знаю. Но Игнат с Гошей вряд ли кому-нибудь про нее рассказывали, если даже нам с Костиком ничего… Скрывали! (Хихикает, зрачки все хуже концентрируются в точку, речь «плывет».)

– Кто такой Гоша, где живет?

– Гошенька? – И тут мутнеющее, выключающееся сознание Любаши сыграло, может быть, решающую роль в судьбе Георгия Арнольдовича Колесова и во всем дальнейшем развитии событий. – Гошенька со мной живет и с Игнашей. Мы втроем живем. А что такого, подумаешь! Я свободная женщина, с кем хочу, с тем живу, не ваше дело.

Фасольев-Мозговед занервничал.

– Вам эта статуэтка тоже подсказывала?

– Не-е-ет. Только Игнату, Игнат – Гоше, а Гоша передавал нам (хихикает).

– Адрес Гоши? Назовите адрес Гоши.

– Он живет… у Игната в шкафу, у Игната в шкафу… (глупый, какой-то микшированный хриплый смех, глаза полузакрыты, икота).

– Все, полный бред, хаотические ассоциации. Остальное только собьет с толку, надо кончать. Главное сказала: адрес и имена посвященных. Кроме этого Гоши. Ничего, найдут, если надо.

Фасольев – Мозговед достал из-за пазухи футлярчик со вторым шприцем. Инъекцию сделал туда же, в область подмышки, очень тонкой иглой – следа не сыщешь.

– Вот и славненько! – пробормотал он, обращаясь то ли к себе, то ли к сопровождавшему его туповатому типу, работавшему, впрочем, отмычкой абсолютно бесшумно. – Все прошло, и вспомнить будет нечего. Последние недельки три-четыре – как не жила. Правда, милая?

Фасольев, как ему и было велено, ни к чему в квартире не прикасался. Тотчас позвонил Роберту, слово в слово передал услышанное.

– Про говорящую фигурку, биржу, запись диктофонную – это что, бред?

– Вероятнее всего. Точнее, ассоциативные ряды. Чтобы разобраться, надо в подкорку лезть. Нужно время и не один сеанс. Хотя… насчет записи я бы проверил.

– А Гошка в шкафу?

– Это на излете действия препарата. Персонаж физически существует, но дальше – ваша работа.

– Так, может, и адрес – бред?

– Исключено. Гарантирую. Но я предупреждал: дозу рассчитать очень трудно. Лучше – меньше. В случае передозы все насмарку, получаем труп или поток бессвязных фантазий.

– Ладно– ладно, все, спасибо за адрес, проверим, и сразу гонорар… Контакты с мобильного перегнал?

– Сейчас сделаю.

– Надеюсь, о конфиденциальности не надо напоминать?

– Обижаете, Роберт!

Малян дал отбой и ощутил эмоциональный подъем, какого не чувствовал давно. Хозяин найден! Если вещь у него – надо просто извлечь. Немедленно. И нейтрализовать тех, кто может сболтнуть лишнее. Плевое дело… А если продал, спрятал? Придется идти к нему в гости, когда хозяин один дома. И в случае чего задать вопрос. Так задать, чтобы ответил чисто конкретно.

Жена не проснулась: телефон был на вибросигнале. Но Малян сам разбудил. Срочно нужна была разрядка. Он азартно взял ее, полусонную, но от этого не менее сладкую и податливую.

Глава одиннадцатая. Бося на охотничьей тропе

Волею фортуны именно в ту же ночь на 18 мая 2008 года, когда доктор Фасольев выкачал из Любаши информацию и «обесточил» ее мозг, вызвав так называемую ретроградную амнезию, бывший спортсмен и бандит, а ныне почти респектабельный глава охранной службы Никита Павлович Босягин до утра снимал сверхвысокое сексуальное напряжение Инги Михайловны, аккумулированное за месяц разлуки.

Совершенно изможденная и счастливая, как ребенок, объевшийся сладким, Инга Михайловна с нежностью наблюдала за своим героем, поглощающим поздний завтрак. Бося восседал с обнаженным торсом и упихивал в рот здоровенные куски жареной корейки с яичницей.

Бося не торопил обещанную «плату». Она же, не будь дурой, кое-что решила припасти на другой раз. Но бонус пора было вручать.

– Так ты представляешь, этот жук, про которого я тебе тогда говорила, за восемь с небольшим месяцев надыбал с биржи восемнадцать миллионов. И ставил, считай, безошибочно. На сто операций пяток убыточных, по мелочи. Нормально, да?

– И что ты об этом думаешь? – спросил Бося с набитым ртом.

– Насколько я понимаю, этого не может быть, потому что не может быть никогда.

– Наверно, компьютер за него считает?

– Э нет, Босенька, я в этом кое-что смыслю, курсы заканчивала: такой программы, чтобы гарантированно каждые десять-пятнадцать минут снимать навар с самых разных акций, от голубых фишек до никому не известных из второго эшелона, человечество еще не придумало. Иначе биржи позакрывали бы все к такой-то матери.

Бося заглотнул последний кусок, прихлебнул томатного соку и пошел ва-банк.

– Слушай, лапонька, а почему бы нам с тобой не узнать, как он это делает? Я его слегка пощекочу, фирменной щекоткой, а потом мы с тобой с немереным баблом рванем на Багамы или Мальдивы, а? Океан, пальмы, «коктейли пряные» и ночи, полные любви, а?

В глазах ее мелькнувший было испуг тотчас сменился возбуждением и восторгом.

– Все сделаю в лучшем виде, – продолжил Бося, – так, чтобы на тебя – ни тени… Да ведь про наше с тобой знакомство, про нашу любовь никто и не знает. Мне ведь с тобой хорошо, а ту, – ну, к которой ушел тогда, – бросил я, завязал. С тобой не сравнить. Ты женщина страстная, зрелая, настоящая.

Она не была дурой. Она понимала, откуда вдруг такая перемена. Но она была женщиной в плену у болезненной страсти. И от этих слов у Инги Михайловны случилось головокружение, лицо загорелось, там все стало мгновенно влажным. Она подсела к нему на колени и впилась поцелуем куда-то под ключицу, одновременно просунув руку промеж его мощных ляжек. И тотчас ощутила, как, пульсируя, вздымается и каменеет его огромный, чудодейственный поршень.

Через час, уже слегка придя в себя, она бормотала:

– Оболонский Игнатий Васильевич, пятьдесят второго года рождения, Сретенский бульвар, шесть. Квартиру не помню, у меня все записано, и номер паспорта, и телефон… И копии отчетов сделала… для тебя, на всякий случай. Видишь, как люблю. А ты, негодяй, к каким-то шлюхам бегаешь. Не будешь больше? Обещаешь?

– Конечно, лапонька, куда ж я теперь от тебя! Кстати, а деньги-то его на месте? Вдруг снял и слинял куда-нибудь?

– Пока не знаю, завтра выясню. Заезжай вечерком, поужинаем, обсудим…

– Конечно, лапусь, – Бося придал своему голосу максимум нежности и искренности, на какие был способен по отношению к одной из своих многочисленных самок. Получилось натурально. Еще бы: эта телка с бешеной маткой, кажется, сулила миллионы. Если не врет…

Часть третья. Смертельный риск

Глава первая. Почудилось?

За Гошей захлопнулась дверь, и Игнату стало легче. Он успокоился. Теперь все пойдет как ему, Аполлоше, надо. Но зачем?

Отставной полковник Оболонский понимал, что уже не командует парадом и под его «дудку» никто не печатает шаг. Он не хозяин своим поступкам, а втравливать друга было несправедливо, жестоко даже, но… Подаренная бронзовым богом уверенность в успехе ввинтилась в мозг и в сердце мощным стальным шурупом. Эта вера не позволяла Игнатовой совести слишком уж терзаться. Тем более, что смелая, дерзкая в своей неправдоподобности догадка все больше волновала его воображение.

«Он видит меня насквозь, рассуждал Игнат, – читает мысли. Он знает, чего я хочу. Если он родом из Греции – а откуда же еще, коли меня туда погнал?! – значит, законы мести уважает. А как же? Книжка эта, как ее? «Мифы Древней Греции», я же читал, помню, там только и делали, что мстили. И Геракл мстил и этот – как его? – Ахиллес. Вот и Аполлоша мне хочет условия создать, чтобы я этого гада заказал. Конечно, проще и дешевле было бы самому, но ведь не добраться мне до него, никак не добраться. Потерпи, Олежка, сыночек ты мой бедный, скоро за тебя расквитаюсь, Гошка поможет, сам все сделаю, что могу, – потерпи».

И вдруг накатила на него необъяснимая тоска и чувство одиночества. Он взял себя в руки, твердо решив не звонить Гошке, не дергать его: сам придет, когда нащупает контакт.

День подползал к вечеру, пряный майский ветерок с бульвара дразнил, пробиваясь сквозь приоткрытую створку окна. Потянуло на улицу, глотнуть воздуха, да и время быстрее пройдет, а утро вечера мудренее.

Он вышел на бульвар, добрел до Сретенки, спустился к Цветному, постоял немного и повернул назад, в который раз привычно предаваясь сентиментальным воспоминаниям о невозвратно преобразившихся местах его детства. Теперь здесь меченные новым, чужим временем бесчисленные офисы и кафешки, нескончаемые ремонты и земляные работы, скудные посадки, сохранившиеся от некогда частых и раскидистых бульварных тополей и кленов. Он изредка поглядывал на скамейки, где раньше обжимались влюбленные пары или сиживали старожилы из окрестных домов, а нынче все больше случайные прохожие да бомжи, радостно осваивающие в канун лета комфортные спальные места.

Игнат прошел в свой дворик за столетними чугунными воротами с облупившейся черной краской на массивных прутьях и литых вензелях. Напоследок оглянулся назад, где за бульваром выстилался до Садового кольца широкий проспект. Взгляд его случайно упал на маленький автомобиль с затемненными стеклами, припаркованный возле угла дома. Он еще отметил про себя: машинка-то плевая, а все туда же, в крутые, с тонировкой. Заднее окно было приоткрыто.

Стопроцентное зрение – одна из немногих функций, которую каким-то чудом сохранил его организм, траченный алкоголем и табаком, как старый ковер молью. Лицо человека показалось знакомым. Пассажир быстро отвернулся, окно поехало вверх, но профиль напоминал кого-то.

Игнат вошел в подъезд и стал подниматься по лестнице, сосредоточенно вспоминая, где видел лицо. Человек отвернулся и так поспешно поднял стекло, словно не хотел, чтобы его узнали. Это слегка удивило, даже встревожило.

Оболонский налил себе полфужера коньяка, чтобы лучше спалось, опрокинул, закусил долькой лимона, мысленно послав куда подальше вечные укоры Гошика, презиравшего его плебейскую привычку закусывать коньяк лимоном. Улегся, мысли переключились на Аполлошу, предстоящую операцию по извлечению миллиарда из несметной сокровищницы Утинского, и он уже было заснул, но вдруг…

– Ты спишь? – сдавленный, заговорщицкий шепот Игната в трубку вывел Георгия Арнольдовича из себя, где пребывал он в мире и покое, лежа в кровати с томиком Бродского. – Я сейчас зайду. Плохие дела, Гошик!

Колесов немедленно впал в ярость, поскольку за полдня добросовестного прозвона крайне успешно продвинулся к цели и лег с ощущением, что дела-то неплохи. Кажется, скоро все решится, их примет Утинский и, выслушав и отсмеявшись, вежливо пошлет к едреням собачьим. И тогда можно будет – при всем сердечном сочувствии другу– подобно Понтию Пилату, «умыть руки».

Игнат ввалился в халате, крепко сжимая в кулаке ключи от своей квартиры. Прошел в спальню, плюхнулся в кресло рядом с кроватью и заявил:

– За мной следят!

Гоша хотел было заорать, но неожиданно для себя произнес миролюбиво:

– Игнаша, если ко всем твоим выдающимся качествам прибавилась еще и паранойя, мне каюк, я этого точно не выдержу. Еще раз предлагаю серьезного психотерапевта.

– Я его узнал, Гошик, узнал.

– Кого, черт возьми?

– Эксперта из антикварки, армянина. Забыл, как зовут. Кажется, Роберт. Он мне тогда еще не понравился. Ах да, ты же не в курсе, я не рассказывал…

И он в подробностях поведал то, что стыдливо скрыл почти девять месяцев назад, в тот роковой и счастливый день, когда чуть было не продал Аполлошу и чуть не сошел с ума от великого открытия.

Георгий Арнольдович слушал со скептической улыбкой, а ближе к концу даже пожалел, что Игнат проявил тогда несвойственную ему бдительность и благоразумие. Сейчас все было бы проще, и он в гордой бедности завершал бы перевод Данте, «труд, завещанный от Бога».

– …и как-то резко отвернулся, понимаешь? Зуб даю, он не хотел, чтобы я его заметил.

– Вот что, господин параноик! Я могу привести тебе десять аргументов за то, что нет причин для страха и паники. Но не буду. Я страшно устал от твоих заскоков и капризов Аполлоши – не при нем будь сказано (сказано было как раз при нем, Игнатова сумка стояла под книжным стеллажом в паре метров от них). Иди спать, прими валерьянки. Завтра с утра я звоню помощнику Утинского. Сегодня говорил с ним. Он обещал доложить, узнав, что друг детства. Если этот олигарх не полностью утратил душу и способность к ностальгии, он даст команду как минимум соединить по телефону. Я попрошу о немедленной встрече. Может сказать – приезжай, а может отложить на месяц, два, год. Откуда я знаю? Все, спокойной ночи!

Игнат вернулся, запер дверь на два замка и цепочку. Заснул нескоро: мучили подозрения и дурные предчувствия.

В одиннадцать утра позвонил Гоша.

– Поздравляю.

– С чем?

– То же мне, воин! 22 июня, начало войны.

– То же мне, праздник!

– Со слезами на глазах. Мы ж победили, в конце концов. Ладно, есть другой повод. Радуйся, полковник! Должен признать – чудеса продолжаются. Общался с Володькой. Как ни странно, судя по всему, бешеные деньги не убили нормальные человеческие инстинкты. Говорил со мной тепло и радостно, будто все эти годы мечтал повидаться. Что и подтвердилось. Я вставил про тебя, назвал другом всей жизни – гордись! – и абсолютным феноменом по финансовой части, с которым ему немедленно следует познакомиться. Он пригласил приехать вместе. Сегодня же вечером, к восьми пришлет за нами машину. Фантастика! Чтобы загруженный делами по уши денежный мешок так себя повел!.. Не иначе как опять твой Аполлоша вмешался.

– Я же говорил! – воссиял Игнат и, словно шашкой, победно рубанул рукою воздух. – Только не вмешивался он, а просто предвидел. Он все предвидит, Гошик, согласись! И миллиард у нас будет, вот увидишь.

Гоша глубоко вздохнул в трубку и внезапно добавил:

– Только вот что… Я тут подумал… А вдруг ты не ошибся. Тем более, что зрение, в отличие от рассудка, бог тебе сохранил. Вдруг действительно этот проходимец из антикварного искал тебя все это время? Вдруг он запал на статуэтку и в сговоре с какими-нибудь бандитами хочет тебя грабануть? Ты меня слегка напряг. Сейчас спущусь, погляжу, нет ли машины с этим армянином. Как выглядит?

– Худощавый такой, чернявый, нос горбинкой.

– Молодец, Игнат! По таким особым приметам армянина узнать – раз плюнуть. Ну Пинкертон, блин! Во что одет? Модель авто не разглядел?

– Нет, я в них не понимаю… Но машинка небольшая, синенькая, типа мини.

– Сиди, я зайду.

Он зашел через двадцать минут: Игнат извелся и впал в мандраж.

– Нет армянина, – констатировал Гоша. – А вот машина есть. Маленькая синяя «ауди». За рулем женщина. На пассажирском месте какой-то лысый. Мотор заглушен.

– Ну?

– Что «ну»? Подошел, спросил, не Игнатия ли Васильевича Оболонского поджидаете, не в его ли квартиру хотите залезть, чтобы спереть бронзовую статуэтку олимпийского бога. «Точно, – отвечает лысый, – а как вы догадались?» «Это не я, – говорю, – это мой друг Игнат скумекал. Он провидец, людей читает, как телефонную книгу. Так что валите отсюда, не мешайте нам миллиард зарабатывать, а то ментов вызову».

Гоша захихикал, наблюдая, как тупое изумление полковника сменилось досадой и укором. Игнат терпеть не мог, когда друг начинал прикалывать, пользуясь его природной легковерностью, помноженной на тормозное чувство юмора.

– Ладно, не обижайся. Шучу. Все в порядке. Нет никакого армянина. Я там даже еврея в машине не обнаружил, представляешь? Выбрось все из головы. Сиди дома, репетируй. Биржевые отчеты давай мне сразу. Свои я тоже захвачу. И документы с ключами от сейфов давай, пусть их Аполлоша охраняет, если у тебя психоз. Встречаемся в восемь на Мясницкой у магазина «Чай», туда же лимузин подъедет. А я из города подойду, хочу по книжным побродить?

Игнатию Васильевичу полегчало.

Ни он, ни Гоша не могли предполагать, что и у Маляна был острый глаз.

«Вдруг узнал? Захочет удостовериться», – рассудил антиквар.

Дав точную установку, он на всякий случай покинул убежище и перенес «наблюдательный пункт» метров за двести, в кафе, откуда в окно мог видеть машину со своими людьми.

Но он не мог видеть подъезд. И карету «Скорой», стоявшую по другую сторону дома, в переулке.

Зато из кабины «скорой» подъезд был виден отлично. А сидевший рядом с водителем «медбрат» еще со вчерашнего дня, в качестве простого «прохожего», заприметил синюю «ауди», торчавшую на одном месте часов шесть кряду. Из нее то выходили перекусить, то забирались назад одни и те же люди. Он запомнил этих людей. Их явно интересовал подъезд. «Прохожий» не мог ошибиться. Он был профессионалом. И предположил, что их интересы совпадают с его интересами. Как, почему – об этом он не думал.

Действовать на опережение? Невозможно.

Он решил предоставить им право первого хода.

Глава вторая. Что-то случилось!

Гоша почитал еще, перекусил, выбрился до синевы, надел лучший свой костюм и поглядел на часы. Четверть четвертого. Есть время пошататься по книжным всласть. Он двинулся к выходу, но остановил телефонный звонок. «Что он еще хочет? Убью зануду!»

– Георгий Арнольдович, здравствуйте, это Костик.

– О, привет, как дела, как мама?

– У Костика дела обстоят не очень хорошо. Мама болеет. Костик о ней заботится. Костик и Любовь Андреевна хотят срочно к вам с Игнатием Васильевичем приехать по очень важному делу.

– Дорогой, не могу сейчас, ухожу, вернусь, возможно, за полночь. А что стряслось-то?

– Это нельзя говорить по телефону. Может быть, завтра вечером, в девятнадцать ноль-ноль?

– Конечно, пожалуйста! А как Любаша, что у нее? Вы с ней в контакте?

– Да, Костик виделся с Любовью Андреевной, Костику надо с вами как можно скорей посоветоваться.

– Приезжайте, жду.

Гоша удивился, но первая же гипотеза успокоила: «Не знают, как поступить с деньгами. Нашли эксперта! Наивно. Ладно, проконсультирую…»

Костик тотчас перезвонил Любаше.

– Добрый день, Любовь Андреевна. Это Константин.

– Какой Константин?

– Это Костя Лукин, Дарьи Акимовны сын.

– А-а, Костик! Привет, как дела?

Голос удивил. Был он будто спросонья, безразличный какой-то. Словно не она.

– Любовь Андреевна, Костик звонит, как договаривались. Георгий Арнольдович ждет нас завтра в девятнадцать ноль-ноль.

– Георгий Арнольдович? Нас? А зачем?

– Любовь Андреевна, мы же достигли договоренности. Но если вы передумали, Костик не обидится. Вы можете сказать откровенно.

– Слушай, ты о чем? Я тебя не понимаю. Какая договоренность? Мы с тобой не виделись давно. И при чем здесь Гоша? Я с Гошей и с Игнатом без тебя встречусь, если захочу.

Костик положил трубку и произвел экспресс-анализ ситуации. Если она передумала, зачем лгать? Если спектакль, почему такой странный, глупый? Если она не доверяет Костику, для чего приезжала? Нет, что-то изменилось. Что? Она решила действовать одна? Не может быть. Она понимает, что Костик придет к Георгию Арнольдовичу или Игнатию Васильевичу, и все станет ясно. Другое: она чего-то испугалась. Ее кто-то слушал. Кто-то узнал об их планах. Возникла опасность. Откуда: не прошло и суток? И почему такой голос? Нет страха, настороженности, он спокойный и чужой.

У Костика был адрес. Он принял решение: ехать к ней сейчас. Если застанет дома, все прояснится. Если нет, завтра вечером отправится к Георгию Арнольдовичу один.

Он предупредил мать, что его не будет несколько часов, та кивнула, не отрываясь от телевизора, – только «ящик» да методичная, правильная сыновняя забота скрашивали унылые будни и слегка утоляли боли. Костик задержал взгляд на фигуре матери в старом кресле, подумал, что вряд ли сможет она подрабатывать уборкой и вообще работать. «Как же Игнатий Васильевич и Георгий Арнольдович? Они найдут другую. Это будет нелегко. Маме они доверяли много лет… Но она не сможет. Надо вернуть им ключи…»

Пошатавшись пару часов по букинистическим, он возвратился в свой район, спустился по Мясницкой к большому книжного магазину «Глобус», где застрял еще на два часа. Но подоспел вовремя. У него даже осталось еще пять минут, чтобы забежать в любимый магазин, не испоганенный, как многое в старой части Москвы, вульгарной новорусской реставрацией, и вдохнуть упоительную смесь кофейных и чайных ароматов, порадовать глаз прелестным декором стен и потолка, дракончиками, башенками и змейками этой уникальной московской пагоды, обожаемой с детства.

Все, восемь ноль-три. Игната нет, машины нет. Ладно, с машиной понятно: пробки и прочее. Но Игнат! Для кого стараешься, на чью сопливую мольбу откликаясь, ломаешь заветное? Совесть есть? Меня не уважаешь, так хоть бога своего побойся античного!

Гоша набрал мобильный. «Абонент не отвечает…» Домашний молчал.

Подъехал черный длинный «мерседес» с условленным номером. Гоша уселся на заднее сиденье, извинился – «друг слегка задерживается» – и продолжил нервно набирать Игната, слушая издевательски бубнящий одно и то же любезный голосок автоответчика.

В восемь пятнадцать Гоша сделал вывод: «Что-то стряслось! Он опять исчез. Господи, я с ума сойду!»

Но не ехать было нельзя. И тянуть тоже: не тот человек, чтобы заставлять его ждать.

Офис на Малой Никитской (для Колесова привычнее звучало «улица Качалова») располагался в особняке почти напротив Дома радио. Весь путь Гоша набирал Игната, то мобильный, то зачем-то домашний, к прибытию совершенно отчаявшись. Всю недолгую дорогу резко нарастало подозрение: а вдруг Игнат не обознался и армянин действительно подкарауливал его, просто Гоше не повезло, и в той маленькой машинке «ауди» именно в этот момент музейного эксперта кто-то сменил. И пока он, Гоша, листал «фолианты», Игната украли. «Черт, надо было сбегать в квартиру, пятнадцать минут уже ничего не решали! Эх я болван!»

Его встретил помощник по имени Андрей Ильич и проводил мимо эшелонированной обороны секьюрити на третий этаж. Кабинет был просторен и роскошен. Обстановка источала острый запах тех самых больших денег, которые якобы не пахнут.

Володя Утинский был похож на свои фото, изредка попадавшиеся Гоше в газетах и журналах, но и в натуре ничуть не напоминал того мальчика, с которым встречались и играли в далеком детстве. Был он нынче невысоким пузатеньким дядькой с двойным подбородком на вытянутом ухоженном лице, лысоватым, как и приятель его детских лет. Но выглядел отлично, руку сжал энергично, улыбался широко, вполне искренне и как-то очень располагающе.

Они тепло обнялись. И все же Гоша поймал себя на мысли, что приветствуют они не столько друг друга, сколько далекую и безвозвратную пору детства, полузабытыми персонажами которого они предстали сейчас в этом кабинете, в этом их городе, в эту эпоху. И в нынешнем времени миллиардеру Утинскому, надо полагать, было неизмеримо комфортнее, чем ему, Георгию Колесову, стареющему сценаристу средней руки. Хотя – кто его знает?!

Хозяин тотчас повел гостя в соседнюю комнату, где накрыт был стол на троих. Гоша сразу коротко пробросил, что друг не смог, услышал безразлично – небрежное «я догадался» и заставил себя не думать об Игнате хотя бы какое-то время. Получалось плохо.

Они выпили, Гоша, проголодавшись, уминал деликатесы, поощряемый Утинским. Сам хозяин не отставал, а после третьей пошли расспросы о его, Гошином житье-бытье. Он знал от своих о гибели Гошиной семьи, и они выпили еще, помянув родителей, коих и у Володи Утинского на осталось на свете.

Что тут сыграло решающую роль: ударивший в голову хмель, гвоздившая сердце тревога за Игната, неожиданно теплая атмосфера застолья, неотразимо располагающий к себе Утинский, в поведении которого не было даже признаков превосходства и этих понтов, присущих нуворишам? Да все это вкупе, как потом, спустя месяцы, решил Георгий Арнольдович, возвращаясь памятью к событиям, что последовали за их встречей!

Словом, у гостя возникло острое, неодолимое желание взять и выдать все Володьке (именно так, на «ты», запанибрата он стал ощущать сидевшего перед ним, еще час назад, в сущности, незнакомого человека).

Тот словно почувствовал и, как бы между прочим, поинтересовался, что за финансовый гений должен был явиться.

Колесов решительно опрокинул рюмку, не чокнувшись, и стал выкладывать все. С самого начала, с детской дружбы. Утинский внимал сперва рассеянно, видимо, жалея, что время уходит на чью-то чужую историю. Но когда дошло до биржи и божественного брокера, Владимир Александрович запал. Он слушал не шелохнувшись, приоткрыв рот. Так впечатлительные натуры слушают очевидца НЛО или рассказ о неразгаданном феномене. В глазах его не прочитывалось, как ни странно, ни малейшего недоверия, иронии или скепсиса по отношению к перебравшему гостю. Почти с такой же невозмутимостью он отнесся к идее, ради которой Гоша его нашел. Только энергично потер уголки глаз у носа и, усмехнувшись, проговорил с характерной одесско-еврейской интонацией: «Миллиард? Почему не два?» И они немедленно выпили, как говорится в одной великой книге.

Гоша закончил на очередном, сегодняшнем исчезновении друга и, точно в подтверждение реальности изложенного, надавил вызов на мобильном, – впрочем, с тем же успехом. Он протянул телефон в сторону Утинского, как бы апеллируя к нему в доказательство кошмара: «Вот, слышишь?»

– Ты говорил, есть копии отчетов, – после небольшой паузы спросил хозяин особняка слегка заплетающимся языком, но с абсолютно серьезным видом. Лицо его изменилось. Он словно только что приступил к важной работе, прекратив праздное застолье. – Где?

Гоша неверной после выпитого рукой извлек бумаги из папки, покоившейся на том стуле, где, судя по прибору, надлежало сидеть Игнату. Утинский бегло просмотрел отчеты. Тут он явно сделал над собой усилие, не выдав изумления, – уж ему-то, хорошо знакомому со спецификой биржевой игры, все это представлялось полной фантастикой. Мыслящая бронза – куда ни шло: это устное творчество. Но биржевые документы с печатями, демонстрирующие абсолютно невозможное предвидение и невообразимый алгоритм игры!

– Володя, скажи честно, ты во все это веришь?

Взгляд Утинского стал другим, трезвым, холодным и сосредоточенным. Казалось, он не видел собеседника. Он считал на компьютере, роль которого выполняли его мозги, сделавшие Утинского очень богатым и при этом предотвратившие смерть от пули киллера, тюремные будни и тоску вынужденной эмиграции.

– А к себе ты забежать не догадался?

– Зачем?

– Проверить, на месте ли ваш этот кудесник бронзовый.

– Ты полагаешь… – Георгий Арнольдович побледнел, рефлекторно схватил Утинского за руку.

– Не исключаю. Вставай, поехали.

– Куда?

– Хочу взглянуть на него. Если, конечно, он не вознесся на Олимп, к своим. А что касается вашего безумного предложения – считай, что я его принял. Тем более что без всяких бронзовых оракулов чую – мировой рынок перегрет, что-то назревает.

Глава третья. Налет

Игнат пребывал в отличном расположении духа. Примерно в пятнадцать тридцать он покормил себя отбивной, сопроводив ее маринованными огурчиками и парой рюмок водки. Усилием воли, с учетом предстоящего, он жестоко приструнил организм, желавший продолжения банкета, и улегся вздремнуть. Но только голова его коснулась подушки – звонок в дверь. Игнат струхнул. Гошка должен был уже уйти, а кому еще?..

Стараясь ступать мягко, он подошел к двери и уставился в глазок. Миловидная молодая блондинка с какими-то бумагами в одной руке и похожей на фломастер массивной авторучкой в другой глядела на него так, словно с той стороны тоже было видно.

– Вам кого?

– Простите, Оболонский Игнатий Васильевич дома?

– Это я. А какие вопросы?

– Я Акишина Валентина, из второго корпуса, квартира тридцать. Бога ради, извините за беспокойство. Я член инициативной группы жильцов всего нашего дома. Мы собираем подписи с протестом против вырубки деревьев на бульваре. Вы же видели, что они творят! Варварство какое-то! Дышать уже нечем. Вчера вековой клен срубили! Им трубы надо перекладывать, а на нас им наплевать, на детей, на Москву… Вы подпишетесь?

Игнату в последние пару месяцев тоже обидно было видеть, во что превратили часть сквера, примыкающую к Сретенке. Грязь, щиты, деревьев поубавилось. И вид девушки не вызывал ни малейших подозрений. Но призрак антиквара в маленькой машине всплыл в сознании и упредил тревожным звоночком.

– Я подпишу, – громко сказал он через дверь, – но я из ванной, пардон. Мокрый весь. Вы пока соседям позвоните, они по субботам дома бывают, а я вытрусь и халат надену. А то неловко перед дамой…

Произнося это, Игнат испытал острое чувство гордости за себе, такого предусмотрительного, осторожного, тертого жизнью: пойдет к соседской двери – все нормально, замешкается, скажет, что лучше подождет, – нечисто…

– Хорошо, хорошо, Игнатий Васильевич, не беспокойтесь, – глухо проворковала через дверь хорошенькая активистка, – я пока соседям вашим… И она скрылась из сектора обзора, уйдя влево по лестничной площадке. Игнат несколько секунд прислушивался, но понял, что звонка все равно не услышит, а Абрикосыча, как он его частенько называл, скорее всего, нет дома – в мае и почти все лето он в Подлипках, на огороде.

Он посетил ванну, где слегка смочил волосы для правдоподобия, набросил халат и снова приник к глазку, в котором хорошенькая Валентина смотрелась все так же привлекательно и мирно с бумажками в руках.

– Ну что?

– Никто не открывает. А вы не знаете, когда их застать?

Он снял цепочку, провернул «собачку» замка и отворил дверь. «Прошу вас!» – Игнат галантным жестом предложил даме пройти, изобразив улыбку, с помощью которой совсем еще недавно, лет двадцать назад, представительный военный музыкант прельщал трепетные женские сердца.

Дама поблагодарила, вошла и, мило улыбаясь, направила фломастер прямо ему в лицо. Глаза обожгло, точно в каждый воткнули горящий фитиль. Крик захлебнулся, застрял где-то в недрах горла, перехваченный на выдохе. Он не мог уже видеть вообще, а конкретно – мужчину крепкого сложения, быстро проскользнувшего в проем. Тот резким, выверенным ударом ребра ладони вырубил хозяина и помог ему не упасть – сползти на пол в прихожей без сознания. И тотчас в компании с девицей двинулся прямиком в спальню, к гардеробу. Безуспешно переворошили его. Далее, натянув кожаные перчатки, быстро, но методично осмотрели все ящики и закутки квартиры, промяли кресла и подняли сиденье дивана, заглянули даже в сливной бачок. С помощью лестницы мужчина, наглотавшись пыли, обследовал антресоль, аккуратно выглянул на узкий, старым чугунным узором огороженный балкончик и убедился, что ржав и пуст.

