Эдвард Докс

Каллиграф

Эмме

* * *

Чтоб сбить меня с пути, противоречья

Сошлись в одном: непостоянство стало

Привычным постоянством…

Джон Донн

Я думаю о зубрах и ангелах, о секрете стойких красителей, о пророческих сонетах, о прибежище, которое дарует искусство.

Владимир Набоков

Он протянул руки к кристально ясному, сияющему небу. «Я знаю себя! – закричал он. – Но это все…»

Ф. Скотт Фицджеральд

Титивиллюс,[1] дьявол

С тем же успехом я мог бы признаться, что заключил сделку с дьяволом. Это не так уж трудно – немного социального нигилизма, стойкое нежелание жениться – а кроме того, моя работа. Если вы проведете небольшое исследование, вы выясните, что большинство человеческих профессий имеет своих святых покровителей; но из всех искусств в мире только у каллиграфии патроном является демон. Его имя Титивиллюс. И он злобный, маленький ублюдок.

Представьте себе средневековый монастырь, расположенный где-нибудь высоко в горах, допустим, в Пиренеях, с огромными сводчатыми воротами и грозной стеной из белого камня. В конце огороженного двора стоит башня. Поднявшись по винтовой лестнице, вы можете попасть в большую круглую комнату. Это скрипторий. Его устраивают наверху – поближе к свету и подальше от сырости. И здесь, на табуретах, склонившись над рабочими столами, расставленными в форме подковы, окружающей центральное место старшего писца – армария, сидят монахи.

В правой руке у них перья, в левой они держат ножи. Они работают молча, и единственный звук, который раздается здесь, – это дыхание и постоянное поскрипывание перьев по пергаменту. Несмотря на то, что скрипторий находится наверху, света мало, и самые старшие из братьев щурятся, всматриваясь в текст. Но о том, чтобы развести огонь или зажечь свечи, не может быть и речи, ведь безопасность редких и священных рукописей намного важнее земного комфорта монахов.

Время от времени один из братьев поднимает руку, чтобы дать знак армарию – ему нужны новые перья, склянка чернил или чистые листы пергамента. Нож, самый драгоценный инструмент, используется, чтобы приколоть к столу неровную страницу, а также для заточки перьев (отсюда и пошло название «перочинный нож»); но время от времени, прикусывая губу, каждый монах вынужден браться за нож, чтобы исправлять допущенные ошибки.

Ради этих ошибок и живет Титивиллюс.

Это демон-коротышка, весьма низкого ранга, с круглым животом и нахальной, морщинистой физиономией. Днем он обычно прячется в темных углах скриптория, иногда сидит на мешке, в который складывает свои трофеи, иногда чешет остроконечные уши или ковыряет в носу кривыми пальцами. Но что бы он ни делал, он постоянно наблюдает, он всегда настороже. Больше всего он любит те ошибки, не замеченные ни монахами, ни корректорами и оставшиеся в новой рукописи неисправленными. Потом они будут воспроизводиться следующими поколениями писцов; существенные описки, из-за которых каллиграфу приходится заново начинать страницу, также радуют демона – потому что они задерживают Слово Господа.

Каждый вечер, когда становится так темно, что монахи уже не могут писать и покидают скрипторий, отправляясь к вечерне, Титивиллюс тщательно собирает все ошибки в свой мешок и тащит их в ад, чтобы представить дьяволу и занести каждый грех в специальную книгу – против имени монаха, ответственного за совершение ошибки. Эта книга будет прочитана в день Страшного суда.

Такое удручающее (и можно сказать, несправедливое) положение дел оставалось неизменным около тысячи лет – пока Возрождение не засияло по всей Европе и положение каллиграфов стало меняться от плохого к худшему. К началу XIV века монахи столкнулись с необходимостью бешено ускорять темп работы. Иначе они уже не могли удовлетворять стремительно растущий спрос на рукописи со стороны университетов, которых становилось все больше и больше. Тогда монахи, обезумевшие от этой гонки, стали искать способ избежать ответственности за возрастающее количество ошибок в работе, а значит, и за свои подвергающиеся опасности души.

Тут Титивиллюс и увидел шанс для себя.

Он предложил переписчикам священных текстов вечную сделку: личное освобождение от грехов в обмен на тайное соглашение, гарантирующее, что количество ошибок будет продолжать стремительно расти. Поскольку количество ошибок и так уже вышло из-под контроля, монахи с удовольствием согласились.

Так Титивиллюс стал демоном-покровителем каллиграфов: он покрывает их грехи и спасает их от ада.

Однако человеческая мысль не стоит на месте, и в 1476 году Уильям Какстон, научившийся в Кёльне своему грязному, отвратительному ремеслу, установил в Вестминстере первый печатный станок. Вскоре после этого показалось, что сделка Титивиллюса была бессмысленной.

Возможно, вы подумали, что подобное развитие событий положило конец бизнесу маленького уродливого паршивца. Возможно, вы подумали, что один из прихвостней Люцифера вызвал Титивиллюса для личной встречи и объяснил: к глубокому сожалению, фирма больше не нуждается в некоторых сотрудниках. Но дьявол никогда не увольняет своих подчиненных; он просто понижает их в должности, урезает жалованье и заставляет трудиться в худших условиях.

И поверьте мне, маленький, пузатый сукин сын все еще жив и благополучно устроился в Лондоне XXI века – этот маэстро невнимательности с самым мрачным видом шляется по моей мансарде, готовый, как только ему представится случай, испакостить мою работу и отправить меня в ад. К несчастью для него, я не так уж часто работаю с библейскими текстами. Но что ему остается делать? В наше время осталось не так уж много каллиграфов, и ему приходится довольствоваться теми, до кого он смог добраться. Тем не менее вечную сделку никто не отменял: он остается посланцем дьявола, а я – его союзник. Что меня вполне устраивает. Потому что, если я сделаю случайную ошибку или описку, отпущение грехов, безусловно, будет чистой формальностью.

Безусловно.

Часть первая

1. Скованная любовь

В стране какой-то некто и когда-то,

Кому в любви, наверно, не везло

(Иль потерявший силу от разврата!),

Чтоб выместить на женщинах все зло,

Решил, что должно им

Любиться лишь с одним.

Но писан ли закон другим?

Луне и Солнцу Правила Природы

Не возбраняют лить свой свет везде,

И птицам не грозят разводы,

Коль заночуют не в своем гнезде.

Там самок не влекут

Из-за измены в суд, —

Не то что жен неверных тут!

Кто ладит бриг, чтобы вовеки в море

Он побережий новых не искал?

Кто строит дом, чтоб на запоре

Он без жильцов, ветшая, не стоял?

Добро впрок не пойдет

Тому, кто клад кладет

Под спуд, – напрасно пропадет![2]

Как и многие мои современники, живущие в нашу великую эпоху, я не всегда уверен, что правильно, а что нет. И если вам покажется, что я не могу как следует оценить моральный аспект, боюсь, мне придется просить вас смириться с этим. Прошу прощения. Мы живем в трудное время.

На самом деле я не считаю, что в тот самый день, с которого все и началось, я вел себя так уж безобразно. И если признание в своего рода преступлении могло бы принести мне пользу, я должен был бы настаивать на том, что не заслуживаю наказания. Наоборот, я пытался быть предельно осмотрительным, разумным и здравомыслящим; это Уильям вел себя как дурак.

В конце концов мы остановились посреди «Жажды порядка». Люси и Натали ушли вперед – смело и решительно пересекая зал под названием «Современная жизнь». Я надеялся ускользнуть незамеченным. Но все пошло не по плану. Последние две минуты Уильям двигался за мной по галерее с видом сыщика из пантомимы: он шел на два шага позади меня, замирал в комической позе, когда я останавливался, и с преувеличенным упреком разглядывал меня с ног до головы, словно это я был виноват в снижении уровня пенсионного обеспечения в стране или в еще каком-нибудь кошмарном преступлении.

Он заговорил громким шепотом:

– Джаспер, что, черт тебя подери, ты делаешь?

Над нашими головами жужжали лампы дневного света.

– Шшшш, я пытаюсь наслаждаться своим днем рождения.

– Но почему ты при этом хочешь от нас смыться?

– Я не хочу смыться.

– Конечно, хочешь, – голос его звучал все громче. – Ты намеренно отказываешься вступать в «Современную жизнь» – вон туда, – он указал направление. – И ты постепенно движешься назад, в сторону «Жажды порядка» – сюда, – он снова указал, на этот раз себе под ноги, широким жестом. – Имей в виду, я слежу за тобой.

– Слушай, Уильям, если тебе так нужно знать…

– Нужно.

– Я пытаюсь выбраться с этого этажа и отправиться к «Действию обнаженного тела» так, чтобы меня никто не заметил. Так что я буду тебе весьма признателен, если ты перестанешь привлекать к нам внимание и пойдешь к девочкам. Почему ты увязался за мной?

– Потому что ты захватил с собой выпивку, и я думаю, что бутылку пора открыть. Причем немедленно. – Он сделал паузу, чтобы перевести дыхание. – А еще потому, что ты всегда выглядишь до странности притягательно, когда что-то затеваешь.

– Я ничего не затеваю, и вина у меня нет: бутылка лежит в сумке Люси, и сейчас она надежно заперта в шкафчике гардероба. – Я изображал жгучий интерес к клубку провода, перед которым мы стояли.

– О нет. Боже мой. Ну что ж, тогда мы отправляемся в спасательную экспедицию. Нужно освободить благородного пленника из отвратительного узилища! Американцы ставят в эти шкафчики крем-соду – я сам видел, как они это делают – и свои… ну, такие сумочки, которые носят на поясе… И вообще, один Бог знает, что там у Люси в сумке: может, какие-нибудь женские штучки. И дешевые венгерские шариковые ручки. Ты понимаешь…

– Пожалуйста, ты не мог бы говорить потише! – Я нахмурился. Пожилая пара в футболках с надписью «Я люблю Хьюстон» намертво застряла в дальнем конце инсталляции. – И в любом случае, Люси пользуется перьевой ручкой.

Но Уильяма было не остановить.

– Ты понимаешь, что мог загубить великолепное бургундское? Один из самых изысканных напитков последнего тысячелетия может быть безвозвратно утрачен уже через несколько минут после того, как ты вступил во владение им. Это варварство. Я считаю, ты несешь личную ответ…

– Уильям, черт тебя побери. Если тебе непременно надо так кричать, не мог бы ты, по крайней мере, попытаться вести себя как современный цивилизованный человек? А не как паршивый гомик. – Я прочистил горло. – Кроме того, никто не разрешал тебе разгуливать по галерее Тейт, потягивая вино. Это против правил.

– Чушь. Какие еще правила? Это же «Шамбертен Кло де Без» 1990 года, а ты запираешь его в ящик, как… как какое-то кьянти. Купил его я, мой дорогой Джаспер, и специально для тебя, по случаю твоего 29-летия. Как они смогут помешать нам выпить его? Они не осмелятся.

Я скопировал его нелепую манеру говорить:

– Как ты прекрасно знаешь, мой дорогой Уильям, нам не следует даже приближаться к этой бутылке, пока она не простоит открытой по меньшей мере два часа. И вообще, теперь это мое вино, и я запрещаю тебе посягать на него, пока не представится особый случай. Взгляни на себя: ты расточителен, как настоящий педофил.

– Слушай, это нечестно. Ты тащишь своих друзей смотреть на весь этот… этот антиквариат, на эти изуродованные гениталии, а потом отрицаешь насущную необходимость освежиться. Конечно, я в отчаянии. Конечно, мне нужно выпить. Это же не искусство, это катастрофа.

Я отошел от него на несколько шагов и повернулся к большому холсту, покрытому тяжелыми гребнями и бороздами тускло-коричневой краски. Уильям потащился за мной и уставился на ту же картину, склонив голову набок – вероятно, пародируя поклонников современного искусства, которых можно встретить по всему миру.

– На самом деле, – он заговорил чуть тише, – я имел в виду ту маленькую бутылочку водки, которую купила для тебя Натали. Я подумал, что ты мог припрятать ее в карман. Мне просто необходимо обезболивающее, иначе следующий зал меня доконает. – Наигранная печаль теперь перешла в искреннее любопытство: – Кстати, ты так и не ответил на мой вопрос.

– А это потому, что ты просто задница, Уильям.

– Почему ты так спешишь покинуть нас? Чем тебя так привлекает «Действие обнаженного тела»? – Он искоса смотрел на меня, но я не отводил взгляда от картины. – Это та девушка, на которую ты так долго пялился?

– Нет.

– Да, да. Это та девушка на лестнице.

– Да нет.

– Та самая, за которой ты якобы не шел. – Он сделал паузу. – Я знал. Я так и знал.

– Ну, хорошо. Да, это так.

Он испустил театральный вздох:

– Я думал, ты с этим уже покончил. Как ты там говорил? – Он состроил гримасу, как будто собирался произнести самый печальный монолог Гамлета. – Я больше не могу этого вынести, Уилл, я схожу с ума. О, Уилл, спаси меня из этой женской трясины. Я больше не хочу иметь ничего общего с этим безжалостным полом! О, прекрасный Уилл, я должен остановиться. Я обязан остановиться. Я стану самим собой.

Я проигнорировал его.

– Уильям, мне нужно, чтобы ты дал мне немного времени и не таскался за мной по пятам. Люси и Натали вот-вот вернутся искать нас. Иди и отвлеки их. Будь хорошим мальчиком. Докажи, что ты настоящий друг. Помоги мне.

Он проигнорировал меня.

– Ладно, возможно, ты не говорил «прекрасный Уилл», но в целом это более или менее твои слова. А теперь посмотри на себя: ты вернулся именно к тому, от чего пытался избавиться год назад. Ты не можешь выйти из дома, чтобы не попытаться трахнуть половину Лондона. И ты ни на секунду не задумаешься о том, что затеваешь или, прости господи, зачем!

Я пошел к выходу, расположенному в дальнем конце зала, по дороге размышляя о коллекции икон, созданных якобы в русском православном стиле. Фигуры на них были размытыми и искривленными; казалось, они стремятся уйти в глубь картин, ускользнуть под раму, так что было невозможно определить, являются ли они образами святых, гротескными, деформированными изображениями неведомых животных или просто клубками расплывчатых линий, не имеющих никакого смысла.

– Слушай, Уилл, мне нужно пятнадцать минут. Ты сможешь задержать на это время остальных? Пожалуйста, сделай это для меня. Не дай им уйти с этого этажа. Если тебе покажется, что они готовы двигаться дальше, организуй пожарную тревогу или еще что-нибудь. Я не хочу вляпаться в очередное дерьмо. Только не сегодня. Это было бы ужасно. Люси и так на взводе. Я просто хочу, чтобы сегодняшний ужин прошел как можно спокойнее и приятнее.

– Пожарная тревога?

– Да, в этом случае автоматически останавливаются все эскалаторы.

Он покачал головой, но в глазах у него загорелся озорной огонек.

– Прости, Уилл. Клянусь тебе: та девушка подмигнула мне, а она слишком хорошенькая, чтобы не обращать на нее внимания. Ну, признай – это так. Что мне остается делать? Я просто не могу пропустить ее. Миллионы мужчин дорого бы дали за то, чтобы им подмигнула такая девушка. Я обязан действовать. Пятнадцать минут, не больше.

Он улыбнулся:

– Ладно. Иди-иди, подцепи ее. Но если меня арестуют за ложную тревогу, я сразу же признаюсь, что это именно ты заставил меня так поступить. Я вынужден буду объяснить, что ты опасный подстрекатель, кроме того крайне неразборчив в связях…

– Я исключительно разборчив.

– Мне придется также рассказать, что ты категорически не способен вести себя пристойно по отношению к друзьям – и даже по отношению к собственной девушке – и что ты заслуживаешь того, чтобы тебе преподали серьезный урок. Встречаемся через пятнадцать минут.

– Спасибо, Уильям.

– И не забудь узнать, нет ли у нее сестренки.

Я не хочу сказать, что именно Сесиль – виновница тех кошмарных событий, которые потянулись за этим, во всех отношениях зловещим празднованием моего двадцатидевятилетия. Но поскольку с нее и начались все дальнейшие несчастья, ей-то придется нести за них полную ответственность: «J'accuse Cécile, la fille française [3]».

Если бы Сесиль мне не подмигнула, вероятно, я бы не стал рисковать. Но какая еще может быть цель у такого манящего средиземноморского взгляда, кроме желания заманить мужчину в свои сети?

В любом случае пожарная тревога сделала свое дело.

За ней последовал хаос, прокатившийся через «Действие обнаженного тела», словно посланник с передней линии фронта, который несет новости о приближении вражеской армии. Десятки облаченных в оранжевую униформу служащих хлынули в залы из маленьких комнат, спрятанных за дверями с табличками «Служебное помещение». Они немедленно приступили к эвакуации посетителей. Лифты остановились. На стенах, в самых неожиданных местах, где-то под самым потолком, загорелись синие огоньки. И, словно всего этого было недостаточно, омерзительно размеренный женский голос на самых разнообразных языках с интервалом ровно в тридцать секунд произносил одну и ту же фразу: «Это сигнал тревоги. Пожалуйста, покиньте здание через ближайший аварийный выход и следуйте указаниям служащих галереи. Спасибо».

Я как раз успел дойти до шестого этажа и сделал не более трех шагов по залу. Когда началась тревога, я остановился возле широких дверей аварийного выхода на верхней ступеньке эскалатора и стал ждать Сесиль. Она должна была покинуть галерею вместе с остальными именно этим путем. Мне даже не пришлось искать ее. Общая паника меня забавляла.

Родители напряженными, звенящими голосами давали указания своим чадам. Группа скандинавов медленно шествовала к запасной лестнице. Итальянцы обнимали итальянок. Компания студентов художественного колледжа с неохотой оторвалась от своих складных стульчиков и планшетов с неоконченными копиями. Пара детишек стремительно пронеслась мимо «Сценического несогласия», висевшего напротив. А какая-то американка начала верещать: «Мой Бог, мой Бог!»

Поскольку Ирония и Пустота, очевидно, заменили в этом храме искусства Бога и Красоту, мне пришла в голову неожиданная мысль: если снять все это на камеру, наверное, можно было бы представить сцену паники в качестве очередного арт-проекта и показать его в «Обществе исторической памяти». Можно его озаглавить, скажем, так: «Люди со всего света, отбывающие в состоянии неопределенности» (Джаспер Джексон, каллиграф и видеохудожник). Конечно, я не знал, что Сесиль зовут именно Сесиль, когда оказался позади нее. Между нами было три или четыре человека. (Обгон, поклон, пардон, опять обгон – и так все шесть пролетов вниз по непростительно функциональной пожарной лестнице.) Я вообще ничего про нее не знал, за исключением того, что она невысокая, порывистая, черноволосая, немного похожая на мальчишку, одета в обтягивающую юбку из грубого холста длиной чуть выше колен, что у нее загорелые ноги и неподходящие к сезону шлепанцы, издававшие громкий хлопок при каждом шаге. А еще знал, что она совершенно определенно мне подмигнула, когда мы обходили вокруг роденовского «Поцелуя».