– Так, действуем по второму варианту, – решительно заявил он. Дама набрала номер на мобильном. Через двадцать секунд доктор Фасольев, лысый человек с остренькой лисьей мордой и маленьким чемоданчиком в руке, вышел из синей «ауди» и, оглядевшись, вошел в подъезд.

Доктор Фасольев поднялся на один лестничный пролет. Он не услышал мягких шагов-прыжков сзади. Он получил удар по черепу тяжелым предметом, каковой предмет представлял собою огромный кулак, упакованный в перчатку. Здоровяк в белом медицинском халате поверх куртки защитного цвета и в белой шапочке быстро сволок Фасольева вниз, где с помощью лопоухого напарника, тоже в медицинской униформе, запихнул безвольное тело в углубление под лестничный пролет, рядом с задраенной металлической дверью в подвал. Чемоданчик был мгновенно вскрыт массивным лезвием ножа, и содержимое его оценено по достоинству, хотя и вряд ли адекватно. Затем эскулапы пружинно и стремительно взбежали на третий этаж, натянули медицинские маски и притаились по обеим сторонам двери, плотно прижавшись к стене. Один надавил кнопку звонка. Его расчет был хладнокровен и верен.

Ожидавший прихода Фасольева тип с хорошо поставленным ударом кивнул «борцу за экологию Акишиной», и та, даже не глянув в глазок (какая беспечность!) открыла дверь.

С дамой поступили так же негалантно, как с Фасольевым, а на ее подельника направлен был пистолет. Тот счел за благо поднять руки, в других обстоятельствах способные сломать кому угодно что угодно. Второй, безоружный доктор, на вид не менее мощный и опасный, придвинулся на расстояние удара и продемонстрировал свой уровень владения карате. Жертва рухнула, задев локтем небольшую вазу на полочке. Та грохнулась, но коврик для ног приглушил звук. Теперь без сознания в квартире находились уже трое, включая Игната.

Здоровяк пощупал Игнатов пульс, удовлетворенно хмыкнул «живой» и стал энергично приводить в чувство хозяина квартиры, шлепая по щекам – впрочем, вполне безуспешно.

– На хрена? – удивился Лопоухий. – Надо брать и сматываться.

– Э нет! Ему надо впарить легенду сразу, пока он в полуотключке. Так лучше запечатлеется в подкорке, понял? Все на доверии, иначе можем нарваться на глухаря.

– Не расколется?

– Кто его знает, может, он партизан Железняк? И вообще, всегда надо по-мирному начинать.

– То-то мы ласково так с этими…

– Ладно, к делу. Мы аптечку не предусмотрели, козлы!

«Каратист» ринулся на кухню в поисках аптечки, но наткнулся на початую бутылку коньяка. Осененный смелой идеей, он вернулся и с помощью коллеги влил живительной жидкости в насильно разверстую пасть.

Чудо воскрешения большого русского человека свершилось. Игнат закашлялся, трудно всосал порцию воздуха, за ним последовало еще несколько глотков спиртного, уже более осознанных, и, наконец, наступило прозрение.

Лучше бы не наступало! Картина, представшая пред туманным взором Оболонского, вызвала острейшее желание очнуться и сбросить этот жуткий морок. Но суровая реальность заговорила вдруг утешающе спокойным голосом доктора, только что заботливо поившего правильным лекарством.

– Игнатий Васильевич, как вы себя чувствуете, вам лучше?

Игнат кивнул, морщась от боли в шее, и ужас при виде распластавшихся в прихожей тел на мгновение отступил.

– Игнатий Васильевич, возьмите себя в руки, все позади, опасность миновала, – продолжил «терапевт» в маске, почти ласково потрепав его по щеке. – Мы подоспели вовремя.

Второй, тоже в белой маске, голосом грубоватым, но приятно доброжелательным подхватил: – Да, повезло вам, уважаемый. Еще несколько минут, и…

– Кто вы? Что происходит, черт возьми? – бессильно произнес Игнат, снова покосившись на близлежащих незнакомца и симпатичную активистку, коварно обманувшую его надежды на спасение экологии бульвара.

– Федеральная служба безопасности, отдел «Б», капитан Сухов Руслан Леонидович, – представился человек при коньяке. – А это Гриневич Алексей Владимирович, старший лейтенант. Не удивляйтесь, белые халаты – маскарад. Маски не снимаем для конспирации. Мы выслеживали банду, которая намеревалась похитить вас с целью шантажа. Операция прошла успешно, вы под нашей защитой. Сейчас я вам сделаю укольчик успокоительный, а потом вызовем милицию, надо все зафиксировать по закону, по процедуре.

Он говорил как с малым ребенком, он почти сюсюкал, отчего Игнату стало спокойно и без укола. Но его таки сделали, ноги стали ватными, в голове помутилось, свет погас.

– Че ты гонишь, какое ФСБ, какой Сухов? – изумленно спросил напарник, уже направляясь к двери.

– Заткнись, так надо! Пусть у него запечатлеется в мозгах. Если оставим в живых, будет эту херню следователям впаривать, голову морочить.

– А блондинку и бугая?

– Я не мокрушник, понял. Пусть живут, если выживут. И тот внизу тоже. Чего они видели-то? Белые халаты и маски? Толку-то… Могут шерстить всю московскую медицину. Но это вряд ли, как говорил Сухов в «Белом солнце пустыни». Мой любимый герой, между прочим.

– Я догадался.

– Молодец! Быстро носилки тащи!

Через семь минут, счастливо не встретив никого в подъезде, Лопоухий притащил носилки. Запарился и, войдя, снял марлевую маску, ею же обтерев пот с лица. В этот момент из глубины квартиры запел «Марсельезу» мобильный. «Медики» невольно вздрогнули.

– Телефон возьми, пригодится. Ой, блин, чуть не забыл главное! Компьютер его прихвати, ноутбук. В нем, глядишь, и собака зарыта!

Игната, словно труп, прикрыли с головой простынею, под ней и ноутбук припрятали. Им опять же повезло не наткнуться на жильцов, снося тяжеленное тело вниз. Быстро прошли из двора направо, в переулок, не обращая внимания на немногочисленных прохожих. Вкатили носилки в карету поджидавшей «скорой». Двери захлопнулись, Лопоухий дал по газам.

Малян в кафе терпел. Понял, что работает «второй вариант». Хуже, конечно. Но Фасольев дело знает.

Через час терпение лопнуло. Не хотел светиться лично, но – рискнул. То, что увидел, приходило к нему в страшных снах до последних дней его короткой жизни. Часы показывали шестнадцать пятьдесят.

К семнадцати десяти он привел в чувство партнеров. Спустились к выходу, где обнаружили под лестницей Фасольева. Он был никакой. Пришлось тащить, как пьяного, до машины. Операция прошла блестяще.

Глава четвертая. Отчаяние

Гошу сопровождал лично Утинский, а того – двое охранников.

– Сперва зайдем к Игнату, а вдруг он появился? – с надеждой изрек Гоша.

Они поднялись на третий. Дверь оказалась не заперта. Секьюрити Утинского деликатно отодвинули Гошу в сторону, один вошел, держа руку за полой пиджака, другой остался при шефе.

Через минуту парень вышел и аккуратно, локтем притворил дверь.

– Владимир Александрович, никого. В комнатах бардак, похоже на обыск, в прихожей бардак, осколки стекла на коврике и на паркете, натоптано…

Гоша обомлел и схватился за сердце.

– Что – Игнат? Его убили?

– Надо срочно уезжать, Владимир Александрович, – не обращая внимания на Гошу, твердо произнес охранник.

Утинский размышлял несколько секунд.

– Вот что, Гоша, я должен смыться. Тут возможен криминал. Это вопрос моей репутации, а значит, и бизнеса. Сам знаешь, какие времена. Мне нельзя тут, понимаешь?.. Запри эту дверь и иди к себе, Алик тебя сопроводит в квартиру. Если все нормально, он сразу уйдет. А ты на мобильный мне отзвони, на месте ли… ну, этот, бронзовый. Потом ложись спать, если уснешь. Ничего не предпринимай, ясно? Вообще ничего. На всякий случай придумай себе алиби, где был сегодня допоздна. Если что, понятия не имеешь, где он. Друг ведь не в первый раз пропадает.

Утинский с охранником быстро спустились. Гоша в сопровождении второго парня, едва сдерживая дрожь, поднялся на свой этаж. Дверь тоже оказалась незапертой. Алик прошел первым. Через три минуты Гоша услышал: «Заходите!» На подгибающихся ногах вошел в кабинет.

Все было на своих местах. Только сумка с Аполлошей из-под книжного стеллажа исчезла.

Он не был по природе психопатом, трусом, паникером, безвольным существом, готовым чуть что рвать на себе волосы и впадать в депрессию. Не был и героем с железными нервами. Но в этот момент Георгий Арнольдович Колесов в третий раз в жизни испытал чувство глобального, всепоглощающего, бесконечного отчаяния.

Первый сопряжен был с гибелью родителей.

Еще один в сорок лет, когда от знакомого случайно узнал, что первая и последняя сумасшедшая любовь к девушке, однокласснице, любовь с юных лет, не покидавшая память его, долгие годы беспокоившая сны его, – любовь эта уже пять лет, как утратила физический, земной объект: она умерла от редкой, неизлечимой болезни.

И вот он, третий случай, когда отчаяние тесно спеленало его – не продохнуть. Утраты последних лет, месяцев, дней, часов обрушились разом, одномоментно.

Полная потеря интереса к профессии.

Одиночество в старости. Идиотизм и безумие биржевых игр.

Брошенный переводческий труд всей жизни.

Очевидный – невероятный Аполлоша, загнавший сознание в область сверхъестественного, в логические тупики и мистические сферы.

Похоже, свихнувшийся, по воле Аполлоши, лучший и единственный друг.

А теперь еще, возможно, и похищение, и даже гибель Игнашки, и крушение последних иллюзий.

«Господи, за что все это! Господи, только бы эта пьянь безалаберная живым нашлась! Я во всем виноват! Не поверил в армянина, в слежку. Параноиком обозвал, издевался… А он таки узнал этого… из салона. За ним следили… Его украли. Но как они могли догадаться, что вещь у меня? Да очень просто! Они пытали Игната, и он признался. Отмычка, пять минут – и нет Аполлоши.

Импульсивно дернулся к ящику письменного стола. Давным-давно соорудил в нем примитивное двойное дно, куда клал деньги, важные документы, бумаги. Глупо, конечно, но вдруг воры окажутся новичками?

Их с Игнатом первые биржевые отчеты, документы, деньги, ключи от ячеек – на месте. По какому наитию перенес? Аполлоша навеял? Чушь! Тогда и о себе бы позаботился. А себя-то не уберег…»

Он позвонил Утинскому и произнес: «Ее нет. Дверь была закрыта, все на месте, а ее нет. Исчезла».

– Все понятно. Действуй, как я сказал. Мне не звони. Лечу на две недели за границу. Запиши (он продиктовал номер мобильного). Спросишь, кто у телефона. Если человек ответит «Лука», доверься ему. Он найдет тебя. Расскажи все в деталях, как мне. Не паникуй. Я как будто предвидел: это мой новый человек, абсолютно надежный. Он поможет. Уверен, что друг твой жив. И бронзу найдем. Вот увидишь! Все, отбой…

Глава пятая. Частный сыскарь

Старший оперуполномоченный МУРа майор милиции Сергей Александрович Нагибин устал.

В свои тридцать пять, имея репутацию классного профессионала и неудобного для начальства «слишком правильного мента», он, бывший сержант разведроты, выпускник вечернего юрфака, до чертиков устал от уймищи работы, житейской неустроенности и безденежья, от коллег– ментов, по большей части циничной и жадной братии, готовой за штуку баксов сгонное…ть или отмазать кого угодно.

Он устал от начальников, лижущих жопы своим начальникам и заносящих бабки, отфильтровывая свой навар…

А еще, наделенный от природы внешностью мачо, прозванный в ментовских кругах за глаза «Бандерасом» (от отца, наполовину испанца, бросившего мать, когда был еще пацаном), Нагибин, хоть и любил женщин, устал от капризных и занудных телок, тянущих из кабака в постель, а оттуда чуть ли не сразу в загс…

И наконец, он устал от самого себя, от своего второго «я», шептавшего то и дело «уходи, пока не поздно, пока не сорвался, – уходи, пока цел и душу дьяволу не продал».

Уволился аккуратно, без скандала в ноябре 2007 года. К этому моменту собрал необходимые бумаги. Под Новый год у него на руках была лицензия на частную детективную деятельность. Еще через месяц в одной из городских газет и на нескольких Интернет-сайтах появилось предложение услуг частного сыскного агентства под скромным названием «Шерлок». Нагибин зарегистрировал его на свой домашний адрес, поскольку денег на аренду даже небольшого офиса наскрести уже не смог: все ушло на «подмазку», «накрытие полян», рекламу и приобретение кое-каких баз данных, которым положено было тихо «квартировать» на глухо запароленных сайтах отдельных силовых и правоохранительных структур.

И тут ему пофартило. Но как! Через неделю тупого сидения дома у телефона в надежде на первого клиента он получил звонок. Человек представился Николаем Ивановичем, сказал, что есть дело. Приехал через час, начал без предисловий.

– Я представляю интересы довольно известного предпринимателя. Разумеется, у этого господина есть серьезная служба безопасности. Но ему нужен такой человек, как вы, то есть вне его структуры и вне МУРа, но с опытом и связями в МВД. И с такой репутацией, как у вас.

– С какой?

– Надежный источник в вашем бывшем ведомстве уверяет, что вы гений сыска.

– Я всегда подозревал, что меня недооценивают, – улыбнулся Нагибин.

– У вас острый аналитический ум, редкая интуиция, хороший сыскной опыт и классная физическая подготовка боевого разведчика. Ваши допросы считаются эффективными почти на уровне детектора лжи. Вы не отдавали безвинных подследственных на растерзание прокурорам за бабки, порядочны, но поостереглись вступать в громкие конфликты с начальством, сохранили связи в системе и уважение даже тех коллег, которым, кроме денег, вообще ничего не дорого. Остальное перечислять не буду, иначе даже способность к самоиронии не помешает развиться мании величия, а она возбуждает аппетит на непомерный гонорар. О пристрастиях и слабостях нам тоже кое-что известно: женщины, двойная текила и сигарилла после ужина, а еще джинсовая одежда. Но это ваше дело. Не сомневаюсь, что в постели вы столь же искусны и бдительны, как на службе.

Николай Иванович впервые улыбнулся. Они понравились друг другу.

– Мои функции?

– Заниматься частным сыском. Вы ведь для этого агентство открыли? Работайте себе спокойно. Мы выделим вам некоторую сумму на дополнительную рекламу, чтобы скорее появилась клиентская база. А господин, которого я представляю, заинтересован в ваших разовых услугах. Возникнет проблема, к вам обратятся. Вы будете получать стабильно две тысячи долларов в месяц вне зависимости от того, есть поручения или нет. Гонорар будет определяться степенью деликатности проблемы. Текущие расходы вам тоже оплатят.

– Сразу предупреждаю, – с легкой иронией заметил Нагибин, – лицензии на убийство у меня нет.

– Мы не искали Джеймса Бонда, – в тон ему ответил гость. – Но ваше агентство, Сергей Александрович, называется «Шерлок». Из этого следует, что вы не станете церемониться, если на вас нападет профессор Мориарти, не правда ли?

– Что я должен подписать?

– Боже упаси, никаких бумаг. Только ваше слово офицера: полная конфиденциальность. Ни при каких обстоятельствах вы не признаетесь, чьи интересы представляете.

– Но я-то знать должен?

– После того, как мы скрепим наш договор рукопожатием.

Иванов протянул руку. Она оказалась не менее жесткой, чем у бывшего бойца разведроты, ломавшего ребром ладони двухдюймовую доску.

– Итак…

– Владимир Александрович Утинский. Пока сам он не изъявит желания с вами пообщаться, контакт – через меня.

Нагибину потребовалась выдержка, чтобы не выдать эмоций.

– Позвольте полюбопытствовать: зачем вообще вы назвали имя хозяина? На таких условиях можно предлагать работать втемную, через вас как посредника.

Гость пристально посмотрел Нагибину в глаза.

– А вы бы согласились?

– Нет.

– Мы в этом не сомневались.

Глава шестая. Нагибин берется за дело

«Лука» был немногословен. Как только Гоша представился, «Лука» спросил адрес. «Буду через час. Синий джинсовый пиджак, белая сорочка, в правой руке черный чемоданчик. Ждите».

Ровно через час Гоша отпер дверь, убедившись в глазок, что приметы совпадают.

Человек с чемоданчиком-дипломатом вошел и тотчас приложил палец к губам. Был он статен, черняв, широкоплеч, эдакий латинский киногерой в модном джинсовом прикиде. Не хватало гитары и пистолета, чтобы начать без проволочек съемки боевика в стиле Родригеса или Тарантино с этим «Лукой» в главной роли.

Гоша легко подчинился предостерегающему жесту гостя, поскольку не спал всю ночь, нервы были на пределе и насторожить его ничего не стоило.

«Лука» снял туфли, не дожидаясь приглашения, прошел в комнату, достал из «дипломата» и смонтировал какой-то прибор. Гоша растерянно наблюдал, как он последовательно прошелся этим прибором по всем предметам и уголкам комнаты, залезал в шкафы, под диван, исследовал люстру и бра, выключатели и розетки. При этом прибор издавал ровное тихое гудение. Собственно, цель и смысл действий незнакомца были Гоше понятны, но происходящее опять окунало в какой-то нереальный, чужой, книжно-киношный мир, в котором он никогда не предполагал оказаться.

– Чисто, – заключил наконец гость и представился: – Нагибин Сергей Алехандрович. Так в паспорте. В быту, естественно, Александрович. Милости прошу называть просто Сергеем. При личных встречах. По телефону – никак. Будьте внимательны. Не оговоритесь. Это важно, если вдруг ваш номер поставят на прослушку. Исключать ничего нельзя, Георгий Арнольдович. А теперь, если вы доверяете рекомендации нашего общего знакомого, прошу не торопясь, во всех подробностях, даже если считаете их несущественными, рассказать о том, что произошло.

Через полтора часа Нагибин стал вторым после Утинского человеком, посвященным в события последнего года, включая все, что связано со сверхъестественными явлениями.

Он слушал внимательно, иногда задавал уточняющие вопросы. Ничего не записывал. Это было странно. Гоша предположил, что у человека исключительная память. Был прав.

Рассказ про Аполлошу не вызвал даже малейших мимических реакций или смены выражения глаз. Нагибин лишь поинтересовался, нет ли фотографии статуэтки. Георгий Арнольдович с сожалением ответил, что как-то не сподобились.

– Жаль, – заметил Нагибин вполне беспристрастно. – Ну что ж, давайте ключи. Придется начать с нарушения закона. Я вернусь.

Он вернулся через час, обогащенный несколькими отпечатками пальцев, серией снимков на цифровую камеру и марлевой повязкой на резиновых тесемочках.

– Что там? – тихо спросил Гоша. В голосе его было столько надежды, словно он рассчитывал, что Нагибин придет с живым и невредимым Игнатом под ручку.

– Он не был простужен?

– Нет.

– Откуда могла появиться в спальне такая повязка? – Нагибин показал.

– Это не его, точно. Отродясь не пользовался.

– Кто кроме вас может хватиться Оболонского?

– Заволноваться, поднять тревогу – никто! Удивиться, что пропал, не отвечает по телефону, – Любаша, кто-то из бывших сослуживцев, собутыльник какой-нибудь. Да, еще Даша, которая убирала квартиры, но она… Ой, кстати, совсем забыл: ко мне вечером должны прийти Костик с Любашей. Костик звонил вчера, просил их принять.

– Зачем?

– Понятия не имею. Возможно, хотят совета, как деньгами распорядиться.

– А вы эксперт в этом вопросе? – спросил Нагибин с легкой иронией в голосе.

– Профан полный. Но они, вероятно, думают иначе. Может, позвонить им, сказать, чтобы не приходили?

– Зачем же? Пусть заглянут. Мы с ними поговорим.

– Мы? – в изумлении протянул Гоша.

– Почему бы и нет? Полагаю, кто-то из них может быть носителем ценной для нас информации. Придется сообщить им об исчезновении вашего друга. Разумеется, без лишних подробностей. Просто зашли к нему, увидели следы борьбы, разволновались, тотчас наняли частного детектива, милицию тревожить не стали. Если поклянутся молчать – не подведут?

– Нет, конечно. Правда, Костик в определенных обстоятельствах может проявить бесхитростность – я же рассказывал…

– Да-да, синдром Аспергера, помню. Ну ничего, рискнем. Перезвоните ему сейчас, уточните, когда прибудут.

Утист ответил, что в семь вечера, но один. Потом объяснит почему.

У Нагибина было еще пять часов. Он уехал к себе, чтобы начать работать. Для него это означало (в ситуации со многими неизвестными) – сесть за стол, чертить на листке бумаги произвольные фигурки и закорючки, думать: делать предположения, порой фантастические, выстраивать логические связи и даже невероятные гипотезы, пытаясь «танцевать» от очевидного.

«Итак, что мы имеем? Прежде всего, смиряемся с невозможным: бронзовая статуэтка оказалась сверхъестественным источником информации. Вот бред, а! Хорошо, смирились… Она обогатила потомка того человека, который давным-давно привез ее из Греции. О ее запредельных, паранормальных свойствах знали только двое. Зато ее художественная ценность привлекла внимание некоего эксперта, вероятнее всего – мошенника и спекулянта. Может быть, связан с теневыми дельцами антикварного рынка. Этот армянин из салона «Наследие» запал на предмет.

О'кей. Допустим, Оболонскому не померещилось, в машине был именно армянин, и сидел в ней не случайно. Но почему следил с таким опозданием? Спохватился? Чушь. Эти впиваются, как голодные вампиры. Стало быть, Оболонского тогда действительно не отследили. По его же рассказу, он что-то почуял и быстро сел в такси. Потеряли. Лопухнулись. Стали искать, а как? Он хвастался другу Георгию, что назвал ложное имя-отчество. Человек частный, одинокий. Не факт, что москвич. Даже если фото с камер наблюдения размножили – по базам не пробьется, если с криминалом не связан. Хрен найдешь.

О'кей. Дальше прошло почти девять месяцев. Давным-давно не искали. Не идиоты же, и не сошелся на этом бронзовом божке свет клином. Мало ли ценной старины! Разве что ценности эта статуэтка исключительной и пройдоха-антиквар как-то просек. Но за это время сто раз могла уйти на рынок, или в другой магазин, или в музей, или остаться в закромах у хозяина, который уехал или даже умер. Как обнаружили? Только случайно. И совсем недавно. Антиквар его на улице заприметил, отследил подъезд, привлек подельников.

О'кей. Почему не вскрыли квартиру в отсутствии хозяина? Логично: если бронза там – натянули маски, тюкнули по башке, ограбили, ушли. Если нет, утюг на живот – говори, падла, где, иначе зажарим. У этого эксперта в распоряжении наверняка «солдаты»-бандюги. Итак, вошли, возня (вазу разбили, осколки на полу) – кляп в рот, связали. Бога Аполлоши, как Георгий его называет, нет. Дальше – утюг, щипцы – ногти драть, ствол в глаз и так далее, пока не расколется. Игнатий не выдержал: судя по рассказу друга – не Рембо. Выдал Георгия и, что дома его нет, тоже сказал. Те поднялись, отмычкой вскрыли, взяли Аполлошу, и привет.

А вот тут вопросы… На кой им хрен полковник? Зачем сперли полковника? Прикончить могли на месте. Зачем такой риск – тащить по лестнице, на улице светиться? Нескладушки…

И наконец… Маску один из них оставил, забыл – ежику понятно. Почему медицинская? Что, на профессиональную грабительскую, чтоб с прорезями для глаз, воображения не хватило? Может, и халаты были белые, и перчатки, и стетоскопы на шее висели? Под врачей косили? Тогда не хватает кареты «скорой». А может – была. Получается: армянин сидел в машинке «ауди», бандиты – в карете. На ней и увезли зачем-то несчастного мужика. Еще раз – зачем? Бронза при них. Как-то узнали про волшебство? Исключено. Узнали про феноменальную везуху на бирже? Сам Игнат рассказал? Нереально, потому что его об этом спрашивать не могли. Тут нужно куда больше времени, и допрос под гипнозом или «сывороткой правды.» Нет, отбрасываем. Затык.

Мои действия. Первое: визит к антиквару в «Наследие» в лучшем костюме, с золотым перстнем отца, знакомство, интерес к очень дорогой старине, золоту, фарфору или… бронзе. Словом, наживка. Посмотрим… Второе: опрос жильцов квартир окнами в переулок, не видал ли кто «скорую» вчера днем. Жаль, жильцов-то раз-два и обчелся. Третье: задействуем Мишку, пусть пробьет «скорую» по угонам. Четвертое: правильно поговорить с их общей теткой– любовницей и этим парнем-аутистом, вдруг сам Оболонский кому-то из них спьяну ляпнул по секрету про Аполлошу?

Пока все. Не густо. Ладно, пора. Звоним Мишке и погнали на место преступления».

Глава седьмая. В гестапо

Игнат очнулся в узком помещении без окон. С потолка падал скудный свет лампы, защищенной решетчатым «плафоном». Три сырых цементных стены, железная крышка люка в потолке, к которой вела деревянная лесенка, грубо сколоченный стол и табуретка – полное ощущение тюремной камеры или подвального узилища. Только четвертая стена была «украшена» большим ковром грязно-бежевого цвета. Под ним Игнат и обнаружил себя на довольно широкой, мягкой кушетке, застеленной чистым синим бельем.

Тяжелая зачумленная голова и давящая сонливость не давали вспомнить, как он здесь оказался. Однако богатая практика многосуточных пьяных перемещений и пробуждений неизвестно где предотвратила даже изумление, не то что испуг. Оболонский закрыл глаза, вознамерившись спать дальше, но дико пересохшее горло и боль в области шеи не дали отключиться. Он заставил себя испытанным приемом резко потереть уши и виски, несколько раз по-боксерски выбросить вперед руки, сжатые в кулаки, и рывком сесть в постели, не открывая глаз.

Открыв, не увидел ничего нового. Минут через пять вернувшаяся память зрительно воспроизвела блондинку-общественницу и бригаду врачей в масках, которые почему-то представились сотрудниками спецслужбы.

Постепенно Игнат восстановил события того дня в их последовательности. И ему стало страшно. Он еще раз оглядел помещение и сделал вывод, что конспиративные квартиры такими не бывают, все вранье и его просто похитили какие-то бандиты. То, чего он опасался, над чем издевательски посмеивался Гоша, случилось. Теперь его будут пытать, если сам не скажет, где статуэтка. А скажет – убьют. Но сперва пристукнут Гошку, который забрал ее, себе на беду. Сюжет известный, таких Игнат в кино, по телевизору и в газетах встречал сотни.

В этот момент люк открылся, спустился человек в маске с прорезями для глаз. Был он ростом и комплекцией с Игната, но узкая рубашка обтягивала плоский живот и мощную, бугристую мускулатуру. Что-то подобное было у Игната на заре службы, но он последовательно терял форму с каждым новым чином. К майору утратил напрочь, а у полковника один жир и остался.

Торс и вид вошедшего лишали всякой надежды на физическое сопротивление. Игнат попытался взять себя в руки и не выдавать страха.

Здоровяк протянул узнику бутылку апельсинового сока, Игнат жадно опрокинул ее в себя и сказал «спасибо». Вошедший заговорил неожиданно спокойным и приветливым голосом.

– Дорогой Игнатий Васильевич, прошу не волноваться. Меня зовут Руслан, просто Руслан. Я секретный сотрудник ФСБ. Я уже представлялся вам, если помните. Извините за жесткие методы, которые пришлось применить, чтобы вас сюда доставить. И за эту обстановку извините: у нас нынче с конспиративными квартирами напряженка. На камеру похожа, правда? Мы здесь обычно держим предателей, посягнувших на самое святое – безопасность нашей с вами родины. И помещение соответствующее. Они здесь очень сильно страдают. Но вас мы ни в чем не обвиняем и никакого вреда, боже упаси, причинять вам не собираемся. Вы честный и порядочный гражданин, военный в отставке, служили отечеству. Сейчас на заслуженном отдыхе. И очень скоро, может быть, уже сегодня, продолжите отдыхать и радоваться жизни в вашей уютной квартире. Все зависит от вас, уважаемый.

Есть такое понятие: стокгольмский синдром. Это когда преступники, захватившие заложников, обезврежены, а спасенные люди вдруг начинают всячески их выгораживать и вполне искренне испытывают к ним что-то вроде симпатии.

У Игната синдром этот наступил сразу же, по месту заточения. Готовясь к зверствам и пыткам, он вдруг услышал речь, ничего подобного не предполагающую. И человек в жутковатой маске, явно вравший про ФСБ, все равно вызвал предательское чувство благодарности и симпатии.

– Чем же я могу быть полезен органам? – с удивлением, но и с готовностью к сотрудничеству поинтересовался Оболонский.

– Игнатий Васильевич, дорогой, очень просто. Не буду размазывать манную кашу по столу. Нас, а точнее родину, интересует метод, с помощью которого вам удалось почти с нуля, за сравнительно короткий срок, выиграть на бирже двадцать миллионов рублей. Только не подумайте, что кто-то в нашей структуре ищет пути легкого обогащения. Мы таких не держим каленым железом выжигает. Но нам поручено получить у вас ответ в интересах экономической безопасности России. Ваши средства останутся при вас, слово офицера. Больше того, если вам мало, вы сможете продолжить. Хоть миллиардером становитесь. На здоровье! Рады будем за вас. Разумеется, при условии, что тайну знаете только вы и мы. Дадите расписку, ее в сверхсекретный сейф и – на столетия. Слово офицера.

Много лет он выжигал мозги алкоголем. Но извилин еще хватало, чтобы сообразить, что ему хана. Полная хана. Каюк. П…ц.

В числе шахматных терминов, известных ему, числился такой: цугцванг. Это когда ходишь по вынужденным клеткам и по другим не можешь – позиция не дает.

Игнат понял, что попал на цугцванг и смертельный мат неизбежен. У него было только три хода, все предопределенные. И все вели к гибели. Но делать было нечего.

– Слушай, Руслан, – неожиданно для себя Оболонский перешел на «ты», – клянусь здоровьем, нет у меня никакого метода. Я ведь не математик, не кибернетик – я простой военный музыкант в годах. Связался я с этой биржей, просрал почти все деньги. Вы мои отчеты видели, понятное дело. Значит, сами знаете. А потом вдруг, в один прекрасный или проклятый день, что-то у меня в башке перещелкнуло. Словно кто-то с небес диктует мне, на что ставить. И понеслось. Я сам долго не мог поверить. Думал, случайность, фартит, как в лотерею, когда выигрываешь понемножку на каждом билете. А дня через два скумекал: пришла ко мне, откуда ни возьмись, фантастическая интуиция. Дар божий, или космический, или еще откуда… Ставлю – и сразу выигрыш. Вот так и накапало.

Игнат замолчал, испытующе посмотрев на маску.

Здоровяк тоже молчал, глядя в пол. Пауза была недолгой.

– Да, всякое бывает, – философски заключил Руслан. – А что же вы при таком счастье играть прекратили и деньги сняли, а?

– Да я б чесал и чесал с этой биржи. Кому же охота себе кран перекрывать?! Только вот пропала интуиция в одночасье, как корова языком слизнула. Сижу и не понимаю, какие акции брать. Взял наугад какие-то, а они – вниз. Ждал-ждал, а они все ниже. Два дня ждал, покуда вернутся котировки, плюнул, продал с убытком. А до этого десять минут – и прибыль, десять минут – и прибыль. Вот и решил завязать.

– Что ж, Игнатий Васильевич, очень жаль. Я надеялся, что мы поймем друг друга. А вы меня за козла держите. Сказки рассказываете, туфту гоните. Контору нашу обижаете. Жаль.

Он встал и вышел, закрыв замок. Игната бросило в жар: все шло, как он предвидел. Первый ход сделан, кошмар приблизился. Надо делать второй. Игнат рассудил:

«Может, сверхинтуицией один из миллиарда людей обладает. А вот контакт с бронзовой статуэткой бугай этот воспримет как откровенное издевательство. Правда опасней вымысла. Лучше сразу третий ход: молчание. Или стоять на своем. Один хрен – замучают. Пропал!»

Дверь отворилась. Вошли здоровяк Руслан и его лопоухий напарник тоже в маске. Здоровяк скрутил Игнату руки за спиной, лопоухий защелкнул наручники.

– Я же говорил, Игнатий Васильевич, – мы на службе. У нас задание конторы. И мы выполним, чего бы это нам и вам ни стоило. Еще раз предлагаю: все начистоту. Мирно, без боли и слез… Как вы это делаете?

– Я клянусь, сказал правду. Мне врать не за чем. Жизнь дороже денег. А мне сдается, что вы собираетесь меня замучить до смерти.

Игнат обреченно замолчал. Все его существо приготовилось к истязаниям. И правильно. Лопоухий вышел и тотчас вернулся с набором длинных иголок.

– Тебе еще до смерти далеко, – уже совсем другим тоном, злобно и язвительно произнес Руслан. – Ты еще узнаешь, чего натерпелись наши деды в застенках гестапо. – И скомандовал: – Давай!

Этого истошного крика и многих последующих не услышал никто. Еще бы: подвал заброшенной егерской сторожки в сорока трех километрах на восток от города, в лесу, в двух километрах от Егорьевского шоссе, в ста метрах от неширокой просеки, по которой не проехать из-за колдобин и ям. Впрочем, для внедорожника – нормально.

Глава восьмая. Кое-что проясняется и… усложняется

Костик пришел ровно в семь. К этому часу Нагибин успел порасспросить Георгия Арнольдовича о некоторых упущенных деталях.

Гость замер на пороге комнаты, увидев постороннего.

– Проходи, садись, не стесняйся. – Гоша подтолкнул его к дивану, сам сел рядом. – Это Сергей Александрович Нагибин, частный сыщик. У нас беда: Игнатий Васильевич пропал. Можешь говорить при нем не стесняясь. Сергей Александрович в курсе всех наших дел по бирже.

Утист ошарашил фразой, произнесенной как-то очень просто и буднично.

– Костик догадывается, почему пропал Игнатий Васильевич.

Мужчины уставились на него в крайнем изумлении. Костик извлек из кармана фотографию и вручил Гоше. У того аж дыхание перехватило и челюсть отвисла. Он потрясенно протянул сыщику фото, словно именно он, а не этот молодой человек, должен объяснить, откуда фото взялось вообще и у Костика в частности.

– Ты… Откуда?.. Что это, Костик? – Гоша попытался придать вопросу интонацию праздного удивления, но вышло крайне фальшиво.

– Костик давно понял, что вам с Игнатием Васильевичем кто-то помогает. Или что-то… запредельное. С научной точки зрения, по теории вероятностей, такая игра невозможна. Костик не стал бы задавать вопросы. Костику все равно, ему нужны деньги, чтобы жениться, завести семью, помогать маме. Но игра закончилась. Костик получил деньги, но это очень мало, он уже все потратил, ему нужно еще. Костик не сам узнал и не делал фотосъемку. Это сделала Любовь Андреевна. Она случайно увидела статуэтку в шкафу у Игнатия Васильевича. Она как-то догадалась и приехала ко мне, чтобы мы вместе…

Тут Костик замялся.

– Что вместе? – Нагибин приступил к работе.

– Чтобы вместе предложить… попросить… принять нас в команду, как раньше.

– Не вижу связи, – сказал Нагибин. – Почему ваша находка, ваша догадка должна побудить Игнатия Васильевича и Георгия Арнольдовича вернуть вас в игру?

Костик опустил голову и молчал.

– Я отвечу за вас, Константин. Вы сговорились шантажировать ваших работодателей. Мол, не возьмете назад – расскажем миру про чудесную статуэтку – так?

Костик покраснел и продолжал молча смотреть в пол.

– Почему же она не приехала с вами? Передумала?

– Костик не понимает. Она могла сказать Костику, что передумала. А она…

– Что?

– Она делает вид, что ничего не помнит. Про то, что приезжала к Костику, про фото, про экстрасенса-женщину, про ее мужа…

– Стоп, юноша, стоп! Вот здесь подробней, пожалуйста.

Костик нехотя поведал про визит к нему Любови Андреевны, подтвердил их намерения, в деталях воспроизвел ее рассказ о посещении Анны Вагановны. С ее слов он описал реакцию экстрасенса, поведение ее мужа Ашота – словом, все, что услышал от Любаши.

– И она говорит вам, что ничего этого не помнит? Когда вы общались?

– Вчера утром по телефону. Коротко… Она сделала вид, что ничего не было. И тогда Костик решил к ней заехать. Костику захотелось посмотреть ей в глаза, и он днем заехал. Любовь Андреевна ничего не помнит. Или она претворяется. Все, что было недавно, – не помнит. Фото Костик ей показал – не помнит, что это и откуда. Ведет себя нормально, улыбается. Поила чаем, кормила бутербродами.

– А вы напомнили ей все?

– Нет, Костик подумал, что это глупо, если она играет в такую игру. Если у нее провал в памяти, тогда тоже глупо. Костик решил сам поговорить. Вот и приехал. Костик понимает, что поступил очень плохо. Он извиняется, он не просит вернуться в игру. Но теперь все равно невозможно без Игнатия Васильевича. Костику очень жалко Игнатия Васильевича. Вы его найдете? Может быть, он сам вернется?

Нагибин про себя отметил, что у этого юноши по прозвищу Утист непросто обнаружить признаки болезни, если не знать о ней и не удивляться этой редкой аномалии «о себе в третьем лице». Но как не удивляться да и привыкнуть было трудно. А вообще юноша рассудителен, логичен, откровенен до простодушия, проявляет чувство вины.

И, конечно, оценив логику Костика, Сергей Нагибин отбросил оба его предположения.

Гоша в свою очередь наблюдал, как юноша волнуется. Лоб покрылся испариной, щеки зарделись, руки суетливо искали себе место. Это было нехарактерно для него абсолютно. Утист полез в карман и достал вместе с платком две связки ключей, по два на каждой. Гоша тотчас узнал свои и Игнатовы.

– Вот, Костик принес вернуть, мама уже не сможет вам помогать, возьмите, – промокая лоб, сказал он. – И еще у Костика один вопрос: Игнатия Васильевича обокрали?

– Если вы о статуэтке – да, ее унесли.

– Костик хотел посмотреть, подержать в руках. Вы сможете найти ее?

– Меня, как и Георгия Арнольдовича, больше волнует судьба ее хозяина, – мягко заметил Нагибин.

– Да, Костик понимает, он тоже очень переживает. Ему надо уходить, мама одна, ее надо покормить.

Утист поднялся, спина его как-то по-стариковски ссутулилась, руки плетьми висели вдоль тела. Внезапная жалость к нему на миг даже вытеснила из Гошиного сознания томительное чувство тревоги за Игната.

– Постойте-ка, – Нагибин окликнул уходящего юношу, тот замер. – Какой у вас точный адрес?

Костик продиктовал.

– Если у вас есть возможность не выходить в ближайшие три-четыре дня из дома и никому не открывать дверь ни под каким видом, сделайте это. Советую вам как опытный сыщик. Даже настаиваю. Сделайте это ради вашей с матерью безопасности. И вот вам мой телефон. Звоните, если что… Спрашивайте не Сергея Александровича, а Сергея Ильича. На всякий случай.

– Костик понимает, – вдруг совершенно спокойно, в привычной интонации откликнулся Утист. – Костик обещает так поступить. Сейчас по дороге он купит продукты и лекарство. И будет дома.

Гоша проводил, закрыл дверь. Вернувшись, застал Нагибина глядящим в окно, в потемки переулка.

– Что вы намерены предпринять?

– Во-первых – вот что… – Нагибин набрал Николая Ивановича, человека Утинского, сообщил адрес Костика, приметы, попросил круглосуточную наружку.

– И еще… В этом же нуждается наш общий друг. Он будет дома. По возможности через час. Я дам знать, когда отпадет нужда.… Нет пока!.. Ищем…

– Неужели вы думаете?..

– Страхуюсь! Похищение самого Игнатия вместе с Аполлошей по-прежнему остается для меня не совсем логичным и оправданным, если мы верно определили, кто похитил. «А теперь – рассуждать!» – как бы самому себе дал команду владелец частной сыскной конторы «Шерлок».

– Я бы послушал, если не возражаете, Сергей. Мне очень тяжело. Я понимаю, что все рассказал и теперь вряд ли могу быть существенно полезен. Но какое-то соучастие в поиске, пусть иллюзорное…

– Ну почему же? Во-первых, мой наниматель просил меня держать вас в курсе дела – в известных рамках, разумеется, не бросать вас надолго наедине с вашей бедой. А во-вторых… Название моей фирмы предполагает наличие «доктора Ватсона». Покуда напарника у меня нет, готов частично использовать вас в этом качестве, Георгий Арнольдович. Участвуйте, постигайте дедуктивный метод.

Нагибин набрал номер по мобильному.

– Мишаня? Я. Прости, что в неурочное… Ах, еще на работе! Бедный, до сих пор ни в одном глазу… Я тоже. Осуществим, я ставлю… Нет, бескорыстно. А ты для меня бескорыстно пробил? Ай молодца! Записываю… А-а, еще и подробности? А ты не сопьешься?

Он слушал и делал пометки минут пять. Потом дал отбой, попрощался и уехал.

Гоша решил хоть чем-то себя занять, чтобы не думать про Игната и особенно про Аполлошу, источник всех бед. Ни читать, ни смотреть телевизор не смог. Достал из секретера рукопись перевода, пачку черновиков. Снял с полки том Данте и словари. И неожиданно увлекся. Опомнился под утро. И, засыпая, в который раз проклял себя за бездарно и бессмысленно потерянные часы, месяцы, годы, которые сам бог велел потратить на единственно близкое его душе творчество, на литературный труд, погружающий в счастье.

Сергей Нагибин тоже не спал допоздна. Он отвечал себе на новые вопросы, появившиеся после визита Костика, и разрабатывал план на завтра. День предстоял насыщенный.

Глава девятая. «Бандерас» действует

В девять утра Нагибин входил на площадку перед райотделом милиции, который отличился…

Мишаня пробил номер «АГ 245 МТ», московский регион. Нагибин тотчас ее увидел. Машину угнали три дня назад вечером от подъезда, где водитель дожидался бригаду. Пока медики блюли клятву Гиппократа, водитель Артемьев Иван Николаевич задремал, положив голову на руль. Злоумышленник проник через салон – задняя дверь была открыта. Подельник отвлекал, разбудив через приспущенное стекло, – как отсюда проехать, как выехать и проч. Тот, что сзади, шмякнул Артемьева по башке и еще, для надежности, прижал к лицу тряпку с хлороформом. Это Иван Николаевич успел осознать, перед тем как отключился. Очнулся глубокой ночью в закутке у мусорных контейнеров на окраине Бибирево.

Машину объявили в розыск, который ничего не дал. А как раз в тот день, когда грабили и похищали Оболонского, она обнаружилась поздним вечером в тупиковом Гончарном переулке в районе Таганки. Патруль по ориентировке наткнулся. Движок еще теплым был: часа два как бросили.

Нагибин нашел заместителя начальника отдела, которого шапочно знал. Тот за три тысячи в кармашек дал «добро» на осмотр «скорой», да еще шепнул, что водила здесь, ждет допроса.

«Скорая»: ничего интересного, кроме… еще влажноватой грязи, забившейся в протектор. Из нее Нагибин наковырял несколько мелких камушков и еловые иголки. По проселочной или лесной дорожке машинка, знать, прокатилась недавно.

Водитель Артемьев, пребывая на больничном с легким сотрясением, чувствовал себя нормально и как раз сегодня с утра притащился к дознавателю в повязке через голову, хотя мог бы и не ходить. Нагибин нашел его у кабинета – хозяин опаздывал! – разговорил, посочувствовал, и выудил-таки детали, ради которых точно приезжать стоило.

– Тот, что про номер дома спрашивал, был в бейсболке, на лоб низко надвинутой, в очках с затемнением, хотя и так мало что видно было в потемках. Больше ничего особо приметного, кроме ушей. В память почему-то запало, что уши у него торчали смешно из-под шапочки. Лопоухий, одним словом.

– Больше ничего не приметили?

– Шишку на затылке, – усмехнулся водитель, машинально поправив повязку. – А-а, вот еще… Но это уж мои рассуждения… Тот, что меня долбанул, мужик силы нешуточной.

– Что, болит?

– Не в том дело. Другой бы заднюю дверцу моей кареты ни за что не открыл.

– Она что, заперта была?

– Можно считать, что да. Я редко за бригадой запираю, салон-то контролирую в зеркало заднего вида, да и кто полезет? Но накануне утром что-то с замком случилось. Ручка заедала при открывании. Так заедала, что приходилось весь день на вызовах долбать по ней разводным ключом. Я мужик-то неслабый, в юности греблей занимался и сейчас кого хошь скручу. Но моих силенок в руках едва хватало. А он-то рукой открыл, да еще так тихо и быстро, что я и не услышал. Это какая ж у него лапа-то! Повезло мне, что он удар рассчитал. Видать, совсем не хотел убивать. Это он меня очень нежно долбанул при такой мощи.

Нагибин увидел приближающегося по коридору дознавателя, поблагодарил, быстро попрощался.

Заехал домой, облачился в дорогой прикид, перстень на палец. Под окном уже стоял черный «бентли» с водителем, предоставленный Николаем Ивановичем, человеком Утинского. Через час подкатил к антикварному салону «Наследие». Вошел неторопливым шагом, слегка вальяжно, с видом праздного красавца-толстосума. Из окна за его припарковавшимся лимузином и за ним самим с интересом наблюдал как раз тот, кто был нужен.

Он еще не успел подойти к витрине с ювелирной стариной, как нарисовался кавказский человек в безупречном костюме при галстуке яркой расцветки, с добродушно-гостеприимной улыбкой на лице.

– Добрый день, уважаемый! Могу что-то вам подсказать, что интересует?

– Пока не надо, спасибо, я взгляну! – с легким высокомерием ответил «Бандерас», едва повернув голову в сторону вероятного Роберта (так назвал его Игнат, по воспоминаниям Гоши).

Он походил вдоль витрин, лишь беглым взглядом удостоил картины и задержался у небольшого, украшенного строгими вертикальными лучами, бронзового кубка на прямоугольном постаменте в углу маленького зала.

– Середина восемнадцатого века, Германия, неизвестный мастер, редкая вещь, всего пять миллионов, недорого для этого периода, – услужливый комментарий Маляна прозвучал из-за спины, заставив Нагибина оглянуться. – А вы, я вижу, неплохо разбираетесь в старом литье, коли обратили внимание на этот кубок. Давно коллекционируете?

– Интересуюсь давно. Серьезные возможности появились сравнительно недавно. Кое-что уже приобрел. Но старое меня не интересует, – внушительно произнес Нагибин. – Только очень старое, вплоть до антики. Бронза. И редкий фарфор музейного уровня, семнадцатый век и ранее. Можете что-то предложить? – Он вставил фарфор, чтобы не делать подозрительного акцента на бронзе.

Малян высоко ценил в себе дар психолога и физиономиста. Одежда незнакомца и «бентли» весомо дополняли первые впечатления. Малян демонстративно поглядел по сторонам, хотя салон был пуст в этот дневной час, и ответил заговорщицким шепотом.

– Разумеется… простите, как вас величать?..

– Сергей Ильич

– У меня будут для вас интересные предложения по фарфору и, возможно, крайне интересное предложение по бронзе, крайне…

– Интригуете! А вас как зовут?

– Роберт Гургенович Малян, к вашим услугам.

– Очень приятно. – Нагибин достал из переднего кармашка золотистую карточку с именем-отчеством, но без фамилии и номером второго мобильного телефона, «для служебных целей». Такие визитки он использовал, когда необходимо было шифроваться под «непубличного» бизнесмена с особым кругом интересов. – В какие сроки и где можно ознакомиться?

– По фарфору готов показать завтра. Здесь же, в удобное для вас время. А по бронзе… боюсь, придется немного подождать. Хозяин «дозревает», но близок к положительному решению.

– Любопытно! Если то, что я вам обозначил по эпохе, – нужен порядок цифр. Скорее всего, я должен буду подготовиться. С собой, как вы догадываетесь, не ношу, – иронично заметил Нагибин. – Да, и примерный год издания? Кроме того, как вы понимаете, должен смотреть мой эксперт.

– Понимаю, Сергей Ильич, не первый год помогаю солидным коллекционерам. Но вещь исключительная. Обязан поставить в известность, что уйдет на основе неофициального аукциона. Эстимейт наверняка семизначный в долларах. Минимум от трех. Далее – по степени интереса. Но готов поспособствовать в надежде, что будет учтено. И абсолютная конфиденциальность.

– Заинтриговали… Учтем, конечно, ваши старания. Судя по цифрам – восток, миниатюра, середина первого тысячелетия.

– Берите глубже, дорогой Сергей Ильич.

Внешность и очевидные актерские способности Нагибина, проявленные еще в школе, вроде бы предопределили выбор: театральный вуз. Жизнь распорядилась иначе, но важный подсобный «инструмент» всегда был наготове. Глаза округлились, негромкое протяжное «О-о-о!» выдало уже совсем нешуточный интерес.

– Что, антика?

Малян загадочно улыбнулся.

– Обещаю, что вы узнаете и увидите первым.

– Ловлю на слове. А вовремя сказанное слово стоит денег, – недвусмысленно намекнул Нагибин. – Жду звонка по фарфору. Будьте здоровы! – И он покинул салон. Сел на заднее сиденье, как положено. Не сомневался, что Малян наблюдает и запоминает номер, будет пробивать.

«Обижаете», – отреагировал Николай Иванович, когда Нагибин предупредил его о такой возможности.

Малян связался с нужным человеком в ГИБДД немедленно. «Бентли» был записан на какое-то ЗАО «КРОММ». Фамилии нет, регистрация на подставную фирму. Все понятно: человек делает очень большие деньги очень осторожно. Вариант мента и оперативной разработки не катил абсолютно: от человека разит миллионами, бешено дорогими шлюхами и явно попахивает теневыми делами. «Подходящий объект для потенциального отката, если, конечно, найдем эту проклятую статуэтку. Найдем! Иначе… Малян живо представил себе лицо шефа и поежился.

Нагибин взглянул на часы. Еще на один визит времени достаточно. Потом – анализ данных и спать: устал до чертиков.

– Любовь Андреевна?

– Да-да.

– Меня зовут Сергей. Ваш телефон дала мне жена моего приятеля, Татьяна Золотова. Помните ее?

– Нет, что-то…

– Вы ей в прошлом году парик делали. Она вас рекомендовала. Мне нужно для жены. Но сюрпризом. Она все мечтает перекраситься в блондинку. Пусть поносит, привыкнет. У нее день рождения.

– Как же сюрпризом? Я должна увидеть клиентку, снять мерки, обсудить.

– Это невозможно, Любовь Андреевна. Должен быть сюрприз. Но у нее голова по форме точно как моя, и размер убора совпадает. Меня измерите. Фото привезу. Образцы у вас наверняка есть. Вся ответственность на мне. В деньгах не обижу, сразу аванс. Согласны?

– Это непрофессиональный подход. Но если вы настаиваете… приезжайте. Вам срочно?

– Крайне срочно. За неделю сделаете?

– Зависит от парика. Но десять дней минимум.

– Устраивает. Но тогда прошу вас принять меня немедленно. Где вы живете?

– На Флотской, район Речного. – Любаша продиктовала адрес.

– Ленинградка, пробки. Но через час буду. Спасибо!

«Ошеломляющий мужик!» – не могла не отметить Любовь Андреевна, едва впустив заказчика в комнату. Сергей достал фото жены, непрерывно что-то говорил милое и остроумное. Улыбаясь, безумно походил на актера Бандераса, которого Любаша числила в красивейших на свете.

Она вгляделась в фото знойной брюнетки с раскосыми глазами и пухленькими губками, оценил выбор гостя и сняла мерки с его головы. Прикасаясь к шелковистым смоляным волосам, испытывала волнение. Объяснила себе тем, что давно ничего не было, но если бы и было… – не задумываясь. Куда там! Составить хоть на час конкуренцию такой шикарной молодой особе не было ни малейшего шанса.

Они пролистали каталоги, он принял ее рекомендацию, заплатил триста долларов аванса вместо запрошенных двух сотен и внезапно попросил чаю. Любаша подала через десять минут, извинившись, что, кроме малокалорийного печенья, сладкого нет – «пытаюсь не полнеть». Гость заметил, что ей это прекрасно удается (льстил), что в ее «вероятно, тридцать пять» ей не дашь больше тридцати (грубо льстил, но как-то легко, необидно, приятно). Она (была не была!) предложила вина, он сослался на то, что за рулем, но, после маленькой паузы, добавил: «Ну разве что глоточек, в пределах ноль целых трех десятых промилле». Они засмеялись, она принесла вина.

Любаша была опытной и прозорливой женщиной. Она все поняла и внутренне трепетала от предстоящего восторга.

Это было невероятно, фантастично, божественно. В довершение, когда блаженная слабость обездвижила, он нежно целовал каждую клеточку ее тела, от кончиков пальцев до мочек ушей. Она хотела погасить свет ночника, рефлекторно пыталась натянуть одеяло: застеснялась своего далеко не идеального сложения и утратившей бархатистость кожи. Но не было сил шелохнуться, а он беспрекословными руками атлета бережно перевернул ее на живот и целовал затылок, подмышки, спину, ягодицы, икры ног, щиколотки…

Он нашел. Темно-синее пятнышко размером с горошину у впадины правой подмышки выдавало искусность того, кто делал укол. Это вам не районная поликлиника! Здесь обслуживание было платным. Хорошо платным.

Он щекотно водил пальцем по телу, словно вырисовывая какие-то узоры.

– Пятнышко смешное, – палец его замер возле подмышки. – Родиночка? – В голосе его была удивительная нежность, как-то плохо сочетавшаяся с его обликом мачо.

– Где? Это? Нет, не похоже. Не знаю, что это. Поцелуй туда.

Губы прикоснулись к пятнышку бережно и игриво. Он слегка нажал на это место.

– Давно эта штучка? Не больно?

– Раньше не замечала. Чуть-чуть. А ты врач?

– Чуть-чуть. Что вас беспокоит?

– Что ты больше не придешь.

– Это излечимо. – Нагибин улыбнулся, и она почувствовала, что сходит с ума. Такого мужчину у себя в постели Любаша могла вообразить разве что в роли альфонса, дорогого проститута, но никак не любовника, предававшегося ласкам с ненаигранной страстью и давно ею забытой нежностью – уж ее-то не провести!

Она не заметила, как уснула. Он тихо оделся и вышел, притворив дверь.

Утром она долго не могла убедить себя, что все это ей не снилось.

Часть четвертая. Лицензия на крайние меры

Глава первая. Гипотеза «Доктора Ватсона»

На следующее утро «Бандерас» заехал к Гоше. Вид «доктора Ватсона» был ужасен. Человек явно не спал и пожирал себя поедом.

– Вам надо взять себя в руки, Георгий Арнольдович, – начал Нагибин. – Простите за откровенность, но, глядя на вас, я не уверен, что ваш друг поспеет вернуться к вашим похоронам.

– Если бы я знал, что мои предстоящие похороны как-то ускорят его появление, я бы уже заказывал венок, – в шутке слышалась только доля шутки. Было очевидно, что Колесов бесповоротно нашел-таки виновника всего случившегося и тихо чинит расправу над собой.

– Возьмите себя в руки. Вы мне нужны. Мы же договорились: вы – доктор Ватсон. Я специально приберег информационно-аналитическую часть для вас. Работайте!

– В каком смысле?

– Слушайте и возражайте. Вы умный человек. Включайте мозги, генерируйте идеи, помогайте искать вашего друга и его чудесного Аполлошу. Работайте!

«Бандерас» зажал в губах нераскуренную сигарету, что в последние полгода стало неплохим подспорьем в борьбе с дурной привычкой.

– Итак, что мы имеем? Связанный с антикварной мафией Роберт Малян скорее почувствовал, чем понял, что принесенная незнакомцем статуэтка стоит больших денег. Найти хозяина не удалось. Но помог редчайший случай, удивительное совпадение. Впрочем, на фоне совершенно непостижимых свойств вашего Аполлоши случай этот выглядит бледновато.

О’Кей. Малян и его подручные выходят на вашу подругу Любовь Андреевну, владелицу фотоснимка. Они знают, что женщина одинока. Они профессионалы. Ночь, отмычка, укол «сыворотки правды», вероятнее всего – пентотал натрия в вену в подмышечной области.

– Откуда вы знаете?

– Я был у нее вчера. Надеюсь, обойдемся без сцен ревности? Далее – допрос. Главная цель – выведать, где фотографировала и когда. Видимо, дозу рассчитали более или менее верно. Выяснили. Далее – адрес Игнатия Васильевича, его семейное положение, образ жизни. Выяснили. Далее – кто еще знает про статуэтку и про фото? Кого она могла назвать? Вас в первую очередь. Костика. Подругу с красивым именем… черт, запамятовал…

– Кажется, Леонелла, – несмело предположил Гоша.

– Наконец-то подключились. И сразу неудачно. Леокадия, уважаемый доктор! Далее – колдунья с отчеством Вагановна – имя Костик не запомнил – и ее супруг Ашот. Что еще спрашивали, что ответила – предположить трудно. Все зависит от дозы, которую вкололи, и от ее организма. Точные правдивые ответы можно получать от пяти до тридцать минут. Но учтем: они в чужой квартире – раз; женщина не так уж молода, могут быть проблемы со здоровьем – два; они крутые, ничего не боятся, могут и плюнуть на то, каков круг посвященных, лишь бы эту вещь хапнуть – три. Все за то, что долго им и не надо.

А теперь, милый доктор, напряжем извилины! К вашей даме забрались максимум на второй-третий день после ее визита к ясновидящей Вагановне и звонка Ашота, который вдруг захотел приобрести бронзу для анонимного друга. Стало быть…

– Ашот и навел на квартиру, – энергично, словно пробудившись от спячки, выдал Гоша.

– Гениально, Ватсон! Истина проступает сквозь плотную пелену тумана. Осталось понять пустяк: с чего какой-то Ашот взял, что статуэтка представляет большую ценность? И еще одна мелочь: при чем здесь Роберт и его бандиты?

– Роберт, Ашот… Одна диаспора. Возможно, оба они члены одной группировки на рынке антиквариата.

– Сильное предположение, Ватсон. Кстати, Георгий Арнольдович, я не обижаю вас этим ироничным тоном и легкой инсценировкой?

– Нисколько, Сергей Александрович! Я люблю игру и хорошо чувствую стилистику. И благодарен вам за эту роль: мне так легче. Продолжим.

– О'кей. Тогда со всей прямотой заявляю: вы несете чушь, коллега. Этот Роберт в поисках сокровища держал язык за зубами. Он тертый калач и весьма осторожный малый. Жаден, но точно не идиот. Мог привлечь одного-двух самых близких и доверенных людей. Вероятность того, что среди них был именно Ашот, ничтожна. Армянская диаспора дорогой моей столицы насчитывает несколько сотен тысяч человек, не считая временно прибывших. А по вашей версии получается, что заметная их часть, включая этого Ашота, бегала по Москве с фотографией Аполлоши.

Колесову нечем было крыть. Нагибин умолк, задумался, ушел в себя, гоняя замусоленный фильтр сигареты по уголкам рта. Вдруг оживился:

– А знаете, может быть, вы недалеки от истины, Ватсон. Беру свои слова назад. Я не учитываю двух вероятностей. Первая: Ашот просто хорошо разбирается в старых вещах, решил подзаработать, а Роберт-антиквар – его приятель. Позвонил, описал, Роберт обомлел, пообещал Ашоту хороший процент, тот на следующий день звонит даме, а она фигурку якобы утопила. Теперь Роберт с надеждой перезванивает Ашоту, узнает о проколе, не верит и выведывает адрес. Обещает процент, если выгорит. На том и сговорились. Дальше – понятно.

– А второй вариант?

– Джекпот.

– Не понял.

– Ваша безумная гипотеза. Кто-то же срывает джекпот в лотерею при ничтожной вероятности. Ашот – действительно один из двух-трех доверенных людей Роберта. И именно к нему в руки сама приплыла добыча. Все. Третьего варианта не вижу. Быка за рога: пробиваем по базе Ашота. Нужен адрес. Можно и телефон. Ну, дорогой Ватсон, кто нам его даст?

– Любаша.

– Увы, мой размечтавшийся друг! Слава богу, что она свой-то помнит. Ей стерли из памяти сам допрос и события последних дней, возможно, недель. Леокадия – вот кто нам нужен. Как получить у Любаши ее телефон?

– Она как-то говорила про подругу-риелтора. Вероятнее всего, про нее. Других у Любаши вроде бы нет.

– Звоните, доктор. Максимум естественности, в голосе – спокойная радость общения. Спросит про Игнатия – не знаете, поссорились, давно не общались. И резко переходите к делу: есть задумка свою квартиру сдать или продать, уехать из страны (она ведь понимает, что вы богаты). «Помнится, подруга у тебя…» – дальше сами.

Гоша выполнил задание безупречно. После пяти минут милого трепа и точно угаданного вопроса про Игнашу он сформулировал проблему и тотчас получил номер мобильного. Еще несколько фраз, обещание скорой встречи, отбой.

– Теперь моя очередь.

Нагибин взял минуту на размышление и позвонил:

– Леокадия? Добрый день. Простите за беспокойство. Это Александр, бывший ваш клиент. Вы меня вряд ли помните. Года два назад квартирку показывали мне на Палихе. Тогда не вышло ничего, но приятно общались, телефончик ваш сохранился. …Нет-нет, я давно нашел, на Пироговке, нет проблем. Я вас по другому поводу беспокою… Ну разве такое имя и такую красивую женщину забудешь?! Я вот в связи с чем… Мы когда ехали, когда подвозил вас… А в тот день как раз без машины были, уж не помню почему… Да, наверно… Так вот, вы рассказывали про знакомую, волшебного медиума. Имя не запомнил, но какое-то восточное, кажется. …Да-да, именно… Анна Вагановна. Я почему вспомнил? Есть один тип на службе, точно с дурным глазом. Уверен, что порчу на меня навел: все наперекосяк. Предложений в Интернете море, но вы же сами знаете – шарлатан на шарлатане. И вдруг вспомнил… А ваша рекомендация… Да? Через часок? Замечательно! Очень вам заранее благодарен. Кузнецов Александр Николаевич. Припоминаете? Ну ничего, с меня ресторан, встретимся, вспомните обязательно. Когда перезвонить?.. Сами? Сегодня же? Отлично! Телефончик у вас отпечатался… Жду с нетерпением. А как, кстати, фамилия дамы?

И тут Гоша, с восторгом слушавший эту блестящую, хотя и рискованную импровизацию, заметил, как резко изменилось выражение лица Нагибина, как вспыхнули его испанские глаза.

Сыщик положил трубку и победительно уставился на Колесова.

– Ну, доктор, и как, по-вашему, фамилия медиума?

Гоша сам испугался собственной догадки.

– Малян?

– Гениально, Ватсон. Это фамилия мужа. Ваша версия оказалась верной. Джекпот! Ашот и Роберт – ближайшие родственники. Отец и сын, братья, дядя и племянник – что угодно. Именно Ашот каким-то образом видел фото Аполлоши. Возможно, участвовал в поиске.

– Это ваша заслуга, мистер Холмс, – Гоша решил подыграть, следуя классическому тексту. – Но что это нам дает?

– Элементарно, Ватсон! Мы нашли важное звено в цепи событий. Теперь не остается сомнений, кто именно украл вашего бога и вашего друга. Кроме того, появился еще один человек, с большой долей вероятности знающий, где Игнатий и Аполлоша. Именно его, а не Роберта, мы и тряханем. Пришло время жестких мер.

– Почему именно его?