Снаружи, благополучно миновав плиты мостовой южного берега, я торопливо огляделся. Начинало смеркаться. За Темзой виднелся собор Святого Павла – тучный епископ и плоскодонка, севшая на мель у него за спиной. Две жирные чайки тяжело взмахивали крыльями, борясь со штормом. Толпа, выходившая из галереи, образовывала небольшие водовороты, но ни Уильям, ни Натали не появлялись, не мелькал в толпе и русый пучок прекрасных волос Люси.

Сесиль стояла спиной ко мне, облокотившись на парапет, и смотрела на противоположный берег.

– Привет, – сказал я.

Она обернулась и улыбнулась мне:

– О, привет.

– Это было довольно забавно, – я ответил ей широкой улыбкой.

– Думаешь, там и вправду пожар?

Я изобразил сомнение:

– Может, террористы или противники современного искусства. Или какие-нибудь радикальные вегетарианцы.

– Интересно, что бы они стали спасать из огня? – Она лениво согнула ногу, дерзко выставив в мою сторону обнаженное колено и покачивая ступней, на которой свободно болтался шлепанец. – Картины или объекты!

– Хороший вопрос.

– Может быть, у них есть заранее разработанный порядок действий на случай чрезвычайной ситуации – и они начинают сверху, постепенно спускаясь вниз, пока огонь не разгорится слишком сильно.

– А может быть, – отозвался я, – они дают шанс огню делать свое дело и ждут, пока все не сгорит дотла, а потом на расчищенном участке открывают новую галерею: «Современная постпожарная экспозиция. Новый тип искусства».

– Наверное, этого и хотят те самые противники – новый тип искусства. – Она просто рождена для флирта.

Я посмотрел ей прямо в глаза и сделал следующий шаг:

– Они очень быстро эвакуируют людей.

– Да, но многие еще продолжают выходить, – она кивнула в сторону галереи. – Мне нравится, что при чрезвычайных обстоятельствах все начинают друг с другом разговаривать. Как будто из-за катастрофы все мы станем друзьями и будем вечно счастливы вместе. – Она несколько секунд смотрела мимо меня, потом добавила: – Как ты думаешь, они нас потом пустят назад?

– Не уверен. Но я собирался в восемь пойти в ресторан, так что в любом случае не могу ждать долго. Проверка может занять несколько часов. – Я сделал паузу. – Мне нужно найти друзей и убедиться, что с ними все в порядке.

– Мне тоже. Я их сегодня уже один раз потеряла – когда мы ходили на «Лондонский глаз».[4]

– Ты надолго приехала в Лондон?

– Я здесь живу. – Она чуть заметно нахмурилась, обидевшись так, как будто ее недооценили.

Я прикинулся смущенным.

Она немного смягчилась:

– Я здесь преподаю.

– Французский?

– Да, – снова недовольная гримаска, прикрытая улыбкой.

– У тебя есть электронный адрес?

– Да.

– Если я тебе напишу, ты мне ответишь?

– Может быть. Это зависит от того, что ты напишешь.

Я нашел Уильяма сидящим на скамейке вместе с голубем цвета нефтяной пленки и парнем, который до тревоги продавал «Биг иссью» возле главного входа.

– Джаспер, это Райан, Райан, это Джаспер. А для этого малютки мы имя пока не придумали, – он указал на голубя, сосредоточенно клевавшего обертку от шоколада.

– Где Люси? – спросил я, поздоровавшись с Райаном.

– Они с Натали пытаются вызволить сумку. Тебе удалось встретить кого-нибудь симпатичного, – Уильям преувеличенно подмигнул, – в туалете?

– Да, спасибо.

Теперь он решил сымитировать американский акцент:

– Надеюсь, ты был вежлив с ним.

Райан фыркнул и поднялся со скамейки.

– До четверга, дружище Уилл. Увидимся, – бросил он. – Будем надеяться, этот новый парень знает, как обращаться с этими долбаными тамбуринами.

– До скорого, – Уильям протянул Райану руку на прощание.

Я сел и хотел заговорить, но Уильям жестом призвал меня к молчанию.

– Они идут, – пояснил он. – Они нас уже видят. Люси и Натали прокладывали дорогу к нашей скамейке. Уильям обратился к невозмутимому голубю:

– Теперь можешь смыться, старик, но мы вернемся, и довольно скоро, во всяком случае, я на это надеюсь. Дай знать, подошла ли тебе диета.

Прежде чем мы пойдем дальше, я должен сказать, что Уильям – один из моих самых надежных друзей со времен леденящих дней получения высшего образования в Фенланде.[5] (Боюсь, философия – самая отвратительное порождение человеческой глупости.) Я хорошо помню бесцветный день примерно через неделю после нашего прибытия на первый курс. Мы возвращались вместе из букмекерской конторы, и он заговорил со мной. Он признался, что жизненные перспективы кажутся ему весьма унылыми, и он почти полностью разочарован в жизни, потому что – за исключением его сестры, которая не идет в расчет, – он до сих пор не встречался ни с одной женщиной. И он весьма обеспокоен тем, что может не оказаться гомосексуалистом (именно так он и сказал), а поскольку я выгляжу более или менее осведомленным по этой части, может, я подскажу ему, как переходить на следующую ступень общения с дамами при встречах vis-а-vis [6]?

К несчастью, несколько столетий, в течение которых мужчины в его семье занимали высшие посты в правительстве, церкви и армии, сделали их совершенно неспособными понять женщину, не говоря уж о том, чтобы вступить с ней в беседу? В глубине души Уильям подозревал, что он первый отпрыск мужского пола на протяжении шестнадцати поколений, который не стал голубым. Я полагаю, это было жестоким ударом и для него, и для всего рода, но он честно пытался исправить упущение с некоторыми мальчиками в школе, используя каждый удобный случай, и ничего путного из этого не вышло. Истина заключалась в том, что ему нравились девочки; и с этим было ничего не поделать. А поскольку теперь Уилл подошел к двадцати годам, он чувствовал, что придется смириться с неизбежностью. Я достаточно ясно все растолковал?

Естественно, с тех пор как мы впервые встретились, дела пошли намного лучше, и в различных нудных газетах регулярно сообщалось, что Уильям является одним из самых завидных женихов Лондона. Он был бесценным гидом по увеселительным заведениям, его видели буквально везде: на ранних и поздних вечеринках, частных и эксклюзивных, а также дешевых и общедоступных. Однако я с сожалением вынужден признать, что его подход к вопросам личной жизни оставался странным и безнадежно хаотичным. Хотя многие женщины находят его привлекательным, в настоящее время его методы соблазнения не всегда действуют успешно. Казалось, скрытая гомосексуальность бродила где-то в его генах, словно чересчур услужливый официант на деловом обеде.

Помимо всего прочего, Уильям – самый очаровательный человек, которого только можно встретить на свете. А еще он необычайно добр. И хотя он изо всех сил делает вид, что его чудовищно угнетает поразительная банальность современной жизни, это лишь интеллектуальная игра, своего рода маска, за которой он скрывает редчайший образчик идеализма. Он не верит в Бога или человечество, но посещает церковь каждый раз, когда бывает за границей, и проявляет милосердие к нищим и бродягам.

Что касается отношений Уильяма с Натали… В прошлом марте он заявил, что у них сугубо платоническая связь, и, надо сказать, это было похоже на правду. После серии ненавязчивых вопросов он объяснил, что для него это единственный способ сохранять особую интимность. По его словам, с Натали, в отличие от немногих женщин, время от времени деливших с ним постель, он сексом не занимался. Следовательно, их объединяла стойкая привязанность и отсутствие необходимости обманывать друг друга. Она тоже, насколько я понял, была совершенно свободна. Такой подход, признался Уильям, был остроумным вариантом соглашения, существовавшего между его предками и их разнообразными женами, с тех пор как первый из них достиг высокого положения (при Эдуарде II); за исключением необходимого обеспечения династической преемственности, они поддерживали сексуальные контакты исключительно вне брака, избегая таким образом многочисленных бедствий, угроз и оскорблений в своей частной жизни.

Незадолго до полуночи, когда долгое празднование моего дня рождения завершилось, мы с Люси наконец остались наедине, уютно устроившись в углу огромного стола в моем любимом французском ресторане «Ля белль эпок». Мы лениво и без особого интереса взирали на остатки десерта, чувствуя себя такими счастливыми, какими могут быть молодые влюбленные в обстановке обремененного средневековыми правилами и условностями Лондона. Вероятно, мы слегка опьянели, потому что безрассудно целовались прямо за столом, позволив себе погрузиться в эдакое состояние laissez-faire [7]; но, несомненно, нам было очень хорошо друг с другом и мы, как говорится, приятно проводили время. Счет был оплачен, и все мои друзья уже ушли. Последними нас покинули Уильям и Натали. С ними удалились Дон, еще один университетский приятель, приехавший из Нью-Йорка с женой Кэл, и его брат Пит, фотограф, делающий снимки для модных журналов, который явился на вечеринку с сенегальской девицей по имени Энджел.

Посторонний наблюдатель мог бы вам сообщить, что видел в ресторане парочку, которая непрерывно ласкалась в ожидании последней пары чашек кофе-эспрессо. Если бы этот наблюдатель обладал даром рассказчика, он мог бы поведать вам, что женщине было около 28 лет, она была ростом пять футов и шесть-семь дюймов, стройная, с прямыми жесткими русыми волосами, собранными в пучок, и выбивающимися из прически прядями, которые, как он мог заметить, она постоянно заправляла за уши. Если бы он осмелился подойти поближе и украсть мой стул, пока я ходил в мужскую комнату, он смог бы сообщить вам, что на лице у нее было немного веснушек, в основном на носу, губы – тонкие (но улыбка очень милая), а глаза отливали томной зеленью. А еще он смог бы сказать, что она сидела на стуле прямо, скрестив ноги, покачивая правой ступней, и слегка опиралась на пальцы, чтобы сохранить равновесие. Он мог бы закончить свое повествование несколькими короткими фразами о том, что Англия – даже в наше время – способна выращивать подобные розы не часто, ох, как не часто. Но на этом месте нам пришлось бы обратить внимание на его навязчивое любопытство и попросить его пойти к черту.

Наш роман с Люси длился около года. Не знаю почему, но так получилось…

Нет, на самом деле я отлично знаю почему: мне очень нравилась Люси. То есть мне и сейчас очень нравится Люси. Это означает, что мне всегда будет нравиться Люси. Она из тех женщин, которые делают человечество заслуживающим право на существование. Она не глупа и не жеманна, она смеется лишь в том случае, если происходит что-то забавное. Она умна и знает себе цену. Да, она может быть предусмотрительной, но при этом еще и сообразительной (Люси – адвокат), и она всегда улыбается, когда одерживает верх в споре. Но, одержав победу, она обязательно уступает, потому что разумна и не хочет унижать других. Она реагирует на изменение настроения в компании, как ртуть в термометре на колебание температуры. Она планирует свое расписание на день. Она помнит, что люди говорили раньше, но не использует это против них. Она редко рассказывает о своей семье. И у нее нет времени на журналы и гороскопы. Если бы вы оказались рядом с нами в одной из недавно открытых лондонских забегаловок, втайне мечтая о пепельнице, которой вечно нет под рукой, вы могли бы вдруг обнаружить, что Люси незаметно пододвинула вам ее прямо к локтю. Собственно, так мы и встретились.

И все же, с глубоким прискорбием, я вынужден добавить, что Люси – психопатка. Впрочем, тогда еще я этого не знал. Это выяснилось позже.

– Закрой глаза, – сказала она и на всякий случай приложила палец к моим губам.

Я послушно сделал то, о чем она просила, и произнес совсем тихо:

– Неужели ты организовала…

– Слишком поздно. Это было очень трудно. Я заказала для тебя большой торт со свечами, и все официанты должны выстроиться в ряд и кричать: «С днем рождения!», а ты должен сидеть спокойно и испытывать благодарность.

Я услышал звук молнии ее сумочки, звяканье чашечек кофе.

– Хорошо, теперь открывай глаза.

Молодой официант с салфеткой через плечо склонился к нам, на лице его было написано явное любопытство. Красиво запакованный и перевязанный ленточкой подарок лежал передо мной на столе.

– Что это?

Люси обаятельно улыбнулась:

– Угадай!

Я подался вперед и поцеловал ее.

– Ну, давай!

– Серьги?

– Еще чего!

– Золотой медальон с портретом принцессы Дианы?

– Да ну тебя… ладно, открывай.

Я снял аккуратную упаковку, открыл бархатную коробочку, оказавшуюся внутри свертка: мужские часы на кожаном ремешке, три стрелки, римские цифры. Я осторожно вынул их из футляра и положил на ладонь.

– Вот, теперь у тебя не будет никаких оправданий. – Ее глаза просто сияли от удовольствия. – Ты больше не станешь опаздывать.

Я почувствовал разливающееся внутри наслаждение, которое испытываешь, лишь когда счастлив кто-то очень дорогой и важный для тебя.

– Я больше не стану опаздывать, обещаю, – сказал я.

– Никогда?

– До тех пор, пока часы будут показывать верное время.

– У них гарантия – двадцать пять лет.

– Ну что же, значит, ближайшие двадцать пять лет я буду приходить вовремя.

На первый взгляд кажется, что «Скованная любовь» – одно из самых прозрачных и ясных стихотворений Джона Донна: мужчина ограждает себя от упреков в неверности. «Ни птица, ни зверь не бывают верными, – утверждает рассказчик, – их не обвиняют, когда они ложатся не со своим партнером. Солнце, луна и звезды разливают свой свет повсюду, корабли не привязаны намертво в гавани, а кони не проводят всю жизнь в стойлах…» Метафоры следуют одна за другой, сплошной чередой, как гончие в стае, как автомобили на дороге в час пик.

На первый взгляд кажется, что Джон Донн, молодой человек, приехавший в большой город, тамада на пирушках в «Линкольнз-Инн»,[8] в каждой строке стихотворения демонстрирует свой решительный нрав, отбрасывая ханжескую мораль, перешагивая через нее грубым ритмом и простыми рифмами, двигаясь навстречу судьбе, какой бы она ни была. Но на самом деле суть стихотворения не в этом. «Скованная любовь» совсем о другом.

2. Предостережение

О, берегись любить меня!

Я заклинаю, запрещаю я![9]

Несколько слов о себе. Как вы уже могли понять, меня зовут Джаспер Джексон. Мне двадцать девять лет. И я каллиграф.

Мой день рождения, 9 марта, выпадает как раз посередине между Днем святого Валентина и первоапрельским Днем дураков, за исключением високосных лет, когда он на день ближе ко второму.

Что еще? Я сирота. Я не помню тот день, когда мой отец, молодой и лихой Джордж Джексон, вместе с моей матерью Элизабет, в графстве Девон врезался на полной скорости в дерево, стараясь обойти своих приятелей в воскресной автогонке Паддингтон – Пензанс. Мама умерла не сразу, но меня ни разу не водили к ней в больницу.

Таким образом, с четырехлетнего возраста (и это было для меня большой удачей) моим воспитанием и образованием занималась Грейс Джексон, мать моего отца, в чьем оксфордском доме я находился, когда произошла катастрофа. В некотором смысле моя жизнь с тех пор превратилась в одни сплошные, долгие каникулы в гостях у бабушки. И я рад сказать, что не помню о своем детстве ничего, кроме хорошего. Даже выговоры и замечания остались в памяти как проявление безграничной любви.

Жаркий летний день. Все в городе носят шорты или просто купальники. Мы с бабушкой мирно стоим в очереди в бакалейном магазине. Мы покупаем черную вишню – особое лакомство – для нашего обычного субботнего чаепития. (По субботам бабушка просто обожала печь ячменные лепешки.) У меня в руке пакет из коричневой упаковочной бумаги, полный фруктов. Я жду, когда надо будет поставить его на весы. Никто не обращает на меня внимания, потому что я обитаю где-то ниже талии окружающих (о, блаженные дни!). Я оглядываюсь. Вижу рыжеволосую девочку примерно моего возраста, проходящую вдоль овощных прилавков. Одна ее ладонь в руке мамы, в другой девочка держит апельсиновое мороженое на палочке, которое подтаяло, опасно накренилось и вот-вот упадет.

Я начинаю движение не задумываясь. Все еще с вишнями в руке, я за секунду пересекаю магазин и оказываюсь на улице. Я смотрю направо, потом налево. Впервые в жизни – с крайней осторожностью – я в одиночку пересекаю главную улицу. Позади раздается крик – это моя бабушка. Затем чьи-то вопли: продавец из магазина несется по мостовой прямо ко мне. Девочка оборачивается, ее рука совершает круговое движение в ладони ее мамы; мороженое соскальзывает с палочки и падает на тротуар. Поразившая мое сердце красавица на мгновение замирает, осознавая потерю, потом поднимает глаза и смотрит прямо на меня. И я тоже таю. Мне пять или шесть лет.

Нагоняи никогда не были сильной стороной моей бабушки. Она верила в наказание путем развития личности. (Вероятно, наши отношения сложились так потому, что мы потеряли слишком много родных, чтобы тратить время на перебранку и ссоры: мой дедушка умер внезапно, отправившись по делам в Каир сразу после Суэцкого кризиса.) Так что, после того как мы вернули вишни, сказано было всего несколько серьезных слов: «Джаспер, мы не можешь никуда уходить один, пока тебе не исполнится двенадцать, ты понял?» – и этот вечер я провел в библиотеке, в унылом уединении. В тот день это было настоящим ударом, потому что я рассчитывал покататься на велосипеде с Дугласом Уилсоном.

Я сказал «в унылом уединении», но на самом деле библиотека была удивительно красивой, самой красивой в Британии. Несмотря на то что из-за войны бабушка не окончила аспирантуру (она занималась чем-то, связанным со средневековой Францией), Соммервильский колледж счел ее слишком ярким ученым, чтобы расстаться с ней. И когда она вернулась из Египта с моим отцом, еще мальчиком, и получила ничтожную пенсию вдовы, они быстро пригласили ее на работу помощником библиотекаря. Ко времени моего появления в бабушкином доме, по прошествии двух десятилетий, она стала настоящим авторитетом в области рукописей позднего Средневековья в знаменитой Бодлеанской библиотеке, здание которой, несомненно, способно очаровать любого – даже если этот самый любой строго наказан.

Между четырьмя и двенадцатью годами я провел в Бодлеанской библиотеке больше времени, чем иной исследователь за всю жизнь. Зачастую во время школьных каникул бабушка усаживала меня за стол возле справочной секции, предназначенный для сотрудников библиотеки, и приносила какую-нибудь книгу. «Я не уверена, что в конце концов это принесло твоему отцу какую-то пользу, Джаспер, – как-то сказала она мне. – Но, по крайней мере, он кое-что знал к моменту своей гибели. А это все, на что мы можем надеяться».