– Исходим из вашего гениального озарения. Получается, Ашот – информированный, но вряд ли активный член мафии. Он на подхвате, на периферии мафиозных дел. Или просто родственнику помогал. Стало быть, менее опасен и может оказаться более сговорчивым. Позвонила Леокадия. «Аудиенция» у медиума завтра в семь. Нагибин записал адрес, рассыпался в благодарностях, еще раз намекнул на ресторан.

– Ну, я пошел. Прощайте, доктор! Вас будут охранять. Завтра надеюсь принести хорошие новости.

Он дошел до двери, но неожиданно вернулся.

– А вы, милый Ватсон, поразмышляйте-ка вот над чем: почему жадный антиквар Роберт откладывает мое знакомство с Аполлошей, врет, что «хозяин дозревает»? Зачем? Будет меня проверять-пробивать? Возможно. Но калач-то тертый! Для начала вообще не стал бы заводить разговор о великом и опасном раритете – ограничился бы редким дорогим фарфором, на который я согласился. Странно. И второе, что продолжает меня сильно смущать: все-таки зачем они увезли Игната?

Глава вторая. Идея, родившаяся в кошмаре

Ведро холодной воды привело Игната в чувство. Он распластан был на цементном полу своей камеры. Дикая боль ощущалась по всему телу – от вспухших ног, намертво перемотанных капроновой веревкой, до плечевых суставов – Здоровяк заводил ему почти за голову связанные за спиною руки, имитируя дыбу. У него был разбит нос, затек глаз. Но сознание потерял, зайдясь в зверином хрипе, когда Лопоухий, крепко прихватив кисть его руки, деловито вонзил под ноготь толстую швейную иглу, а за ней и другую, в тот же безымянный палец, до корня. И теперь, захлебываясь кровавыми соплями, он нестерпимо страдал именно от этих садистских игл, выпиравших из-под кровоточащего, вспухшего, бордового пальца.

Он взвыл, ощутив еще более острую боль, когда Лопоухий выдернул обе швейные принадлежности, самодовольно крякнув в унисон отчаянному вою. Кровь хлынула обильнее.

Сквозь слезы и полуобморочный туман Оболонский различал две фигуры, склонившиеся над ним. Острый дух нашатыря отбросил голову назад, что вызвало очередной болевой удар в область затылка, отдалось в спине.

Он близок был к безумию, и голос, раздавшийся совсем рядом, показался глухим, словно потусторонним.

– Очухался, партизан-герой? А я ведь предупреждал! Вот чудак: готов калекой стать, сдохнуть в мучениях, а за что? Деньги твои никто не отнимает, рубить капусту дальше никто не запрещает. Поделись методом своим с ближним и живи как король. Еще Лившиц говорил: «Делиться надо».

Раскатистый смех в две глотки пронзил почище пыточной иглы, швырнул еще глубже в черную прорву отчаяния.

– Ладно, полежи тут в собственном дерьме и кровище, малек подумай, а мы через полчасика вернемся. Ты нам все расскажешь, а мы тебя умоем, раны обработаем, вкусно пожрать дадим, водочки нальем, вместе выпьем за удачу нашего общего дела, закорешимся, и домой поедешь, баиньки, – он смутной памятью различил интонации Руслана, ломавшего ему руки.

Хлопнула крышка люка. Он лежал, задыхаясь от боли и рыданий, с жадностью глотая смрадный воздух, насыщенный его же миазмами.

Внезапно отчаянная досада вытеснила боль:

«Аполлоша предал, обманул?! Внушал, что все сбудется. Вел к несметному богатству, а привел… в пыточный подвал. За что? Будь проклят тот миг, когда я стащил с антресолей эту злосчастную статуэтку! Предок выкопал ее в чужой земле и украл. А на меня обрушилась месть таинственных древних сил. Тех, что управляют духом, спрятанным в бронзовой оболочке. Наверно, над ним есть другие боги – всесильные. Или… все проще? Черт побери, все проще! Это расплата за предательство. Я предал память ребенка моего и жены. Аполлоша повел к деньгам, чтобы мог я заплатить за месть. А я? Про что стал думать, о чем размечтался? Богатство на старости лет. Вилла у моря, сытая жизнь. Гошка с толку сбил: «…здравый смысл, чувство реальности…» На кой хрен, если совесть болит, сердце свербит каждый день, когда на фото их смотрю. Сам я во всем и виноват».

Но дальше смутная мысль его обратилась туда, куда и должна была: к поиску выхода, спасения, избавления, свободы. Он смог осознать ужасное: если не найдет этот выход, ад продолжится, и он не вынесет, он умрет. Впрочем, может оно и к лучшему. Чем так мучиться…

Он не знал, сколько прошло времени, когда его зачумленный мозг посетила идея. Подлая, опасная, но дающая шанс.

«Прости, Гошик, но ты хоть будешь знать, что я жив. Прости, у меня нет другого выхода!» – мысленно покаялся несчастный Игнат.

Здоровяк и Лопоухий спустились, когда он проворачивал в уме свой план, как грубый сухой шмат говядины в допотопной мясорубке.

– Ну как, Штирлиц, будешь объяснять, откуда отпечатки на чемодане радистки Кэт, или дальше тебя кромсать? – с бодрой улыбкой вопрошал Руслан, судя по всему, большой любитель и знаток телевизионного фольклора.

– Я все скажу, – выдавил из себя Игнат, подняв глаза, кроваво-красные от слез и боли.

– Вот и молодец! Валяй! Только внятно и без туфты, понял?

– Мужики, я покажу, как это делается. Все увидите сами. Для этого нужен Интернет с программой, которая дает возможность играть на бирже. И один прибор, совсем маленький. Это изобретение одного гениального человека. Прибор вмонтирован в статуэтку греческого или римского бога. Я не знаю, как он действует, клянусь вам. Его не видно, и достать его нельзя, он залит в бронзу, как в оболочку. Но если вы дадите мне компьютер с программой и поставите передо мной эту фигурку, я буду выигрывать для вас деньги. Все время выигрывать. Чем больше ставка, тем больше выигрыш. Я не проиграю никогда. Так было почти год. Я снял с биржи миллионы, вы ведь знаете. Так и будет. Там сейчас на счете копейки – тысячи две. Но для примера хватит. Потом доложите, я доверенность дам. Я докажу вам прямо здесь, у вас на глазах. Если обману, вы сможете запытать меня до смерти или просто убить. Но я говорю правду, я докажу. Привезите мой компьютер. И сразу предупреждаю, чтобы потом не обвиняли: это штука настроена только на меня, на мои биотоки. Научить вас или перестроить его я не могу. Лучше тогда сразу убейте меня.

Бандиты переглянулись. «Руслан» (мы-то знаем его как Босю) взял Игната за волосы, близко притянул окровавленное лицо к своему и прошипел: «Смотри, боров позорный, если гонишь, я тебя живьем зажарю! Компьютер при нас – мы же не мудаки. Мобильный Интернет организую – не проблема. А где эта херовина?»

– Фигурка… – Игнат сделал паузу, готовясь переступить черту, за которой он перестанет считать себя человеком, и действительно станет «боровом позорным». – …а фигурка у моего приятеля. Я вашу слежку заподозрил, узнал армянина вашего из антикварки, ну и отдал устройство приятелю от греха. Велел спрятать, никому не показывать, пока сам не заберу.

– Имя, адрес, с кем живет, где работает – быстро!

– Я скажу. Только это не поможет. Вам его не выкрасть, и статуэтку вы не получите.

– Это почему же?

– Он мой сосед и друг. Человек умный и хитрый, и пугливый очень. Мы с ним всю жизнь дружим, каждый день по телефону созваниваемся. Он меня наверняка уже хватился. К ментам точно обращаться не стал, гарантирую. Во-первых, это не в наших с ним интересах – начнут копать, откуда мы столько бабок срубили.

– Мы? – удивился Лопоухий. – Он че, тоже от этого устройства кормился?

– Вроде того. Только команды от статуэтки я один могу получать, а он на подхвате, ставки делал. Короче… он меня любит, ждет, переживает. Надеется, что я скоро вернусь. И молчит, я знаю.

– Так вы че, педики, что ли? – Лопоухий заржал. – Ну ты, мужик, точно не похож. Я б тебя не стал…

Игнат испытал дикое омерзение, глядя на ублюдка, ему страстно захотелось врезать по этой гнусной харе под уродливой маской, но он вдруг осознал, что, выдавая, втягивая Гошу, подставляя его, в чем-то сравнялся со своими палачами.

– Я уверен, что Георгий унес фигурку из своей квартиры и спрятал. Скорее всего, арендовал большую ячейку в банке и туда ее…

– Ах ты падла! – Лопоухий замахнулся. – Ты чего задумал? На банк нас наводишь, гад, засветить хочешь?

Бося резким движением пудовой руки перехватил недетский кулак напарника в нескольких сантиметрах от Игнатовой челюсти. Он вдруг заговорил так же деликатно и вежливо, как тогда, в квартире, в начале «маскарада».

– Игнатий Васильевич, дорогой, не обижайтесь на моего коллегу, у него шесть классов образования и травма головы, полученная в лагере, не в пионерском, То, что вы обещаете, бредятина какая-то. Но я вам верю, и это главное. Верю, потому что не могу себе представить, что у вас хватит смелости меня обмануть. Вы должны осознавать: то, что я вам устрою в таком случае, я не пожелал бы даже самому Чикатило, даже Гитлеру или, например, убийце моей родной матери. Человек такое не должен испытать, пусть за самые жуткие провинности. Давайте же вместе подумаем, как нам доставить сюда ваше запакованное в бронзу волшебное устройство, но с условием: шума не поднимаем, банки не грабим, не стреляем и вообще не беспокоим наше славное МВД. Что вы предлагаете?

– Дайте мне телефон. Я позвоню Георгию. Назову место и время, какое вы хотите. Он принесет и передаст вам. Я ему объясню, что от этого зависит моя жизнь.

– Э нет, уважаемый. – с улыбкой протянул Бося. – Не только от этого. Она еще зависит от способности вашего друга держать язык за зубами. Она зависит от хвоста, который он приведет или не приведет за собой. И, конечно, от результата вашей совместной работы с этой бронзовой хреновиной. Так что разговор ваш с другом надо продумать. Каждое слово взвесить, каждый акцент правильно расставить, чтобы он хорошо понял: в его руках ваша жизнь и его собственная тоже. Мы ведь и Георгия, случись что, достанем. У нас любые возможности, любые. Вот какая идея: я напишу вам текст, порепетируем, запишем на диктофончик, и – с богом.

– Он может не поверить. Вдруг я уже мертвый, а запись сделана раньше? Я должен говорить с ним. На вопрос его ответить.

– Ничего, и так сойдет. Он же вас любит, как вы давеча признались. А любовь – это страшная сила! – с плохо скрываемой издевкой произнес Бося. И уточнил: – Телефончик засечь могут. Техника далеко вперед скакнула. Да и ты решишь в героя поиграть, вякнешь чего-нибудь не то. Текстик надежней.

Игнат окончательно понял, что этого – не проведешь. Запись не сможет убедить Гошу, что он жив. Но в ловушку заманить – запросто. «Ох, какая ж я сволочь!»

Через полчаса Бося вернулся один. Протянул Игнату маленький диктофон и листок бумаги с записью.

– Говори с чувством, умоляй помочь. Понял?

Он надиктовал текст. Здоровяк заставил прочесть еще раз, требуя больше отчаяния в голосе. Игнату не составило труда войти в роль, не надо было перевоплощаться. Он сдался, страдал и умолял самым натуральным образом.

Глава третья. «Бандерас» берет на понт

Ашот Малян держал пять палаток. Традиционный утренний объезд он начал с объекта на Хорошевском шоссе. Поговорив с продавцом, сел в еще прохладный салон своего «Порше». Но отъехать не смог. Ни один мужчина, тем более кавказский, не смог бы отъехать.

Белокурый ангел с лицом Мэрилин Монро и ее же формами, но еще моложе и соблазнительнее известных портретов дивы, нарисовался у окна правой двери и умоляюще показал жестом, мол, откройте. Малян опустил стекло. Ангел прощебетал извинения и попросил подбросить до метро «Щукинская» – «дико опаздываю, забыла дома ключи от кабинета, надо срочно вернуться и потом успеть на работу, умоляю – выручайте!»

Малян не задумываясь распахнул дверцу, царственным жестом пригласив в салон.

– Я заплачу сколько надо, не беспокойтесь! – ворковал ангел, открывая элегантную черную сумочку.

– Я вас умоляю, девушка, о чем вы говорите! – великодушно остановил ее Ашот. – Какие деньги! Для меня одно удовольствие подвести такую красавицу, как вы.

Короткого пути до дома вполне хватило, чтобы обаятельный, галантный и остроумный армянин бесповоротно расположил к себе Милу (он сразу стал называть ее Милочка). Она смеялась, кокетничала, трогательно-наивно реагировала на художественную болтовню Ашота, а он… он просто исходил слюной и похотью, бросая взгляды на дико сексуальную девочку лет девятнадцати, у которой явных комплексов не просматривалось. А коли так – была не была! Повод придумал с ходу – с фантазией у Ашота все было в порядке.

– Ах, этот дом? Какое совпадение! Однушка? Двушка?

– Однушка. Я снимаю.

– А окна куда?

– Во двор.

– То, что надо! Друг мой из Еревана умолял где-то в этом районе присмотреть для него как раз такую квартиру. Я понимаю, вы торопитесь, Милочка. Но если бы я мог хоть одним глазком взглянуть на ваше гнездышко, чтобы достоверно описать другу такой тип квартиры, – я клянусь, не задержу, с меня ресторан, хороший подарок и рыцарская защита в любое время дня и ночи.

Милочка засмеялась, понимающе, по-взрослому взглянула на Маляна своими огромными лазоревыми очами, отчего он чуть не взорвался изнутри, и…

– Ну, что с вами поделаешь? Только на минуточку…

«Все, моя!» – предчувствие секса, усиленное зрелищем убийственно красивого бюста, упруго качнувшегося, когда она выходила из машины, почему-то взволновало пятидесятилетнего Маляна, как когда-то в юности, на заре сексуальной жизни.

Все стало однозначным еще в лифте, она впилась пухленькими губками в его губы и всосала язык. Едва захлопнув входную дверь, он стал лихорадочно расстегивать пуговки ее шелковистой кофточки, она пятилась к широкой кровати, убранной розовым покрывалом, и уже стонала. Они рухнули на это покрывало, продолжая неистово освобождать друг друга от текстильных оков. Малян в параксизме похоти принялся целовать глянцевое душистое тело и вошел в нее с таким стоном, словно впервые в жизни ощутил горячую женскую плоть.

Он даже не сразу почувствовал, как что-то жесткое болезненно уперлось ему в затылок, и не сразу воспринял окрик, прорвавшийся сквозь его собственные зычные стоны: «Вылезай, педофил, приехали!»

Она с криком ужаса выскользнула из-под его грузного тела, а он остался лежать лицом в подушке, еще дрожащий от возбуждения, но вусмерть напуганный внезапным вмешательством неизвестного и жуткого.

– Медленно повернулся! – прозвучала зычная команда сзади.

Он исполнил приказ и увидел перед собой мужчину в полумаске, прикрывавшей нижнюю часть лица. Пистолет направлен был теперь ему в лоб.

– Ей нет шестнадцати, – сурово констатировал незваный гость, сильно вдавив ему в лоб прохладное дуло. – Отец просил ее охранять. Сказал в случае чего мочить не раздумывая. Сказал, что он потом разберется. Можешь ему поверить. Он и не с такими разбирался. Молись, мужик!

Ашот Гургенович пришел в ужас. Паника парализовала тело и речь. Ему казалось, что это происходит не с ним и нелепый сон сейчас оборвется. Но пистолет и черные глаза незнакомца были реальны, как сама смерть.

Он почувствовал, как что-то теплое стекает по ноге, и понял, что это его моча. Незнакомец наклонился ближе к уху и зловещим шепотом произнес:

– Жить хочешь?

– Да, – с трудом выдохнул Малян.

– Тогда слушай. У меня есть и другой хозяин. Я слуга двух господ, понял? Я знаю, кто ты. Мой хозяин имеет интерес к одной вещи, которую сп…л твой родственник. И к одному человеку, которому эта вещь принадлежит. У тебя три минуты. Ответишь правду – оставлю жизнь. Попробуешь врать – мозгами подушку замызгаем, потом не отстирать. Быстро, время пошло… Где статуэтка бронзовая? У Роберта?

– Он… они… он не брал, не нашел… не нашли, – уже в полубеспамятстве, ничего не понимая, заикаясь и дрожа, пролепетал Ашот.

– Осталось две минуты, падла, – зловеще прошипела маска, и дуло пистолета сплющило ему нос.

– Я клянусь, – прогнусавил Ашот Гургенович, – они прокололись, прокололись… Роберта не было, это его люди работали… Их вырубили уже в квартире. Они не успели, их вырубили…

– Кто вырубил?

– Неизвестно, клянусь. Они следили, за ними следили. Конкуренты какие-то, бандиты.

– Убили?

– Не убили – вырубили! Они очнулись, не помнят ничего. Роберт сказал, бандиты в белых халатах, под врачей работали.

– Где статуэтка, где хозяин квартиры? Осталось десять секунд. Ну?!. – теперь дуло пистолета переместилось к глазу, почти касаясь века.

– Я не знаю, и Роберт не знает, мамой нашей клянусь! – завизжал Ашот. – Статуэтки не было в квартире, хорошо искали, везде рыли – не было. А хозяин исчез, Роберт говорит, те, другие, его с собой забрали, сам уйти не мог, без сознания был.

– Верю, педофил, верю тебе! Оставлю жить, будешь телочек трахать. Только сейчас не соври мне, последнее испытание: на кого Роберт работает, имя?

Чуть просветлевший взор Ашота подернулся пеленой смертельной тоски.

– Мамой клянусь, детьми клянусь – не знаю, он не говорил никогда, я не спрашивал. Только один раз сказал, что очень большой человек, армянский человек, все может, очень опасный. Когда по фото искали этого мужика, Роберт сильно боялся, говорил – шеф кастрировать обещал. Имя не знаю, клянусь!

– Верю! Живи! Одно условие: если о нашей встрече кому-нибудь хоть пикнешь, Роберт твой сразу узнает, кто его сдал с потрохами, а моему шефу доложу, кто его малышку несовершеннолетнюю совратил. Адрес забыл, девочку забыл, меня забыл, все забыл – усек? В твоих интересах. Вали отсюда! Штаны не забудь. Зассал мне тут все, педофил хренов…

Через десять минут Ашот Малян уже сидел в свой машине и пытался поверить, что жив.

«Бандерас» – Нагибин велел Катеньке быстро все прибрать и исчезнуть из города немедленно, мотать в свой Ногинск и не вылезать, пока не разрешит. Знал, что она не ослушается. Слишком многим была обязана юная наркоманка и проститутка красавцу-оперативнику. Да и влюблена была как кошка. Увы, безответно.

Глава четвертая. Головоломка

Сергей Алехандрович Нагибин, ко всем своим незаурядным профессиональным качествам, обладал еще одним, редким для этого рода деятельности и далеко не всегда полезным: он умел сострадать людям – в глубине души, можно сказать тайно.

Сочувствие и отчетливая симпатия к Георгию Арнольдовичу Колесову возникла, еще когда слушал историю жизни, дружбы и сперва нелепой, а потом фантастической битвы этих двух «пришельцев» из советской эпохи за место под солнцем российского капитализма. Тут же и просьба заказчика не оставлять несчастного, страдающего человека своим вниманием.

Посему Нагибин отправился прямиком к Колесову, настраивая себя по дороге не тратиться интеллектуально, приберечь до «напарника». А новых вопросов хватало.

По дороге ответил на звонок, которого ждал. Разлюбезнейший Роберт Малян вкрадчиво, на эзоповом языке дал понять, что сегодня можно бы встретиться в салоне, выпить китайского чайку, поговорить о деле. Нагибин извинился – в ближайшую неделю крайне занят, поездка по бизнесу. «Надеюсь, на следующей, когда вернусь, будет повод предметно обсудить и вторую проблему, которой мы с вами касались». – «Ну разумеется, Сергей Ильич! Все материалы будут со дня на день».

Бравурная интонация плохо микшировала нотки неуверенности, и Нагибину ничего не стоило их уловить. Он распрощался и мысленно приплюсовал еще один косвенный аргумент к только что полученной информации.

Человек Утинского, охранявший Колесова, дислоцировался вполне профессионально: даже Нагибин не сразу его приметил. Георгий Арнольдович открыл, предупрежденный звонком. Был он бледен и жалок в старом своем домашнем халате поверх не первой свежести майки, в изношенных коричневых тапочках, с остатками шевелюры, коих давно не касалась расческа. Похоже, не ел он, и не спал, и не брился давненько, судя по красным глазам и впавшим щекам под рыжеватой щетиной.

– Э нет, дорогой Ватсон, так не годится! – изрек Нагибин, усаживаясь в уже привычное кресло. – Мне нужен ваш активный мозг и интеллектуальный оптимизм. А вы себя морите голодом и бессонницей.

– Я ем и сплю, только этим и занимаюсь, – пробурчал Гоша.

– Не вешайте мне на уши макаронных изделий, – добродушно парировал сыщик. – Ладно, к делам нашим скорбным… Вот вам исходная информация: друга вашего Игнатия антиквар Малян и его шпана не крали!

– Как?

– Не успели. Их нейтрализовали конкуренты в белых халатах, косившие под врачей «скорой помощи». Силовыми методами, каким-то хитрым приемом проникли в квартиру, когда Игнатия Васильевича то ли пытали, то ли усыпляли, то ли уговаривали сознаться, где фигурка. Одни бандиты вырубили других и похитили человека. А теперь, мой изможденный друг, догадайтесь с трех раз, кто и зачем стибрил из вашей квартиры статуэтку.

– Они же и похитили, санитары, банда номер два. Выпытали у Игната и влезли ко мне.

– Я в юности увлекался стихами, – неожиданно констатировал Нагибин. – Кое-что выучил наизусть. Вот у Бориса Пастернака есть такие строчки: «И тот же тотчас же тупик при встрече с умственною ленью…»

– Знаю, подражание пушкинским «Стансам». «В надежде славы и добра…» – ну, и так делее…

– О, да вы энциклопедист, Ватсон! Так вот, ваша версия – результат умственной лени и недостатка витаминов. Кто бы ни украл статуэтку – один хрен, Игнатий Васильевич для них обуза. Он нужен лишь в том случае…

– …если бандиты как-то узнали тайну Аполлоши и хотят выведать все, – подхватил Колесов.

– Конгениально, Ватсон! – воскликнул сыщик.

– Поздравляю, этим словечком вы удачно скрестили Шерлока Холмса с Остапом Бендером, – легкая улыбка на Гошином лице убедила Нагибина, что «совместное следствие» благотворно влияет на пошатнувшуюся психику клиента.

– Конечно, другой целью может быть убийство вне квартиры с последующим избавлением от трупа – закопать в лесу, растворить в кислоте и прочие милые шалости. Я делал это предположение, когда думал об операции Маляна и его шайки. Но те охотились именно за антиквариатом. И легко могли воспользоваться тем же пентоталом, например, какой вкололи вашей подруге в одно незаметное местечко, – только в другой дозировке и в другом сочетании. И забыл бы ваш Игнатий навсегда не то что пару минувших недель, а и как зовут его, и в каком городе проживает. А мог и концы отдать. Но, сдается мне, не успели. А вот «санитары»… Тем статуэтка вообще могла быть ни к чему. И даже более того: не уверен, что они вообще знали о ее существовании. Вот что проистекает из вашего смелого предположения.

– Простите, Сергей, но я ничего не понимаю. Тогда зачем…

– Шерлок, – Георгий Арнольдович, называйте меня Шерлок! Играть так играть! Хотите спросить, милый Ватсон, зачем они взяли статуэтку? У меня лишь одно объяснение: они вытрясли из Игнатия сокровенную тайну. Под угрозой мгновенной смерти. Церемониться им было некогда. У них там полутрупы валяются, сосед может нагрянуть, на «скорую» кто-то внимание обратит или, к примеру, неожиданный гость заявится. Сам Игнатий Васильевич про нее говорить бы не стал даже в диком испуге, потому что – не спрашивали. А если бы и сказал – не поверили бы эти люди: бандиты – они ведь реалисты. Даже мы с вами не поверили бы в такую ересь несусветную: волшебная бронза, которая на бирже золото кует. Бред!

– Тогда что же все это означает?

– Мой дорогой Ватсон! Первое, в чем я почти уверен, – «санитары» лезли за деньгами. Ваши с Игнатием потуги уменьшить суммы на брокерских счетах были бесплодны и наивны. Кому надо – дознались. Двадцать или сколько там у вас миллионов рублей – не шутка. Там, на бирже или в брокерских конторах, тоже не идиоты работают. Нашелся человечек, имеющий доступ к бухгалтерской информации. Просек, что снята огромная сумма. Стукнул кому надо и адресочком подсластил. Ему за это – премия или процентик. Сумма такая, что для человека небогатого и безнравственного цель оправдывает средства. А таких у нас, прости господи, миллионы. Эта версия, как ни печально, предполагает тяжкий плен и жесткое физическое воздействие с целью получения выкупа за жизнь. Но статуэтка сюда не вписывается. А вот если человек имел доступ к отчетам и обнаружил, какие чудные дела творятся у трейдера по фамилии Оболонский, – тут совсем другое дело. Не желаете ли поплыть в русле этой логики?

– Хотите сказать, что «санитары» интересовались не только выигрышем, но и методом? Или только методом?

– Еще несколько таких великих озарений, Ватсон, и я предложу вам место моего заместителя в сыскном агентстве. Зарплата умопомрачительная… Да, именно методом, мой будущий партнер! Убрав конкурентов, они приставляют ствол к виску вашего друга, не самого храброго, как я понял, офицера нашей доблестной армии, и задают короткий вопрос: как ты это, падла, делал? Узнать уникальную технологию обогащения в тысячу раз выгодней, чем ограбить сейф бизнесмена, а самого закатать в асфальт.

При этих словах Гоша вздрогнул, но сдержал себя.

– Игнатий раскололся, выдал Аполлошу и вас, его хранителя. Они не поверили. Но поскольку ничего другого он придумать не мог, а жизнь надо было как-то спасать, – стоял на своем. Тогда один из «санитаров» быстренько вскрыл вашу дверь, нашел сумку с Аполлошей, принес. И вот тут…

– Могу продолжить, – уныло предложил Гоша. – Тут они решили, что им сгодится и старинная бронза, и престарелый миллионер. Бронзу можно продать, а миллионера пытать, пока не признается.

– Ну, вот и ответ на мучивший нас вопрос. Вы освоили метод дедукции не хуже вашего литературного прототипа. Поздравляю! Осталась самая малость: обнаружить вашего друга живым, а статуэтку в целости и сохранности.

– Да, собственно, пустячок!.. – В иронии Гоши было столько горечи, что у «Бандераса» в очередной раз кольнуло под сердцем. – И как же вы будете искать… Холмс?

– Никак! – после некоторой паузы тихо произнес Нагибин, встал и отошел к окну, чтобы не видеть выражения лица Гоши. Он его живо представил.

– Что? Вы отказываетесь? Вас же наняли… – в отчаянии вскрикнул Георгий Арнольдович, но фраза была оборвана жестким, не терпящим возражения тоном сыщика.

– …Меня наняли, уважаемый Ватсон, чтобы я думал, анализировал, сопоставлял, к чему и вас приобщил. Увы, в теперешнем статусе моем я не могу устраивать облавы, засады, объявлять в розыск и кромсать злодеев направо и налево. Конкретно: если наши рассуждения верны, ваш полковой музыкант сидит в одном из миллионов помещений Москвы или Московской области, а может, и дальше, связанный по рукам и ногам и, наберитесь мужества, над ним уже поработали костоломы. Это в лучшем случае. В худшем… – Он почувствовал спиной взгляд Колесова, полный ужаса и отчаяния, – …Но об этом не будем, я в это не верю. Словом, искать его бессмысленно. Надо ждать! Может быть, только до завтра.

– Ждать чего?! – не выдержав, истерично заорал Гоша.

– Спокойно, Ватсон! – Сыщик повернулся к нему, и в неярком электрическом свете на фоне окна его мужественное лицо и блеск темных зрачков создали у Гоши странное впечатление, что перед ним экранный киногерой, играющий в ключевом эпизоде. – Возьмите себя в руки. Мы вынуждены ждать, когда Игнатий Васильевич в содружестве с Аполлошей возобновят игру на бирже на деньги, оставшиеся на счете. Надеюсь, его пароли и коды вам известны и отследить не составит труда?

– Известны, не составит, – ошарашенно, точно под гипнозом ответил Гоша. – А какие у вас основания?

– Элементарно, Ватсон. У них его компьютер. Полковник, как и все мы, хочет жить. Полковнику, вероятнее всего, уже сделали больно. Даже очень больно. У него один путь к спасению: играть в открытую, слушая подсказки Аполлоши, демонстрировать бандитам чудеса, доказывать, что его признания под нажимом были не бредом, а истинной правдой.

– Но они должны понимать, – все еще на взводе, но уже спокойнее заговорил Гоша, – что так бесконечно продолжаться не может. Если Игнат сказал им про меня, эти «санитары» не могут исключить, что я от безвыходности обращусь-таки в милицию и многое расскажу. Милиция получит санкцию, проверит счет и увидит, что он растет, идет игра. Значит, Игнат жив, он заложник. Его будут искать. Поднимется шум. Им это надо?

– Ай да Ватсон, ай да умница! Конечно, не надо. Вот именно поэтому ждать мы будем не только первых пополнений биржевого счета Игнатия Васильевича. Еще раньше мы, точнее – вы, должны получить от него весточку. Или от его похитителей. Вас должны строго предупредить: или рот на замок и ничего не знаете, или вашего друга прикончат, извините.

– Ну, допустим, вы все предугадали верно. И что же дальше?

– Не «что», а «кто», милый Ватсон. Вы – терпеливо ждете весточки. Будет звонок в мое отсутствие – никак не реагируйте, кладите трубку. Сейчас же подключите диктофон – у вас наверняка есть! – запишите. А ваш покорный слуга, не теряя времени, попробует вычислять того добросовестного сотрудника брокерской фирмы «Удача-сервис», который и слил информацию. И кому слил. И тогда цепочка приведет – куда?

– К Игнаше? – с надеждой спросил Колесов, почти заискивающе поглядев в глаза Нагибину.

– Вы феноменально догадливы!

Глава пятая. Большая неожиданность

Георгий Арнольдович преисполнился надежд. У него настолько поднялось настроение, что отпускать Нагибина категорически не захотел. Тот не особо и сопротивлялся, памятую, что звонок может случиться в любую минуту, а завтра, во вторник, с открытием биржи в десять тридцать утра компьютерная программа может выдать на монитор Колесова большой привет от друга в виде сделки «купля-продажа» по какой-то акции. В крайнем случае все произойдет послезавтра. Но Нагибин начнет операцию «Крот» в офисе Удача-сервис» уже завтра, отчасти вслепую и с большей долей риска.

Они поужинали куриными окорочками, умело и привычно зажаренными хозяином. Гарнир из мороженых овощей Гоша не менее виртуозно приготовил в микроволновке. Нагибин не отказался от пары рюмок водки, Георгий Арнольдович выпил четыре, будучи на подъеме.

Они еще порассуждали о деле, Гоша припомнил какой-то киносюжет, незаметно перешли к литературе и кино, где сыщик, неожиданно для Колесова, продемонстрировал неплохие познания. Потом Гоша, будучи под хмельком, стал рассказывать о своем прошлом, о родителях, о знаменитых, знакомых ему лично режиссерах и сценаристах и о первой любви, все же умолчав – хотя порыв к откровенности был почти неудержимым – о мечте и незавершенном деле всей жизни, о «Божественной комедии» Данте.

Он постелил Нагибину в гостиной. Было без четверти полночь, глаза слипались.

– Спокойной ночи, спасибо за компанию, было очень приятно пообщаться, – попрощался Гоша. – Сегодня, судя по всему, ждать уже нечего.

– Как знать? – зевнув, промолвил сыщик. – Телефончик-то, надеюсь, на ночь не выключаете. Про диктофон не забудьте.

Он уснул быстро. Когда мобильный запел «Марсельезу», он проснулся с ощущением, что уже почти утро, но еще не рассвело. На самом деле он проспал всего сорок минут. Свет настольной лампы, взгляд на часы и сразу на дверь – она стремительно открылась и со странным словосочетанием «пардон, мистер Ватсон» в спальню стремительно вошел Нагибин в трусах и футболке. И скомандовал:

– Жмите «ответ», трубку держите, чтобы я слышал, говорите естественно, спросонок.

– А как еще я могу говорить? (В трубку: «Алло! Алло! Кто это?»)

После паузы раздался до боли знакомый и в то же время какой-то чужой, неживой голос:

«Гоша, это я, Игнат. Сегодня 5 июня. Я пока жив. Меня спрятали в каком-то подвале. Это может быть где угодно – от Москвы до Урала. Мне очень плохо. Меня пытают и бьют. Уже нет никаких сил. За что мне такие муки на старости лет?! Они требовали сказать, как я выигрывал на бирже. Я был вынужден признаться. Они поверят, только если я им покажу, докажу. Тогда они оставят меня в живых, перестанут пытать. Умоляю тебя, Гоша, отдай им статуэтку. Если ты мне друг, если у тебя есть сердце и сострадание, отдай. Я поработаю на них, и потом они меня отпустят, они обещают. Они умные и жестокие, их не проведешь. Но слово свое они держать умеют. Они скоро свяжутся с тобой и скажут, как передать. Пожалей меня, Гошенька, ради всего святого! Сделай, как они просят, и никому ни слова, никуда не заявляй. Иначе ты меня погубишь. Ты про меня ничего не знаешь. И не пытайся их обмануть или отследить. Только хуже для меня будет».

Секундная пауза. И уже другой голос, низкий, с хрипотцой, с нескрываемой издевкой: «Эт точно, как говорил товарищ Сухов».

Отключение.

Нагибин, прислонявший ухо к трубке так, что дыхание их перемешивалось, отодвинулся и замер, словно в ступоре. Что уж говорить о потрясенном Гоше, глаза которого неестественно расширились, а рот рефлекторно открылся, точно пытаясь освободить некий звук, застрявший в горле.

Но сыщик быстро пришел в себя.

– Ну вот, любезный Ватсон, мы и лажанулись. Ровно наполовину, что делает вам честь как непрофессионалу, а мое профессиональное достоинство, не скрою, уязвляет. Получается, Игната украли, но Аполлоши у санитаров нет. И у антикваров нет. В течение примерно пяти часов вашего отсутствия дома, когда этажом ниже происходили драматические события, связанные прямо или косвенно с бронзовой статуэткой, она исчезла. Растворилась в пространстве. Теперь уже самостоятельно пересекла греческую границу и вернулась в места прежнего обитания, в Элладу. Расплавилась от стыда за человечество образца 2008 года нашей эры и испарилась. Перепрятала саму себя в надежное место, почуяв опасность. Улетела в космос на ту планету, с которой три тысячи лет назад ее привезли зеленые человечки. Ее втихаря умыкнула третья банда, о существовании которой мы не догадываемся. Ну, какие еще версии? Вот вам наиболее невероятная: вы, дорогой Ватсон, и есть главный злодей, умыкнувший бронзовое сокровище с целью дальнейшей перепродажи. Или страдаете болезнью Альцгеймера: отвезли ее в тот день в банковскую ячейку, заперли и забыли. Шутка! Надеюсь, не обиделись. Все. Я пока исчерпался. Давайте спать. Утро вечера мудренее. Но положение, сами видите, хреновое, все усложнилось.

Нагибин прошел в кабинет, за ним с потерянным видом приплелся Колесов, полуголый, конвульсивно зажав в руке мобильник. Гость улегся на застеленный диван. При всех навыках Джеймса Бонда или Штирлица уснуть ему вряд ли бы удалось. Что уж говорить о Гоше!

Они молчали. Нагибин, глядя в потолок, искал скрытую логику событий. Гоша впал в отчаяние, на глазах выступили слезы. Он отдал бы сто Аполлонов и все деньги в придачу, лишь бы избавить Игнашку от мучений, дать шанс ему спастись. А теперь…

Нагибин внезапно и резко сменил положение, сел, подогнув под себя ноги, и только тут разглядел…

– Э-э-э! Так не пойдет! – бодро скомандовал гость. – Вы опять скажете, что я скрестил двух персонажей, но вы, милый Ватсон, напоминаете мне сейчас жалкого старика Паниковского, рыдающего над своей обездоленностью и бедностью. А вы, между прочим, интеллектуал и скрытый миллионер. Корейко перед вами просто нищий босяк. Друг ваш жив, и это повод для радости и борьбы. И вообще – нюни отставить. Все не так безнадежно, как могло бы быть. Рассуждаем… Пленник не говорил, а зачитывал написанный для него текст – не подлежит сомнению. Эти сволочи осторожны и опытны. Завтра они позвонят из какого-нибудь телефона-автомата или одноразового мобильника со скрытым номером. Изложат план передачи статуэтки, правильно?

Гоша понуро кивнул.

– Попробуем потянуть время: теперь оно мне особенно необходимо. Скоро поймете почему. Позвонят – говорите предельно взволнованно. Отвечаете так: готов передать, все сделаю для спасения друга, никому ни слова – клянусь жизнью. Но вы отлично знаете интонации Игната, особенности его речи. Он не говорил, а читал. Вы должен убедиться, что он жив. Должны поговорить с ним хотя бы минуту. Потом привезете вещь, куда скажут.

– Хорошо. Но что это даст?

– Слушайте дальше, Ватсон. А лучше запишите. Скоро вас соединят с заложником. Дадут ему коротко поплакать без бумажки. Возьмут трубку и спросят: «Убедился?» Устройте истерику, вам это несложно. Мобилизуйте актерские способности, которые латентно заложены в каждом: орите в отчаянии во все горло, что это не он, не его голос, что кто-то под него косит… Запомните, именно «косит», с ударением на последнем слоге – эта лексика им понятна и, полагаю, близка. Вопите, мол, «вы его, гады, убили, друга моего убили, хрен вы статуэтку получите». Нет, лучше не «хрен», а «х…», это натуральней в состоянии аффекта. Дальше ключевая фраза после короткой паузы. Прозвучать должна неожиданно жестко для них, решительно. Запишите: «Даю вам, суки, два дня. Звоните в пятницу. Если не услышу моего друга, немедленно заявляю в милицию и ФСБ». И тотчас отбой. Телефон не выключаете, но к нему не подходите, пока от меня не будет вестей. Если срочно понадобитесь, позвоню на домашний, два раза дам предварительно по одному звонку с отбоем. Да они на домашний и не станут: рискованно, легче номер выяснить и регион. Сегодня уже среда календарная. До вечера пятницы я попытаюсь вычислить источник информации в вашей любимой брокерской конторе «Удача-сервис» и взять его за яйца, если, конечно, таковые имеются. От него сможем выйти на похитителей. Или не сможем, если я просчитался. Шансов мало. Теоретически слить мог кто угодно – от представителя руководства до рядовой бухгалтерши. Попробую положиться на интуицию. И еще мне надо успеть кое-что раздобыть за это время.

– Что именно? – безучастно поинтересовался Гоша, подавляя слезы.

– Аполлошиного брательника. Временную ему замену. Ладно, спим…

Сыщик вытянулся на диване, натянул одеяло до подбородка, всем видом демонстрируя, что инструктаж закончен. Уже из этого положения спросил:

– Я не слишком шокировал вас, дорогой Ватсон, употребляя лексику, не принятую в англицских клубах?

Глава шестая. Тепло, теплее, горячо

На следующее утро, вымучивая маршрут по пробке Третьего кольца в сторону Профсоюзной, Нагибин продумывал свои действия в конторе «Удача-сервис», но время от времени отвлекался на размышления о загадочном исчезновении Аполлоши. Он уже готов был поверить в свои же стебные версии типа самостоятельного побега статуэтки за рубеж, если бы не отторжение мистики и чертовщины на уровне инстинктов. Поэтому первое дело, которое выпало ему в качестве частного сыщика, требовало некоторого насилия над собой. Но Сергей Нагибин обнаруживал в нем и профессиональную прелесть, оно возбуждало азарт ищейки, с которой любил себя сравнивать, не видя в том самоуничижения.

Удостоверение быстро привело его в кабинет генерального директора, который, по счастью, оказался на месте. Нагибин с первого взгляда оценил собеседника: умен, практичен, осторожен, но психологическому давлению поддается.

– Борис Борисович, буду краток, понимаю, как много у вас дел. Один из клиентов вашей брокерской фирмы, весьма удачно торговавший акциями, стал жертвой умышленной утечки информации о его счетах. Счета большие. Шпион – назовем его так – кто-то из сотрудников «Удачи– сервис», кто имеет доступ к биржевым отчетам и терпение отслеживать и анализировать их. Я не уполномочен называть имя своего клиента. Но ситуация острая. Если нам с вами не удастся быстро выявить шпиона, репутация вашей фирмы под угрозой. Прошу понять правильно: это не шантаж, боже упаси. Но я готов расследовать все быстро и тихо. От официальных органов этого ждать не приходится. А им платят газеты, они сольют информацию. Возглавляемый вами бизнес сильно пострадает.

– Что вы хотите?

– Максимально полные досье на всех, кто имеет доступ к отчетам. Ваша фирма, при всем уважении, не самая большая в Москве. Круг нужных мне людей не слишком широк, не так ли?

– Ну, допустим… Не считая высшего менеджмента, который, уверен, вне подозрений, это четыре человека из бэк-офиса, четверо из бухгалтерии и тот менеджер, который непосредственно работал с вашим клиентом. Девять.

– Вы готовы сотрудничать?

– Ну, допустим…

– Тогда, уважаемый Борис Борисович, заприте меня в каком-нибудь кондиционированном кабинете и предоставьте документы… на всех девятерых. Мне нужно часа два.

Через полчаса генеральный сам принес бумаги. Нагибин листал личные дела, внимательно вглядываясь в фотографии, пристально прочитывая резюме, где были графы о ближайших родственниках.

Через час он отобрал четыре личных дела. Менеджер Андрей Брум, «опекавший» Игната, и три из четырех бухгалтерских дам. Четвертую субъективно отверг из-за почтенного возраста и рода занятий мужа – интеллигента, доктора филологических наук, автора нескольких литературных биографий.

Три другие женщины заслуживали внимания. Нагибин еще раз напомнил себе, что в этом деле все парадоксально, нетипично, странно, начиная с НБО – неопознанного бронзового объекта. А коли так, надо и дальше акцентировать внимание на нехарактерном, выпадающем из обычных схем.

«Кого здесь искать? Скорее – мужика: задолжал, или чем-то обязан, или в родстве с бандитом. Сливает информацию. На что рассчитывает? Получить откат. А дальше? В бега? Возьмем даже Брума, которого все же решил прощупать. Женат, двое детей, хорошее экономическое образование, зовут Андрей Абрамович, солидный еврейский мужчина, на фото – по-собачьи умные и добрые глаза Эйнштейна. Проверить надо, но… крайне маловероятно. Стало быть, женщина. Шерше ля фам.

Загорная Светлана Ивановна, 26 лет, коренная москвичка, хорошенькая, только после вуза, только что из загса, про мужа в анкете почему-то нет, заполняла наспех, кадры проморгали: кто он, чем занимается, кто родственники, друзья?

Мишонова Инга Михайловна, 37 лет, экономический вуз, в конторе четыре года, до этого сидела домохозяйкой (а детей нет, чем же занималась?), разведена. Неплохо выглядит для своих лет. Даже отлично. Стандартное фото для документов, а в глазах – что-то вызывающе дерзкое, по-женски призывное, дразнящее. Или фантазия разыгралась, господин сыщик?

Ибрагимова Вера Ахатовна, 31 года, родом из Татарстана, до этого работала экономистом в торговой компании, замужем, супруг – начальник отдела рекламы лотерейной компании – интересно! Сын школьник. В «Удаче – сервис» – четыре года.

Ну и что делать? Копать связи и знакомства? Когда? Игната могут не сегодня-завтра зарезать, Георгий помрет от горя, Аполлоша пропал, заказ провален, хорошенькое начало!

Идем на риск, берем на понт. Где наша не пропадала!»

Борис Борисович обрадовал: все на месте. Первым ввел Андрея Брума и деликатно вышел.

Нагибин представился, Брум занервничал, снял и протер очки.

– Очень приятно. А в чем дело?

– Андрей Абрамович, у вас сколько подопечных?

– То есть?

– У вас как у менеджера, работающего с клиентами?

– Человек восемьдесят, а что?

«Вопрос на вопрос – обязательно. Неистребимая еврейская привычка».

Нагибин уперся взглядом в зрачки Брума, слегка забегавшие за тонкими стеклами модных окуляров. И вдруг зловеще прошипел:

– Оболонский – знакомая фамилия, правда? Ты думал, стукнешь про его игру – заработаешь, сойдет. Не сошло, Абрамыч! Лажанулся твой партнер, взяли его. Оболонского убили, труп обезглавили, мы нашли. Пойдешь как соучастник убийства. Десять лет тебе гарантирую. Но помочь могу. Давай чистосердечно…

Бедного Брума надо было в этот момент видеть. Лицо его исказила такая гримаса недоумения и тотчас – ужаса, что Нагибин едва сдержал подступивший приступ хохота.

– Вы… Вы что?.. Вы о чем?..

– Только не надо спектаклей. Вот бумага, ручка, пиши, когда, при каких обстоятельствах решил раскрыть подельнику информацию о клиенте Оболонском.

Брум пытался прийти в себя, и это ему, как ни странно, удалось довольно быстро, хотя руки заметно дрожали. Он перешел в атаку.

– Послушайте, вы что несете? Я помню, такой трейдер есть. Дилетант явный. Позванивал, уточнял что-то. Но чтобы я… торговал… корпоративной информацией! Да как вы смеете, я порядочный человек. Я нитки чужой за всю жизнь не взял, у меня семья, двое детей, мальчик и мальчик, у меня две квартиры, хорошая машина, у меня отец бизнесмен серьезный, да чтобы я… ради чего… Как вы смеете?!

«В глаза, смотреть в глаза! Все, это не он, ежику понятно, надо выходить из роли».

Нагибин вдруг широко, по-доброму улыбнулся, выплеснув на взбеленившегося менеджера все свое природное обаяние.

– Успокойтесь, уважаемый Андрей Абрамович! Приношу вам глубочайшие извинения. У нас порою шоковые методы, но в силу крайней необходимости. Это был жесткий психологический тест. Вы его выдержали блестяще. Ваше начальство будет поставлено в известность, что вы достойны повышения. – Нагибин встал, протянул руку. – Не обижайтесь и забудьте все, о чем я здесь говорил. Никому ни слова. Ни коллегам. Ни родственникам. Так надо. Это обязательно. Еще раз извините.

Брум медленно поднялся и, не протянув руки, направился к двери, напоследок пробурчал: «Что творят, совсем оборзели…» Не исключено, что это было самым отважным диссидентским высказыванием Брума о методах работы силовых ведомств страны в присутствии их представителя.

Номером два Нагибин интуитивно выбрал Мишонову Ингу Михайловну.

От него не ускользнула реакция этой эффектной шатенки в оправданно короткой юбке, с отличной спортивной фигурой: он привык, что на него «западают» с первого взгляда, но здесь это было важно для работы. Василькового отлива глаза Инги Михайловны беспардонно, с нагловатой самоуверенностью оценивали самца, диктуя тактику допроса.

Он любезно поздоровался, показал красную книжечку.

Выражение глаз изменилось мгновенно. Само по себе это было естественно: книжечка всех волнует. Но как изменилось! (В чтении по глазам Нагибину не было равных в управлении, а может быть, и в МВД, он мог бы зарабатывать медиумом на эстраде, впрочем, в кино или на сцене Сергей Алехандрович «Бандерас» Нагибин заработал бы больше, обладай он серьезным актерским даром своего экранного альтер-эго или мало-мальским слухом и голосом.) Нет, не изумление, не испуг – паника мимолетной вспышкой выдала женщину. Он отметил, что сексапильная сотрудница «Удачи-сервис» усилием воли перестроилась, взяла себя в руки. Драйв гончей, унюхавшей добычу, возбудил и воодушевил на атаку.

– Инга Михайловна, – вкрадчиво и даже нежно, почти шепотом начал сыщик, – зачем вам это было надо? Неужели вы не могли решить вашу проблему иным путем? Вы, такая очаровательная, порядочная женщина… А теперь его арестовали, похищение человека, вымогательство, насильственные действия, а вы пойдете как соучастник – он вас уже назвал…

«Попал! Попал! Ай да Серега, ну снайпер!» – Нагибин внутренне взорвался от торжества, поняв, что это она. Мишонова смертельно побледнела, как-то сникла, вся ее сексапильность и нагловатая самоуверенность вмиг улетучились, уступив место растерянности, страху, а потом злобе и досаде.

– Тварь, ах тва-арь! – выдохнула она, закрыв лицо руками, и вдруг беззвучно, сдавленно зарыдала, уронив голову на стол.

Нагибин пытался успокоить, подсовывая воду и платок.

– Ладно, ладно, тихо, Инга Михайловна, мы все утрясем, обойдется, возьмите себе в руки, ничего не бойтесь. Вы ведь не могли предположить, что все так обернется. А вам он не причинит вреда. Он ведь не знает о нашей встрече. Позже дадите показания, максимум работу потеряете, другую найдете, мы поможем. Никто в офисе не будет в курсе – я гарантирую. Вот бумага, ручка – коротенько изложите и свободны, продолжайте работать.

Она машинально взяла авторучку и стала писать, сперва медленно, выдавливая слова, а потом все уверенней.

Через час, прочитав чистосердечное и задав уточняющие вопросы, Нагибин вынужден был признаться, что Босягин еще на свободе, но за ним следят, телефон прослушивается, вот-вот будут брать, и, если она попытается предупредить, тюрьма ей обеспечена. По ее виду понял, что не станет, себе дороже.

Нагибин вышел из офиса брокерской конторы триумфатором. У него теперь было главное: имя, род занятий, номер мобильного, приметы, места, которые посещал этот крепыш Босягин. Остальное Мишаня с ходу пробивает по базам, отслеживаем и берем. Оставалась пара пустяков: выйти на него, узнать, где прячет Игната, вытащить его, если жив, ну и найти Аполлошу, черт бы его драл. Но это менее надежный путь. Лучше – дождаться их звонка.

Он набрал Мишаню, дал наводку – через час будет адрес и все, что есть в базе. Потом позвонил Георгию Арнольдовичу, дав условные звонки.

– Еду к вам, Ватсон! Встречайте великого сыщика. Мы почти у цели. Скоро обнимете друга.

Сияющий Колесов открыл ему дверь, облаченный в брюки и свежую белую сорочку, словно собирался встретить не его, а уже непосредственно Игната, живого и невредимого.

Но сыщик был не в духе.

– Вы никуда не выходили из дома? В дверь не звонили? Подозрительного шума на лестничной клетке не было?

– Нет, а что случилось?

– За подъездом следит не только наш человек. Кто-то еще. Я даже знаю кто, милый Ватсон. Человек Маляна, точнее – его хозяина. Вышли-таки на вас, что и следовало ожидать.

Гошино хорошее настроение улетучилось вмиг.

– Сколько непринятых звонков, когда последний? – без перехода спросил Нагибин, входя в кабинет. Сам же схватил трубку: – Ага, три, последний час назад, номер не определился. Славненько! Надеюсь, это не ваши поклонницы, Ватсон. Надеюсь, это Босягин Никита Павлович собственной персоной или его подельник, что менее вероятно.

Нагибин не без легкого позерства изложил детали операции и результат. Гоша на минуту забыл о дурной вести и с восхищением смотрел на красавца следователя, не переставая удивляться, насколько стереотип внешности людей этой профессии не соответствовал конкретному оригиналу, сидевшему в небрежной позе, нога на ногу, с незажженной сигаретой между губами.

– Умный-умный, а идиот, – вдруг выдал Нагибин. И уточнил: – Надеялся в случае чего на великую женскую преданность любимому. А женщину свою не изучил. Любви и преданности мало. Нужен определенный тип характера, чтобы не расколоться, стоять до конца. А она другая. Облажался Никита Босягин! Ладно, репетируем, Ватсон. Четвертый звонок принимаете. На вопрос, почему не отвечал, грубо: «Не ваше собачье дело!», и сразу: «Где Игнат, пусть возьмет трубку, и я отдам статуэтку». Дальше услышите Игнатия Васильевича в натуре, порадуетесь. Но не долго. Они дадут ему время на то, чтобы напомнить какую-то деталь, о которой только вы с ним знать можете, не больше. Так вас убедят окончательно. Дальше снова этот культурист хренов. Продиктует, куда ехать, где оставить или кому передать Аполлошу. Предупредит еще раз: будет слежка или срыв – убьем. Смените тон на жалостливый, обещайте, клянитесь – ведь друг жив, счастье-то какое. Дальше – мое дело.

– Откуда вы знаете, что именно так все…

– Элементарно, Ватсон. Есть схемы, от которых отступают особо талантливые преступники. Босягин не из них. Извилины есть, осторожен, но на гения явно не тянет. Бандитский опыт, плюс фильмов насмотрелся.

– Минуточку, Холмс! – Гоша снова вошел в роль, – А какую же статуэтку вы собираетесь ему предъявить?

– Пока не знаю. Завтра с раннего утра поеду на охоту. Тогда и покажу трофей.

Глава седьмая. Последний шанс маляна

На следующий день после позорного провала группы, выделенной для нужд Маляна самим Хозяином, Роберт в четвертый раз удостоился посещения сакрального кабинета. Он предпочел бы тюремную камеру года на два, но выбор был не за ним. Малян старался держаться с достоинством. Получалось плохо.

Хозяин молча глядел на стоящего перед ним соплеменника, явно не испытывая чувства национальной общности и братства. Он испытывал их, когда ему служили хорошо. А когда грубые ошибки или предательство, хоть армян, хоть тунгус, хоть американец – расплата по понятиям.

Маляну казалось, что эта минута молчания – в память о нем, еще при жизни. Наконец Хозяин заговорил обычным своим тихим голосом, неторопливо ставя слово за словом.

– Если бы ты сам был там, я бы тебя не приглашал. С тобой бы говорили другие. Но тебя в квартире не было, я знаю. Ты отвечал за организацию. Ты не совершил преступления против нашего общего дела. Хуже: ты совершил ошибку. Вторую ошибку. Знаешь, почему она серьезней, чем первая?

– Нет, Грант Григорьевич, – пролепетал Малян, не отрывая взгляда от узора на ковре.

– Фото этой вещи увидел еще один эксперт. Он был у меня. Он очень большой специалист. Может быть, самый большой знаток античной классики. Я показал. Это его эпоха. Если не искусная подделка, тогда – миллионы долларов. Возможно, Роберт, ты упустил мои миллионы долларов.

– Но я же…

Грант Григорьевич предостерегающе поднял руку.

– Молчи. Тебе не надо говорить. Лучше не надо. Я мог бы поручить другому человеку организовать поиск. Я так и сделаю. Но через неделю. Я тебе ее даю, потому что ты хороший мальчик, ты неплохо работал, а еще потому, что не хочу сильно расширять круг посвященных. Найди, я тебя прошу. Хотя бы владельца, если живой, а лучше вещь. Не огорчай старика. Иди, я распоряжусь, чтобы тебе дали в помощь Гукасова и людей. Гукасов уже немножко работал. Он собрал информацию. Иди и постарайся не обосраться по дороге. И не оставляйте кровавых следов. Только при крайней необходимости.

Малян вышел. Он не помнил, как доехал до салона. Заперся, выпил две рюмки «Наири» двенадцатилетней выдержки, взял себя в руки. Он не следователь и не сыщик. Он искусствовед, черт побери. Почему он должен…

Ответ пришел сразу: потому что хочется жить.

Он положил перед собой листок бумаги и блокнот, в который по-армянски, еще и с сокращениями, записал, со слов доктора Фасольева, показания этой бабы под наркозом. «Как ее? Любовь Андреевна Алтунина». Стал чертить на листочке схемы. Чертить было нечего. К счастью, позвонил Гукасов. Через полчаса приехал. Худощавый, с проседью, смуглый, с хищным орлиным носом, читающими сквозь стены глазами. У него была мягкая пружинистая походка человека, владеющего боевыми искусствами или просто спортсмена.

Они виделись пару раз по случаю, знакомы были шапочно. Гукасов сказал, что санитаров не нашли, карету угоняли и бросили, соседи ничего не видели. Но кое-что полезное рассказали. Гоша, которого упоминала тетка, – это Георгий Арнольдович Колесов, живет этажом выше владельца статуэтки, они близкие друзья. Может хранить или знать, кто хранит. Костик с Ферганской, Лукин Константин Ефимович, тоже может прятать или знать. Парень не в себе, со сдвигом. С больной матерью живет, зовут Дарья Акимовна, может знать или видела что-то. Больше никого не установили из постоянных контактов владельца. У него жена умерла, сын погиб в автомобильной катастрофе… Он алкаш, но бывший, в последнее время замечен не был. Ни с кем, кроме соседа Гоши, не общается на регулярной основе.

– Чего ждать! – Малян аж вскочил от нетерпения. – Следим за квартирой один день и входим. На этот раз без санитаров.

– Уже следят. – Гукасов выпустил струю сигаретного дыма в сторону открытого окна. – Люди какие-то. Двое в наружке посменно, а третий то у него торчит, то отъезжает.

– Так он заявил в ментуру? Этого Игната ищут, а его сторожат? Плевать! Надо действовать.

– Не порите горячки. Он не заявлял. Розыскного дела нет – мы проверили.

– Тогда почему наблюдение за подъездом? Его что – охраняют?

– Я не знаю. Это не менты. Какие-то люди со своим интересом.

– У них свой, у нас свой. Время поджимает.

Гукасов нехорошо улыбнулся.

– Не поджимает, а прижимает. Простите, Роберт, но мне известно, что время неумолимо сжимает ваши… чресла. Ваши, но не мои. Я же знаю любимые методы Хозяина. Я профессионал и сломя голову действовать не буду. Надо сперва разобраться. Предлагаю работать по плану.

План предполагал как минимум три дня изучения объектов, слежку, поиск дополнительной информации. Малян согласился. Но буквально через час его охватила паника. Три дня бездействия из отведенных семи. А если не эти трое владеют статуэткой или информацией? Что дальше? «Уйдет драгоценное время. Приблизится час расплаты. Нет, медлить нельзя. Черт с ним, с Гукасовым. У меня свои полномочия».

Но начать он решил с того Костика с Ферганской, который со сдвигом. Про него тетка после укола сказала, что он якобы знает про какие-то чудесные свойства статуэтки и делал запись на диктофон. Это кое-что. Надо начать без насилия и не ставя в известность Гукасова. Охраны там, надо полагать, нет.

Он придумал ход. Это была игра ва-банк. Успех сулил реабилитацию и благорасположение Хозяина лично к нему. Он считал себя отличным психологом и придумщиком тонких комбинаций. Номер домашнего телефона, пробитый по базе еще до провала, у Роберта имелся.

Он договорился с доктором Фасольевым – Мозговедом, сославшись на санкции Хозяина. Водителем назначил Додика: если взять на понт не удастся, для силового варианта бывший борец, да еще единожды проколовшийся, вполне подойдет.

На следующий день с утра он позвонил, попросил Дарью Акимовну.

– Она еще спит. А кто спрашивает?

– Беспокоит бывший сослуживец Оболонского Игнатия Васильевича. А это Константин?

– Да, он слушает.

– Здравствуйте. Меня зовут Хорен Михайлович. Мы с Игнатием служили вместе, в одном ансамбле работали, дружили, хотя я младше его намного. Потом очень редко общались. А тут две недели назад Игнат мне позвонил и обратился с просьбой. Очень, знаете ли, Константин, странная просьба. А теперь он пропал. Не отвечает на звонки. Только дальше я вам по телефону рассказывать не хотел бы. Это ведь он дал мне номер Дарьи Акимовны и ваш. Сказал, что полностью вам доверяет и в случае чего надо к вам обратиться. Если можно, я хотел бы заехать, рассказать и посоветоваться, что мне делать.

После небольшой паузы Малян услышал ожидаемое «приезжайте, пожалуйста, хоть сейчас». А потом неожиданное: «Костик дома, мама болеет, он за ней ухаживает».

Теперь паузу вынужден был сделать Малян, сбитый с толку. Но недаром тренировал он мозги на комбинациях и непредвиденных поворотах. «Со сдвигом малый. Это он про себя. Может, оно и к лучшему».

Малян «записал» адрес, уточнил, как подъехать. Сунув в карман фальшивый паспорт на имя Багдасаряна Хорена Михайловича, Роберт сел в дожидавшуюся у подъезда машину с подельниками и через час звонил в обитую потрепанным дерматином дверь на первом этаже захолустной девятиэтажки. «Опель» с Фасольевым и Додиком припарковался в ста метрах от дома, с видом на подъезд.

Костик оказался внешне малопривлекательным, курносым юношей с глазами навыкате какого-то неопределенного цвета. Губа едва закрывала край верхней десны, а верхний ряд зубов нуждался в починке. В остальном же с первых минут он проявил себя как вполне нормальный, разумный юноша с такою вот странной формой речи – о себе в третьем лице.

– Извините, мама отдыхает, она больна. Пройдемте на кухню.

Они уселись за маленький стол, накрытый незатейливой клеенкой. Малян достал паспорт.

– Вот. Чтобы вы не подумали, что я самозванец какой-нибудь.

Утист мельком взглянул на документ.

– Это лишнее. Костик не сомневается. Рассказывайте.

– Да рассказ-то короткий. Но странно все. Он попросил забрать у него на время и сохранить какую-то бронзовую статуэтку. Сказал, что это самая дорогая память о предках. Сказал, что ему грозит опасность из-за этой статуэтки. В подробности не вдавался. Еще сказал, что не может отдать ее своему близкому другу Георгию, чтобы не подвергать его риску. А про наши с ним, с Игнатом, отношения никто дознаться не сможет. Я, конечно, согласился. Договорились встретиться на следующий день в пять после полудня на ВДНХ, у знаменитого фонтана Дружбы народов. И вдруг вечером, накануне, звонок. Ничего не объясняет, встреча, говорит, отменяется. Если, говорит, я не позвоню и сам не откликнусь, обратись к Дарье Акимовне или к Костику – так он вас назвал. Они будут знать, где статуэтка. Они обязательно скажут, где она. Возьми ее и спрячь в надежном месте. Если я не объявлюсь через два месяца, значит – меня нет на свете. Отнеси ее в музей, отдай государству. Вот, собственно, и все.

Костик слушал, глядя на гостя обычным своим неподвижным взором. Малян не обнаружил никакой реакции на свой рассказ. Полная бесстрастность, даже, казалось, отсутствие интереса. Когда Малян закончил, Костик встал, извинился и вышел в соседнюю комнату. Вернулся через пару минут.

– Костик посмотрел, как мама… Она спит. Она теперь много спит. Это после лекарства, это хорошо. Значит, боли нет. – И почти без перехода: – Костик не видел статуэтку, но знает про нее. Она изображает древнегреческого бога солнца Гелиоса. Игнатий Васильевич дорожил ею. Но Костику ничего не известно о ее местонахождении. Он также не знает, где Игнатий Васильевич. С тех пор как мама заболела, Костик его не видел, с ним не разговаривал. Мама тоже.

Он изрекал фразы, словно робот, внутри которого звуковой файл. Малян приуныл. «Неужели тетка про диктофонную запись по бреду сказала? Так убедительно врать, да еще когда в башке не все дома! Нет, пойдем дальше. До конца!»

– Ну что ж, тогда извините. Что-то с Игнатом стряслось. Уж не в милицию ли заявить, думаю? Странная история! Зря вас побеспокоил.

Малян набрал по мобильному Фасольева и произнес контрольную фразу: «Танечка, это я. Буду через часок. Вместе перекусим». Это был сигнал ко второму, силовому этапу операции.

Антиквар еще раз попрощался, не торопясь, словно в глубоком размышлении, направился к выходу. Вдруг попросил:

– Нельзя ли туалетом вашим воспользоваться, а то, знаете ли, пробки, пока доедешь…

Костик указал на узкую белую дверь. Малян закрылся, отлил и сполоснул руки. Им должно было хватить времени, чтобы приготовиться.