Очевидно, бабушка следовала тому же методу совмещения заботы о ребенке с работой, который опробовала па моем отце; думаю, я, как и он, стал чем-то вроде талисмана для библиотекарей, многим из которых приходилось присматривать за мной в те редкие дни, когда бабушка шла читать где-нибудь лекции или посещала ответственные библиотечные собрания и конференции. В университете меня знали многие. Люди останавливались, чтобы поприветствовать меня, заходя в библиотеку или выходя из нее, спрашивали, что я читаю, а иногда (как это было в случае с профессором Уильямсом, другом бабушки) брали меня на обед в столовую и даже приносили подарки (которые, особенно под Рождество, я обычно прятал, чтобы не возникало ощущения, что их слишком много).

Однако если я нуждался в «развитии», как было в тот день, после истории с вишнями, бабушка усаживала меня за стол, но вместо книги клала передо мной большую иллюстрированную рукопись. Затем она давала мне набор остро отточенных карандашей и листы плотной бумаги, а потом приказывала скопировать целую страницу: «Как можно точнее, Джаспер, я хочу, чтобы твои буквы выглядели точно так же, как в рукописи. Никакого шума. Никакой суеты. Когда закончишь, позови меня».

Честно говоря, я очень любил такие задания, но делал вид, что ненавижу их, иначе бабушка изменила бы форму наказания на что-нибудь похуже – вроде мытья машин – этим занимался Дуглас, когда его наказывали.

Страница, которую я копировал в судьбоносный вишневый день, была, конечно, написана на латыни, но я помню, что спросил у одного из помощников библиотекаря, дежурившего в ту субботу, о чем она, и он сказал, что это молитва, написанная в 1206 году монахом, который скрывался в Сьерра-Норте, неподалеку от древней Севильи, и взывал к Господу, чтобы тот очистил его сны от женщин.

Мы с бабушкой решили остаться в Оксфорде, пока мне не исполнится двенадцать лет. Затем мы переехали в Авиньон, где ей предложили работу по составлению каталога рукописей, созданных писцами, жившими в течение ста лет папского пленения вплоть до 1409 года.[10] Я посещал lycée [11], пока она трудилась в «Ливре Секкано» – муниципальной библиотеке, расположенной в одном из нескольких роскошных дворцов, построенных кардиналами, считавшими целесообразным селиться неподалеку от понтифика.

За два года она сделала эту работу, и следующим местом назначения для нас стал немецкий университетский город Гейдельберг, где она возглавляла проект по реставрации документов ранней Реформации.

«Наконец-то я стала боссом, Джаспер, в 63 года, – заметила она. – Кто сказал, что в нашем старом добром мире женщинам не дают продвигаться наверх? И все лишь потому, что в годы войны я потрудилась выучить немецкий язык».

Я никогда не задумывался о том, сколько было у бабушки денег, что, вероятно, означало, что их было достаточно, но состоятельными нас никогда нельзя было назвать: зарплата библиотекаря невелика, даже в лучшие времена. Реставрация документов тоже никого из специалистов не озолотила. Помню, что мы тратили массу времени, ожидая автобусы и убеждая друг друга, что одежда из «секонд-хэнда» придает ее обладателю богемное очарование, недоступное тем существам низшего порядка, воображение которых не выходит за пределы роскошных магазинов на центральных улицах.

В Гейдельберге, как и в Авиньоне, у нас была маленькая квартирка, рассчитанная на одного человека, а не на двоих. Однако, поскольку старым университетам всегда принадлежат лучшие дома, здание, в котором нас разместили, было весьма примечательным и отлично расположенным. Мы жили на верхнем этаже старого дома на средневековой улочке с нелепым названием Плок, параллельной Хаупт-штрассе. Из окон открывался вид на замок. Следует также упомянуть, что на первом этаже находился магазин с лучшими в Германии мясными деликатесами – его держали два моих друга, Ганс и Эльке. Магазин и сейчас там, хотя Ганс теперь отпустил усы в честь своего пятидесятилетия, а Эльке отказывается пускать его в магазин, пока он не перебесится. Первая моя настоящая работа – по субботам и вечерами в среду – была у них за прилавком.

Четырнадцатилетний темноволосый английский мальчик со впалыми щеками, говоривший с французским акцентом, – таким я приехал в Германию. В течение следующих четырех лет я с возрастающим успехом предавался двум главным радостям: чтению и флирту с моими хорошенькими рейнскими одноклассницами.

Я никогда не был популярен в школе среди других мальчиков: я не был природным лидером, я не сидел на последней парте в окружении целой стаи приятелей и прихвостней, я никогда не стремился «вытрясти из кого-нибудь дерьмо» на заднем дворе. Насколько я помню, лет с тринадцати я считал мужскую компанию пустой тратой времени. Чему один мальчик может научить другого? Мало чему. Разве что приемам драки.

Нет. Единственное, что заставляло меня задуматься, что поражало меня, что заставляло мое сердце учащенно биться в груди и давало ощущение чистого восторга, – это были девочки.

Девочки были для меня всем: их мнения, их взгляды, их настроение, то, как они ходили или поправляли прическу, что они говорили, кем хотели стать, где жили, как обустраивали спальню, каких кинозвезд обожали и почему, чьи книги они читали, с кем мечтали провести ночь, какую одежду предпочитали носить по выходным, что хотели услышать от мальчиков, почему они это хотели услышать и как часто, что они хотели купить, что не нравилось им в братьях, отцах, дядях и других мужчинах, что смешило их, что вызывало у них отвращение или скуку, как они надевали чулки и как снимали их, когда и как часто они брили ноги, что думали о школе, о мандаринах, о Гёте, о своих матерях, об истории, о реках, о Португалии, о поцелуях с незнакомыми – все это имело значение для меня. Я должен был это знать. По моему мнению, девочки были тем самым, ради чего стоило жить.

Через два дня после приезда в Германию я обнаружил, что можно пролезть между узкими деревянными балками балкона моей спальни, добраться до края балкона и без особого риска дотянуться до пожарной лестницы. Убедить моих одноклассниц подниматься вечерами по этим ненадежным ступеням ко мне в комнату – полагаю, именно это было первой серьезной задачей, поставленной передо мной тем, кого Донн называет «дьявольская Любовь». Но я всегда был прилежным учеником и учился весьма усердно.

Например, я узнал, что юная леди, которая только что вышла, мигая и щурясь от яркого света, в реальный мир, допустим, из кинотеатра, скорее всего категорически откажется взбираться по отвесной железной лестнице в спальню перевозбужденного юноши.

– А почему нет? – спросил я.

– Слишком опасно, – заявила Агнес, невозмутимая девочка с темными кудрями, которая сидела рядом со мной на уроках химии.

– А вот и нет.

– А вот и да.

– Я постоянно это делаю.

– Правда?

– Я имел в виду, что я сам поднимаюсь по этой лестнице.

– Я пошутила. Я знаю, что ты имел в виду, – она улыбнулась.

– О, – я щелкнул языком. – И все же, почему нет, Агнес?

– Я испачкаю ржавчиной одежду, – она провела пальцем по ступеньке, чтобы доказать правоту своих слов.

– Не испачкаешь, если снимешь ее.

– Джаспер!

Я усмехнулся:

– Все же: почему нет?

– Нас могут поймать. А что, если я застряну?

– Да ты не застрянешь. Это очень просто… Я помогу, – я сделал вид, что собираюсь взобраться на первую ступеньку. – Кто может нас поймать?

– Например, твоя бабушка.

– Она рано ложится. Профессор Уильяме приедет только завтра. А ее комната выходит на другую сторону дома. Да и вообще, ей до этого нет дела.

Я встал на нижнюю ступеньку. Агнес смотрела на меня с подозрением:

– Откуда ты знаешь, что ей нет дела?

– Она мне сказала.

Откровенное недоверие во взгляде.

– Она тебе сказала?

– Да.

– Когда?

– Как-то раз. Да, ладно, Агнес, почему нет? Ну, ненадолго?

Мгновение она помолчала, вероятно, заколебавшись, а потом решительно мотнула головой:

– Я должна быть дома к полуночи, иначе папа пойдет искать меня. – Она сделала нарочито серьезное выражение лица. – Мы католики.

– А это какое имеет отношение к делу?

– А еще он знает, что я с тобой, значит, он может выйти на розыски и без четверти двенадцать.

– И что это должно означать?

– Он считает, что девочки подвергаются страшной опасности, едва наступает полночь, – она драматически расширила глаза.

Я убрал ногу со ступеньки:

– Хорошо, сейчас только половина двенадцатого, и я быстренько отведу тебя домой, попаду у него в список благонадежных и сэкономлю полчаса, а в следующий раз ты сможешь вернуться к папе в двенадцать тридцать. Тогда, если в следующую пятницу тебя вдруг одолеют мысли о сексе, тебе будет с кем об этом потолковать.

– А кто сказал, что я свободна в следующую пятницу?

В следующую пятницу я усвоил, по меньшей мере, еще один урок: самый надежный путь из кинотеатра в спальню не обязательно самый прямой. Сначала надо пригласить прелестную Агнес на прогулку по крутым каменным ступенькам на вершину холма, где находится Schloss [12], бродить там среди зубчатых стен, смотреть вниз на реку, наблюдать за тем, как отливает серебром на воде лунный свет, словно на город набросили ожерелье (учтите, мне было всего четырнадцать!), гадать, сколько купеческих сынков тайком выбирались из постелей и карабкались к замку, чтобы встретиться с дочерьми придворных, и в заключение отвести ее назад в город. А потом как-то самой собой окажется, что пожарная лестница, раньше такая опасная и подозрительная, чудесным образом преображается в escalier d'amour [13]. Я понял, что искусство соблазнения заключается в умении создать правильную обстановку – остановку, в которой дама будет чувствовать себя свободно и уютно, которая будет манить ее и заставит отбросить прежние самоограничения ради чего-то нового и привлекательного. Как известно, с возрастом все становится намного сложнее, но даже самая вредная старая карга когда-то воображала себя Джульеттой.

Сейчас Агнес преподает химию в Баден-Бадене, у нее двое детей. Время от времени она пишет мне письма – и я отвечаю ей; но мы не встречаемся, чтобы ничего не случилось. Что поделаешь – католики.

После Гейдельберга я вернулся домой, в Англию – в ледяной Фен, чтобы поражать всех вокруг глубоким знанием немецкой философии. Это ни с какой точки зрения не было приятным развлечением, но сложность выбранного мной предмета изучения не шла ни в какое сравнение с невероятными трудностями этого этапа моей жизни, связанными с соблазнением женщин. Сложно преувеличить уровень мастерства и выносливость, которые требуются молодому человеку, чтобы добиться желанной цели, если он совершает плавание по замерзшему морю женской сексуальности, окружающему Кембридж.

Вообразите себе самых социально напряженных, сексуально подавленных и невротичных людей в мире, соберите их всех в одном месте на три тяжелых года: это и есть Кембриджский университет. И не позволяйте никому убедить вас в чем-то ином. Вы можете говорить о сексе сколько влезет, пока у вас яйца не посинеют, но если решите все сказанное реализовать на практике – вас сочтут неизлечимо больным. Хуже того – опасным для общества.

Тем не менее я добивался побед среди айсбергов и свирепых арктических ветров, преуспев гораздо больше, чем большинство моих приятелей, многие из которых потеряны навсегда – похоронены, как капитан Скотт, в ледяной пустыне фригидности или упали, пораженные снежной слепотой и оцепеневшие от неукротимого желания, в холодную могилу Брачной Расселины. Преодолев столь тяжелые испытания и чудовищные условия существования, я прибыл в Лондон, окрыленный триумфом, в ожидании грядущих свершений.

А затем началась настоящая работа.

В течение следующих семи лет у меня были самые разнообразные по форме и продолжительности близкие отношения едва ли не со всеми женщинами в городе: молодыми и не очень, темноволосыми и светловолосыми, замужними и лесбиянками; азиатками, африканками, американками, европейками и даже бельгийками; высокими и низкими, худыми и пышнотелыми; женщинами настолько умными, что они страдали клаустрофобией, оставаясь взаперти в собственном сознании; женщинами настолько тупыми, что каждая сказанная ими фраза была результатом невероятных умственных усилий; стремительными и медлительными, сообразительными и тугодумками; теми, для кого секс стал спортом, и ленивыми и малоподвижными, как мешок картошки; с ангелами, демонами, суккубами и нимфоманками; с женщинами, когда могли уморить скукой через ми-нугу после того, как вы войдете в их спальню; с женщинами, которые могут заставить вас бодрствовать всю ночь напролет, пробуждая в мужчине самые сокровенные душевные силы; тетушками, дочерями, матерями и племянницами; пышками, милашками, цыпочками и шлюхами; девицами, дамами, детками и куколками; со всеми, кого я хотел, и немногими, которых не хотел. А затем, когда я был полностью удовлетворен и считал, что больше уже нечего желать, все повторялось снова.

Это было трудное время.

Бывали ночи, когда я не мог выйти из дома из-за страха перед побоями или яростью, из-за нежелания увидеть мрачные лица друзей, на которых был написан молчаливый упрек; но при этом я не мог оставаться дома из-за страха перед разгневанными и оскорбленными соседями. (Я знаю, знаю, но это его девушка начала первая.) Однажды ситуация настолько вышла из-под контроля, что мне пришлось провести пару ночей в одной из опекаемых Уильямом ночлежек для бродяг. Но там я трахнул повариху. (В основном потому, что увидел, как она добавляет кориандр в суп. Это была вспышка чистого вожделения, но это было озарение – шестнадцатый камень сада Реандзи.)

А потом я встретил Люси, и она освободила меня из тюрьмы. И стала моей надеждой на лучшее будущее.

Однако я отвлекся. Я должен объяснить, как я стал профессиональным каллиграфом.

После приезда в Лондон я перепробовал много видов деятельности, все они были абсолютно бессмысленными и слишком унылыми, чтобы перечислять их здесь. Мне казалось, что, рынок труда больше всего похож на арену грязного цирка, заполненную кривляющимися клоунами, похотливыми акробатами и лизоблюдами-карьеристами. И все они бегают кругами в отчаянных попытках превзойти друг друга в спазмах низкопоклонства и подобострастия, полного ничтожества и бессмысленности. Никто не следил за порядком на манеже, и там никогда не удавалось достичь ничего, что могло бы принести пользу человечеству.

Ничего удивительного, что на свой двадцать шестой день рождения, жалкий и потрепанный, уволенный отовсюду, я отправился в Рим, чтобы встретиться с бабушкой, которая, наконец, «вышла в отставку«, получив синекуру в виде должности консультанта в Ватикане.

Профессиональная каллиграфия была ее идеей.

– Суть в том, Джаспер, что в определенной степени есе каллиграфы состоят в союзе с дьяволом, – поясняла бабушка, бережно отрезая ломтики от действительно великолепного «вителло тоннато» [14]в нашей любимой траттории «Иль Виколо» на Виа дель Моро, в самом сердце прекрасного Трастевере. – Можешь принять это к сведению, прежде чем окончательно примешь решение заняться этим делом. Все другие виды искусства в мире имеют святых покровителей, и только у каллиграфии покровитель – демон.

– Правда?

– Да. Смотри сам: святой Дунстан у музыкантов, святой Лука у художников, святой Бонифаций у портных, я даже знаю святого патрона торговцев оружием – Адриана Никомедийского. Римская католическая церковь старается все держать под контролем. Но ты никогда не найдешь святого покровителя каллиграфов: они выбрали другую сторону. И это хорошо известно.

– Не слишком хорошо.

– Среди тех, кто читает, это хорошо известно.

– Среди тех, кто читает средневековые рукописи на латыни.

– Среди тех, кто читает. – На мгновение она замолчала, прямо и строго глядя мне в лицо: глаза у нее были голубые и почти водянистые. Затем появилась знакомая улыбка. – Имя этого дьявола-покровителя – Титивиллюс. Он состоит на этой службе примерно с 1285 года, особенно его привлекают те, кто машинально делает записи и посторонние рисунки на полях. Я тебе о нем уже рассказывала, я прекрасно помню.

Типичная ловушка – из тех, что так любит ставить моя бабушка. Если я соглашусь с тем, что она о нем рассказывала, то почему я об этом забыл? Если я буду отрицать этот факт, она, вероятно, сможет назвать точное время и место разговора.

– Да, действительно, теперь я начинаю припоминать: ты как-то говорила про маленького дьявола каллиграфии – или это профессор Уильямс называл его имя? Кстати, как дела у профессора Уильямса?

– Спасибо, все в порядке. – Она отхлебнула дольчетто[15] и попыталась нахмуриться. – Как бы то ни было, если ты собираешься жить за счет каллиграфии, тебе придется иметь дело с дьяволом.

Я вздрогнул. Мимо прожужжал мотороллер. Девушка, сидевшая за спиной парня, на ходу завязывала ремешки шлема, загорелые коленки подскакивали из-за тряски по булыжиной мостовой.

Бабушка доела все, что лежало перед ней на тарелке, и тщательно вытерла салфеткой приборы, а потом стряхнула на ладонь хлебные крошки.

– Не беспокойся, в этом есть немалые преимущества. Во-первых, гарантированное освобождение от грехов. Подозреваю, это придется тебе очень кстати.

Я сосредоточился на последнем ригатони.[16]

Она протерла очки и поглубже уселась в кресле.

– Если говорить серьезно, Джаспер, главная проблема в том, что при всех прочих достоинствах ты совершенно не имеешь опыта в области коммерческого искусства – умения продавать произведения искусства за деньги. И ты ничего не знаешь о технической стороне дел, скажем, о том, как подготовить пергамент для письма, какие красители использовать, чтобы…

– Есть возможность получить много заказов?

– Не спеши, – бабушка нахмурилась. – Серьезные заказы просто так на голову не падают.

– Конечно, нет. Я имел в виду…

– Во-первых, я думаю, тебе следует отправиться на курсы в Роухэмптоне. – Она жестом оборвала меня и продолжила: – Знаю-знаю, ты думаешь, что тебе это не нужно, но за этим видом искусства стоит целый мир ремесел и специальных навыков: какие маховые перья самые лучшие и почему, как чинить их с помощью горячего песка, как готовить органические красители, не говоря уж о способах золочения и смешивании гипса… – Она покачала головой. – Ты ничего не знаешь об этом. А еще существует история и теория изготовления рукописей. Кроме того, надеюсь, учителя помогут тебе разобраться с тем, что происходит сейчас, – то есть с коммерческой стороной дела. Возможно, тебе удастся завязать там знакомства с галерейщиками. А помимо всего прочего, тебе не повредит дополнительная, официально признанная квалификация.

Я кивнул:

– Отлично. Я согласен. Возможно, мне стоит пойти на эти курсы.

– Не возможно, а несомненно стоит.

– Я надеюсь, моя жизнь не превратится в сплошной кошмар – существование от одного случайного заработка до другого – в постоянных попытках продать всю эту ерунду на выставки и в галереи и так далее? Я думал, что все твои друзья работают на заказ. Например, Сьюзен или тот тип, который занимается библейскими текстами? Бьюсь об заклад, должна существовать какая-то зарплата.