– Если у меня будет какая-то информация об Игнатии, непременно вам сообщу. В свою очередь, надеюсь… – Он протянул визитку, такую же фальшивую, как паспорт, с телефоном, который никогда не отвечает.

– Костик даст знать, – ответил юноша так же бесстрастно, открывая гостю дверь.

Ему помогли распахнуть ее шире. В квартиру ввалились Додик и Фасольев. Додик железной ладонью заткнул Костику рот.

Глава восьмая. Первая кровь. Не последняя

В четверг поздно вечером Нагибин вернулся. Внес видавший виды алюминиевый чемодан, не длинный, но глубокий. Поставил в углу прихожей. Убедился, что «доктор» по-прежнему нуждается в усиленном питании и психологической поддержке.

– Это не трогайте, пожалуйста. Скоро объясню. Как дела, Ватсон?

– Восхитительно, – со злой иронией ответил Гоша, измотавший себе за день нервы дальше некуда. – Никто не звонил.

И в этот момент подал голос мобильный Нагибина.

Это был Николай Иванович Иванов, куратор «проекта» от Владимира Утинского. «Бандерас» выслушал его молча. Гоша наблюдал за ним, замечая, как вздувались желваки у скул, глаза мутнели, морщинами покрывался лоб.

– Сволочи! А сотрудник ваш… Уже не ваш? Понятно. Мерзавец! …Держите меня в курсе. Надеюсь, понимаете, что сам светиться пока не могу даже через своих людей. Всего доброго.

– Что произошло? – Гоша почуял неладное.

– Костик мертв. И мать. Вчера убили. Охранник Утинского отлучился. Решил, за пару часов ничего не случится. Как раз случилось. Так всегда бывает. Вернулся, а к вечеру заподозрил… Света в квартире не было. Дверь не заперта, оба мертвы. Пришлось людям Утинского анонимным звонком сообщить в милицию. Так быстрее получим хоть какую-то информацию через своих в МВД. Да и по-человечески… Хотя главное и так ясно: очередная попытка антикварной мафии, а может быть, и самого Маляна выпытать про статуэтку. Уверен, там снова был пентотал. Передозировка, или задушили парня, услышав, что хотели. А мать заодно – впопыхах, как свидетеля. А ведь он ничего и не мог сказать важного для них. Где Игнат – не знает. Где Аполлоша – не знает. Бред про статуэтку, играющую на бирже, они уже слышали от Любови Андреевны. Про вас? Ничего нового и существенного. А топтунов, что у вашего дома, уже просекли небось – напролом не пойдут. Про меня? А что про меня? Ну видел, ну, получил совет не выходить. Зверье!

Георгий Арнольдович схватился за голову и застонал. Господи, Даша… Столько лет… Как родной человек… И Костик был дорог ему, одно время он много возился с мальчиком, помогая свести к минимуму проблемы, связанные с его болезнью. Иногда бездетному Гоше казалось, что в нем проявляется что-то похожее на отцовские чувства. Впрочем, он не мог судить, не знал, что это…

Игнат, Даша, Костик, Любаша, которой не мог себя заставить позвонить… Вакуум, пустота и кошмар неизвестности. И перевод Данте, дело жизни, улетучился в никогда. И зачем жить?

Колесов ушел в спальню, дал волю чувствам. Нагибин не беспокоил. Минут через сорок вошел без стука.

– Мертвых не вернешь, дорогой Ватсон. Будем спасать живого Игнатия и материально-метафизическую ценность по имени Аполлоша. Чутье подсказывает, что завтра, именно в пятницу, вам позвонят. Сразу после этого я вас покину. Верный человек из органов раскрыл мне место легального обитания киднепера по фамилии Босягин. Как знать, а вдруг сразу удастся сесть ему на хвост и приехать прямиком в узилище Игната? Если нет, будем выполнять его условия, а уж потом – на хвост. Вопросы?

Гоша лежал, лицом уткнувшись во влажную от слез подушку.

– Не слышу реакции, доктор!

– Я все сделаю, – сдавленно произнес Георгий Арнольдович и тяжело поднялся. Вид его был жалок.

Провидческий дар Сергея Алехандровича Нагибина вновь получил блистательное подтверждение. Ошибся лишь по времени: звонок раздался ближе к полуночи.

Они оба припали к трубке мобильника.

– Гошик, это я, Игнат. Это правда я, без записи. Я жив. Спроси, о чем знаем только мы с тобой. И только быстро.

– Имя того, который на гобое играет и нам удружил?

– Альбертик, сука! Ну, убедился?

Гоша воспрянул духом: Игнат жив!

– Гошик, они меня терзают. Сделай, как велят. Никому не говори, не вмешивай ментов. Я поработаю на них месячишко-другой, потом свое отдам, что скопил, и они отпустят. Выручай, Гошка. Они мне иголки под ногти загоняют.

Монолог Игната прервался. Заговорил его похититель явно искаженным, нарочито низким и хриплым голосом

– Что, убедились, Георгий Арнольдович? А теперь слушайте внимательно. Завтра эту вещь – в сумку. Едете на метро до станции «Теплый Стан». На автобусе 144 до остановки «Улица Генерала Тюленева». Сразу направо, по дорожке в Тропаревский парк. Вторая скамейка синего цвета. Рядом урна. Будьте там ровно в два часа дня. Дождетесь, чтобы ни одной живой души в зоне видимости. Опускаете в урну и немедленно уходите, уезжаете. У нас большой опыт. Будем следить от вашего дома. Если заметим хвост, статуэтку не возьмем. И в парке нас не окажется. Мы очень скоро будем рядом с Игнатием Васильевичем. Я лично выколю ему глаза, вырву ногти, а потом вырежу сердце. Труп – червям. Все запомнили?

Гоша пылко заверил, что запомнил и выполнит. Уготованная другу расправа живо нарисовалась в его поэтическом воображении, вызвав животный ужас.

Закончив разговор, он взглянул на «Бандераса». На лице его блуждала улыбка полного самодовольства. Он притащил алюминиевый чемодан и, набрав код на замке, раскрыл его с таким видом, будто в нем покоился священный Грааль или корона Российской империи.

Взору Гоши предстала статуэтка желтого металла размером примерно с Аполлошу, в той же весовой категории, на таком же по форме пьедестале. Скульптор изваял юношу в римской тоге и сандалиях, величаво глядящего вдаль.

– И что все это значит? – поинтересовался Георгий Арнольдович, взвешивая на руке работу неизвестного мастера.

– Ваятель Бибиков. «Римский юноша». Металлическое литье. По верху медный сплав. Двадцать первый век. Творение трехлетней давности. Шедевр российской барахолки. Сторговал за двадцать тысяч. Надеюсь, издержки оплатят. – Нагибин принялся обматывать юношу многочисленными слоями плотного, мутноватого полиэтилена.

– А чемодан? Он же сказал – сумка.

– Ну, дорогой Ватсон, включайте дедукцию.

– Не могу, Сергей, крыша съехала, мозги не варят.

– Плохо. Все же элементарно, Ватсон! Они могут напасть по дороге, неожиданно. Сумку быстро вскроют. А чемодан этот – хренушки. Чуток повозиться надо. Впрочем, он их не смутит. Скумекают, что сумки подходящей не нашлось. Вырвут из рук и умчатся. Железяка – это страховка, чтобы не сразу догадались. И кодовый замок не лишний. Вскрыть – инструмент нужен. При любом раскладе в чемодан и в этого римского героя за двадцать тысяч вмонтированы микрочипы – мои пацаны, бывшие соратники оперативно сработали. Табличку авторскую сняли, в пьедестале дырочку просверлили, запаяли в лучшем виде. Приемничек у меня в кармане. Если потеряю нашего юношу по дороге – техника поможет. Координаты с точностью до десяти метров. Но потеряю вряд ли: опыт не позволит. Да и ребята Утинского подстрахуют. У них второй приемничек. Все ясно? Тогда чайку и спать. Завтра тяжелый день. Завтра Игната вызволять будем. А мне так вообще в жуткую рань вставать. Рекогносцировка, знаете ли.

Глава девятая. В логово

Гоша просунулся в восемь. Глаза слипались До трех ночи ворочался, пока не принял снотворное. Нагибина не обнаружил: тот уехал на разведку засветло. Перекусив плавленым сырком с чаем (запасы съестного истощились полностью), Гоша стал метаться по квартире, не находя себе места. Наконец принял решение почитать, схватил попавшийся на глаза томик любимого итальянского лирика Джакомо Леопарди и с удовлетворением убедился, что язык благополучно живет в памяти, а понимание доставляет удовольствие.

В одиннадцать с чем-то появился «Бандерас» – явно в хорошем настроении. В руках – объемный черный полиэтиленовый пакет из «Ашана». Достав сверху колбасу, сыр, копченую курицу и пару бутылок сока, он ушел в спальню, унося пакет и бросив через плечо: «Попрошу полчаса меня не беспокоить».

Через сорок минут из спальни вышел загорелый представитель кавказского племени, одетый в грязную джинсовую куртку, мятые черные брюки, не знавшие стрелок, коротко стриженный, с черными, густыми, неопрятными усами и синяком под глазом.

– Как вам маскарад, Ватсон?

– Ваш литературный прототип умер бы от зависти.

– Через час – в дорогу. Через каждые пять-десять минут с опаской оглядывайтесь по сторонам. Вы понимаете, что за вами следят, и нервничаете, ясно? На самом деле вас буду вести до места как минимум, я. Еще один человек уже занял позицию в Тропаревском парке. Если по дороге ничего не случится, точно выполняйте план и уходите к остановке не оглядываясь. Все остальное – наше дело.

Направляясь к метро и послушно посматривая по сторонам, Георгий Арнольдович не заметил ни потрепанного кавказца, ни других подозрительных типов. Он благополучно доехал до «Теплого Стана» и легко обнаружил остановку сто сорок четвертого… Было тринадцать тридцать, он вполне успевал. Народу вокруг толпилось изрядно, но его ненаигранно тревожный взгляд, шаривший окрест, никого не выделил.

Вот и автобус. Он пропустил троих-четверых и занес было ногу на ступеньку. В этот момент почувствовал, как кто-то сзади резко и сильно дернул его за куртку. Колесов потерял равновесие и стал заваливаться на спину, рефлекторно хватаясь за воздух свободной рукой. В тот же миг из правой кто-то выдернул чемодан, и, падая, он услыхал зычный мужской голос: «Ой, помогите, человеку плохо!»

Его удержали руки подпиравших сзади пассажиров, не дав рухнуть навзничь на асфальт. Подбежали стоявшие под козырьком остановки. Вокруг быстро образовалась небольшая толпа сочувствующих и готовых помочь. Он хотел было закричать: «Украли чемодан!», но склонившийся на ним лопоухий мужчина в бейсболке козырьком назад опередил тревожным криком: «Надо искусственное дыхание!», и изо всех сил надавил двумя сложенными руками на грудь, одновременно прижав свой рот к его губам и якобы помогая дышать. На самом деле он сбил дыхание, перекрыв доступ воздуха и возможность издать хоть звук. Гоша мычал, пытаясь оттолкнуть незваного спасителя, и это ему не сразу, но удалось. Лопоухий вдруг прервал свой «поцелуй Иуды», крикнув: «Нужна неотложка!», вспорол корпусом кружок любопытных, обогнул автобус и нырнул головой вперед на заднее сиденье автомобиля с заранее распахнутой дверцей. Машина с визгом рванула с места и умчалась в сторону Московской Кольцевой.

Очередное пророчество сыщика сбылось.

Гоша решил не ставить людей и себя в неловкое положение. Он бодро привстал, заявил: «Спасибо, граждане, не надо неотложки, мне уже лучше», и под сочувствующие охи какой-то дамы поплелся к метро. Его миссия была выполнена. Оставалось ждать и надеяться на сыщика и его помощников.

Тем временем «фиат» с Нагибиным за рулем, сменяя «опель» под управлением Романа Орлова, сотрудника службы безопасности Утинского, шел хвостом через одну-две машины, не выпуская из вида «мазду» с похитителями бессмертного творения безвестного скульптора Бибикова «Римский юноша». «Бандерас» был уже без усов, синяка и в цивильной куртке.

Бося вел классно. Убедившись, что хвоста нет, он все же соблюдал правила избавления от погони, мигая левой и уходя вправо, резко трогаясь по еще не слишком зеленому светофору, внезапно паркуясь у обочины. Поверив окончательно в удачу, все же свернул на заправку, отъехал в тупичок и быстро сменил номера. Тем временем Лопоухий смог наконец добраться до багажника и взять монтировку. Он раздраженно, грубо вскрыл чемодан и обнаружил там скульптуру, спеленатую так, что контуры ее довольно смутно просматривались сквозь упаковку.

Бося взглянул, садясь за руль.

– Не тронь, повредишь. Да она, она! Этот лошара так перебздел, что и себя бы самого упаковал по команде.

– Все же не пойму, почему чемодан-то?

– Какая разница? Так ему показалось надежней. Или сумки подходящей не нашел. А кодовый замочек – это он, гад, поиздеваться. Ничего, мы не гордые.

Никита Босягин отошел в лесочек за бензоколонкой, помочился и, оглянувшись, не видит ли кто, со всего маху швырнул чемодан в кустистую зеленую поросль за овражком.

– Едем к волшебнику, пусть нам бабок наколдует.

Через полтора часа, прорвавшись сквозь пробку на выезде из Москвы, они достигли Раменского района и свернули в лес недалеко от деревни Старково. Бося напоследок оглянулся, но чисто машинально. Операция прошла отлично.

Вошли в сторожку. Босягин осторожно распаковал статуэтку. Осмотрел ее с некоторым недоверием – ему показалось, что уж больно примитивная скульптурка, чтобы служить рогом денежного изобилия. Взгляд Лопоухого выражал не меньшее сомнение.

– Слушай, а чего мы не спросили у этого козла точное описание фигурки-то?

– А зачем? – рассудил Бося, ворочая предмет туда-сюда, изучая поверхность. – Бомбы там точно нет. Передатчика тоже: я наблюдал, этот лох тени своей боится, ни о чем таком и не подумал, зуб даю. Хвоста не было. А подсовывать подделку никакой мазы нет – только друга подводить. Ладно, жизнь покажет, – философски заключил Босягин, сноровисто подключив к компьютеру заранее приготовленный мобильный телефон с сим-картой на подставную фамилию.

Они спустились в подвал к Игнату, спавшему на своей кушетке. Правая рука и нога были приторочены короткими стальными цепочками к металлическому крюку возле плинтуса. Левая могла дотянуться до горшка на стоявшей поблизости табуретке.

Скрип люка разбудил узника, он протер глаза свободной рукой и с трудом сел, возвращаясь к печальной реальности.

– Ну, Игнатий Васильевич, вот и наступил момент истины, как говорили офицеры «смерша» в одном хорошем фильме, – с улыбкой произнес Бося. – Передал-таки ваш Гоша чудесную статуэтку. Друг познается в беде. Теперь все от вас зависит. Давайте делать бабки, маэстро.

Он убрал с табуретки горшок и присел, держа в одной руке ноутбук Игната с уже подсоединенным мобильным телефоном, а в другой – медного римского пацана.

Игнат пришел в ужас. Он ожидал чего угодно, но не этого. «Гошик надо мной издевается? В таком моем положении? После мольбы о помощи? Предав дружбу всей жизни? Не может быть! Это они, подонки, решили поизмываться. Гошик им не дал. Или ментов привлек, но сорвалась передача. Вот они и подсовывают какую-то медную железяку за двадцать копеек. Комедию хотят посмотреть со мною в главной роли. Ладно, будет им комедия! Все равно подыхать…»

– Что, не та фигурка? – с подозрением спросил Бося, почуяв неладное.

– Она самая! – подавив отчаяние, хмуро заверил Игнат. – А как же связь-то пойдет?

– Мобильный Интернет, Игнатий Васильевич! Не слыхали?

– Мне все равно. Давайте компьютер. И цепь снимите. Я вам не собака. И одной рукой не могу…

Его расковали. Связь пару раз срывалась, но в конце концов Игнат вышел на биржевую программу и вывел на дисплей таблицу с десятком «голубых фишек», самых ходовых акций первого эшелона.

– Предупреждаю, поначалу могут быть срывы. Я должен войти в контакт с его биополем, – строго заявил Игнат, с трудом щелкая по клавишам двумя указательными пальцами. Даже эти движения отдавались болью в посиневшем, распухшем большом пальце. – Мы располагаем всего двумя тысячами рублей, – он указал на окошко с надписью «Входящий остаток». Потом пристально посмотрел на эту жалкую железяку, призванную заменить кудесника, и сделал рукой жест в ее сторону, словно приглашая в игру.

План Игната был столь же смертельно опасен, сколь и прост.

Он последил за мельканием котировок и купил на пятьсот рублей пару акций «Газпрома», видя, как они поднялись над рынком. Он мог уже и без Аполлоши прикинуть, что, вероятнее всего, произойдет, если, конечно, рынок не помчится дальше в гору, как обезумевший альпинист.

Бося и Лопоухий, обогащенные лишь опытом игры в очко и на «одноруких бандитах», тупо уставились на экран, словно ждали, что именно оттуда, минуя кассу, вывалится желанное бабло.

Через десять минут «Газпром» стал заметно сдуваться, и его пятьсот скукожились сразу на полтора процента. Игнат снова поглядел на фигурку просительным взглядом и демонстративно призвал ее к сотрудничеству умоляющим «ну!». Еще пятьсот он грохнул на растущие акции Сбербанка, которые, словно встряхнувшись ото сна, только того и ждали – помчались с горки, едва притормозив на уровне минус полтора процента от покупки.

– Ты же просираешь? – возмутился Бося, ухвативший суть происходящего, что было нетрудно даже для дилетанта.

– Я предупреждал, нужно почувствовать его, настроиться на волну! – раздраженно, почти криком ответил Игнат, сам удивившись собственной наглости. – Надо поверить ему, подчиниться. Вот я чувствую, он призывает сыграть в «лонг».

– Это что – ва-банк? На все, что ли? – грозным тоном предположил Бося, угрожающе придвинувшись плотнее к Игнату и сжав его локоть так, что тот взвыл от боли.

– Да нет же, это значит – в долг. Берем у биржи почти столько же, сколько у нас вложено, и покупаем на все. Выигрыш вдвое больше. Может, придется чуток подождать.

– Валяй, под твою ответственность. Но если через полчаса не покажешь выигрыш, я тебе ногти вырву и заставлю их сожрать, понял?

– Полчаса? Вы что, ох…! Я же не яму копаю. Я делаю, что он говорит. Если он задумал комбинацию на два часа – будет два. Не верите – у него спросите! – Игнат почти орал, пунцовый от раздражения. Ему было все равно. Злая, смертоносная решимость загнать этих гадов в тупик поборола страх, подавила инстинкт самосохранения. В нем проснулся боец, смекалистый солдат, каковым никогда не был.

Сработало. Бандиты приумолкли и покорно глядели на дисплей.

Заложник купил уже подупавших акций ВТБ на весь остаток плюс несколько сотен взял в долг у биржи. В графе «плечо» показалась искомая цифра «25 процентов». Критическое число. Теперь, как отлично усвоил Игнат за долгие месяцы биржевых сражений, любое падение стоимости купленных им ценных бумаг вело к безоговорочной компенсации. То есть биржа забирает его акции сама, насильно, без спроса, и продает по их сиюминутной, упавшей рыночной цене, нанося удар по его карману. С Аполлошей – то бояться было нечего. А вот без него… это самое неприятное, что может случиться с биржевым игроком.

Так разорялись рисковые миллионеры.

Так же решил разорить себя и полковник Оболонский, дав последний бой своим мучителям.

Он чувствовал, что сейчас рынок пойдет дальше вниз и заметная часть его жалких денег на счете растает. И так еще несколько раз. И хрен они пополнят счет! Только он лично. Или по доверенности. Тогда пусть везут к нотариусу. А там видно будет. Вдруг представится шанс! «А если рассвирепеют и убьют – тем лучше, скорее отмучаюсь».

Игнат знал. Игнат хорошо знал: более невезучих, бездарных биржевых стратегов и тактиков, чем они с Гошей, рынку еще не попадалось. Поэтому играл наверняка. В поддавки с биржей. В поддавки с судьбой.

Он не учел одного. В короткую, дикую «доаполлошину» эпоху все их с Гошей намерения и планы рушились, все покупки приводили в конечном счете к поражению, словно кто-то могущественный и зловредный издевался над ними персонально. И теперь случилось ровно то же самое. «Подслушав» намерение Игната, этот Великий Биржевой Шутник без промедления устроил подлянку.

Ровно через пятнадцать минут, когда обе заинтересованные стороны уже теряли терпение, банковские и газпромовские акции, исполняя дьявольскую волю, рванули вверх. Но как! В среднем на три процента.

Игнат и Бося воспряли. Каждый – вследствие своих эмоций. Бося осклабился и, с уважением поглядев на «Римского юношу», велел: «Ну, чего ждешь-то, продавай, снимай навар».

Проклиная все на свете, Игнат зафиксировал прибыль. Была она ничтожна, всего тридцать восемь рублей, но для показательных выступлений – в самый раз.

– Начинаю вам верить всерьез, Игнатий Васильевич, – похлопав его по плечу, изрек Бося. – И ему, пацану вашему римскому. Ну, чего сидим, погнали дальше. Проверим еще разок.

– Который час? – спросил Игнат в надежде, что биржа скоро закроется.

– А они до каких работают?

– До без четверти семь.

– Нормально, у нас еще полчасика есть. Давай, гони, чего там статуэтка подсказывает?

Игнат понуро взглянул на нового партнера. Медный лоб «Римского юноши» источал тоску поточного производства провинциальной литейной фабрики.

Игнат вывел на экран несколько акций второго эшелона, в том числе – по старой памяти – и акции того злополучного «Сатурна», которые когда-то спалили их с Гошей убогий капитал. Оборот во втором эшелоне обычно очень мал, торговля идет вяло. А он так устал, он испытывал такое разочарование и бессилие, что решил отложить свой план на завтра, продумав наиболее надежный путь к саморазорению. Потому и купил по старой памяти, с последней надеждой, на все деньги этого «Сатурна», еще раз мысленно обматерив хренова гобоиста Альбертика, подставившего их тогда нещадно. За тридцать минут до закрытия они уж точно не колыхнутся.

Он безучастно, невидящим взором глядел на монитор, чего нельзя было сказать о приободрившихся похитителях. И если дремучий Лопоухий смутно представлял, что происходит, «продвинутый» Бося вполне освоился и, словно за лошадью, на которую поставил на бегах, с азартом следил за движением цифр в прямоугольничке «Сатурна». Цифры не двигались.

За десять минут до конца Игнат обратил внимание, что кто-то заявил покупку сразу десяти тысяч акций. Цена приспустилась и тотчас подскочила на треть процента. И вот еще одна покупка, еще, еще и вдруг… заявка на пятьдесят, потом на семьдесят тысяч. Игнат не верил своим глазам: акции «Сатурна» с бешеной скоростью стали подниматься в цене, словно ракетой взмыли к планете, давшей имя этому акционерному обществу. За две минуты до закрытия торгов случилась натуральная вакханалия: «Сатурн» скупали так бешено, будто именно в него решили вогнать все ресурсы российских и иностранных трейдеров и брокеров, весь капитал инвестиционных компаний.

«Продавай, сука!» – завопил Бося, в неистовстве хряснув Игната по спине своей культуристской дланью. Игнат, не владея собой, дрожащими пальцами выстроил продажу и щелкнул мышкой. Акции ушли с прибылью шесть процентов. Ровно через минуту торги прекратились, сотни цифр замерли, будто остановленные взмахом дирижерской палочки на финальном аккорде симфонии. А финалом «дирижировал», получается, Игнатий Васильевич Оболонский, считывавший ноты из непознанных глубин сознания бессознательной медно-железной статуэтки ваятеля Бибикова.

Откуда было знать Игнату, что через пять минут после бездумной и ленивой покупки акций по каналам информационных агентств прошло сообщение о том, что олигарх – миллиардер Олег Карабаска приобрел контрольный пакет ПО «Сатурн», присоединив это средних размеров предприятие к своей могущественной империи.

– Молодец, старик! – Бося в сердцах обнял огорошенного Игната, и даже Лопоухий одарил пленника восторженным комплиментом: «Нехило!». – Сейчас пожрать тебе принесем, по высшему разряду. Будешь жить у нас как у Христа за пазухой. Как денег доложить, я без тебя узнаю. Ваше дело теперь – бабло чеканить. Денег в долг я найду. Начнем миллионов с пяти, до ста догоним – выпущу тебя на все четыре стороны.

На этой высокой оптимистической ноте Бося поднялся на пару ступенек по лестнице к подвальному люку, откинул его и исчез. За ним последовал Лопоухий, покровительственно добавив: «Мяса тебе принесу, для мозгов сила нужна». И в этот момент Игнат услышал оттуда, сверху, матерный вопль, сильный грохот, звон бьющейся посуды. Через долю секунды Лопоухий, еще не успевший выпростать ногу из подвала, рухнул с лестницы на пол рядом с Игнатовой кушеткой. Удар страшной силы пришелся ему, видимо, в челюсть, а при падении очень неудачно провернулась шея, хрустнула и сломалась. Поэтому звуков он больше не издавал и не шевелился. Тихо стало и наверху, в помещении сторожки. Там здоровяк-культурист Бося сперва обнаружил перед собой незваного гостя, успел издать крик и в долю мгновения получил внезапный, стремительный, неотразимый удар ребром ладони под подбородок. Это был коронный, годами отработанный удар тейквондо в исполнении Нагибина-«Бандераса». Сила регулировалась конечной задачей: убить сразу или вырубить с непредсказуемыми последствиями для горла, бронхов, гортани и всего речевого аппарата. Выполнялась задача номер два.

В люке показалась курчавая голова симпатичного мужчины. Он улыбнулся и произнес:

– Игнатий Васильевич, не пугайтесь. Я ваш избавитель. Меня послали Гоша и Утинский. Вы свободны, уважаемый. Сейчас я вам помогу. Надо сматываться побыстрее. Тем более что друг ваш Георгий Арнольдович сгорает от нетерпения вкатать вам очередной мат.

Часть четвертая. Возвращение Аполлоши

(Эта часть романа «обезглавлена» по воле автора. Вместо глав предлагается хроника удивительных событий. Опять же по авторскому произволу события эти описаны не в хронологической последовательности).

28 мая 2008 года

Они обнялись и рыдали.

Даже обычно невозмутимый Нагибин-«Бандерас», организатор и свидетель этой сцены в квартире Гоши, ощутил совершенно непрофессиональное волнение и недопустимый комок в горле. Он деликатно вызвался сбегать за продуктами для подобающего случаю ужина, так что друзья могли наедине дать волю чувствам и словам.

Через пару часов, когда за окном стемнело, а трое участников застолья успели изрядно приложиться к разнообразным закускам и водочному изделию «Хортица», разговор вырулил на темы, волновавшие Игната и Гошу более всего. Таковых было несколько.

Первая, первостепенная – убийство Костика-Утиста и Даши, его матери, многолетней помощницы по дому, ставшей почти родным человеком. Они помянули несчастных.

– Мы бы хотели… – начал Гоша.

Но Сергей Алехандрович перебил:

– …И речи быть не может. На похоронах вас не будет. Мои бывшие коллеги по уголовному розыску работают неторопливо, но порой толково. Способны выйти на биржевой счет Костика, на его знакомство с вами. Тела заберет племянница покойной, ей сообщили соседи в Елец. Ей анонимно передам деньги, чтобы все прошло достойно. Потом, надеюсь, компенсируете. Кстати, нарушаю ради вас корпоративный кодекс, этику частного сыщика. Я ведь почти наверняка знаю, кто причастен к убийствам, и должен дать показания. Воздержусь только по одной причине: если коллеги не доберутся до Маляна и компании без моих подсказок, я разберусь с этим подонком сам. Ваш Утист и его несчастная мама будут отомщены. Услыхав это слово, Игнат вздрогнул и опустил голову, что не прошло мимо внимания «Бандераса». Но он не придал значения этой реакции, отнеся ее на счет свежего еще стресса.

Игнат поинтересовался, когда они смогут проникнуть в свои сейфовые ячейки, начать нормальную жизнь, выходить из дома, когда заблагорассудится, и вообще, чувствовать себя нормально.

Сыщик не обрадовал.

– Придется погодить. Опасность не миновала. Если тюремщики Игнатия Васильевича выведены из строя надолго, возможно – навсегда, и за ними никто не стоит, то у Маляна и его подручных сильная крыша. Мне понадобится несколько дней, чтобы все узнать и уладить. У вас есть счастливая возможность выяснить наконец отношения за шахматной доской, почитать древнегреческих авторов, посмотреть наш самый упоительный в мире телевизионный эфир, обсудить дальнейшие планы. Именно здесь, в этой квартире. Этажом ниже спускаться пока не надо. Все необходимое я обеспечу. Можете и на бирже сыграть по маленькой, если соскучились… (На этих словах оба так посмотрели на благодетеля, что Нагибин осекся.)

– А телефон? Мы можем звонить?

– Только на мой номер – Георгий Арнольдович его знает. Потерпите немного, все вернется на места свои.

– Кроме Аполлоши, – помрачнев, заметил Игнат.

– Его я пока найти не могу, – с легкой досадой признался Нагибин. – Не скрою, нет идей. Мне непонятно, как вообще могла исчезнуть статуэтка за те четыре часа, если известные нам силы непричастны. У меня одна версия, но она вас не устроит, – при этом Нагибин сделал указательным пальцем выразительный жест к потолку.

– Улетел в Грецию под видом туриста или вознесся под небеса, прямиком к Зевсу? – язвительно предположил Гоша.

– Что-то вроде того. Зато куда более ценная пропажа обнаружена! – Нагибин галантно указал в сторону Игната, и компания еще раз подняла рюмки «за здравие великомученика и в благодарность выдающемуся сыщику, достойному продолжателю традиций великого Шерлока Холмса», как цветасто выразился Георгий Арнольдович.

1 июня 2008

Друзья провели четыре дня вполне комфортного заточения в Гошиных стенах – в праздности, но и с пользой для дальнейшей их жизни.

Решение покинуть родные края надолго, а то и навсегда созрело и конкретизировалось. Гоша объявил, что хочет жить в Италии: знает язык. Аргумента оказалось недостаточно ввиду острого, почти агрессивного и по-человечески понятного желания Игната поселиться в Греции, а именно на острове Родос, где побывал с Аполлошей не во сне, а наяву.

Пришлось-таки Георгию Арнольдовичу раскрыть другу тайну, которой он доселе даже с ним не делился: Данте, «Божественная комедия», труд всей жизни, хочет закончить и опубликовать на родине гения, там же получить международную литературную премию и триумфально приехать в Россию сперва в виде книги, а потом и лично, на презентацию в широких и узких литературных кругах.

Препираясь, приняли по шестой или седьмой рюмке и опасно приблизились к силовой развязке. Совершенно очевидно было, кто именно прольет кровь, защищая свой вариант. Но Игнат неожиданно сдался, выторговав ежегодно по месяцу в отеле «Парфирас» или на съемной вилле на берегу возле местечка Мандраки, где они с Аполлошей глядели в морскую даль, в лучисто-лазурное миллиардерское будущее.

В этом будущем Игнат по-прежнему не сомневался, если только олигарх не обманет. А поскольку Утинский, наняв Нагибина, спас его от мучительной смерти, Игнат был преисполнен оптимизма.

В намерении покинуть Москву укрепил Нагибин-«Бандерас». По информации, которую он получил из надежных источников, Игната вряд ли оставят в покое: эти люди из антикварной мафии очень не любят проигрывать.

К вечеру их доставили на загородную виллу Утинского. Тот был полностью в курсе произошедшего. И тоже посоветовал хотя бы временно «покинуть отчизну». Услышал, куда собрались. Обещал быстрое содействие, тем более что в Италии у него обширные деловые и личные связи. Что касается договоренности…

– Строго между нами, ребята! Никому ни звука! Надеюсь, я у вас единственный клиент. Я уже продал почти все активы по очень хорошим ценам. Если разразится и окажусь в кэше, а потом возьму за бесценок… – ну, не миллиард, конечно (тут он криво усмехнулся и хитро поглядел на друзей, выдав свою прижимистую еврейско-капиталистическую сущность), но миллионов двести пятьдесят вам достанется. Зато залога не надо: верю. Жаль только, не могу это вашему другу Аполлоше в глаза сказать и ударить с ним по рукам.

6 мая 2009 года

Игнату стукнуло шестьдесят.

Юбилей наши герои встретили на острове Родос. Прилетели туда по желанию виновника торжества из Равенны, где с декабря прошлого года стали собственниками и жильцами скромной виллы без бассейна, но с тремя спальнями и видом на море.

Володя Утинский оказался не просто человеком слова. Он принял живое и искреннее участие в их судьбе. Его люди все устроили: временное тайное убежище, охрану, покупку недвижимости, оформление виз, а потом и вид на жительство, переезд и доставку контейнера с Гошиными книгами и их теперь уже общим скарбом.

Они успели прижиться в этом дивном городке с его древнейшими мозаиками, церквями византийских времен, узкими улочками, где из крошечных кофеен льется щекочущий ноздри аромат.

Гоша работал азартно и упоенно, переводя терцину за терциной, вдохновляясь сознанием, что здесь же провел свои последние годы, завершил эпохальный труд и упокоился с миром великий Данте.

К Игнату вернулась былая любовь к чтению, благо кое-что привезли с собой. Но особенно увлекся он маленьким садиком, окаймленным с трех сторон живой изгородью из лавра и самшита. К вящему удивлению друга, он упоенно ухаживал за клумбами и бесконечно отвлекал Гошу от работы докучливыми просьбами перевести абзац-другой под картинками из книжки о цветах – Гоша купил ее, на свою голову.

Рано утром они ходили к морю, добредали до общественного пляжа, где никто не обращал внимания на двух немолодых синьоров и не придавал значения, возможно, более тесным их отношениям, чем приятельские. Иногда вечерами Гоша вступал с Игнатом в их бесконечное, с предрешенным результатом шахматное ристалище. А еще Георгий Арнольдович ультимативно заставил Игнатия Васильевича учить итальянский на элементарном бытовой уровне. Игнат чертыхался, пыхтел, дико коверкал звуки, но потихоньку осваивал под MP3 – плейер бытовые слова и фразы, понимая, что пригодится. Впрочем, с большей охотой он взялся бы за греческий.

Подаренных Аполлошей и судьбою денег плюс тех, что получали с аренды Гошиной московской квартиры (Игнатова пустовала), должно было хватить, чтобы лет десять вести безбедную жизнь, путешествовать куда угодно, в том числе и в Грецию, на Родос, куда неодолимо тянуло Игната. Лучшего повода для поездки, чем юбилей, нельзя было и придумать.

Они сняли номер в отеле «Парфирас» и дождались двух звонков из Москвы. Сергей Нагибин, разумеется, заранее приглашенный на юбилей за их счет, обрадовал вестью, что прилетит шестого с утра. Володю Утинского они тоже пригласили, дозвонившись по мобильному, который знали немногие. Впрочем, это был жест вежливости: понимали, что не приедет, птица слишком высокого полета. Так и случилось: их благодетель вежливо отказался, но подарок посулил передать через Нагибина.

За столиком дивной приморской таверны, где соленый запах прибоя перебивали ароматы подрумяненного на гриле, только что выловленного сибаса, где на столике уже дымилась нежная мусака и подкопченные овощи, Гоша и Нагибин подняли бокалы за здравие юбиляра. При этом «Бандерас» с деликатным юмором подметил, что «с их капиталом Игнатий Васильевич может позволить себе изредка и ОРЗ».

Бойцы повспоминали минувшие дни, почтили усопших. Сыщик, не желая вдаваться в подробности, дал понять, что один из общих московских знакомых и пара людей из его окружения получили по заслугам, при том что ни он лично, ни достопочтенные итальянские синьоры не имеют к этому никакого отношения. Друзья поняли его без комментариев и обрадовались, когда Нагибин с серьезным видом объявил, что при желании они могут вскоре навестить без опаски родину, столицу, освежить свои легкие воздухом подлинной демократии и свободы, которого им так не хватает на приморской чужбине. «Изгнанники» похихикали для вежливости, хотя иронию восприняли с некоторой горечью.

Во время застолья Гошу не покидало ощущение, что Нагибин чем-то взволнован, что-то недоговаривает. Они деликатно не спрашивали его про чудо-статуэтку, понимая, что были бы новости, сообщил бы. Но что-то подсказывало Гоше: информация есть и Нагибин приберегает ее.

Так и случилось.

– Что ж, – вдруг с какой-то подчеркнутой торжественностью и пафосом вступил сыщик, поднимая тост, – а теперь подарок юбиляру!

Держа правой рукой бокал, он левой залез в карман и извлек фотографию.

– Поздравляю, Игнатий Васильевич. Это вам…

Игнат взял фото, несколько мгновений с тупым недоумением глядел на него, а потом…

Тут любой повествователь умолк и задохнулся бы, как астматик, от острого недостатка необходимых как воздух слов. Ну, как передать то, что произошло в этот момент с Игнатом, со всем его существом?! Ведь на фото изображен был сияющий Нагибин, в высоко поднятой руке сжимавший Аполлошу, как олимпийский чемпион – свой выстраданный кубок.

Нет, выдающийся мастер дедукции, достойный ученик Шерлока Холмса, один из самых талантливых сыщиков своего времени (по крайней мере своего бывшего ведомства) не нашел волшебную статуэтку.

Это она нашла его.

Впрочем, если быть до конца справедливым в отношении Сергея Нагибина, одна его фраза сыграла решающую роль в таком исходе: он дал вовремя и кому надо свой телефон. Но даже он предположить не мог, как все обернется.

23 марта 2009 года

Звонок на его неопределяемый мобильный, незнакомый женский голос.

– Это Сергей Ильич Нагибин?

Профессиональная реакция: «Ошиблись номером».

При повторных звонках – пробить абонента по базе.

– Странно. Мне этот телефон дал Костя Лукин, просил позвонить.

Нагибин напрягся. «Провокация? Кто, зачем? Ссылка не мертвеца… Мистификация, чья-то игра? Чья? Надо цеплять!»

– А кто это – Лукин?

– Один мужчина… парень, ну, странный такой, вместо «я» всю дорогу говорил «Костик», ну… больной немного.

«Провинциальный южный говорок, абсолютная непосредственность, легкое раздражение в голосе оттого, что ее не понимают. Инсценировка сомнительна. Еще один вопрос-прокачка, и рискнем…»

– И что вы хотите от Сергея Ивановича?

– Ильича, Сергея Ильича… Извините, так это вы или не вы?

– Я его личный секретарь. Он полностью мне доверяет. Все передам дословно. Говорите! Только внятно, подробно. Кто он такой, откуда знаете?

– Ладно. Меня Вера зовут. Я в парикмахерской работаю. Он часто у меня стригся, мы разговаривали. Однажды в кино пригласил. А когда провожал домой, подарил мне кольцо с бриллиантом, очень дорогое, и предложил замуж за него выйти. Все так странно, неожиданно, понимаете? Он на богатого совсем не похож был. Я сказала, что подумаю. Потом мы пару раз встречались. Приходили ко мне на квартиру, я с подругой Светкой снимаю, но она тогда в отъезде была. Он некрасивый, но я тоже, если честно, не Джулия Робертс. Он хороший был, добрый и скромный. И очень умный, очень много знал интересного. И при этом… как сказать?.. что-то в нем детское было, наивное, трогательная какая-то робость. В общем, понравился мне. А потом…

Вера сделала паузу, словно подбирала слова.

– …потом он позвонил на мобильный, я в тот день как раз в отгуле была, дома сидела, занималась, я поступать собираюсь в институт…

– Ну, ну, смелее, дальше…

– Сказал, что хочет ко мне срочно приехать, поговорить. Приехал, привез большую сумку, а в ней статуэтка тяжелая, он сказал – из бронзы, греческий бог солнца Гелиос. Сказал, что большая ценность, принадлежит одному хорошему знакомому. Сказал, что не украл ее, а спасает от бандитов, которые того хорошего человека то ли убили, то ли похитили. И его друг, который про статуэтку знает, тоже под угрозой. Попросил где-нибудь спрятать надежно, никому ни слова не говорить. А сам он не может, потому что обещал Сергею Ильичу быть дома. Ну, вот… А дальше он сказал такое, от чего мне до сих пор страшно. Сказал: «Если Костик останется жив, он разгадает тайну статуэтки, а если Костика убьют, позвони по этому телефону Сергею Ильичу, отдай статуэтку и конверт». И почему-то просил звонить не раньше 23 июня будущего года. И больше ничего не объяснял, сколько я его ни допытывала. Ни слова. Все про свадьбу, про то, как мы заживем богато, детей будем воспитывать. Он очень необычный был… и очень хороший человек.

Нагибин понял, что она сейчас разрыдается.

– Стоп, Вера! Успокоились! Так какого это было числа?

– Так я же говорю – ровно год назад, 23 июня. Я еще накануне дедушке звонила в Краснодар, он участник войны, я всегда с ним разговариваю 22 июня, а 9 мая с Победой поздравляю. Ну вот… А через пять дней я ему на мобильный позвонила, потому что молчал, не появлялся, я заволновалась. Никто и не ответил. И как раз на следующий день один клиент Штыковой Наташки, ну, она за соседним креслом работает, рассказывал, а я услышала, что на Ферганской, рядом с нами, мать с сыном убили. Ну, я догадалась… На похоронах была…

– Где же статуэтка?

– Как где? У меня. Мы ее с Костиком в ватное одеяло замотали и положили в выдвижной ящик дивана, на котором я сплю. А ящик гвоздиками незаметно прибили с боков. Это он придумал: если вдруг Светка за каким-то лешим полезет, пусть решит, что заело. Так и хранила его год, как он просил.

– Я и есть Нагибин, Верочка! Не волнуйтесь, говорите адрес.

Она действительно оказалась не красавицей, мягко говоря. Но было в ее облике что-то милое, чистое, чуждое лукавства и пошлости.

Он быстро нашел ее дом в Печатниках. Они поговорили. Догадка Нагибина оказалась верной: Верочка полюбила Утиста. И после глупых школьных влюбленностей это впервые было всерьез, остро.

Оставалось два ключевых вопроса. На первый он заранее знал ответ, и было ему стыдно за себя, такого матерого сыскаря, «дедуктика», «тонкого психолога». Юноша-аутист провел его как мальчика, отвел от себя малейшие подозрения парой фраз и точно сыгранным эпизодом. И все же Нагибин спросил:

– Вспомните, Вера, в котором часу он тогда позвонил?

– Ой, точно не скажу. Примерно в шесть тридцать. Я как раз уходить собиралась, у начальницы отпросилась к врачу. Не пошла, домой поехала. От Ташкентской до нас не так далеко. А в половине восьмого… да, около того, он появился почти вслед за мной.

Теперь все выстраивалось. Георгий Арнольдович сказал, что их с Игнатом не будет. Утист решился. Он приехал к Игнату около шести. Скорее всего, предварительно позвонил с мобильного на его домашний, проверил. Игнат не ответил. Костик хотел открыть своим ключом, но дверь оказалась не заперта. Увидел то ли налетчиков в беспамятстве, то ли пустую квартиру со следами погрома. Он словно по наитию угодил в тот интервал, когда лично ему не угрожала опасность. Главное – не обнаружил Аполлошу. И тотчас бросился этажом выше. Отпер дверь, нашел сумку, быстро унес. Дверь предусмотрительно запирать не стал, чтобы отвести подозрение: у них ведь с мамой есть ключи.

– Вот тебе и аутист, вот тебе и синдром Аспергера! – воскликнул Гоша, до этого завороженно, как и Игнат, слушавший рассказ Нагибина. – Холодный расчет, бесстрашная кража… И даже тени подозрения не вызвал, когда приезжал. Ключи отдал. А зачем? Мы ведь про них и не вспомнили бы.

– А вдруг… Он страховался. Он произвел эффект сродни тому, что описан у Эдгара По в «Похищенном письме», – с уверенностью объяснил Нагибин. – Помните, там искомое компрометирующее письмо было не спрятано, а надорвано и брошено в мусорную корзину. Поэтому никто не мог его найти. А сыщик Дюпен догадался. Так же и здесь: он продемонстрировал ключи, чтобы нам и в голову не пришло, что он мог ими воспользоваться. А с какой спокойной искренностью он признался в желании увидеть статуэтку, разгадать ее! – Сочувствие Игнату выказал, про маму больную, про Аполлошу так естественно говорил… – заметил Гоша. – Да, это уже с аутизмом никак не вяжется. И даже с той формой по Аспергеру… Я же помню, читал… Это уже замысел, комбинация, корыстный расчет. Такого за ними не наблюдается. К тому же он несомненно предчувствовал свою гибель. Но чего он хотел на самом-то деле? Заставить Аполлошу впоследствии играть с ним, если выживет? Или все же спасал самоотверженно, чтобы вернуть, если мы останемся живы?

– Боюсь, этого мы достоверно не узнаем никогда, – задумчиво произнес сыщик, и его выразительные карие глаза выдали грусть по безвозвратно упущенной истине. – Но если хотите, моя версия такова: в этом юноше со смещенной психикой и дезориентированной самоидентификацией…

– Да, вы завернули, маэстро! – с улыбкой воскликнул Георгий Арнольдович. – Вон, Игната аж перекосило.

– …Так вот, в душе этого человека перемешались два мощных желания. Он мечтал сделать счастливой любимую девушку, жениться, родить детей и вылечить мать, поэтому хотел продолжения игры ради денег. Но его сводила с ума загадка Аполлоши. В отличие от нас с вами он не смирился с чудом как с данностью, реальностью. Он страстно хотел понять. Его психика бунтовала, сводила его с ума. Это уже реакция нормального человека: сильно развитый интеллект сталкивается с иррациональным, потусторонним и не может объяснить… Это острый кризис сознания. И у меня есть подтверждение моей версии.

Нагибин извлек из кармана простой почтовый конверт с российской маркой, достал из него листок бумаги и протянул Игнату. Тот прочел вслух и передал Гоше. Там была одна фраза:

«Костик просит оберегать Веру и сделать рентгеновский снимок фигуры Гелиоса».

– Рентген – это приходило мне в голову, – признался Гоша.

– Я против! – твердо заявил Игнат. – Не хочу, чтобы над ним экспериментировали, изучали, облучали. Пусть будет все как есть. Перевезти бы его сюда! – Он с надеждой посмотрел на сыщика.

– Это вы с Утинским договаривайтесь, статуэтка с тех пор у него. Я пас. У меня таких возможностей нет. А кстати, вы догадались, почему Костик велел звонить мне ровно через девять месяцев?

– Столько детей вынашивают, – буркнул хозяин статуэтки.

– Что ты говоришь! Да твоя догадка произведет сенсацию в научном мире, – воскликнул Колесов, поднимая бокал.

– Зря иронизируете, – заметил Нагибин. – Игнатий Васильевич в самую точку попал. Костик видел символический смысл в этом сроке. Он хотел от нее ребенка. Вероятно, он представлял себе их близость именно в тот день, когда привез Аполлошу – Гелиоса, и подсознательно отмерил срок беременности. Но не смог преодолеть свой комплекс девственника: бедный Костик так и не познал плотской любви.

– Откуда вы знаете? – удивился Гоша.

– Он Вере признался.

27 декабря 2009 года

Они прилетели в Москву встретить на родине Новый год. За три дня до праздника, перед своим отлетом в Куршавель, их пригласил к себе Володя Утинский по двум чрезвычайно радостным поводам.

Игнат был вне себя от счастья. Все сбылось. Последовав их с Аполлошей совету, Утинский вырвался из мирового экономического кризиса в бешеном плюсе. По дешевке скупленные на бирже год назад акции уже взлетели в цене, и прибыль бизнесмена составила почти четыреста процентов.

Владимир Александрович снял им роскошный двухместный номер в «Национале», и на посиделках в их честь, устроенных в его офисе для четверых (разумеется, был приглашен Нагибин), объявил, что на их имена в Италии и Швейцарии будет открыто несколько счетов, куда лягут десять миллионов евро.

У Гоши, когда опомнился и осознал масштаб богатства, тотчас возник конкретный план. Игнат о своем никогда и не забывал.

Георгий Арнольдович Колесов завершил вчерне великий перевод, «завещанный от Бога», и сейчас шел по гигантскому тексту, шлифуя уже много раз отшлифованные рифмы и образы. Да с такими деньгами он теперь может и не обивать пороги издательства, а выпустить свой перевод Данте стотысячным тиражом в переплете из натуральной кожи с позолоченными застежками. И выпустит. И продажную цену занизит до предела. Пусть не только состоятельные любители роскошных изданий, но и бедные интеллигенты прочтут и оценят, все же приятно сознавать себя творцом, независимым от воли коммерсантов-издателей и рыночной конъюнктуры. Ну, а вторая статья вполне доступных теперь расходов предполагала акцию еще более важную.

Они вкусно ели, смачно выпивали, перелетали с темы на тему, но то и дело возвращались к событиям, о которых поведано выше.

При этом присутствовал еще один господин. Он мирно стоял на изящном малахитовом столике чуть поодаль от них. Игнат поглядывал на Аполлошу с нежностью, вслушивался, не получал никаких сигналов, что не мешало ему любоваться бронзовым изваянием до влажных от умиления глаз.

– Ребята, вы чудо ваше забирайте хоть сейчас, – заявил Утинский. – Можете наезжать в Москву, пополнять с его помощью ваши счета. А как потащите через границу, уж простите, ваша головная боль. Я не возьмусь. Ни частный самолет, ни дипломатический багаж не дают стопроцентной гарантии. Не хочу оказаться крайним. Единственное, что могу предложить, – серьезную экспертизу и оценку. За мой счет. А дальше – вам решать.

Игнату показалось, что от статуэтки пошли какие-то флюиды. Словно услышала она… Да, вот, пошло! Забытое ощущение: Игнат прочел «внутренним зрением» ответ Аполлоши. Он был поражен: бронзовый бог велел соглашаться на экспертизу.

Игнат с неохотой озвучил волю Аполлоши. На том и порешили. Через неделю, утолив скопившуюся ностальгию и уладив бытовые дела под присмотром людей Нагибина (его сыскное агентство обрело некий штат сотрудников благодаря огромному гонорару от Утинского и кое-какой рекламе), друзья улетели в свою сказочную Равенну.

Февраль 2010 года

В середине месяца теперь уже долларовый мультимиллиардер Владимир Утинский дал ход секретной, но очень серьезной и всесторонней экспертизе загадочной статуэтки. Молчание экспертов гарантировали сумасшедшие гонорары двум виднейшим искусствоведам из России и Франции – знатокам бронзовой скульптуры. Крупно перепало профессору, руководителю лаборатории, под чьим руководством двое привлеченных и тоже хорошо проплаченных специалистов проводили комплексный анализ металла.

В результате, не осталось сомнений в том, кто изображен и каков возраст отливки.

Никакой это был не Аполлоша, а самый что ни на есть бог солнца Гелиос, что и поняли дилетанты Любаша и Утист: надо было только хорошенько покопаться в Интернете (Гоша, тем более Игнат сделать этого не удосужились). И создано было сие произведение искусства в Греции в третьем веке до нашей эры, как показал физико-химический анализ.

Но все это оказалось мелкими деталями в сравнении с двумя открытиями, настолько сенсационными, что Утинский удвоил суммы гонораров, взяв с участников исследования письменные обязательства не разглашать их под угрозой судебного преследования.

Первое открытие принесла рентгеноскопия металла. В проекции снизу, со стороны прямоугольного подножия – пьедестала, в который упирались ступни Гелиоса, просматривались очертания пяти букв. Соль, вода, другие реагенты почвы изрядно изъели нижнюю плоскость, человеческий глаз не мог ничего различить. Но рентген выявил древнегреческие буквы, два с лишним тысячелетия назад рельефно проступавшие на бронзе.

Это было имя, оставшееся в анналах истории человечества.

Харес. год 331-й до н. э

Он, мальчик из Линда, с детства познавший тяжкий труд каменотеса…

Он, размявший сотни и сотни талантов глины немеющими под вечер пальцами…

Он, чьи руки, ноги, туловище, лицо испещрены отметинами, раковинами от жалящих брызг расплавленной бронзы…

Он, ученик великого Лисиппа из Сикиона, познававшего искусство и ремесло ваяния на примере скульптур непревзойденного Мирона из Элевфер…

Он, чья любовь к избраннице сердца Ксеопе и трем дочерям вела и вдохновляла в искусстве и в битве…

Он, защищавший стены Родоса мечом, копьем, стрелами, камнями…

Он, в жестоких поединках душивший голыми руками неистовых воинов Деметрия Полиоркета, когда с верхних площадок гигантских осадных башен-гелипол они сыпались, как камнепад, опьяненные запахом крови своих и родосских воинов…

Он, торжествовавший победу над македонцами, по праву добывший ее вместе с соотечественниками…

Он, чье сердце готово было разорваться от гордости и счастья, когда собрание жителей свободного Родоса доверило ему возвести Великий Монумент Победы…

Он, двенадцать лет жизни отдавший Монументу – каждый день, каждый день…

Он, глядящий сейчас на статую, дело рук и души его, в отчаянии протягивает ладони к небу, туда, где всесильные боги Олимпа и сам Громовержец Зевс смеются над жалкой мечтой его о бессмертии – нет, не тела и не духа, а творения, в котором воплотил он себя, – земной человек, служивший родному городу и искусству.

Он скоро умрет. Очень скоро. Ему всего сорок девять лет. Уже сорок девять лет. Но надолго ли переживет его статуя? Пройдет десять, двадцать, пусть даже сто лет, и ее снесет безумная волна Эгейского моря, или столкнет с пьедестала дрожащая от гнева Геи земля, или варвары тяжелым стенобитным тараном низвергнут символ былой родосской победы, или страшный смерч, или…

О, слава ее переживет века! Но кто, спустя одно-два столетия, вспомнит, узнает ЕГО имя, имя творца, ваятеля самой грандиозной и величественной скульптуры из всех, какие видели глаза людей?

Тленны папирусы, недолговечны восковые таблички, иссякает и тонет в волнах времени людская молва. Но он – он заслужил вечную славу!

Он знает, как принести далеким потомкам имя создателя Колосса. Он отольет бронзовую копию небольшого размера, искусную, как сам оригинал, высечет на ней свое имя и зароет в землю неподалеку от своего творения. И когда-нибудь кто-нибудь ее найдет. Обязательно найдет. Пусть через тысячу лет, через две. И тогда он воскреснет для потомков и обретет бессмертие, ибо к тому времени люди наверняка научатся сохранять все то, что сегодня зыбко и тленно.

Он решил, что для этой отливки специально отправится за глиной к юго-западному склону, в то место, где мальчишкой видел чудо, ниспосланное богами. Он сам не знал, почему так решил.

Мальчик харес. 369 год до н. э

Когда день уходил за горизонт, когда жизнетворный Гелиос уступал место на небосклоне бесчисленным звездам и луне, а богиня утренней зари Эос еще сладко спала на Олимпе, одиннадцатилетний Харес прямо с порога родительского дома увидал поодаль, у склона холма, яркую вспышку, словно тысячи сухих веток одновременно бросили в костер. Огонь взвился к небу и быстро погас, точно сверху залило его невесть откуда пролившимся потоком воды.

Мальчик опешил, но не испугался. Любопытство взяло верх. Он побежал к тому месту и, чем ближе подходил, тем сильнее чувствовал жар. Он приблизился и увидел оплавленные края огромной ямы, от которой исходили жар и дым. И в этом дыму, подсвеченная лунными бликами, парила фигура неведомого существа, похожего на человека, но нечеловечески высокого, с удивительно длинными руками, по – лошадиному вытянутой лысой головой. Фигура колыхалась, словно сохнущая туника на ветру, и издавала звуки, похожие на угасающий предсмертный вой быка на бойне.

Страх взял-таки свое, и Харес убежал в дом. Он не стал ничего рассказывать родителям. Он решил оставить это на всю жизнь только своей тайной.

Он изредка навещал это безлюдное место у холма, заглядывал в глубокую яму и не видел дна. По краям затвердела обожженная глина, но не было там больше ничего. Ничего, кроме пышных побегов какого-то растения с синими, прямоугольными листьями.

Постепенно яма затянулась, как рана от копья, а он – он покинул родительский дом.

Сейчас, спустя почти сорок лет, Харес вернется, чтобы набрать на месте чуда, ниспосланного богами, полталанта глины, вылепить из нее точную копию Колосса, по которой – тем же методом полого литья – сделать бронзовую отливку. И оставить на ней свое имя.

Февраль – март 2010

Второе открытие… Нет, не открытие, а скорее абсолютный феномен поверг в шоковое состояние специалиста, проводившего спектрометрический анализ: в структуре сплава, из которого отлит был Аполлоша, он обнаружил… кристаллы шунгита. А в них углерод в виде таинственных фуллеренов.

– Поймите, Владимир Александрович, это нечто совершенно невозможное, – в волнении шептал пожилой ученый в кабинете Утинского, оглядываясь по сторонам, словно их могли подслушать. – Я постараюсь объяснить… Шунгит не мог туда попасть ни при каких обстоятельствах. Этому минералу два миллиарда лет. Он вообще никак не может находиться на поверхности. Он должен залегать на глубине не менее двух-трех километров. Тем не менее, одно-единственное месторождение существует в приземном слое. Оно находится в Карелии. Но образец, как мы знаем, совсем из других краев. Однако это не самое удивительное. В образце невозможный даже для шунгита процент молекул фуллерена. Это уникальная и малоизученная форма соединения атомов углерода. Ее считают самым загадочным звеном, связующим живую и неживую материи. В некотором роде изучавшийся образец представляет собой… живое существо. Во всяком случае, наличие такого количества фуллеренов в бронзе не поддается научному объяснению.

– Не поддается, и ладно, – снисходительно прервал его Утинский, поспешно выложив из ящика стола сумму, от которой у профессора еще сильнее задрожали руки и запотели очки. – Забудьте об этом, пока я сам вас не попрошу вернуться к исследованиям. И никому ни слова. Иначе вы утратите ваш научный приоритет как первооткрывателя. И доброе имя в моих глазах. Такова моя просьба. Обещаете?

Проводив ошарашенного ученого, магнат полез в Интернет и был потрясен еще сильнее этого доктора наук со старомодной клинообразной бородкой. Оказывается, ряд ученых утверждают, что фуллерены попали на Землю два миллиарда лет назад в результате падения метеорита, который представлял собой расплавленный кусок планеты Фаэтон. Планета вращалась по орбите между Марсом и Юпитером и по каким-то причинам взорвалась.

Но Фаэтон в древнегреческой мифологии – сын бога солнца Гелиоса. Именно его изображает магическая статуэтка, прозванная двумя московскими чудаками Аполлошей. Неужели это что-то означает?

Москва – Равенна, 2010 год

Итак, в означенном выше году только четыре человека на земле знали краткую предысторию и нераскрытую тайну статуэтки. Двое из них жили в Москве – Утинский и Нагибин, двое с некоторых пор стали обитателями итальянской Равенны. Им было известно, что прадедушка Игнатия Васильевича, маститый российский археолог Тарас Афанасьевич Оболонский, взяв великий грех на душу, выкопал из родосской земли и контрабандой провез в Россию, сам того не ведая, точную авторскую копию шестого чуда света – Колосса Родосского. Наш современник и три поколения его предков владели единственным на земле, абсолютно достоверным изображением Колосса – все прочие описания и рисунки, с древности до наших дней, были всего лишь версиями, плодами фантазий, искаженных представлений, мифов и легенд. Более того, сама эта копия представляла исключительную художественную самоценность: ее автором являлся сам Харес, создатель Колосса, чьи глиняные ноги подкосились через полвека и чьи обломки около тысячи лет пролежали в районе нынешнего местечка Мандраки, покуда не были проданы то ли одесским, то ли арабским купцам.

И еще знали они достоверно, какую феноменальную способностью внушать, транслировать мысли, информацию, идеи демонстрировала статуэтка, если рядом находился прямой потомок археолога Игнатий Васильевич Оболонский.

Они вернулись в Италию и к лету купили виллу, уже другую, новую, с пятью спальнями, четырьмя ванными комнатами, бассейном, большим садом и гаражом на четыре машины. На покупке настоял Игнат, хотя Гоша долго приставал с глупым вопросом, зачем полковнику четыре клозета, если он и в одном нормально просраться не может.

12 сентября 2013 года

В салоне первого класса авиалайнера «AlItalia» прилетел из Рима в московский аэропорт Домодедово пожилой, с глубокими залысинами господин в дорогом утепленном кожаном пальто от Бриони и с небольшим дипломатом знаменитой фирмы «Samsunite». Вместе с ним летела дама бальзаковского возраста, чья одежда и сумочка от Луи Витон вполне гармонировали по ценовым параметрам с экипировкой ее спутника.

В аэропорту их проводили в VIP-зал, где они дождались рейса до Новосибирска. Оттуда, на арендованном частном самолете с двумя посадками, долетели до таежного города Манчуйска. Из салона они вышли уже в иной одежде, приготовленной организаторами экспедиции с учетом местного климата.

Они поселились в лучшем отеле городка, в номере люкс, который по комфорту не уступал апартаментам «две звезды» какого-нибудь захолустья под Римом. Но им было все равно. На следующий день вертолет доставил их в вахтовый поселок газовиков в двухстах пятидесяти километрах от Манчуйска. За весь перелет они так ничего и не увидели в иллюминаторе, кроме «зеленого моря тайги» и болот.

От вертолетной площадки они прошли по деревянным мосткам к краю поселка. Дальше мостки обрывались и начиналась топь. Здесь, на пятачке насыпного грунта, на столе под черным сукном, были установлены две мраморные урны.

Господин и его спутница молча постояли возле них. Потом господин взял одну урну, отнес ее к вертолету, вернулся и проделал то же самое со второй.

Через пять дней на городском кладбище в Римини, что совсем рядом с Равенной, прах Арнольда Львовича Колесова и Марианны Викентьевны Колесовой, урожденной Орловой, был погребен в присутствии их шестидесятичетырехлетнего сына Георгия, его друга Игнатия Васильевича Оболонского на инвалидной коляске и их подруги Любови Андреевны Алтуниной. Помимо них – только могильщики, служитель погоста и старый кладбищенский пес, завсегдатай нечастых здесь похорон: кладбищу много лет, участочек нашли с трудом и за сверхщедрые пожертвования сеньора Колесова. Но он хотел здесь, именно на этом погосте. Он помнил, как обожали папа и мама фильмы похороненных здесь Федерико Феллини и Джульетты Мазины. Он решил, что если не на родине, то уж лучшего места для вечного их упокоения не найти. И навещать близко.

Только поплакав над свеженасыпанным холмиком по родителям и невозвратно промелькнувшей жизни, Георгий Арнольдович почувствовал, что душа его освободилась от тяжких укоров совести и священный долг перед папой и мамой выполнен, благо банковские счета эту возможность предоставили. Он заплатил огромные деньги в России, чтобы серьезные люди нашли документы о происшествии, а по ним – примерное, а потом и достаточно точное место крушения вертолета, обнаружили его обломки, извлекли останки и по анализам ДНК идентифицировали его мать и отца.

А Любаша?… Да, он взял ее собой в далекую тайгу, а потом и в Италию. Гоша нашел, кому заплатить (Италия, родина мафии, как-никак!), выхлопотал ей вид на жительство. Она оказалась в сказке, о которой и не мечтала – на вилле у своих друзей-подельников-любовников-благодетелей. Ее жизнь не омрачало ничто, кроме, слава богу, редких и утомительных для нее попыток старых сластолюбцев вспомнить былые сексуальные утехи.

Почему Игнат был на инвалидной коляске? Очень просто. Месяц назад наклюкался без малейшего повода, поскользнулся у бассейна и капитально сломал ногу. Потому и не смог сопровождать друга в его траурном путешествии на родину и обратно. Зато у него появились все основания требовать к себе особого отношения, что должно было выражаться в ежевечерней шахматной баталии. Гоша не мог отказать, но без малейшего снисхождения громил вражьи боевые порядки, что Игната злило, но по-прежнему не отвращало от борьбы.