– Я не говорила, что это будут случайные заработки. Естественно, существуют и заказы, причем весьма неплохие. Как же без этого. Но надо смотреть правде в глаза. – Она снова отхлебнула вина, сделала паузу, чтобы насладиться его вкусом. – В Англии работает не менее двухсот специалистов в этой области, и все они стоят в очереди впереди тебя. Не говоря о любителях, зачастую хорошо известных в своих областях.

– М-м-м-м.

– Из этих двух сотен, наверное, меньше пятидесяти живут исключительно за счет пера и чернил. Большинство из них изготовляет свадебные приглашения или меню псевдобаварских ресторанов. – Она поджала губы. – Из этих пятидесяти, как мне кажется, меньше двадцати получают регулярные заказы на изготовление рукописей, но даже в этом случае им приходится браться за любую официальную или неофициальную работу, чтобы свести концы с концами. А уже из этих двадцати не больше дюжины имеют право называться истинными художниками, способными обеспечить себе «моццарелла ди буфала».[17]

Я отломил кусочек хлеба и обмакнул его в оливковое масло.

– Хорошо. И сколько они получают за свою работу?

– Это зависит от обстоятельств.

– Каких обстоятельств?

– От самых разных: от таланта, конечно, но еще и от репутации, сети контактов и – прежде всего – оттого, кто твои клиенты. – Бабушка подняла брови. – Нет сомнений, что ты намного перспективнее любых профессионалов, которых я встречала на протяжении последних лет. Могу тебя заверить: на свете немного людей с такими руками, как у тебя. Однако одних рук недостаточно. Тебе необходимо заполучить несколько по-настоящему перспективных клиентов – а для этого необходимо иметь репутацию – а для этого от нас потребуется нечто большее, чем мои заверения в духе: «Мой внук – гений пера».

– Вероятно, мне придется уйти в монахи. – Я отломил еще один кусочек хлеба.

– Нет, для этого ты слишком красив. Кроме того, я не говорила, что не смогу тебе помочь. Каллиграфия – единственное дело в мире, в котором я способна оказать тебе реальную поддержку. У тебя есть талант, Джаспер, а у меня – связи. Если ты обещаешь отправиться в Роухэмптон, я договорюсь о твоей встрече с моим другом Солом – он работает в Нью-Йорке. Америка – это… – Бабушка остановилась на полуслове. Теплый бриз подул с Яникула,[18] шевеля ее седые волосы. Она передвинула старинные солнечные очки на лоб. – Америка – это единственное место, где сегодня можно делать реальные деньги. Если мы хотим передвинуть тебя в начало очереди, тебе нужен будет крупный нью-йоркский агент с серьезным списком клиентов. Сол был другом твоего деда. Он был крестным отцом твоего отца. Думаю, вы с ним уже встречались.

Мне полагаюсь выглядеть озадаченным.

– Много лет назад он начинал с работы с редкими книгами и теперь отлично знает этот рынок, даже после того, как переключился на живопись и произведения традиционного искусства. Несмотря на преклонный возраст, он настоящий маклер, его уважают. Он может продать все, что угодно. – Бабушка допила вино. – Он именно тот, кто нам нужен. В ближайшем будущем тебе надо будет сделать несколько образцов: скажем, три или четыре сонета Шекспира, выполненных разным почерком и в разном стиле. Мы сможем послать ему эти листы, когда придет время.

Я притворился возмущенным:

– Почему ты не предложила это, когда мне был двадцать один год? Я потратил пять лет, доводя себя до полного кретинизма работой в этих идиотских конторах.

– Потому что в двадцать один год ты не стал бы меня слушать.

– Нет, стал бы.

– Нет, не стал бы. Ты слушаешь меня только в том случае, когда сам уже все решил. – Она взяла с соседнего кресла поношенную сумку со старомодной металлической застежкой в виде шариков. – Не пойти ли нам в Бабингтонз[19] выпить чаю?

– Я думал, тебе нужно возвращаться на работу.

– К черту работу. Мне семьдесят пять лет – я имею право заниматься тем, что мне нравится. И потом, это тоже работа. Я – консультант. А ты у меня консультируешься.

Благодаря любезности Ватикана я провел в Риме целое лето, израсходовав все деньги, оставленные мне матерью. Я практиковался и учился – гораздо интенсивнее, чем когда-либо ранее, постоянно получая советы и критические замечания от бабушки. Я вернулся в Лондон в сентябре, снял дешевую комнату и записался на курсы. К декабрю бабушка наконец дала добро (никогда еще она не контролировала меня столь безжалостно), и мы отправили шесть сонетов Шекспира Солу – все были выполнены разным почерком.

Через две недели я получил уведомление, что один из них продан в качестве рождественского подарка за двести долларов. Несмотря на то что это вряд ли можно было счесть значительной суммой, я почувствовал, что нахожусь на правильном пути.

Первое серьезное вознаграждение пришло весной (как раз, когда я готовился к экзаменам): двенадцать листов сонета «Мешать соединенью двух сердец» были проданы разом за 750 долларов. Это уже походило на заработок. Но мне пришлось работать над ними четыре месяца. Зато я был уверен в том, что сделаны они по-настоящему качественно. Сол, с которым я все чаще говорил по телефону, был уверен, что, занимаясь всю жизнь тиражированием 116-го сонета, я вполне смогу заработать себе на пропитание.

Я сдал экзамены и оказался одним из трех выпускников, чьи листы были куплены на выставке курсовых работ. Я получил второе вознаграждение сразу же после первого, а вскоре последовало и третье. Я стал работать чуть быстрее, а сумма с каждым разом становилась больше. А осенью я полетел в Нью-Йорк и встретился с Солом – человеком настолько толстым, что на путешествие вокруг его талии могло бы уйти несколько месяцев.

И Сол до сих пор добывает для меня деньги. Начиная с той поездки мои заработки в значительной мере зависели от американских любителей искусства, которых Сол последовательно убеждал, что проницательный миллионер не может придумать лучший подарок своим пресыщенным друзьям, чем изящная копия какой-нибудь старинной рукописи. Я искренне благодарен этим людям. Но прежде всего я обязан Солу. Именно он обеспечил меня той работой, которой я сейчас занят, – а это самый интересный заказ, который мне доводилось получать: тридцать стихотворений из сборника «Песни и сонеты» Джона Донна.

3. Восход солнца

О Солнце, старый хлопотун, к чему

Ты так пронзительно и резко

Лучами будишь нас сквозь занавеску, —

Мы не подвластны бегу твоему.[20]

– Так как насчет завтрака?

– А что бы ты хотела?

– Что-нибудь вкусненькое.

– Хорошо. Вкусненькое так вкусненькое.

Я встал и молча натянул пижаму. День начинался замечательно.

– Клубника. И кофе. Только не чай. – Она приподняла голову над подушкой и слегка приоткрыла один глаз.

Дело было субботним утром, 16 марта, ровно через неделю после моего дня рождения, и солнце уже прокладывало путь сквозь щель между плотными, тщательно задернутыми шторами. Дать старому хлопотуну еще три часа, – подумал я, – и бесстыжий луч, примостившийся пока на комоде у окна, проберется через всю комнату до кровати, на которой лежит она. Но к тому времени она, вероятно, уже уйдет.

Между нами говоря, я нахожу абсолютно невозможным заранее угадать запросы такой женщины, как Сесиль, насчет завтрака. Как и многие другие дети экологической революции, вы могли бы предположить, что она предпочитает фрукты: питательно, полезно для очистки организма и очень вкусно. Но разумеется, иногда она просыпается с безумным желанием получить немедленное и неумеренное удовлетворение от круассана с шоколадом или от роскошной белизны и жирного блеска яичницы с беконом. В конце концов, никто, на мой взгляд, не может избежать этого: надо просто принимать жизнь как череду неопределенностей и запасаться продовольствием для любых ситуаций.

Но даже здесь таится опасность. Представим себе талантливого любителя, который медленно бредет по магазинам накануне любовного свидания и покупает все, на что у него хватает воображения: мюсли, малину, мармелад, маринованные грибы, маслины, может быть, даже мед. Нагруженный всем этим добром, он возвращается домой, чтобы заполнить все полки, забить холодильник и устроить на кухне настоящий продуктовый склад. Все это никуда не годится. И дело не в том, что его неуклюжие попытки остаются незамеченными и неоцененными по достоинству избалованной гостьей – он предлагает ей одно меню, потом другое. Все гораздо хуже: элегантность и эффект его умения подать даме то, что ей хочется, совершенно теряется. Он тонет в изобильном потоке les petits déjeuners [21].

Профессионал должен избрать иной подход. Конечно, он купит те же продукты, что и любитель, но он спрячет их – в этом-то вся разница. Он приготовится к самым невероятным запросам, но при этом будет вести себя так, словно желанный продукт возникнет сам собой, без каких бы то ни было предварительных усилий. И волшебное появление искомого блюда поразит воображение избранницы.

Вот и сейчас все сложилось удачно: клубника у меня была.

– Ничего, если я воспользуюсь твоей зубной щеткой? – спросила она из ванной комнаты.

– Да, конечно. Можешь принять ванну или душ, если хочешь. Там есть чистые полотенца.

– Наверное, попозже.

Я прислушивался к ее движениям. Она ступала очень легко.

Я живу в Лондоне, в мансарде классического здания с лепными фронтонами эпохи короля Георга на улице Бристоль Гарденс в районе Уорвик-авеню. Для проведения вечеринок места там, конечно, не хватает: пристойного размера гостиная, маленькая студия, спальня и совмещенная с ней ванная комната, а еще так называемый холл с кухней в одном конце и лестницей, ведущей чуть вниз, к входной двери, – в другом. Но зато относительная теснота не дает возможности устраивать званые обеды – настоящая благодать в наши упадочные дни приглашенных поваров и мебели, рассчитанной на домашнюю сборку.

Когда я въехал сюда, в квартире было две спальни; но, поскольку мне нужна была только одна, я изменил планировку, разместив в дальней части студию. Такое расположение гарантировало, что уличный шум будет проникать туда, когда я сплю, а не во время работы. Кроме того, оно давало дополнительное преимущество: я поставил чертежную доску, которую использовал как основу для листов пергамента, перед окном, выходящим на северную сторону, – из него открывался вид на чудесный сад – уединенное место, с четырех сторон окруженное старыми домами, похожими на тот, в котором я живу. В этот сад выходили погулять жители нашего квартала. Северная сторона – потому что каллиграфы предпочитают равномерный свет.

Моя студия не так просторна, как мне бы хотелось, но я все устроил так, чтобы место стало как можно более удобным и уютным. Там есть все, что мне нужно: справочники, лупы, ножи для заточки перьев, сами перья – лебединые для основного текста, более мягкие гусиные для работы с цветом, а для самых тонких деталей – вороньи перья. Освещение нельзя назвать совершенным, поскольку окно обращено не идеально на север, а под небольшим углом к северо-западу. Но самые лучшие результаты достигаются при естественном освещении, так что, несмотря на серьезную нехватку времени, я стараюсь не работать при искусственном свете.

– У тебя очень чисто. Мне нравится. – Сесиль стояла в дверях спальни, совершенно обнаженная, если, конечно, не считать зубной щетки. Она засунула щетку обратно в рот и лениво продолжала чистить зубы.

– Ты находишь?

Щетка покинула рот.

– Опрятно и чисто для одинокого мужчины, вот что я имела в виду. – Не сказать, что она использует слишком много зубной пасты. Правда, возможно, она ее просто проглотила.

– Спасибо. И много мужских квартир ты инспектировала?

– Да. – Энергичные движения щетки. – У меня много братьев, и они время от времени просят меня заглянуть и проверить, все ли в порядке для того, – она подняла брови, – чтобы приводить туда цыпочек.

Я достал из буфета две чашки.

Она нахмурилась:

– Но мои братья никогда не приводят своих цыпочек по второму разу. Они говорят: «Сесиль, это просто кошмар, в Дижоне нет ни одной хорошенькой цыпочки». – Она подошла и положила подбородок мне на плечо. – У тебя действительно есть клубника?

– Да.

– Я просто пошутила.

– Поздно. Теперь придется ее есть. У меня ничего другого нет. Хочешь сливок?

– Конечно.

– Отлично.

Она сделала пару шагов назад и остановилась, наблюдая за тем, как я мелю кофе.

В обычных обстоятельствах я бы предпочел включить мою старую верную «Бразилию» во всей ее сияющей славе, и она снабдила бы нас кофе, вкусом и ароматом которого можно было бы гордиться. На мой взгляд, настоящий эспрессо – это ценнейший дар современной Италии остальному миру – лучшее оправдание существования итальянцев. Тем временем здесь, в Англии, мы, похоже, готовы забыть наши традиции ради пойла из крупных торговых сетей, хлебая теплое молоко кофейного цвета с белесым осадком. Но кофеварка для приготовления эспрессо, на мой взгляд, слишком претенциозна для первого свидания (а оно все-таки было первым, несмотря на все, что произошло между нами прошлой ночью), а кроме того – и это главное – в результате получается всего две чашки, что существенно сокращает время завтрака в постели. Так что возьмем обычный кофейник.

– Мне отнести что-нибудь?

– Конечно.

Сесиль снова засунула щетку в рот, подхватила обеими руками чашки и повернулась на пятках.

Надо сказать, я люблю утро не меньше ночи. Самое приятное – просыпаться и оказываться первым, кто видит безмятежную красоту женского лица: ясный лоб, разметавшиеся волосы. («Она – все царства, я – все короли, одни мы в мирозданье…». Донн.) Но не менее интересно наблюдать за причудливой хореографией пробуждения и последовательности умывания, одевания и этого вечного «Где-же-мои-сережки?» и «Что-нам-теперь-сказать?», противоестественно долгое ожидание микроавтобуса или моего предложения поехать на метро. Как ни странно, я с нетерпением ожидаю даже общего похмелья (ведь напиваемся мы тоже вместе) и в особенности мимолетного удивления, которое порой переживаешь после совместного пробуждения. Удивления от того, что, несмотря на все помехи, которые так часто преследуют английские гетеросексуальные пары, двое взрослых незнакомых людей все еще могут оказаться в одной постели под влиянием простого каприза.

Если классифицировать всех женщин с точки зрения утреннего поведения (с поправкой на погрешности, возникающие при подобных обобщениях), существуют три типа женщин: те, что ни за что не хотят показываться на глаза без одежды (они вылезают из-под пухового одеяла только для того, чтобы закутаться в мое пальто); те, что ни о чем не заботятся и смело появляются перед вами обнаженными (одежда остается гам, где упала накануне); и те, что желают причислить себя к кругу беззастенчивых, но не могут и минуты оставаться без покрова, поскольку их представления о стыдливости не изменились с детства. Любопытно, что принадлежность к тому или иному типу не зависит от социального положения, возраста или даже внешности – и вы никогда не угадаете ее заранее, – но парадоксально то, что обычно эксгибиционистки не создают лишних проблем после разрыва отношений, в этом на них можно рассчитывать. Не знаю почему – может, они дают установку: «Да пошел ты, я тебе дала свой номер телефона, но мне дела нет, собираешься ты звонить или нет», в то время как скромницы… о боже! Я поставил кофе со своей стороны кровати, передал Сесиль ее чашку и предложил немного коричневатого тростникового сахара, а потом устроился в постели сам.

– Итак, чем же ты занимаешься, Джаспер? За весь ужин ты не сказал об этом ни слова. Я тебя внимательно слушала. Это что-то ужасное? Ты налоговый инспектор? Или продаешь сигареты в Африку?

– Я каллиграф.

– Un calligraphe?

– Absolument [22].

Она села, опустив руку с чашкой, другой рукой поправила подушку, лежавшую за спиной. На фоне смуглой кожи ее зубы казались особенно белыми.

– Ну и как?

– Хорошо. В смысле – мне нравится.

– Тебе хватает на жизнь?

– Пока да.

– Ты работаешь прямо здесь?

– Да. Я работаю дома.

– Можно потом посмотреть?

– Да, если хочешь. – Я повернулся, чтобы налить кофе. – На прошлой неделе я начал новый заказ для одного клиента – это подборка стихотворений. Вчера я как раз закончил первую часть первого из них, но я как-то не уверен, что…

– И кто это?

– Богатый американец из Чикаго. Подразумевается, что я не должен называть его имя. Ему принадлежит куча газет и несколько телеканалов, и мне пришлось подписать договор о сохранении конфиденциальности, наверное потому, что он страшно знаменитый и важный тип, и если кто-нибудь пронюхает, что он заказал рукописный вариант каких-то стихов, Уолл-Стрит рухнет.

Хотя я обрисовал ситуацию в шуточном тоне, это было чистой правдой: моего клиента звали Гас Уэсли, и хотя я не мог предполагать, к каким последствиям привела бы моя болтливость, я строго следовал указаниям Сола никому не рассказывать о том, для кого выполняю эту работу: ни Уиллу, ни Люси, ни даже бабушке.

Сесиль подтянула ноги, сформировав коленками, прикрытыми простыней, маленький горный пик, и сосредоточилась на клубнике.

– Деньги заставляют людей забыть о том, что все они – лишь куча дерьма. По мне, все это словно заноза в заднице.

– Если честно… – Я почувствовал нечто вроде чувства долга, заставляющего меня выступить в защиту своего клиента. – Если честно, думаю, причина такой секретности заключается в том, что эти стихи – подарок ко дню рождения его новой подружки. Он уже дважды был женат, и его разрывали на части всякий раз, когда сведения о его личной жизни попадали в газеты конкурентов. Наверное, сейчас он хочет сохранить свою новую душечку исключительно для себя. О ней никто ничего не знает. Вероятно, из-за этого вся суета.

Сесиль пожала плечами и облизала ложку:

– Ничего об этом не слышала. Меня вообще не интересуют медиамагниты.

Поправлять ее было бы невежливо. Я занялся клубникой.

– Кстати, – она повернулась ко мне. – Когда я спросила «кто это?» – я имела в виду поэта. А не того, на кого ты работаешь.

– А, прости. Поэт – Джон Донн.

– Вот о нем я слышала, – она провела языком по передним зубам. – Кажется, он написал стихотворение о смерти, которая слишком горда.[23] Оно досталось мне на экзамене, когда я еще была студенткой. Не самый легкий текст. Но он ведь сочинял стихи о любви, верно?

– В некотором роде. – Она произносила слово «любовь» на французский манер, словно речь шла о божестве. – Он писал о мужчинах и женщинах, по крайней мере, это касается того цикла стихов, над которым я работаю. В значительной степени. Но и других стихов у него тоже хватает. Наставления, «Священные сонеты» и так далее. Серьезный парень, так мне показалось. Я хочу побольше узнать о нем.

– Ты счастливчик. В Лондоне все, кроме тебя, говорят исключительно о стоимости жилья и о том, как они не любят своих коллег.

– Я знаю. Иногда мне кажется, что лучше быть глухим.

Она улыбнулась:

– Да, но ты ведь любишь Лондон, правда?

– Да, люблю. Полгода люблю, а полгода нет.

– По-моему, тут приятно пожить некоторое время, но когда я закончу учиться, то поеду на Мартинику работать с настоящими ребятами, которые стремятся к знаниям. – Не сводя с меня глаз, она подняла руку и облизала ладонь между пальцами – там, где к коже прилипли крупинки сахара. – Множество ребят здесь – знаешь, они не хотят учиться. Мальчики понятия не имеют, как стать настоящими мужчинами.

Она запустила зубы в последнюю клубничину и на мгновение задержала ее губами.

После того как Сесиль приняла ванну, мы вместе стояли в студии и разглядывали работу, выполненную мной за прошедшую неделю. Хотя я успел сделать лишь несколько строк (я продвигался вперед крайне медленно, во всяком случае мне так казалось), могу заверить: на нее это произвело впечатление. Четко, ясно и изящно написанная, на моей доске лежала первая часть стихотворения «Восход солнца».

О Солнце, старый хлопотун, к чему

Ты так пронзительно и резко

Лучами будишь нас сквозь занавеску, —

Мы не подвластны бегу твоему.

Наставник нудный, чья забота

Бранить проспавших класс ребят,

Гони с утра ты ловчих на охоту,

А сельских муравьев – на луг и в сад!

Ни лет, ни зим. ни стран любовь не знает,

Ни дней, ни месяцев она не различает.[24]

Это было первое стихотворение, за которое я взялся, – проба почерка, соответствующего стилю Донна, начало знакомства с этим человеком. Это было также одно из пяти стихотворений, входящих в обязательный список, составленный Уэсли; остальные двадцать пять я мог подобрать сам – по одному на каждый год жизни его подруги, так я полагал. И какое это было произведение: предельно интеллектуальное и в то же время легкое и эротичное; исполненное самодовольства, и при этом умоляющее; одновременно высокомерное и робкое; основанное на уверенности в том, что кровать любовников представляет собой центр вселенной, но учитывающее, с немалым раздражением, присутствие окружающего мира; строки то отползают назад, то выдвигаются вперед, словно рассерженная змея, скользящая по росистой траве. Донн был великим антагонистом, бесспорным мастером противоречий – его антитезы оборачиваются тезисами, каждое двустишие и четверостишие выстроено так, словно его цель – сбить с ритма и запутать следующее за ним.

Конечно, тогда, в марте, я мог видеть лишь часть мира «Песен и сонетов», который теперь предстал передо мной во всем великолепии. По правде говоря, в то время, стоя рядом с Сесиль, – мы оба были босиком, с чашечками кофе в руках, – я в основном обращал внимание на форму, чем на суть стихов Донна. Мне мешал профессиональный взгляд каллиграфа, который следил за размером лакуны, оставленной для инициала в первой строке, – торжественного, декоративного «О», которое я нанесу на лист лишь после того, как закончу все стихотворение. Теперь, когда я завершил строфу, я начинал подозревать, что оставил слишком мало места: соотношение инициала и ширины строки казалось неверным. Придется обдумать все и начать заново.

Мои размышления прервала Сесиль:

– Значит, это стихотворение о человеке, который просыпается и думает: «Пошел ты, мистер Солнце, меня не интересует наступающий день. Я хочу остаться в постели и заниматься любовью со своей женщиной». Так?

Я кивнул:

– Думаю, примерно о том и речь, Сесиль.

Как все каллиграфы, я ненавижу ошибки с яростью, которую просто невозможно передать. И эта ненависть заставляет меня с невероятной дотошностью искать причины своего падения – но, полагаю, первая ошибка состояла не в том, что я неправильно оценил Сесиль. Поскольку она была как дома в той части экспозиции, что называлась «Действие обнаженного тела» (в конце концов, именно там мы и встретились), я думаю, что она бы не стала вести себя столь неартистично, если бы знала, к каким разрушительным последствиям это приведет. Увы, она этого не знала. Нет, первой моей ошибкой было решение оставить ее у себя на следующую ночь. Мы не договаривались об этом напрямую. Но часов в пять я вышел за продуктами в ближайший магазин, а там умолял Роя, моего постоянного поставщика продуктов, внешне напоминавшего сильно разжиревшего Гитлера, уступить мне одного из свежих лососей, специально доставленных им для брата. Это обошлось мне в сумму, намного превышающую все, что когда-либо в истории человечества платили за одну-единственную рыбку, но жизнь коротка и исполнена горестей, а потому нет смысла протестовать.

Вероятно, дело было в необычайном освещении в тот день – ярком, резком, наполняющем энтузиазмом. А может быть, сказался дух стихотворения, настаивавшего на том, что лишь кровать, этот алтарь любви, является местом, где возможно подлинное поклонение божеству.

Здесь для тебя вселенная открыта:

Постель – твой центр, круг стен – твоя орбита.

В общем, я почти не заметил, как день перешел в винно-красный вечер. Я захватил с собой две бутылки бодрящего белого совиньона, немного зеленой фасоли, которая отлично подходит к лососю, и в 7.30 мы все еще валяли дурака на кухне (к этому моменту уже достаточно пьяные), а я приправлял лосося лимоном и эстрагоном, прежде чем обернуть его фольгой и отправить в духовку.

Затем последовали девять часов в духе Калигулы, и за это время произошло немало интересного, в том числе найденный Сесиль старый портсигар, оставленный Уильямом, а также игра на двух языках в порнографический «скрэббл»,[25] которую я с радостью проиграл.

Когда я наконец заснул, начался восход солнца.

4. Обмен любовью

Любовь, другие дьяволы всегда

Хоть что-нибудь дают взамен за душу…

А затем загудел сигнал домофона.

Боже мой!

Я сжал веки как можно плотнее. Но этот тип оказался настырным: домофон гудел снова и снова, снова и снова. Сесиль заерзала. Я повернулся на другой бок и посмотрел на часы: без пяти семь – и это в воскресное утро! Я спал максимум полтора часа.

В панике, в полубессознательном состоянии, я с трудом выбрался из раздувающихся парусов и переплетенных снастей постельного белья и поплелся к окну. Приоткрыв раму, я высунул голову наружу и рявкнул:

– ДА! ЧТО?

Перед дверью, четырьмя этажами ниже, ладонью прикрывая глаза от солнца, в ожидании стояла Люси.

Признаюсь: это стечение обстоятельств я не предусмотрел. На протяжении двенадцати месяцев, в течение которых развивались наши отношения, я прилагал огромные усилия и тратил кучу энергии на предотвращение такого рода ситуаций.

Голос Люси долетел до меня:

– Джаспер? Бога ради, открой наконец дверь! Я звоню уже целую вечность!

Моя голова все еще торчала из окна, я выглядел как деревенский дурачок, с разинутым ртом слезающий с сеновала. Я прекрасно осознавал, что за спиной у меня, несмотря на соблазнительную прохладу многочисленных подушек, постепенно просыпается Сесиль, и на размышление оставалось лишь несколько секунд.

Сегодня Люси должна была перевезти вещи со своей квартиры. Она собиралась оставить их у матери, пока не купит новое жилье, вместо того чтобы платить в течение еще одного года арендную плату. Именно так я понял ее планы, которые, естественно, поддержал и одобрил. Но мое присутствие не требовалось вплоть до полудня, во всяком случае у меня сложилось такое представление. И все же она была здесь – на шесть часов раньше, чем я ожидал. Что, черт побери, происходит?

– Джаспер? Давай пошевеливайся. Что ты там делаешь?

– Люси, я спущусь через секунду, – я старался говорить как можно громче и спокойнее. – Электрический замок заклинило. – Я набрал воздуха в грудь и повторил погромче: – Замок сломан… Я не могу впустить тебя в дом из квартиры. Подожди. Я сейчас спущусь. – Потом я слез с окна, закрыл створку и переключил внимание на то, что происходило в комнате.

Время уже прочистило горло и завело новые фирменные часы. Если Сесиль и слышала наш разговор, вида она не подала. Она лежала неподвижно, отвернувшись от меня, точеная ножка небрежно высовывалась из-под простыни. Комната была наполнена сладким ароматом ее сонного тела. Я мог бы ручаться, что она уже не спала, но существовал небольшой шанс, что это не так или что она почувствовала после услышанного лишь легкое смущение, а не полный ужас. Честно говоря, меня мало заботило в этот момент, что думала или не думала Сесиль. Моей главной заботой была Люси.

В крошечном холле я остановился, облокотившись на перила перед механизмом переговорного устройства. Я тяжело дышал – в глаза словно песку насыпали, во рту сухо, как в пустыне, – и пытался привести мысли в порядок. Похмелье вцепилось в меня, словно пьяный рабочий из Глазго, сидящий в самом начале длинного вагона поезда напротив меня, обильно потеющий и непрерывно сквернословящий, но который при этом непременно хочет подружиться. Я был в смятении, перед глазами мелькали алые искры. Я сделал единственное, на что был способен: прошел в туалет, чтобы избавиться от бурлящего водоворота, болезненно закипающего в мочевом пузыре. После этого уже действительно не оставалось ни секунды. Я натянул джинсы, валявшиеся на полу ванной, выдавил в рот немного зубной пасты и поплелся вниз по ступенькам.

В обычных ситуациях я настоящий мастер старых добрых картезианских штучек: если имеется случай «а», значит, из него должно следовать «б», и т. д., и т. п. Но я бы солгал вам, сказав, что в тот момент, когда сбегал вниз по пролетам пяти этажей, у меня в голове выстраивалось нечто подобное такой логической цепочке. Поломка замка оказалась единственной светлой мыслью. На каждой седьмой ступеньке я повторял: «Я что-нибудь придумаю», но стратегия не рождалась, и на каждой восьмой ступеньке паника нарастала с новой силой. Кроме того, меня переполняло постепенно набирающее силу раздражение, переходящее в гнев: я не мог перенести тот факт, что умудрился попасть в такую ситуацию. Я впадал в ярость. Как я мог забыть, что она придет сегодня? Вне всяких сомнений, это был самый позорный и безобразный ляп в моей карьере. Я ненавидел самого себя.

Я нажат красную кнопку, которая управляла замком, соорудил самую жизнерадостную и трогательную улыбку, в надежде изобразить легкую беззаботность и искреннее раскаяние, а потом открыл массивную входную дверь, приветствуя ожидающую Люси.

– Что тебя так задержало? – Она вошла и нежно обняла меня.

Можно было просто разрыдаться.

– Что у тебя за проблемы с домофоном? – поинтересовалась она, слегка меняя тон, отстраняясь и внимательно глядя мне в глаза.

– Ничего особенного, – ответил я бесцветным, как чистый белый лист бумаги, голосом. – Это с замком какие-то проблемы. Аппарат работает нормально, я отлично слышал тебя по внутренней связи, но не мог открыть эту дурацкую дверь из квартиры. Пришлось спускаться. Понятия не имею, что случилось. Я собирался узнать, все ли работает у соседей, но надо подождать, пока все проснутся.

– Не похоже, что ты готов выйти из дома, – заметила Люси, вновь приникая к моей груди.

– Нет. То есть да. А сколько времени?

– Пора ехать, дурачок. Грузовик надо отпустить к часу дня.

– Пора… Но, Люси… – Растерянностью и удивлением я пытался прикрыть лихорадочные поиски нужного решения. – Еще и семи нет, а потом… сегодня ведь воскресенье, и…

– О, Джасп, ты безнадежен. Я сегодня переезжаю, ты что, забыл?

Я заморгал.

– Знаешь, переезд – это когда человек собирает все свои вещи и отвозит их из одного места в другое.

– Да, конечно, конечно.

– В таком случае не делай такое удивленное лицо. – Она чуть качнулась назад на пятках. – Ну, давай же, глупенький! Соорудим какой-нибудь завтрак, и в дорогу, – она оглянулась через плечо – на маленький белый грузовой фургон, с угрожающим видом поджидавший ее. – Грузовик отлично сможет подождать нас минут десять-пятнадцать, правда? Когда выходила, я видела, как там отбуксировали чью-то неправильно припаркованную машину. По воскресеньям у вас тут нормально с парковкой?

– Грузовик?

Снова перемена тона, теперь в ее голосе звучала искренняя озабоченность:

– Джаспер, с тобой все в порядке? Чем ты занимался прошлой ночью? – Она шагнула вперед, подняв руку, словно хотела прикоснуться ко лбу и проверить, нет ли у меня температуры.

Я слегка подвинулся, чтобы перегородить ей вход, в надежде, что темный силуэт надвигающейся беды, бросавший тень на мое лицо будет истолкован как результат слишком раннего пробуждения, а не как знак надвигающейся катастрофы.

Теперь она заговорила деловито:

– Ну давай, Джаспер, шевелись, тебе надо срочно умыться и одеться.

– Невозможно, – я ответил слишком поспешно.

Этого оказалось достаточно. Она уже почуяла легкий запах предательства, тянувшийся за мной по ступенькам – сверху, из квартиры. Просто обнять ее, чтобы снять напряжение, было недостаточно. Надо было действовать.

– Я не уверен насчет грузовика, – начал я. – Лучше не рисковать с парковкой. Здесь могут быть какие-нибудь ограничения. Мне кажется, недавно изменились правила из-за перегруженности дороги на Хитроу и пробок в районе Паддингтонского бассейна… По-моему, здесь нельзя парковаться без специального разрешения, даже по воскресеньям. Это все из-за того, что те, кто направлялся в аэропорт, все чаще оставляли тут свои машины, забивая весь квартал. А в итоге они тащат всех подряд, без разбору, на штрафную стоянку. Нет, лучше все-таки не рисковать, – я сокрушенно покачал головой. – А мы действительно договаривались на семь утра?

Прежде чем она успела произнести хоть слово, я обнял ее за талию, другой рукой придерживая джинсы, и мы отступили от двери, отправившись к ближайшему фонарному столбу, чтобы прочитать размещенное там объявление о парковке. Три шага в сторону, и дверь с тихим щелчком захлопнулась у нас за спиной. Замок сработал.

Мы стояли рядом, одни-одинешеньки посреди пустынной утренней улицы. Как я проклинал себя! Лишить себя возможности вернуться в собственный дом! Как я ругался. И какую несгибаемую твердость я продемонстрировал, не желая будить соседей. Нет, Люси, нет! В такой ранний час? Нет! Даже если нам удастся попасть в подъезд, я не уверен, что не захлопнул за собой дверь квартиры! А единственный, у кого есть запасные ключи, – Роуч, но он диджей и никогда не просыпается раньше полудня. А сейчас его и вовсе не разбудить, и вообще он еще наверняка и до дома не добрался! Я решу эту проблему позже. А потом на меня нахлынул потрясающий прилив энтузиазма! Я просто рвался помочь Люси с переездом! Послушай, Люси, а в чем проблема? Я приму душ у тебя, придумаю, что надеть… мы могли бы сделать все сейчас, пока ты здесь. Какой смысл тратить время у запертой двери, я готов ехать прямо сейчас! И, наконец, как нежно и трогательно я извинялся – прости, Люси, я забыл, я перепутал, честное слово. Я иногда бываю таким идиотом…

Итак, воскресное утро, пять минут восьмого: я проснулся меньше десяти минут назад, и вот меня, полуодетого, уже перемалывают ржавые жернова рока и тащат вверх на холм, в сторону Сент-Джонс-Вуд.

Это был тяжелый день, полный кошмаров, которые и ночью не часто привидятся. И помощи ждать не приходилось. Люси делила квартиру со своей неуловимой сестрой по имени Белла. Я не имел удовольствия с ней познакомиться, впрочем, я заходил в гости к Люси очень редко. И сейчас ее не было – наверное, снова уехала в отпуск. По словам Люси, Белла тоже хотела «радикальных перемен» и потому не собиралась подписывать контракт об аренде прежней квартиры еще на один год, хотя у нее, в отличие от Люси, не было особых успехов в поисках жилья. «Эта чертова Белла даже не начинала искать для себя квартиру, так что понятия не имею, что она собирается делать со всеми своими шмотками, когда завтра вернется, – вероятно, отошлет их на хранение на склад мистера Великолепие». (Может, дело в моем чересчур богатом воображении, но я не могу избавиться от чувства, что этим комментарием Люси пыталась уколоть не только неизвестного мне друга Беллы, но и меня самого.) Могу добавить, что не было и хваленых приятелей Люси, которые должны были помочь с переездом. На самом деле единственным, кто оказывал реальную помощь, был очаровательный домовладелец и едва ли не лучший друг Люси – Грэм, банкир с претензиями на звание фотографа, чьи ежедневные язвительные зарисовки новой Голгофы, которую лондонцы называют Сити, отчасти смягчают его безграничное самодовольство. (Эй, внимание, дамы, вот идет мистер Совершенство… и знаете, кстати – он не женат! И такие отличные манеры. И такой высокий!)

Вялый и недовольный Грэм, жалующийся на похмельный синдром, появился вскоре после восьми и принес с собой по просьбе Люси, позвонившей ему по мобильнику, старую оксфордскую футболку, пару тренировочных штанов и спортивную обувь. И хотя все это было мне великовато (я худой, и рост у меня пять футов одиннадцать дюймов, а не шесть футов два дюйма, как у Грэма), я все равно был благодарен. Похоже, Грэму нравилось собирать никуда не годное тряпье, захламляя им квартиру, так что его благотворительные дары могли оказаться и похуже. Очевидно, меркантильности в его душе не меньше, чем тяги к искусству.

Пока Люси надписывала этикетки для коробок, а Грэм аккуратно заворачивал и паковал посуду, я принял душ и переоделся, прежде чем присоединиться к их перепалке, мужественно игнорируя ползучий Армагеддон у меня в голове.

В том, что осталось от кухни, Грэм поливал теплой водой пакетики с опилками и с постным видом выдавал полученное за «чашечки чая». Люси тем временем объявила нам следующий план: поскольку грузовик должен был вернуться к часу, нам в первую очередь предстояло перенести в машину мебель. После этого в нашем распоряжении будут лишь ограниченные возможности «рено», принадлежавшего Люси, для перевозки мелочей и «лендвастера» Грэма, который подойдет для крупных коробок.

Слушай, Люси, но около трех мне придется уйти. У меня встреча, – сказал Грэм. Вероятно, в такой ранний час никому не была свойственна преданность и готовность помогать ближнему. – Впрочем, я смогу вернуться попозже, если это будет нужно… и даже захватить с собой пару парней, если вещи из столовой ты тоже собираешься перевозить сегодня.

Люси улыбнулась:

– Спасибо, ничего не нужно, Грэм. Ты очень добр. Но на самом деле я хочу только погрузить в машину письменный стол и вон тот большой книжный шкаф еще до твоего ухода. Папа вчера привез на новую квартиру кровать и диван в гостиную. А обеденный стол и стулья в столовой принадлежат Белле.