На следующий вечер перед сном Гоша выкатил инвалида к самому берегу подышать. Любовь Андреевна пошла с ними, разделась в темноте догола и плавала вдоль кромки пляжа, неустанно восклицая: «Боже, какая прелесть!» Друзья глядели в морскую даль, где маячили редкие огни круизных лайнеров и катеров и откуда лунная дорожка докатывалась почти до самых ног. Они молчали, и каждый думал о своем. Гоша – чаще всего о затеянных переводах сонетов Петрарки, а Игнат – про тот никому не ведомый завет Аполлоши, с которым жил эти последние годы, готовясь исполнить его в срок.

Октябрь 2011 года

Их контакт доселе был непосредственным, когда фигурка располагалась рядом, и он мог протянуть к ней руки, заглянуть в глаза. Но такого еще не бывало: через пространства Европы, через тысячи километров эфира Игнат ощутил призыв Аполлоши, острую тоску по бронзовому пришельцу. Его мозг, словно приемник, поймал внезапную волну. Он должен был увидеть свое сокровище немедленно.

Игнат прилетел, Утинский «организовал встречу», они остались наедине. Аполлоша подтвердил то страшное, что Игнат услышал от него при последней встрече. И еще дал понять, что они расстаются: мир должен узнать правду о статуэтке бога Гелиоса.

Игнат впал в жуткую депрессию, но тем не менее все исполнил. По его просьбе Владимир Утинский через свою пресс-службу организовал в газете «Московский комсомолец» короткую, без лишних подробностей, сенсационную заметку:

«В Москве обнаружена авторская копия Колосса Родосского, шестого чуда света, утраченного человечеством 2200 лет назад. До сих пор никто так и не узнал, как на самом деле выглядел Колосс. Бронзовая статуэтка досталась от предков российскому гражданину, ныне проживающему за рубежом, хранилась на антресолях в его московской квартире. Узнав о мировом культурном значении этой вещи, ее владелец безвозмездно передал уникальнейший и бесценный экспонат правительству России. Имя дарителя не раскрывается. После научного и искусствоведческого исследования Колосс в миниатюре, созданный древнегреческим ваятелем Харесом, будет экспонироваться в одном из музеев Москвы».

Тайными стараниями Утинского, имевшего мощные связи наверху, безвозмездный дар обошелся российской казне в три миллиона откуда-то взятых долларов, что не покрывало и десятой части возможной аукционной стоимости мини-Колосса. При всей искренней привязанности олигарха к нашим героям им перепало всего два, а ему – миллион комиссионных. Наверное, именно столько Утинскому не хватало для полного счастья. Но куда более весомым гонораром нуворишу стало возросшее благорасположение в верхах.

Обезумевшие репортеры российских и зарубежных СМИ так и не смогли достоверно установить ни имя дарителя, ни происхождение уникального шедевра. Несколько представителей московского антикварного и криминального мира предпочли не выказывать осведомленность во избежание крупных неприятностей.

Греческое правительство официально обратилось к властям России с просьбой вернуть копию Колосса «на родину». Последовала немедленная реакция вице-спикера Госдумы Жириновского с протестом против обсуждения этого вопроса, хотя никто его обсуждать и не собирался.

Тогда греки, давно мечтавшие воспроизвести Колосса, приняли естественное решение: реанимировать статую в бронзе по образцу, в первозданном виде, в районе местечка Мандраки, там, где, согласно многим историческим источникам, ее и воздвиг в 257 году до н. э. гениальный Харес. Имя ваятеля решено было высечь золотыми буквами на постаменте.

Гоша прочел газетную заметку и, ликуя, ткнул Игнату под нос.

– Теперь ты понимаешь, чего от тебя хотел Аполлоша в конечном-то счете? Вот все и раскрылось?

– Может быть, может быть… – рассеянно согласился Игнат.

На самом деле еще тогда, у Утинского, на первом свидании с Аполлошей после трагической разлуки он уловив те скрытые от всего мира волны– флюиды, которые тот послал ему вдогонку. Когда прощались, Оболонский, как ребенка, взял на руки теплый бронзовый бюст и бережно прижал к груди.

Апрель – сентябрь 2012 года

Весной Гоша представил перевод «Божественной комедии» на суд литературной общественности и специалистов Италии и России. Пока на родине переводчика чесали затылки и полемизировали: шедевр или просто очень добротная работа, превзошел Лозинского или нет, – итальянские слависты и лингвисты вострубили гимн новому русскому интерпретатору Данте. Перевод издали быстро, в двух видах: роскошно, как и мечтал Гоша, и скромнее, для массового читателя. Через полгода Георгия Колесова выдвинули на национальную литературную премию «Виареджо», сделав первое в ее истории исключение: там есть номинация «Поэзия», но нет «Поэтический перевод». Гоша получал медаль на публичной церемонии в одноименном городке, будучи во фраке и ощущая себя Иосифом Бродским, которому вручают Нобелевку.

Март 2014 года

Все трое полетели в Москву на открытие уникальной «Выставки одного экспоната» в музее имени Пушкина. Вернисажу предшествовал безумный ажиотаж в российской и мировой прессе и у билетных касс, где билетов не было изначально, да и не могло быть в принципе. Утинский помог раздобыть три штуки, перекупив у крупного чиновника из администрации президента по баснословной цене. Для двух итальянских мультимиллионеров русского происхождения и размаха это была приемлемая сумма.

За час до открытия, при стечении десятков телекамер и на виду у представителей политического и светского бомонда, случился оглушительный скандал. На ступени музея вышел бледный заместитель директора и сообщил, что вернисаж не состоится. Спецслужбы получили информацию, что некий вандал готовит уничтожение бесценной статуэтки, но вычислить его пока не удалось. В целях безопасности экспоната и посетителей решено перенести вернисаж на неделю. Билеты действительны.

Они вернулись в Гошину квартиру, расточительно пустовавшую без жильцов уже с полгода. Через час позвонил Утинский и нашептал Гоше в трубку страшную тайну: по его информации, статуэтка бесследно исчезла накануне вечером. Она буквально растаяла в воздухе на глазах у вооруженной охраны, двух смотрителей и под прицелом трех камер наблюдения. Словом, чистая булгаковщина!

Всю ночь Гошу мучила бессонница. Игната тоже. Только Любаша спала безмятежно – память так и не вернула ей ничего, что связано было у нее с этим экспонатом.

Игнат не заснул вообще, мысли доканывали, потому что свершилось: исчезновение Аполлоши и было тем сигналом к действию, о котором он предупрежден был своим бронзовым наставником и другом тогда, в день расставания в офисе Утинского. Да, это был сигнал к действию и, вдобавок, страшное предзнаменование.

На следующее утро Игнату не надо было просыпаться: преимущество бессонницы. Он уехал, сославшись на желание навестить своих на Востряковке – в одиночестве. Гоша не удивился.

Он действительно поехал на кладбище. Вид надгробий, запорошенных упрямым, вчера еще прошедшим мартовским снежком, как и при каждом приезде опрокидывал в удушливую тоску.

У семейных могил его уже поджидал Сергей Нагибин, встречу с которым Оболонский назначил загодя.

Смахнув снег, они сели на скамеечку внутри ажурной кованой ограды. Было безлюдно, но Игнат говорил тихо, словно кто-то, кроме покойников, мог их подслушать.

Игнат раскрыл тайну гибели семьи, о которой знал лишь Георгий и сам убийца, по-прежнему вице-премьер правительства, но набравший за последние годы еще больший вес и влияние. Поговаривали, что именно его прочат в кандидаты на высший пост, если у президента возникнет необходимость немного поделиться властью.

Пауза. Сыщик «переваривал» информацию, играя желвакам. Было заметно, что рассказ не просто тронул его – задел всерьез.

– Примите мои запоздалые соболезнования. Впрочем, в этих случаях они не бывают запоздалыми, они всегда уместны. И вот что… – лицо «Бандераса» вдруг стало жестким, злым, напряженным. – Хочу, чтобы вы знали: я их ненавижу. Всю эту зажравшуюся, охамевшую чиновничью шваль… Ненавижу оптом и в розницу. Презираю почти всех моих бывших коллег-ментов, продажных следователей, звездастых генералов с толстыми жопами, пухлыми женами и кошельками. Судей ненавижу. Знали бы вы, как бесстыдно они берут за приговор. Неважно какой – лишь бы бабки отстегнули. А прокуроры? Для судей их обвинительные заключения – это ж как для школьника диктант. Только школьники пятерки получают, а эти – бабки, откат. И сажают невиновных по заказу.

Нагибин закурил, что делал крайне редко – так снимал стресс.

– Я чего-то в гневный пафос ударился. Историй таких, как ваша, полно. Может оттого, что на могилке сидим или просто потому, что вас знаю, – пробрало. Я тоже, признаться, не ангел. Не всегда показания получал в белых перчатках и за счет безупречных улик. Но нет на мне беспредела, загубленных безвинно судеб, заказных арестов и пыток по темницам. И взяток за беззаконие нет – клянусь вам. Я служил, но, слава богу, остался жить среди людей. А они – не все, но, боюсь, большинство – уже людей вокруг себя не видят да и сами вряд ли из племени людей. Они существа и имеют дело с существами, которые должны стать источником заработка, бабла. Получил – успех, не получил – зря время потратил. Разве что начальство поощрит за очередного наркушу пойманного и в лагерь закатанного. Абсолютная власть чиновничьей и судебно-силовой хунты. Или мафии, как сказали бы на моей исторической родине. И нет им числа, Игнатий Васильевич, и нет на них управы. Разве что ваш бронзовый Аполлоша снова объявится и вместо биржи и прочих там фокусов займется спасением России. Просто создается ощущение, что только чудо поможет.

Нагибин замолчал, нацелив неподвижный взгляд на могильный камень, где на полированном квадрате черного габро золотыми буквами вписана была память о маме и ее мальчике.

– Я хотел вас попросить кое о чем, – потерянно пролепетал Игнат, – но теперь не знаю. Пожалуй, не стоит.

– Ну ладно, Игнатий Васильевич, – вдруг улыбнувшись, поднял голову Нагибин. – Валяйте, колитесь. Хотели мне его заказать? Хотели, чтобы я его шлепнул? Не ко мне.

– Вы? Шлепнуть? Боже упаси! Как вы могли!? Нужен только совет. И посредничество, за которое вы получите много, очень много денег. Как сделать так, чтобы… – и тут Игнат изложил свой план.

«Бандерас» был потрясен. Такое даже ему не пришло бы в голову. Он пообещал подумать до завтра. Но никаких телефонов. Встреча в это же время на этом же месте.

Назавтра он пришел и сказал: «Есть такой человек. Он договорится с исполнителем. Цена вопроса полмиллиона долларов. В прессу просочится с гарантией. Мне ничего не надо. И еще должен вам сообщить, почтеннейший Игнатий Васильевич, что вы сошли с ума. Хуже того, и я вместе с вами».

– Уверяю вас, Сергей, мы с вами в здравом уме. И я вам очень благодарен. И не смейте отказываться от гонорара: его получить будет не стыдно, как вы смогли понять. И еще: мне нужен адрес его личного электронного почтового ящика.

18 июля 2014 года

Газета «Московский либерал», первая полоса

ХУЛИГАНСТВО ИЛИ … ПОКУШЕНИЕ?

Как стало известно из источников, заслуживающих доверия, позавчера, в воскресенье, возле своей дачи в Завидово, был обстрелян вице – премьер правительства России Дмитрий Пущин. Самое поразительное, что «пули» попали в цель – в голову и в район сердца, но не причинили вице-премьеру никакого вреда, кроме легкого болевого эффекта. Источник утверждает, что на месте происшествия, у входа на теннисный корт, где г-н Пущин стоял вместе со своим тренером по теннису, было обнаружено несколько пластиковых шариков, применяемых для игры в страйкбол.

Как нам пояснил наш коллега, увлекающийся этим видом игрового противостояния, выстрелы могли быть произведены с расстояния не более 100–130 метров из хорошо прокачанной винтовки с оптическим прицелом, предназначенной специально для этой военной игры. В принципе она абсолютно безопасна для участников, хотя положено экипироваться в плотную камуфляжную форму и очки.

Сам Дмитрий Владимирович, как сообщили в его приемной, отбыл в командировку. Сотрудник пресс-службы правительства Николай Корочкин заявил, что беспочвенные слухи и глупости комментировать не намерен.

В Федеральной службе охраны нашему корреспонденту порекомендовали ознакомиться с официальным перечнем государственных чиновников, которым положена охрана силами ФСО. Действительно, вице-премьер в этом перечне отсутствует.

В пресс-службе МВД также не располагают никакой информацией об инциденте.

Наш источник в секретариате правительства на условиях анонимности заверил, что инцидент имел место, злоумышленника или шутника ищут, но пока безрезультатно.

Аналитики из силовых структур, к которым мы обратились за комментариями, единодушны: если такое и произошло, то это не что иное, как очень серьезное, редкое по своей наглости предупреждение высокому госчиновнику, то ли задолжавшему, то ли перешедшему дорогу могущественным силам или кланам. Сделан весьма и весьма веский и совершенно недвусмысленный намек, что если некие условия не будут выполнены, в следующий раз пули не будут пластиковыми.

Редакция продолжит следить за развитием событий вокруг «игрушечного расстрела» одного из самых могущественных политиков страны.

22 августа 2014 года. Равенна

После обеда Оболонский зашел в Гошины апартаменты, зачем-то закрыл дверь на защелку, хотя кроме ушедшей на прогулку Любаши и слуг, милейшей семейной пары, уехавшей за продуктами в Римини, никого не было.

– Намерен отвлекать меня от работы? – Гоша спросил, не отрываясь компьютера, где с утра появились вчерне первые, переведенные заново, строфы поэмы великого итальянца, «поэта мировой скорби» Джакомо Леопарди.

– Намерен, Гошик, намерен.

– Валяй. У тебя тридцать минут, – предупредил Георгий Арнольдович, бросив взгляд на «посетителя». К изумлению, в лице Игната Колесов прочел нечто торжественное и трагическое и с тоскою понял, что получасом не отделается.

– Гошка, я скоро умру. До Нового года.

Служитель Дантовой музы похолодел и в страхе уставился на Игната.

– С чего ты взял? Ты был у врача? Когда? В чем дело?

– Не был. Мне Аполлоша дал понять. Еще тогда, два с половиной года назад, в октябре, когда прощались у Владимира Александровича в Москве.

За годы сбывавшихся чудес Гоша всерьез переосмыслил роль волшебной статуэтки и давно утратил, даже в мыслях, скептически-ироничное к ней отношение. Но заявление друга было настолько неожиданным, внезапным, неуместным в их замечательной, комфортной и безбедной жизни, что прозвучало даже комично, нелепо. Гоша инстинктивно вернулся к забытому:

– Знаешь, тут не надо быть пророком Аполлошей. Я и без него подозреваю: если ты будешь продолжать каждый день глушить виски, водку и пиво, ты можешь и до следующего понедельника не дотянуть. Поэтому предлагаю бросить вызов судьбе: завязывай. Он узнает, и сразу отложит кончину лет на десять-пятнадцать минимум. Он же тебя любит как родного, балван!

– Кончай ерничать. Если бы ты знал, чего мне стоило молчать все эти годы. Но как-то быстро подкатило. И мне уже не страшно.

– Ладно, ладно, успокойся, – Гоша резко сменил тон, потому как сам не на шутку испугался. – Что он тебе сказал? Ну, в каких выражениях, какими словами?

– Ты что, забыл? Он же не словами… он… он внушает, дает понять, наталкивает… я тебе сто раз пытался объяснить.

– Игнатуля, милый, он, конечно, волшебник, кудесник, но все же не господь Бог. Смотайся в Германию, в лучший медицинский центр. Тебя там за неделю изучат с ног до головы. Найдут проблемы – устранят. Какого черта, полковник?! На Западе живут до девяноста минимум. Ты богат, ты не в России, ангину с геморроем не перепутают и в очереди в районную поликлинику сидеть не надо. Ну хочешь, я поеду с тобой?

– Гошик, я умру под Новый год. Никакая не поможет. И я знаю почему. Мое время на земле кончилось. Я свое отслужил, отыграл, отгулял. Всех дорогих, кого мог потерять, потерял, вот, кроме тебя и Любаши, пожалуй. За погибших Олежку и Верочку отомстил гаду как сумел, но в крови не запачкался. Мир повидал, сколько довелось. Узнал точно, что на свете есть непостижимые чудеса. От этих чудес, от Аполлоши, вкусил и горя и радости, каких мало кому выпало. Он дал понять, что мне пора. Значит, пора.

Георгий Арнольдович утратил способность спорить и вообще говорить. Он глядел на поникшего друга, и сердце его разрывалось от жалости. Вся долгая запредельная история с Аполлошей, казалось, счастливо завершившаяся с его исчезновением, вдруг отозвалась жутким предвестием смерти того единственно родного ему человека, который и был объектом заботы бронзового бога и выполнил все, что тот предначертал. В этом проявлялась необъяснимая несправедливость. Абсурдно трагический финал превращал всю историю в зловещий, какой-то метафизический фарс.

– Слушай, Игнат, а может он дал понять, что берет тебе к себе, ну, туда, где он сейчас? – При этом Гоша механически задрал голову кверху, как бы к небесам, куда, собственно, и готовилась вознестись душа его несчастного друга.

– Кто знает? Но скажу честно: не боюсь. Поборол в себе страх… Я, Гошик, вдруг ясно понял одну вещь. Пока не родился на свет, я был мертвым. Уже побывал мертвецом миллиарды миллиардов лет. И что? Мне от этого было ни жарко, ни холодно. Черти меня на сковородке не жарили, это точно – я бы вспомнил. Ни с кем не общался. С тобой, к сожалению, тоже. Стало быть, опыт одинокого мертвеца у меня есть, как у всякого человека. Просто вернусь туда, где была моя душа до рождения – в никуда. А ты наживешься – подгребай. Вдруг встретимся, в шахматишки сгоняем.

– Ты что, Шопенгауэра начитался?

– Да пошел ты!… – Гоша встал и уже у двери, оглянувшись, на влажном глазу, попросил: – Обязательно в Москве меня схороните, в нашем фамильном на Ваганьково. Рядом с Олежкой. Надеюсь, денег на транспортировку тела не пожалеешь, я тебе все оставляю. Гроб красивый купи. Ручки обязательно из бронзы. Мне этот металл в последние годы очень на душу лег.

И вышел.

23 августа – 30 декабря 2014 года

После откровения Игната тема больше не поднималась ни в медицинском, ни в философском аспекте: будущий «виновник торжества» запретил категорически. Только в практическом плане…

Игнат оформил завещание на Гошу, отписал изрядно Любаше (ей, разумеется, ни слова!) и сам, не дожидаясь Гошиного смиренного поведения, выбрал и оплатил дорогущий гроб из полированного кедра с шестью бронзовыми ручками. Заказал он загодя и частный спецрейс с открытой датой, предоставив другу довершить формальности, когда случится.

Но Игнат не доживал, о нет! Он жил на всю катушку. Они втроем махнули в Париж, он швырял деньгами в неприлично дорогих ресторанах. Словно смертник – самоубийца, он исполнял свои последние желания. Почти все они удовлетворялись за счет широко известных кулинарных и алкогольных деликатесов города любви. Каждый день он жадно поглощал по несколько порций фуа-гра и трюфелей, лягушачьих лапок и редких сортов виноградных улиток. Он запивал все это винами двадцатилетней выдержки, изысканным шампанским, каковое всю жизнь терпеть не мог, и коньяком по пятьсот евро за бутылку. Гоша вынужден был соответствовать: боялся обидеть. Любаша быстро пьянела и ловила сумасшедший кайф от сознания, что она ест и пьет в неограниченном количестве за счет восторженного и щедрого любовника.

Оттуда рванули в Амстердам, где Игнат непременно хотел полюбоваться «Писающим мальчиком». Гоша деликатно поинтересовался, почему именно эта скульптура вызывает столь живой интерес друга.

– Знаешь, я увидел ее на картинке еще в пору нашей юности, прочитал, какая она знаменитая. С тех пор всю жизнь мечтал оказаться возле нее и лично разобраться, почему она такая знаменитая и что в ней такого художественного. И если доведется, встать рядом и тоже пописать.

Георгий Арнольдович вежливо похихикал.

Он прошел испытание кварталом «красных фонарей», травкой в кофешопах и скандалом с полицейским, когда, пьяный и обкуренный, попытался отстегнуть чей-то велосипед на парковке. Потом была Бельгия, Брюссель с диким пивным загулом, и только в Брюгге, куда они уговорили заехать, Игнат наконец утихомирился, умиротворился, бродил и дышал полной грудью, остатками проспиртованного сознания ощутив волшебную прелесть городка.

Год клонился к закату, а Игнатий Васильевич Оболонский все не умирал. Ничего, кроме неизменно отечной физиономии и безотчетных, импульсивных прощупываний очевидно поднывающей печени Гоша за ним не замечал. Справиться о здоровье – табу. Заикнуться о походе к врачу – нарваться на скандал.

Пошла последняя декада декабря. У Гоши по вечерам прихватывало сердце. Он начал подозревать, что гроб скорее пригодится ему. Диагноз был понятен: каждый день, каждая ночь наполняли все более сильной тревогой за друга и безумной надеждой. Нервы не выдерживали этой разрушающей двусмысленности уходящего времени: то ли случится вот-вот, то ли еще одни благополучные сутки приблизят к спасительному мигу: ноль часов 1 января, Игнат живехонек, пророчество не сбылось. Колесов боялся лишний раз взглянуть на него, задать, не дай бог, неловкий вопрос – не сглазить бы.

Они решили отмечать дома, на вилле. 30-го сами нарядили елку.

31 декабря 2014 года

Днем сотрудники Carlos, лучшего ресторана Римини, их районного центра в сорока минутах езды, привезли свежеприготовленные неисчислимые закуски, сервировали стол. Барбекю Игнат вызвался жарить самолично, явно переоценив свои возможности. Был он к пяти уже изрядно подогрет, оживлен, весел, непрерывно шутил, вспоминая, кажется, наиболее изысканные поговорки и байки из казарменного фольклора своей боевой юности. На нем красовался дорогущий серый костюм и яркий, понятное дело, итальянский, галстук в косую полоску. Ни тени беспокойства не просматривалось в его округлых темных глазах. А если и переживал, все заслоняла хмельная, густеющая с каждым часом пелена.

Гоша не мог не поражаться мужеству друга, ибо понимал: беспредельная вера в провидческий дар Аполлоши подсказывала Игнату, что свершится сегодня. Видимо, он ждал полночи, боя часов, когда волшебство последних шести лет жизни увенчается волшебной, сказочной точностью прихода смерти – как в книжках.

Если так, Игнатий Васильевич Оболонский ошибся. Жестоко ошибся. Жестоко по отношению к другу, который, разумеется, с утра, в тайне ото всех, договорился за феерический гонорар с бригадой скорой помощи, ожидавшей вызова в любой момент – пять минут езды.

За двадцать минут до Нового года, когда уже усидели всяческой выпивки и закуски, Игнат с видимым трудом поднялся и заплетающимся языком провозгласил начало проводов старого года. Гоша с Любашей сдвинули бокалы с его фужером, почти до краев наполненным водкой, и пригубили, с ужасом глядя, как Игнат вливает в себя мощнейшую дозу.

Он шумно выдохнул, привычно, но совершенно неуместно процитировал русского солдата Соколова из «Судьбы человека»: «По первой не закусываю», торжествующе поглядел на переливы елочных гирлянд. Потом внезапно схватился за сердце, закричал «Прощайте!», рухнул всем телом на итальянские яства, ухватился за скатерть, волоча ее за собой, съехал на пол. Приборы и деликатесы посыпались на него, словно комья земли на свежую могилу.

Любаша истошно завизжала и в безумном порыве кинулась зачем-то поднимать сто двадцать килограммов неподвижной плоти.

Гоша, не теряя ни секунды, набрал на мобильном номер и заорал по– итальянски «престо!». Он понял, что все же сбылось. Он заранее решил противопоставить приговору судьбы современную медицину, понимая, что силы вопиюще не равны. Он бросился к Игнату, расслабил ему галстук и приложил ухо к груди. Он услышал слабые хрипы и бульканье: жив еще. В отчаянии Гоша стал прерывисто давить на грудину, как не раз видел в кино, и, губы в губы, вдувать воздух в необъятные легкие умирающего. Он даже не заметил, как сзади оказались санитары. Его бесцеремонно отпихнули в сторону, и реанимацией занялись профессионалы. Один из медиков жестко выпроводил Гошу и Любашу из комнаты, извинился и закрыл за собою дверь.

Следующие пятнадцать минут стали самыми тягостными в их жизни. Георгий Арнольдович усадил дрожащую всем телом Любашу на диван в холле, крепко обнял за плечи, и они замерли, с ужасом уставившись на дверь в гостиную, за которой, быть может, уже хозяйничала смерть.

Наручные часы Колесова издали тихий колокольчатый звон.

«Полночь. Новый год. Мир вопит «ура!» и глотает шампанское. А Игнашки больше нет. Всю жизнь был, а теперь нет. Аполлоша накаркал и исчез. А Игнашка может потому и умер, что этот бронзовый нелюдь программу ему выставил. Для впечатлительных предсказание – оно как гипноз. Словно команде подчиняешься… Господи, горько-то как!»

Гнетущие мысли Георгия Арнольдовича оборвала распахнувшаяся дверь. Он бросился к худощавому рослому врачу, переступившему порог, с возгласом: «Ну что?», словно и не терял надежды.

Врач осторожным жестом остановил его, снял очки, неторопливо протер глаза, словно издеваясь над чувствами Гоши, и тихо произнес:

– Все в порядке, сеньер, не волнуйтесь. Вашему другу надо меньше пить.

– В каком смысле? – прошептал Гоша. Это был наверно самый нелепый вопрос, который он задал в своей жизни. – Он что, жив?

– В некоторой степени да, сеньер Колесов. Но окончательно он оживет завтра к утру. Мы промыли желудок, он спит, мы сделали укол. У него все в порядке. И сердце в порядке. Но если так много пить, можно однажды не проснуться. Вы странные люди, русские.

1 января 2015 года

Гоша заснул там же, в гостиной, лишь под утро. В ночь забегать к Игнату не было нужды. Вопрос «жив-умер» не стоял. Храп стоял, сотрясавший конструкции виллы.

В час дня Гоша проснулся. Тишина. Всплыло вчерашнее. Бросился в Игнатов кабинет-спальню. Тот лежал с открытыми глазами, глядел в потолок. Появление спасителя особым вниманием не удостоил – бросил довольно равнодушный, еще хмельной взгляд,

– Тебе не кажется, что ты выжил? – ехидно поинтересовался Георгий Арнольдович, в душе торжествуя.

Тот как-то обиженно молчал.

– Ты вроде как расстроен? Предпочел бы подохнуть с верой в Аполлошу? У тебя к нему претензии?

– Он ни при чем, – неохотно буркнул Игнат. – Я что-то недопонял. Или он ошибся. Впервые.

– Зато, дорогой мой Игнатуля, ты понял главное: только бог и опытные медики могут предсказать наш конец. Даже такие великие артефакты, как Аполлоша, способны лажануться.

Игнат привстал, опершись на локоть, глаза его внезапно просветлели, но тотчас увлажнились.

– Если честно, не это главное. Я, Гошик, сегодня проснулся другим. Конечно, за Аполлошу обидно. Но я вдруг понял, что хочу долго жить. Да, знаешь ли, долго и с удовольствием жить. Гулять вдоль моря, дышать воздухом этим вкусным, книжки читать, какие пропустил в былые времена, путешествовать, вот как мы давеча, наслаждаться всякими морскими гадами в хороших ресторанах. Только пить брошу. В смысле – напиваться. Строгая мера. И начну музыку писать. Ты же помнишь, я пробовал когда-то и хвалили. Еще я решил, что женюсь на Любаше. Я к ней очень хорошо отношусь, можно сказать, люблю. Почему бы не сыграть свадьбу, а? Вот погуляем! Только ты уж побоку после этого. Ручки свои шаловливые к ней не тяни – убью. И еще попробую на нашем участке трюфелей выращивать. Понравились мне эти грибочки.

Игнат снова опустился на подушку и абсолютно счастливым, мечтательным взглядом вперился в потолочную лепнину.

В тот же миг Георгию Арнольдовичу открылась истина.

Он тихо вышел в прихожу, накинул теплую куртку, натянул сапоги и ступил в слегка запорошенный ночным подобием снега просторный сад. Первое новогоднее утро Равенны было туманным и безветренным.

Он втянул густой влажный воздух, дошел до ворот и сел на скамейку, с которой хорошо смотрелся псевдоготический фасад их роскошного жилища.

Он сидел и думал о жестоком и щедром, невозможном, но существовавшем в реальности бронзовом изваянии Гелиоса, которое поименовали они почему-то Аполлошей. Он думал о мудром слепке мертвой, но живой материи, пославшей Игнату немилосердное, но спасительное испытание опасной, но праведной местью и подступающей, предопределенной по сроку смертью. Все было невероятно просто. То ли реликвия, то ли древний реликт дарил тому, кому перешел по наследству, испытание мукой смертной и страхом животным, а потом и смирение пред неизбежным и внутреннее обновление, чтобы счастливо жить дальше.

Москва, 15 сентября 2010 года.

Телефон 723-6815

Content

Григорий Симанович
Аполлоша. Тайна бронзовой статуэтки

Пролог

Часть первая. Этого не может быть!

Глава первая. Игроки

Глава вторая. Трагедии

Глава третья. Исповедь живого мертвеца

Глава пятая. «Убью!»

Глава шестая. «Криминальные» традиции

Глава седьмая. Дружба всей жизни

Глава восьмая. Доигрались…

Глава девятая. Очевидное – невероятное

Глава десятая. Нашелся!

Глава одиннадцатая. Чудо

Глава двенадцатая. Эксперт

Глава тринадцатая. Соскочил…

Глава четырнадцатая. Золотой дождь

Глава пятнадцатая. Охота на инкогнито

Глава шестнадцатая. Тайное творчество Георгия Арнольдовича

Глава семнадцатая. Большой бизнес

Глава восемнадцатая. Любаша

Глава девятнадцатая. Растворился он, что ли?

Глава двадцатая. Те же и Утист

Глава двадцать первая. Утист

Глава двадцать вторая. Как в воду глядел

Глава двадцать третья. Пир победителей

Глава двадцать четвертая. Опять исчез

Часть вторая. Магнаты

Глава первая. Контрабандист

Глава вторая. Великий завет Аполлоши в Элладе

Глава третья. Вернуть любой ценой

Глава четвертая. Любашу и утиста выводят из игры

Глава пятая. Роковой шаг

Глава шестая. Как стать миллиардером?

Глава седьмая. «Черт с тобой!»

Глава восьмая. Любаша на крючке

Глава девятая. Амнезия

Глава десятая. «Вот и славненько!»

Глава одиннадцатая. Бося на охотничьей тропе

Часть третья. Смертельный риск

Глава первая. Почудилось?

Глава вторая. Что-то случилось!

Глава третья. Налет

Глава четвертая. Отчаяние

Глава пятая. Частный сыскарь

Глава шестая. Нагибин берется за дело

Глава седьмая. В гестапо

Глава восьмая. Кое-что проясняется и… усложняется

Глава девятая. «Бандерас» действует

Часть четвертая. Лицензия на крайние меры

Глава первая. Гипотеза «Доктора Ватсона»

Глава вторая. Идея, родившаяся в кошмаре

Глава третья. «Бандерас» берет на понт

Глава четвертая. Головоломка

Глава пятая. Большая неожиданность

Глава шестая. Тепло, теплее, горячо

Глава седьмая. Последний шанс маляна

Глава восьмая. Первая кровь. Не последняя

Глава девятая. В логово

Часть четвертая. Возвращение Аполлоши

28 мая 2008 года

1 июня 2008

6 мая 2009 года

23 марта 2009 года

27 декабря 2009 года

Февраль 2010 года

Харес. год 331-й до н. э

Мальчик харес. 369 год до н. э

Февраль – март 2010

Москва – Равенна, 2010 год

12 сентября 2013 года

Октябрь 2011 года

Апрель – сентябрь 2012 года

Март 2014 года

18 июля 2014 года

22 августа 2014 года. Равенна

23 августа – 30 декабря 2014 года

31 декабря 2014 года

1 января 2015 года