– Ну, что же, пусть она позвонит мне завтра, когда объявится. Если ей что будет нужно…

– Она приедет завтра очень поздно, но я скажу, что ты готов ей помочь. – Люси обернулась ко мне: – Ты в порядке, Джасп?

– Да, со мной все хорошо, спасибо, – я слабо улыбнулся в ответ.

Люси положила руку мне на голову:

– Извини… тебе что, не нравится чай?

– Нет. Да. Хорошо. Со мной все будет в порядке. Просто я немного… – Я прочистил горло.

Она состроила гримаску Грэму и сказала тихо:

– Джаспер жуткий зануда в том, что касается чая и всякого такого. Он слишком долго жил один.

Грэм пожал плечами и ответил покровительственным тоном:

– Нет ничего плохого в том, чтобы быть занудой. Почти все люди зануды. Это не самое страшное.

– Спасибо, ты прав, – откликнулся я.

К девяти утра мы все упаковали – поднимали вещи и перетаскивали их волоком, переворачивали и сооружали сложные построения из коробок, толкали и затягивали веревки, поднимали тюки и опускали их, ходили вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз по этим чертовым ступенькам. Почему у женщин всегда так много барахла? Зачем им все это нужно? Горы одежды и обуви, бесчисленные туфли, сумки, пакеты; а еще туалетный столик, и снова коробки с одеждой (на этих аккуратные этикетки: «хранить два года», «зима» или – самая невероятная – «ненужное»); а потом книжный шкаф и еще одно зеркало, завернутое в отвратительного коричневого цвета одеяло, которое все время норовило упасть на пол. А потом письменный стол. Проклятый письменный стол!

Единственный перерыв в этой утомительной суете выдался, когда мы ехали по городу в кабине переполненного грузовика, утопая по колено в культурном слое пакетиков из-под чипсов, упаковок от гамбургеров и оберток от шоколадок, великодушно оставленном нам предыдущими поколениями перевозчиков всякого дерьма.

Потом грузовик уехал, и остатки вещей мы доставили на новую квартиру на машине Люси. Было уже шесть вечера, когда мы наконец покончили с переездом.

В шесть тридцать девять я проснулся второй раз за этот день. И во второй раз подряд без всяких извинений и предупреждений нырнул с головой прямиком в die Scheisse.[26]

Похоже, я задремал под убаюкивающее урчание «рено», когда мы с Люси в последний раз отъехали от квартиры ее матери в Фулхэме; а разбудила меня, очевидно, внезапная тишина, наступившая, когда автомобиль остановился.

Естественно, я давно позабыл об опасности, связанной с возвращением в свою квартиру, и уже начал потихоньку мечтать о ночи с Люси в доме ее отца, в pied a terre [27] в Блумсберри. Родители Люси – Дэвид и Вероника – многократно разводились и разъезжались, но как раз в данный момент снова решили жить вместе в Фулхэме, хотя отец Люси и оставил за собой отдельное жилье. К счастью, тогда они оба уехали в Шотландию на уикенд – что-то вроде тура по местам изготовления виски в честь очередного воссоединения семьи. Поэтому они не могли наблюдать за нарастающим стрессом, который испытывает приятель их дочери, таскаясь с коробками и пакетами в гараж и обратно к машине. Поездки в Блумсберри вполне можно было ожидать, тем более что Люси провела там несколько недель, пока готовилась к переезду, а многочисленные агенты по недвижимости попусту тратили ее время и лгали, расхваливая достоинства жилья, которое она уже видела или только собиралась посмотреть, прежде чем решиться на покупку. Возможно, я думал, что в качестве прелюдии мы заедем в какой-нибудь восстанавливающий силы маленький ресторанчик, а потом проведем полную приглушенной нежности ночь под пуховым одеялом в гостевой комнате. Но на этом фантазия иссякала. Я был слишком усталым, чтобы планировать что-то определенное. Я был вымотан до предела.

Вообразите же мой ужас, когда я открыл сонные глаза, потянулся, собрался с силами и вдруг понял, что Люси припарковалась… около моего собственного дома. Именно так: мы оказались там, где все началось рано утром: в доме 33 по Бристоль Гарденс. Во всем его великолепии – яростном и неоспоримом.

Мне оставалось только гордиться тем, что я не запаниковал. У меня ни один мускул на лице не дрогнул. Перед лицом надвигающейся катастрофы я широко зевнул и буркнул:

– Я, кажется, задремал. – потом выдержал небольшую паузу, прежде чем продолжить так же лениво и безразлично: – Эй, а зачем ты нас сюда привезла?

– Я хотела взять твои ключи, – ответила она. – Иначе завтра все будут на работе и ты не сможешь попасть в дом.

Я решил воспользоваться последним, ускользающим шансом: короткий одиночный забег через дорогу, звонок Роучу, спасительный голос из-за двери, преувеличенно радостный жест большим пальцем вверх – чтобы показать Люси, как все удачно складывается, стремительный подъем по лестнице, быстрое извлечение собственных ключей, стремительная проверка состояния квартиры, моментальный сбор нужной одежды и такой же торопливый спуск назад, к «рено», потом Люси жмет на газ, и мы отьезжаем… Но слишком поздно! Дверца машины со стороны водителя уже открылась, и внутрь проник холодный воздух.

– Все в порядке. – я постарался словами удержать ее на месте. – Я обернусь за пару секунд.

– Я могу пойти с тобой, – ответила она. – Тебе ведь нужно переодеться, если ты собираешься со мной пообедать.

Не то чтобы я сильно беспокоился о том, что Сесиль может все еще болтаться по квартире, сгорая от гнева и раздражения. Нет – печальная и горькая правда заключалась в том, что даже в случае отсутствия la fille française во плоти, состояние спальни не оставит ни малейших сомнений в том, какие события в ней разворачивались. Бокалы из-под вина, остатки ужина, бутылки, разбросанные на полу вещи, пепельница с окурками, следы косметики на подушке… О боже! Все было против меня. Ни минуты, чтобы замести следы или постирать белье. Единственный досадный провал в памяти – и внезапно вся налаженная система рушится, а я рискую оказаться лицом к лицу с разъяренной баньши, исполненной праведного гнева.

И мы зашагали по направлению к большой черной двери старого георгианского дома. Мы остановились перед входной дверью. Роуч не отвечал. Это хорошо. В конце концов, остается вероятность, что мы не сумеем попасть в мою квартиру. Надеюсь, Сесиль захлопнула входную дверь квартиры, а без моих ключей мы все равно окажемся только на лестничной клетке. Но если Сесиль оставила дверь открытой, максимум, на что я могу рассчитывать, – внезапное желание кого-нибудь из соседей вступить в разговор с Люси (хотя раньше такого не случалось), и я улучу мгновение, чтобы проскользнуть по ступенькам наверх и привести все в порядок. Поэтому следующий звонок я сделал Леону – виолончелисту, который жил прямо подо мной и с которым у меня были вполне дружественные отношения. Он был признателен мне за терпение, проявляемое к его регулярным музыкальным упражнениям.

– Да? Кто там? – донесся через интерком печальный голос.

– Леон, это я – Джаспер.

– Привет. Ты что, дверь захлопнул? Твоя квартира весь день стояла нараспашку и…

Я поспешил прервать его:

– Спасибо.

Раздался щелчок.

– Может, сломался только мой замок, – задумчиво сказал я, прежде чем Люси успела прокомментировать ситуацию. – Должно быть, я все-таки оставил дверь квартиры открытой, так что нам не придется искать запасные ключи.

Оставалась еще одна надежда: насколько я помню, после ужина я убрал посуду со стола, а позже ни я сам, ни Сесиль в гостиную не заходили. Там должно быть, пользуясь языком шпионов, «чисто». И возможно, при небольшом везении и некоторой расторопности, мне удастся удержать Люси в пределах гостиной. Мне было необходимо первым войти в квартиру, тактически блокировать некоторые направления и каким-то образом аккуратно отвлечь ее от опасной зоны. И все это зависело от того, успею ли я опередить ее при движении наверх по лестнице. А именно этого и не случилось.

Каким-то образом, пока я открывал дверь в подъезд, Люси проскользнула вперед. А поскольку она оказалась передо мной, я уже ничего не мог поделать. Глупо было бы прорываться в обход. И не было никакого смысла спешить за ней. Я просто старался вести себя самым естественным образом и в немой агонии плелся следом, уповая лишь на то, что Леон выйдет в коридор. У меня еще оставался последний шанс.

Мы миновали один лестничный пролет, второй, третий и наконец оказались на четвертом этаже. Вот и моя квартира. Справа осталась дверь Леона. Но я по-прежнему не мог обогнать Люси.

Внезапно дверь квартиры Леона открылась. Он появился на пороге: пять футов десять дюймов ростом, курчавые темные волосы, каштановая борода и очки в стиле Франца Шуберта. В руках был футляр от виолончели. Судя по всему, он собирался уходить.

– Привет, Джаспер, – бросил он, приподнимая брови.

– Э… Леон, это Люси. Люси, это Леон.

Люси остановилась.

– Леон играет в квартете на виолончели, – продолжал я, хотя в этой информации не было никакой необходимости. – Он отличный музыкант.

– Привет, – улыбнулась Люси.

– Джаспер проявляет ангельское терпение, вынося мои постоянные упражнения, – отозвался Леон.

Я небрежно прошел мимо Люси.

– Спасибо, что открыл входную дверь, – я старался говорить весело и непринужденно, а потом кивнул в сторону своей двери: – Я утром вышел и не взял с собой ключи. Полный идиот. У тебя важные дела?

– Обычная репетиция.

Мне было необходимо продолжить разговор и втянуть в него Люси.

– Кстати, Леон, я еще не забыл о той комедии – помнишь, в театре Лок. – Я обернулся к Люси: – Мы с Леоном хотели пойти куда-нибудь выпить вскоре после моего переезда сюда. Решили заглянуть в театр тут, за углом. У них шло комедийное шоу по мотивам новостей, и я подумал, что…

– Когда у вас следующий концерт в Лондоне? – поинтересовалась Люси, прерывая мое бессвязное бормотание.

– Мы будем играть в июле в Уигмор-холле, – ответил Леон. – В основном, Бетховена. И немного Гайдна.

– Мы обязательно придем.

– Приходите.

Я попытался потихоньку отойти в сторону, делая вид, что испытал внезапный интерес к своему замку. Если этот вариант не пройдет, мне остается последний шанс на спасение – стремительное и рискованное падение с лестницы. Но желание продолжать разговор вдвоем у Люси и Леона не было, и мне не удалось уйти незамеченным. Леон, проверив наличие собственных ключей (несколько нарочито, на мой взгляд), откланялся и ушел, на прощание еще раз пригласив нас на концерт.

Все пути к отступлению были отрезаны.

Я опережал Люси на четыре шага. В конце холла меня ждала кухня: там должны быть бутылки – одна или две. Теоретически я вполне мог выпить их сам… в течение некоторого времени, конечно.

Она ступила на лестничную клетку перед моей дверью. Я шагнул в сторону, чтобы закрыть ей обзор. Кто бы мог подумать, что я буду участвовать в таком пошлом фарсе… Она положила сумку рядом с телефоном, слева от входа. Я оказался между ней и дверью, ведущей в спальню. Она распутывала шнур от мобильного телефона, зацепившийся за что-то внутри ее сумки. Я глянул на раковину умывальника.

– Что за день! – вздохнул я. – Должно быть, ты устала. Почему бы тебе не присесть, Люси? Я только переоденусь и быстренько приму душ, – я старался говорить легко и весело, чтобы в голосе не прозвучала нарастающая тревога. Мне нужно было войти в спальню и прикрыть за собой дверь.

Люси подняла голову и улыбнулась. В руке у нее был шнурок от телефона.

– Хорошо, давай. Только не торчи там два часа.

О, счастье, счастье! Она погрузилась в свои дела, сосредоточенно изучая какие-то функции телефона, а может проверяя сообщения. А потом прошла в гостиную. Неужели мне удастся выскользнуть из смертоносных челюстей поражения прямо в сладкие объятия победы?

Я развернулся и нырнул в спальню.

Я глубоко вздохнул, оглядываясь кругом. Что за бардак! Но времени не было. Единым движением я сгреб все разбросанные вещи и бросил на дно шкафа. Затем быстро застелил постель. После этого торопливо собрат все бокалы, бутылки – и пустые, и полупустые – чтобы отправить их в шкаф следом за вещами. Но именно в этот момент, когда я стоял с бутылками в руках, дверь за моей спиной скрипнула.

Я не успел даже обернуться, как Люси бросилась на меня. Я видел, как в глазах у нее закипают слезы. Я почувствовал ее ладонь на своем лице. Это нельзя было назвать честным ударом. Она попала в скулу. Я пошатнулся от неожиданности и упал спиной на кровать, все еще держа в руках бутылки. Яркие брызги французского красного вина веером разлетелись по белым ирландским простыням.

Прежде чем я смог встать, Люси уже повернулась спиной ко мне. Она покинула комнату, не оглянувшись, и яростно хлопнула входной дверью. Я слышал ее торопливые шаги по ступеням, вниз, до самой входной двери, которая с грохотом захлопнулась. А потом на мгновение воцарилась тишина, нарушенная шумом мотора.

Она уехала.

Я некоторое время лежал неподвижно.

Затем медленно поднялся, недоумевая, что случилось, и прошел в гостиную. Там на столе, перед окном, стояли две нераспечатанные бутылки вина – рядом с доской для игры в «скрэббл», на которой по-прежнему красовался кроссворд из непристойных слов. А под одной из бутылок лежала записка:

Джаспер/

Твои ключи под подушкой. Я купила вино, потому что все твое мы выпили. Правда, я хорошая девочка ? Твоя подружка показалась мне ужасной занудой – может, объяснишь ей, что в воскресенье утром надо валяться в постели? Я придумала для тебя слово из восьми букв, которое начинаюсь бы с «с» из слова cock [28]: как насчет connerie (это значит – faire une [29]). Ты получишь бонусные очки за использование всех букв.

Сесиль

Часть вторая

5. Неразборчивый

Ограбь, но не держи и дай уйти,

Я странствовал через тебя, и мне ль

Быть лишь твоим, поскольку ты верна?[30]

Как я и сказал Сесиль, когда я начал работать со стихами Джона Донна, я почти ничего о нем не знал – смутные представления и полузабытые факты – вот и все, чем я располагал. Я припоминал отдельные строчки: «Смерть, не гордись, что иногда тебя/ зовут непобедимой и ужасной…» (Священный сонет X); «…никогда не спрашивай, по ком звонит колокол; он звонит по тебе…» (Медитация XVII); «Человек – не остров…» (Медитация XVII). Но у меня как-то не находилось времени, чтобы внимательно читать его сочинения. И о жизни его я знал немного: лишь то, что он был современником Шекспира и под конец жизни стал настоятелем собора Святого Павла.

У профессии каллиграфа есть одно неоспоримое достоинство: ты имеешь дело с первоклассными писателями. И со временем ты начинаешь очень хорошо разбираться в их работе – вероятно, более интуитивно, чем ученые, и, безусловно, более глубоко, чем средний читатель. (Все-таки ты переписываешь стихи медленно, буква за буквой.) Полагаю, здесь возникает связь, похожая на ту, что существует между музыкантом и композитором: аудитории нравится слушать произведение, профессорам-музыковедам нравится анализировать и разбирать сочинение по частям, но только музыкант по-настоящему живет его энергией.

В поисках топлива для костра своего вдохновения – насколько я помню, это было во время работы над «Неразборчивым» – стихотворением, за которое я взялся после «Восхода солнца» и «Разбитого сердца» – я понял, что необходимо больше узнать об авторе. А потому я решительно отринул повседневную суету и отправился в библиотеку, чтобы найти хорошую биографию Донна.

Я выяснил, что в жизни Донна было два важных события. Во-первых, в 1601 году, в возрасте 29 лет, он тайно женился; во-вторых, он отошел от католической веры своих родителей, приняв сан священника англиканской церкви.

Его жена Энн была дочерью богатого землевладельца из Суррея. Донн встретил ее, когда служил секретарем Лорда-Хранителя.[31] К несчастью, у Донна не было ни состояния, ни положения в обществе, которые бы позволяли ему претендовать на брак с этой девушкой. Хуже того, вскоре он обнаружил, что катастрофически просчитался, когда позднее написал письмо тестю, в котором признался во всем. Вместо прощения его ждали бесчестье и потеря должности. Его даже на короткий срок посадили в тюрьму. Соответственно, все его надежды на карьеру рухнули. Следующие двенадцать лет он провел, с трудом зарабатывая на жизнь на задворках общества, в котором он блистал в молодости. Одной из главных причин посвящения в сан и перехода в лоно англиканской церкви в 1615 году стала полная невозможность найти другую достойную работу. И почти сразу после посвящения король Яков I назначил его королевским капелланом.

И тут самое время поговорить о религии. Донн был воспитан в хорошо известной благочестивой католической семье в то время, когда быть католиком означало подвергаться смертельной опасности – вплоть до публичной казни через четвертование, повешение и так далее. По матери он был родственником Томаса Мора; его дядя стал главой тайной иезуитской миссии в Англии и был схвачен при попытке бежать из страны во время шторма и отправлен в Тауэр; младший брат был арестован за то, что приютил у себя католического священника, и умер в тюрьме, когда самому Донну был 21 год. Доставшиеся ему по наследству традиции мученичества и верности ультрамонтанам – сторонникам абсолютной власти Римского Папы – определяли основу его жизни; он все время вынужден был отдавать себе полный отчет в том, что означает принадлежность к католицизму.

Несмотря на всю важность этих событий и обстоятельств жизни поэта, я должен честно признать, что Джон Донн стал мне намного симпатичнее, когда я узнал другие подробности его биографии. Читая разные документы, я натолкнулся на полученное из первых рук описание человека двадцати с небольшим лет, оставленное сэром Ричардом Бейкером. В нем рассказывается о том, как «покинув Оксфорд, [Донн] жил в районе, где располагались лондонские юридические фирмы, не распущенно, но очень чисто; великий дамский угодник, великий игрок, великий сочинитель причудливых стихов». Вполне естественно, что эта характеристика озадачивает и привлекает: портрет записного волокиты, который был «не распущенным, но очень чистым». «Вот это мужчина», – подумал я.

Стихотворение «Неразборчивый» стало не только отправным пунктом моего странствия по миру Джона Донна, не только первым его сочинением, коснувшимся меня лично, но еще и сложной технической проблемой. В работе над стихотворениями «Восход солнца» и «Разбитое сердце» я использовал ту схему расположения текста, которую уже применял ранее, переписывая сонет Шекспира. С удовольствием упомяну, что эта схема восходила к рукописи моего любимого каллиграфа и образца для подражания Жана Фламеля, секретаря герцога Беррийского, жившего в начале XV века. Однако теперь, с третьим стихотворением Донна, у меня возникли проблемы.

Почерк «бастарда», популярный во Франции и Англии в XV–XVI веках, и названный так, поскольку в нем соединились черты нескольких стилей и приемов письма, Сол, Уэсли и я сам признали подходящим для текстов Донна. Это один из самых гибких стилей; в нем существуют множество правил относительно точных интервалов и пропорций букв, а также и вариантов их начертания. Хороший каллиграф должен знать эти правила, затем пренебрегать ими, а потом толково и оригинально интерпретировать. Но даже подобная свободная интерпретация оказывается непригодной, когда сталкиваешься с беззаконным миром поэзии. Оставим в покое проклятый вопрос формального построения стиха; забудем о возможном беспорядке, возникающем при написании особых деталей (курсив или подчеркивание? соотношение строк? лигатура? засечки и волосяные линии?); давайте вместо этого рассмотрим более широкую проблему размещения текста на странице. Например, как можно рассчитать ширину полей, интервалов между словами и буквами, если все строки имеют разную длину? Серьезные поэты имели серьезные основания, чтобы писать именно так, и каллиграф не вправе вторгаться в это построение и разрывать поэтические строки. Но зачастую эстетическое впечатление от такого рода нерегулярности – даже при самом замечательном почерке – это ощущение сумятицы и отсутствия гармонии, умаляющее значение самих слов. Так что графическая структура поэтического произведения сама по себе является проблемой. Однако если речь идет о собрании рукописей, дело становится еще сложнее, поскольку в одной строке два слова, а в другой – тринадцать, и все их надо написать одним и тем же почерком, в одних пропорциях. Подумайте только: в «Песнях и сонетах» Донна использовано сорок шесть различных стихотворных форм, и лишь две из них встречаются более чем один раз.

Проще говоря, моя проблема с «Неразборчивым» состояла в следующем: некоторые его строки были дьявольски длинными и не помещались на этой чертовой странице.

Все начинается с первой строфы:

Люблю златокудрых, блондинок, шатенок, брюнеток.

Застенчивых барышень и хладнокровных кокеток,

И чопорных леди, и их шаловливых служанок,

И сельских простушек, и томных пустых горожанок.

И ту, что под шляпой глаза свои тонкие прячет,

И ту, что как пробка суха, и вовек не заплачет,

Крикливых и робких, бесхитростных и лицемерных —

И эту, и ту, и другую, не нужно лишь верных!

Несмотря на все технические сложности, вы легко поймете, почему «Неразборчивый» стал одним из моих первых фаворитов. Мне нравится исчерпывающий перечень вводной строфы. Вы сразу чувствуете, как хорошо повествователь знаком с материалом, когда он пишет «тонкие глаза», «как пробка суха»: казалось, мне всегда были знакомы эти сравнения.

Конечно, повествователь не может быть полностью приравнен к самому Донну: отчасти это стихотворение является упражнением в портретных набросках по мотивам «Любовных элегий» Овидия. Но, между нами, я не вполне уверен, что это лишь отстраненная зарисовка. Хотя Донн старательно разыгрывал роль скучающего придворного, я убежден, что заключительные строки выражают его собственные чувства:

Ограбь, но не держи и дай уйти,

Я странствовал через тебя, и мне ль

Стать лишь твоим, поскольку ты верна?[32]

Это не бравада и не показуха. Слова «странствовал через тебя» на первый взгляд кажутся случайно подобранными, вехой на пути к большому глаголу: «Стать», но в них есть горький и туманный смысл. Кроме того, английское travel – «путешествие, странствие» может ассоциироваться с французским travail – «работа», и, конечно, какое бы слово ни появлялось на странице, значение омофона будет связано со звуками, отдающимися эхом в разуме читателя (слушателя) – именно к этому и стремился Донн. Кроме того, здесь есть и насмешливое негодование по поводу того, каким проклятием может стать женская верность. Но третья строфа нравится мне больше всего.

Венера песнь услышала мою,

И поклялась она разнообразьем,

Любви ценнейшим даром, с безобразьем

Покончить этим…[33]

Дня Донна недостаточно того, что богиня признает, что разнообразие является самым ценным даром любви; он заставляет ее клясться в этом. И когда вы читаете, а тем более пишете это стихотворение целиком, ключевая строка производит впечатление случайной на фоне общего построения аргументов. Однако у Донна нет ничего en passant [34], и это, казалось бы, ничем не выделяющееся слово становится главным: дня Донна «разнообразие» было центром и смыслом всего происходящего.

И для меня тоже.

Но как объяснить это Люси?

Телефонные звонки и молчание в трубке начались через день после катастрофы и продолжались с нарастающей частотой в течение последующей недели. В самое разное время дня и ночи – как раз в тот момент, когда я пытался вывести сложную в исполнении вертикаль буквы «к», или как только я закрывал глаза, пытаясь уснуть, – безжалостный преследователь внезапно вторгался в мою жизнь. Злонамеренный звонок мог заставить меня опрометью мчаться в холл, чтобы поднять трубку и успокоить моего мучителя до следующей атаки, обрушивающейся на меня через две минуты или через семь с половиной часов, скажем, в 3.36 ночи. Люси ни разу не заговорила, но я знал, что это была она. Она даже не сочла за труд скрывать свой номер.

Несколько дней я занимался одним и тем же, пытаясь пролить свет на ситуацию, обвиняя себя и думая, что раз уж я сам допустил такое безобразие, значит, заслужил и этот кошмарный телефонный террор. Самым трудным было спокойно говорить в трубку «алло» – ведь мог позвонить и кто-то другой.

К середине второй недели я понял, что не могу больше это выносить. Я выдернул телефон из розетки и временно прервал все контакты с внешним миром. Что еще я мог сделать? Я несколько раз пытался говорить в молчащую трубку. Я пытался сам звонить несчастной. Я даже пытался «перемолчать» ее: мы оба просто сидели с трубками в руках на разных концах линии, вслушиваясь в дыхание друг друга и изо всех сил стараясь ни в коем случае не вешать трубку первым. Так проходил час за часом, пока не наступала безмолвная ночь. Ничто не действовало.

Я понимал, что Люси не виновата в моей тупости, она не заслужила такого. И еще я отлично знал, что только полный идиот мог допустить такую банальную и отвратительную развязку. Поначалу я думал через день или два после случившегося зайти к ней, в дом ее матери, но побоялся, что это принесет больше вреда, чем пользы. Нет, Люси была явно не заинтересована в продолжении дискуссии. Даже самые горячие извинения казались ей омерзительной ложью. Не объяснять же ей, что я нашел человека, разделяющего мои взгляды на безнадежную противоречивость чувств, и этот человек – сибарит и поэт-метафизик, живший в XVII веке. А еще – что я глубоко убежден: верность (не говоря уже о браке) зачастую приводит к состоянию психологической апатии, напоминающей смерть. Нет, объяснять все это Люси – увольте!

И все же что-то надо было делать. А потому в самом конце марта, в субботу, я сел за стол, чтобы написать короткое письмо в надежде, что его сожжение, разрывание на кусочки, поедание или смывание в канализацию окажет оздоровительный, терапевтический эффект.

Выбрав для такого случая мой любимый вариант изящного курсива, я начертал пару абзацев, в которых в самых черных тонах обрисовал самого себя, чтобы она могла поверить в искренность моих слов, я смешивал правду и вымысел так, чтобы их невозможно было расчленить. Встав таким образом на отстраненную позицию человека, обладающего высокими и незыблемыми моральными принципами – совершенно несовместимыми с обычными человеческими взглядами, – я подошел к сути дела и в самой деликатной и осторожной манере, на которую только был способен, посоветовал ей забыть все, что связано со мной, и идти вперед по жизни, не оглядываясь на прошлое.

При всем при том должен признать, что письмо выглядело несколько лицемерным. Возможно, я описал свое поведение в слишком черных красках, дав основания заподозрить меня в попытке манипулировать ею. А это может вызвать новый приступ гнева. Или письмо вышло чересчур витиеватым? Не исключено. Но по своему опыту я знал: лишь у немногих хватает духа уничтожать мои письма. И я был уверен: несмотря ни на что, Люси прочитает его, причем не один раз, если и не сохранит его навсегда. И, вероятно, со временем она сумеет понять мои намерения и мотивы.

«Да пошло все к чертовой матери», – подумал я после того, как закончил письмо. Приближался субботний вечер. Наступало время покончить с добровольным отшельничеством и вновь вступить в мир кокетства и флирта. Для начала надо забрать белье из прачечной и запастись провизией у Роя, этого разжиревшего Гитлера.

В субботу около четырех я вздохнул и включил телефон. И прежде, чем он вновь зазвонит, я поспешил покинуть квартиру, захватив с собой пакеты для продуктов.

Надо признать, что без Роя и его сына Роя Младшего я бы умер. В основном я покупаю продукты именно у них. (Супермаркеты стали совершенно невыносимы – огромное количество людей постоянно вовлекает вас в подробности своей домашней жизни: мамаши и папаши, семейные пары, одинокие личности – все как будто стремятся привлечь к себе взгляды всех окружающих, включая и служащих магазина.) Главное удобство магазинчика Роя было в том, что он закрывался только на Рождество и на те часы, когда Рой просто физически не мог дольше бодрствовать. Рой Младший, семнадцатилетняя худая и несколько менее сумасшедшая копия Роя Старшего, был единственным, кому дозволялось помогать хозяину в ведении торговли. Из этих двоих, несмотря на его манеру разглагольствовать о том, что он считает «крупными сделками», менее опасным казался Рой Младший; во всяком случае, у него не наблюдалось отцовского мрачного дара психологического изматывания клиентов, равно как и угрожающих интонаций йоркширского акцента старшего Роя. Не будет преувеличением сказать, что я подружился с Роем Младшим, как можно подружиться с соседом; он приносил мне все, что я заказывал, в любое удобное для меня время, а также помогал мне выбираться из запутанных ситуаций (а их было немало), когда мне требовалось что-нибудь неожиданное – скажем, такси-малолитражку. А главное, выбор продуктов и их качество в магазине Роя просто поражали; а если случалось, что мне было нужно то, чего у них в ассортименте не оказывалось, их профессиональная гордость требовала доставить мне любой товар, большой или маленький, не позднее чем за два часа.

– И пакетик кешыо, – сказал я.

Поставив перед кассой корзину, битком набитую провизией, я встал перед гладким деревянным прилавком, с пакетом белья из прачечной под мышкой.

– Прошу вас, мистер Джексон, – кивнул Рой Старший, снимая пакетик с орехами со стойки за спиной и протягивая его мне.

– Как Рой? – поинтересовался я.

– Он на неделю уехал в Кил. Организовать кое-что.

– Понятно.

Последовала пауза. Рой Старший пригладил усики, а потом произнес:

– Знаете, они опять подорожали, – он указал на пакетик орехов. – Боюсь, что они теперь стоят пять… эээ… шестьдесят девять. Ну, да: пять шестьдесят девять, – он быстро ввел сумму на клавиатуре кассы и положил пакетик в голубой полиэтиленовый мешочек.

– А в чем дело? Разве это дефицит?

– Никакого дефицита. Нет-нет. – Он перешел к другим товарам, один за другим вводя их данные в память кассы, медленно и тщательно, пользуясь только указательным пальцем правой руки.

– Сговор производителей о повышении цен? – предположил я, не испытывая особого интереса к теме и размышляя о том, сколько геля для волос он расходует за год.

Рой Старший вдруг замер. Я перевел взгляд с его идеально чистых рук на такое же чистое и гладко выбритое лицо. Казалось, его раздирают сомнения. Через мгновение он решился взглянуть мне прямо в глаза, придав физиономии выражение озабоченности и даже тревоги.

– В действительности, мистер Джексон, – начал он, – я поднимаю на них цену раз в семь дней в течение последних четырнадцати недель. По десять пенсов в неделю.

– В самом деле?

– Да. Я собирался сказать вам об этом раньше, но не хотел испортить свой эксперимент.

– Эксперимент?

– Да, мой эксперимент, мистер Джексон, – мрачно кивнул он. Потом взвесил помидоры на электронных весах. (Цена составила 1,435 фунта, а в кассовом чеке стояла сумма в 1,43 фунта; Рой был скрупулезен во всем, и обычно округлял мелкие суммы вниз, когда речь шла о фруктах, и вверх, если это были овощи, что, на мой взгляд, было наглядным подтверждением факта, что англичане едят больше овощей, чем фруктов, а также помогало определить истинный статус помидоров.) Потом Рой обратил внимание на единственный выбранный мной зеленый перец и изобразил то, что, очевидно, считал своей самой любе той улыбкой: – Я проверял, как воспринимается постепенное повышение цен. Простите, что использовал вас в качестве подопытной морской свинки.

– Ясно.

Он глубоко вздохнул:

– Вы знаете, я капиталист. И, как и наша великая госпожа премьер-министр, я бакалейщик…[35]

Я хотел его перебить, но он остановил меня жестом руки и продолжил:

– Я бакалейщик. Некоторое время назад я задумался: не проверить ли мне некоторые соображения. Почему бы и нет? Ну ладно, подумал я, каковы факты?

– И каковы факты?

– Во-первых: я знаю, что мистер Джексон покупает орешки кешью каждую неделю. Во-вторых: я знаю, что он живет по соседству. В-третьих: я знаю, что он не обращает внимания на цену товаров. Вот этот чертов джем – явное тому доказательство, – он как раз заносил цену банки – 3,99 фунта. – Итак, я собрал все это воедино и сформулировал идею: провести простой эксперимент. Почему бы мне не поднимать цену на кешью по десять пенсов в неделю? Я подумал: так я узнаю, какова их реальная цена с точки зрения потребителя.

Он подвел итог кассовых расчетов, и у меня сложилось впечатление, что он разволновался.

– Как я уже сказал, я занимаюсь этим уже четырнадцать недель, и никакой реакции. Никакой, мистер Джексон. Ни слова. Вы даже не заметили! – Его указательный палец взлетел вверх. – Это я сказал вам о повышении цены на кешью.

– Вы хотите сказать, что эти орешки на самом деле стоят два фунта? А я…

– Я просто не мог больше стоять и наблюдать, как вы платите немыслимую цену за них, мистер Джексон. Эксперимент подошел к концу. Все, я больше не могу это вынести. Система должна работать не так. Вы должны были заметить рост цены, пойти в другой магазин, отказаться от покупки у нас. В качестве подопытной свинки вы потерпели полное фиаско. Пять фунтов шестьдесят девять… это же… это же грабеж среди бела дня, мистер Джексон!

– Мне и в голову не приходило, то есть…

– Послушайте. – Он подался вперед, склонившись над прилавком, и угрожающе понизил голос: – Я хочу, чтобы в течение следующих недель вы покупали кешью в другом месте… я хочу, чтобы вы вообще отказались от привычки покупать кешью… Я хочу, чтобы вы… – Он взмахнул руками, словно не находил больше слов.

– Отрешился от орешков? – подсказал я.

– Именно. Именно. Тогда у меня скопится совершенно немыслимое количество кешью. Я вынужден буду сделать скидку для постоянных клиентов, чтобы распродать излишки, и мы вернем цену к более-менее нормальному уровню. Только так мы можем покончить с этой… этой белибердой.

Прядь черных волос упала на его блестящий лоб. Он оттолкнул в сторону лежавшие на прилавке голубые полиэтиленовые пакеты. Я молча развернулся и вышел из магазина, за спиной зазвенел дверной колокольчик.

I? конце улицы был припаркован «рено». Женщина-водитель, говорила по мобильному телефону. В первую секунду я с ужасом подумал, что это Люси.

Весь обратный путь до дома я плелся без сил, наверх по лестнице поднимался, как на вершину Джомолунгмы, задыхаясь, сжимая зубы и чувствуя напряжение всех мышц. Вот и последние ступеньки, ведущие к моей двери. Внезапно зазвонил телефон – словно он ждал моего возвращения, как сторожевая собака. Я осторожно поставил сумки и положил пакет с бельем на полку в прихожей, закрыл глаза, глубоко вздохнул и сосчитал до пяти.

А потом я снял трубку.

– ЛЮСИ, РАДИ БОГА! ПОЖАЛУЙСТА. ПОЖАЛУЙСТА, ПОЖАЛУЙСТА, ПРЕКРАТИ ЗВОНИТЬ МНЕ, ЕСЛИ НЕ СОБИРАЕШЬСЯ РАЗГОВАРИВАТЬ. ПОЖАЛУЙСТА. Я ГОТОВ С ТОБОЙ ВСЕ ОБСУДИТЬ, ЕСЛИ ТЫ ХОЧЕШЬ ИМЕННО ЭТОГО. МЫ МОЖЕМ ВСТРЕТИТЬСЯ, Я МОГУ САМ К ТЕБЕ ПРИЕХАТЬ, ТОЛЬКО, БОГА РАДИ, ПРЕКРАТИ ЗВОНИТЬ МНЕ КАЖДЫЕ ДВЕ СЕКУНДЫ. Я НЕ…

– Джаспер?

– ЗНАЮ, ЧТО Я ДОЛЖЕН…

– ДЖАСПЕР. ДЖАСПЕР!

Голос был мужским.

– Что? Что? Извините, кто это?

– Что происходит?

– Уильям?

– Что?

– Это ты?

– Конечно, я. Может, ты перестанешь вести себя как последняя задница и расскажешь мне, что происходит? Что ты выделываешь с телефоном? Ты уже полторы недели не отвечаешь на звонки, а теперь, когда наконец снял трубку, называешь меня Люси.

– Извини, Уильям, извини. Это какой-то кошмар. Она помешалась. Звонила мне постоянно и молчала в трубку. Чуть ли не следила за мной.

– Ну, ты лучше бы предпринял что-нибудь, и как можно быстрее, пока твои немногочисленные друзья не махнули на тебя рукой. – Он чего-то отхлебнул. – Итак, истина всплыла на поверхность и гнусный обман раскрыт?

– Да, целиком и полностью.

– И тебя это волнует?

– Конечно, волнует. То есть я, конечно, не думал, что это будет продолжаться вечно… Но я не собирался… О, господи, Люси чуть ли не в постели меня застала с той девушкой из чертовой галереи Тейт. А теперь она все время названивает… По-моему, она в очень плохом состоянии. Естественно, меня это волнует.

– Очень мило с твоей стороны, – он вздохнул. – Да, Джаспер, дело плохо.

– Ну что я могу поделать?

– Покончи с собой в прямом эфире. Обвяжи голову лентой с извинениями, написанными крупными буквами, в которых говорится, какой ты паршивец и какое жалкое и позорное существование ты влачишь. Вдруг поможет? Дай нам знать, когда соберешься что-то предпринять, а мы все соберемся, полюбуемся. Я вот думаю: а что, если надеть тебе на грудь горящий обруч, или вот еще…

– Ну, хватит, Уильям, скажи лучше, зачем я тебе сегодня понадобился? Ты хочешь поделиться чем-то со всем окружающим миром?

– Вообще-то я хотел пригласить вас сегодня ровно в восемь в «Ле фромаж», молодой человек. У меня есть для вас одно целительное средство, – он заколебался. – Но… мы можем придумать что-нибудь другое, если ты…

– Я в порядке. Давай дальше.

– Правда, нельзя же все так оставлять. Я просто собирался…

– Уилл, я и вправду не знаю, что делать. Я написал ей письмо. Это просто полная жопа.

Он сменил тон:

– Хорошо. Ты помнишь тех двух девушек, с которыми мы встречались в последний раз?

– Нет.

– Ну, они тут мне позвонили…

– Ты хочешь сказать, что это ты им позвонил.

– Точно. Они хотят встретиться с нами сегодня вечером. И по какой-то непостижимой для всего человечества причине, они обе настаивают на том, чтобы ты тоже пришел.

– Почему бы и нет. Напомни, как их зовут.

– Тара и Бабетта.

– Они вроде из Чехии?

– Правильно, я выяснил их настоящие имена. Когда они не путешествуют автостопом до Парижа, Милана или Рангуна, их зовут Сара и Анетта. В этом они мне признались.

– О боже.

«Ле фромаж» – название, которое придумал для клуба сам Уильям (понятия не имею, как он на самом деле назывался, может, «Канапе»?). Расположенный в стильном зловещем переулке в Сохо, большую часть недели он был забит отбросами общества – сказочно бездарными мужчинами и женщинами, которые перетекали с места на место, то слипаясь, то раскатываясь в стороны в полумраке сумрачных комнат, в неустанных поисках постоянно убывающего планктона, то есть других подобных им личностей. В субботу даже завсегдатаи обходили это заведение стороной. Только Уильям мог пасть так низко, чтобы назначить здесь свидание.

Однако в момент встречи в клубе не было никаких торжеств, которые могли бы испортить нам ужин, так что все шло на удивление хорошо. Настолько хорошо, что после клуба было решено отправиться домой к Уильяму, чтобы выпить еще немного и насладиться тем, что он упорно называл «восхитительной полночной вечеринкой».

А затем мы почувствовали внезапное умиротворение. И если бы вам вздумалось как-нибудь заглянуть в винный погреб старого дома на Хайгейт примерно в час ночи, то вы могли бы обнаружить в вызывающем клаустрофобию полумраке две фигуры: одна – с соломенными волосами, голубыми глазами, эдакий продукт тридцати поколений инбридинга, убаюкивающий бутылку безумно дорогого шерри; вторая – с бутылкой «Сансерра» в руках. Если бы вы прислушались к их голосам, то разобрали бы следующий обмен фразами:

– Ты не можешь заставить их снять всю одежду и поливать головы шерри, Уилл. Мне дела нет до того, что ты намерен избавиться от…

– Я не возвращусь в ту комнату, чтобы… чтобы просто так сидеть там. Это какой-то гротеск! Я жажду развития событий. Они, наверное, лесбиянки.

– Они не лесбиянки, они чешки.

– Похоже, что это практически это одно и то же. Что происходит с современными женщинами? Почему они прямо не могут признать, чего хотят, и покончить со всей этой чепухой? Какой смысл в бесконечном увиливании от прямого ответа? Те двое наверху еще хуже, чем сволочные англичанки.

– Тогда выгони их. Скажи им, что ты сожалеешь, но тебе пора в постель, потому что ты священник, а поскольку завтра – воскресенье, тебе с утра на работу. А можешь поблагодарить их за компанию, а потом сказать, что ты здорово напился и предпочитаешь подняться наверх со мной, так что не были бы они так любезны пойти…

– Может, прекратишь выдрючиваться и придумаешь какой-нибудь план? И я вовсе не пьяный. Я просто отказываюсь отпускать их, после того как они выпили столько моего вина. Они выдули чуть ли не всю эту долбаную долину Луары, и что в результате? Да пошло оно… Сколько можно прятаться в этом подвале, как пенис в трусах?

– Лично я просто наслаждаюсь приятным вечером.

– Джаспер, ты будешь смеяться, но я твердо решил переспать с одной из этих девиц не позже чем через час, и я буду считать тебя лично ответственным за неудачу, если у меня ничего не выйдет. Давай. Думай о плане. Я посижу спокойно, чтобы ты смог сосредоточиться.

– Вероятно, ты мог бы попытаться поговорить с ними, вместо того чтобы твердить без умолку о методах сбора винограда. Или, по крайней мере, послушать их. Где они живут?

– Откуда, черт побери, я знаю?

– Если они живут в разных местах, мы могли бы заказать два разных такси – и развезти их поодиночке. Я притворюсь, что живу рядом с Аннет – где бы она ни жила на самом деле, – и увезу ее первой. У тебя будет полчаса наедине с Сарой… ты сам увидишь, как действовать. Если события повернутся к лучшему, ты всегда сможешь дать водителю фунтов десять и послать его подальше.

– Этот план ужасен. Я его ненавижу. И не понимаю, почему именно ты должен отправляться в ночь со сговорчивой Аннет.

– Потому, Уилл, что я спросил ее, и она сказала, что ты вызываешь у нее отвращение.

Всю дорогу до Бристоль Гарденс мы с Аннет целовались, прерываясь лишь в те моменты, когда машина подскакивала на ухабах. Шофер, абсолютно отвратительный тип, требовал четыре миллиона фунтов за поездку, а ночью трудно вести споры с таксистами, так что мне пришлось выложить все свое состояние и даже предложить в дополнение отрезать мне конечности, так как было совершенно ясно, что без дополнительных чаевых он никуда не уедет.

Оказавшись на месте, мы болтали о всякой ерунде и пили чай едва ли не целый час, а какая-то местная радиостанция играла для нас легкую музыку. Аннет была довольно забавной. Она рассказывала о своем доме под Остравой, о своем первом дружке, которого звали Макс, и который конструировал подводные лодки, хотя Острава находится в самом центре Европы и до ближайшего моря оттуда ехать и ехать. Потом она спросила, могу ли я дать ей футболку, чтобы переодеться. Я нашел самую короткую, и (прикидываясь самой невинностью и воплощением благонамеренности и благопристойности) мы прошли в спальню, где, вместо того чтобы проявить внимание и поддержку, я предоставил ей самой принимать решение. Такова участь современного мужчины.

А потом она уснула, свесив с кровати руку и разметав темно-рыжие волосы по подушке. И, насколько я помню, я лежал и смотрел, как светлеет небо, прислушивался к ее неразборчивому бормотанию. Во сне она говорила по-чешски.

6. Приманка

Приди ко мне и будь моею,

И все нам станет веселее:

Песок янтарный над ручьем

И леска тонкая с крючком.[36]

Я проснулся и погрузился в кислую суету лондонского воскресенья: машины, автобусы, собачий лай, гул самолетов, голоса пешеходов, обрывки музыки из чьих-то стереосистем, ругань, сирены спецтранспорта, грохот строительных лесов, гудки с Паддингтонского вокзала… Но дыхание Аннет было размеренным, как морские волны в штиль, и я попытался выровнять свой пульс в такт этому спокойному ритму.

Конечно, я еще ничего не знал о том, что готовит мне наступивший день, И, как ни стыдно признаваться в этом, хотя угроза появления Люси все еще существовала, я чувствовал себя совершенно счастливым, вернувшись к старому распорядку жизни. Каким дураком я был!

И хотя я чувствовал себя уверенно (у меня были круассаны), я решил не приносить завтрак в постель, потому что мне показалось, что это не вполне в духе Аннет. Вместо этого я дождался, пока она проснется, потом встал и предложил ей чашку чая. Голосом, который был одновременно деловым и смущенным, она заявила: да, она бы с удовольствием выпила чашку чая – с молоком и ложечкой сахара, – но только она любит крепкий чай, пожалуйста, оставь пакетик подольше. Я вышел, предоставив ей возможность одеться в одиночестве, и направился на кухню. Я подумал, что ей нужно время и пространство.

Приготовление чая не такое быстрое дело, как может показаться на первый взгляд. (Au sujet de [37]: Я должен упомянуть, что мои странствия по прекрасному чайному миру года два или три назад подошли к концу, когда я наконец познал королевское величие Дарджилинга. В юности я трудился на горных террасах Ассама – вероятно, сбитый с толку определенным брутальным шармом – пока годам к двадцати пяти не осознал, что меня манит более мягкий аромат проходящего мимо «русского каравана», который и по сей день остается моим любимым сортом чая. В конце концов, после долгих скитаний по Китаю и Цейлону, я поступил в пожизненное услужение к истинной Королеве. Конечно, в империи моей Госпожи Дарджилинг есть множество владений, и мне понадобилось несколько месяцев, чтобы произвести осторожные эксперименты и выяснить, какое из них может стать моим истинным пристанищем. В конце концов я остановился на Джунгпане, самом прекрасном чайном саде в мире, и с тех пор я служил лишь верхним листочкам этого волшебного куста – уникальному произведению искусства, с которым познакомился благодаря компании «Ти флауэри» на улице Нойгассе в Гейдельберге.) Нет, нет и нет – приготовление чая никоим образом нельзя назвать делом быстрым или примитивным. Как часто бывает в жизни, это заблуждение свойственно большинству людей. Например, Аннет уже три года жила в Лондоне и все еще была знакома по большей части с грязной пылью, которой набиты так называемые чайные пакетики – с этой безымянной смесью крупинок, песка и древесных опилок неизвестного происхождения, столь любимой скаредными британцами, – вероятно, она даже не предполагала, что в ее чае будет хоть малейший след от присутствия чайного листа. Следовательно, мне предстояло скрыть, как на самом деле обстоят дела, и отказаться от моего обычного метода заварки, а злосчастную «Джунгпану» перелить из моего драгоценного чайника в чашку, в которую я добавлю (со слезами на глазах) заказанные ей молоко и сахар. Таким образом, я надеялся, что она не заметит ничего подозрительного и мне удастся сохранить безмятежное утреннее настроение. Я зашел так далеко, что даже добавил чуть-чуть молока в свою чашку.

Мои усилия сделать все как можно более простым и естественным, должно быть, привели к ожидаемому результату, потому что после раздельного омовения мы спокойно и с удовольствием позавтракали, при этом она называла меня мистер Джексон, а я ее – мисс Крачек. Так прошел примерно час или около того, но потом она засобиралась; она сказала, что должна с кем-то встретиться (полагаю, со своим приятелем) и пообедать. Мы по-дружески поцеловались на лестничной клетке, и ока ушла.

Это было такое утро, когда свет непрерывно меняется – словно кто-то на небесах проверяет, как работают выключатели. Совершенно бесполезное утро для каллиграфа. В особенности такого, который просто валится с ног. Так что я вернулся в постель.

Не раньше двух часов дня, после долгих и тщательных процедур в ванной и на кухне, я прошел в прихожую, закусывая попавшейся под руку грушей, и только тогда вдруг понял, что все это время телефон не звонил.

На пару секунд я замер, тупо глядя на аппарат. Упиваясь свиданием и последующим отдыхом, я совершенно забыл о Люси. Неужели я избавился от проблем?

Медленно и осторожно я приблизился к маленькому столику.

Сначала я удостоверился, что трубка правильно лежит на рычаге. (Все в порядке.)

Затем я взял трубку, чтобы проверить, есть ли сигнал на линии. (Все в порядке.)

Наконец, я набрал какой-то номер, чтобы проверить, работает ли сам телефон. (Все в порядке.)

Аллилуйя!

И слава Богу!

Признаюсь: я подумал, что освободился.

Меня ожидало городское лето: солнечные очки, загар, сексуальность. Обнаженные руки, не прикрытые рукавами. Ноги без длинных штанин. Прекрасная жизнь. Во всяком случае, я на это надеялся.

Но у старухи-судьбы были другие планы. В тот самый день события приняли неожиданный оборот. Рваная рана, нанесенная Люси и углубленная стараниями Сесиль. теперь начала расширяться в совершенно неожиданном направлении. В тот самый день все резко изменилось, стало туманным и загадочным, запутанным и невозможным для объяснения, настолько невероятным, что едва ли можно было в это поверить. В тот самый день я потерпел поражение.

К трем часам установилось стабильное освещение, стало довольно жарко – это был первый по-настоящему теплый день в этом году. Лето и зима стали новыми мировыми сверхдержавами, оттеснив весну и осень на политическую периферию и доведя их до жалкого положения карликовых государств. Я вошел в студию и вскоре с головой погрузился в работу. Окно было немного приоткрыто, до меня долетал легкий ветерок. Я помню, что начал предварительный набросок стихотворения «Воздух и ангелы». В это время мне казалось, что я почти абсолютно счастлив. Я даже не обратил внимания на раннюю осу, жужжавшую вокруг, вероятно влетевшую в комнату из сада.

Я не уверен, в какой момент я принял решение заменить бумагу для эскизов на настоящий пергамент и начать вступительные строки, но это произошло не позже половины пятого, скорее даже ближе к четырем.

Профессиональных каллиграфов можно подразделить на несколько различных этических, художественных и финансовых направлений в зависимости от материала, с которым они предпочитают работать. Но, насколько я понимаю, для случаев, подобных тому, с которым столкнулся я, не может существовать никакой альтернативы пергаменту. И дело не только в радости, которую испытываешь, когда пишешь на нем, это еще и самый надежный способ создать ощущение аутентичности. Строго говоря, Фламель пользовался пергаментом из телячьей кожи, но помимо невероятной дороговизны (надо сказать, пергамент никогда не был дешевым материалом), он, как оказалось, идеологически неприемлем для среднего американского медиамагната, стремящегося произвести впечатление на даму, приверженную диете из воды-и-увядших-листьев-шпината. И хотя пергамент, лежавший передо мной, был сделан из овечьей кожи, этот материал явился решением проблемы; вероятно, слово само по себе обладает такой духовной силой, что рассеивает все сомнения и снимает вину с тех, кто причастен к появлению пергамента и текста на нем. А возможно, просто Гас Уэсли, как большинство других людей, не задавался вопросом, из чего именно сделан современный пергамент. К сожалению, современная промышленная обработка материала делает листы пергамента слишком жесткими, сухими или, наоборот, маслянистыми; и пергамент требует дополнительной, индивидуальной обработки, которая позволяет довести его до нужного состояния, устранив последствия чрезмерных химических воздействий. (Шкуры промывают в емкостях с известью и водой, скребут и растягивают; отбеливают, а потом снова скребут и сушат в растянутом виде. И избежать этих процедур невозможно, хотите вы этого или нет.) Если, как это чаще всего и бывает, шкура оказалась слишком жирной, усердный каллиграф должен сперва протереть ее порошком пемзы по всей поверхности, работая тыльной стороной ладони, затем использовать портняжный мел, а потом промокательную бумагу, чтобы «поднять ворс». А после всех этих процедур, когда каллиграф наконец положит лист на чертежную доску, он должен последним, любовным усилием приложить к поверхности пергамента шелк, чтобы убедиться, что материал избавлен от всех случайных вкраплений и пылинок и готов принять чернила.

Было около четырех, когда я встал со стула, чтобы взять лист пергамента со стеллажа возле двери. Я помню ощущение пальцев от прикосновения к текстуре обработанной кожи, пока я нес лист через студию. Я положил пергамент на чертежную доску свободно, не закрепляя его. Затем потянулся за пемзой, стоявшей на полке над доской, слева от окна. Не знаю почему, но, сделав это, я взглянул в окно, на сад внизу. И там была она. Там была она.

Должно быть, именно ее волосы сразу привлекли мой взгляд – падающие до плеч, растрепанные, янтарно-золотистые, сверкающие в солнечных лучах, словно обладающие особой способностью отражать и удерживать свет, пленяющие свет.

Наверное, минуту, а может быть и дольше, я стоял без движения. Рука, протянутая к полке, застыла, шея была вытянута. Но полуоткрытая створка окна скрывала от меня часть сада. И поэтому медленно и осторожно я открыл окно пошире, забыв про банку с порошком. Затем я встал на колени на рабочий стул и облокотился на подоконник, высунувшись наружу.

Она лежала на животе посреди травянистой лужайки, в тени старого каштана, и казалась божественным созданием, воплощением мужской мечты об идеальной женщине, преследующей даже обитателей монастырей. Она лежала, опершись на локти, слегка приподняв плечи и поддерживая голову ладонями, на ней был небесно-голубой сарафан из хлопка. Она что-то читала – что-то слишком широкое для газеты или журнала – возможно, карту – развернутый лист она придавила, чтобы его не сдуло ветром, сандалиями и коричневым бумажным пакетом. Она лениво покачивала приподнятыми в воздух ступнями. Ее лицо я видеть не мог, руки были обнажены: загорелые и столь совершенные в пропорциях но отношению к телу, что даже Микеланджело вынужден был бы изменить их, чтобы не вызвать недоверие у зрителей. Она поднимала голову, выстреливала косточкой изо рта, а потом на мгновение замирала, прежде чем потянуться к пакету и достать оттуда новую вишню. Казалось, что она соревновалась сама с собой, желая узнать, как далеко ей удастся выстрелить косточкой.

M был околдован сразу и безоговорочно: это был чистый, целомудренный идеал. Цель жизни. Та, что заставляет сердце отчаянно колотиться.

Не знаю, сколько времени я стоял, тупо уставившись в окно. Наконец я почувствовал, что мой разум словно растворяется – не в вожделении, а в страхе. Страх, что эта умопомрачительная женщина может обернуться, и окажется, что ее черты не так изысканны, как та картина, которую я мысленно нарисовал. А может, страх гораздо более сильный – что она обернется и окажется такой же прекрасной, как я вообразил. И что мне тогда делать? С этой Венерой, вдруг оказавшейся в саду нашего квартала: смогу ли я работать, когда она здесь, рядом, смогу ли спокойно уснуть, смогу ли вообще делать хоть что-нибудь?

Состояние лунатизма все еще не отпускало меня: я не мог оторваться от окна; я был намертво привязан к невольному наблюдательному посту и к своей судьбе. Без всякой надежды на побег или помилование. Я вынужден был торчать здесь, стоя на коленях, с побелевшими от напряжения костяшками пальцев, и ждать. С каждым ее движением мое положение становилось все безнадежнее; реальность и воображение сливались воедино и проникали в мое сознание со скрежетом и завыванием, погружая меня в бездну отчаяния. В тоске я наблюдал, как она положила подбородок на ладони и опиралась локтями о землю. В полной агонии я смотрел, как она потянулась и через спину коснулась пальцами плеча, чтобы поправить упавшую лямку сарафана. Я был убежден: вот сейчас она обернется. В благоговейном трепете я следил за тем, как она поднимает голову, чтобы взглянуть на пролетавшую мимо бабочку, уверенный, что этот жест нарушит безупречную геометрию ее покоящегося тела, заставит ее напрячься, потерять равновесие и откроет передо мной мою судьбу. Но она быстро и просто, понятия не имея о том, что стала объектом пристального внимания, перевернулась на спину.

И я чуть не выпал из окна.

Что я могу сказать? Что она была невероятно красива. Это вам ничего не скажет. Что она была женщиной, о которой мужчины не осмеливаются даже мечтать? Что ее брови были изящны, нос прелестен, а рот восхитителен? Что у нее были черты ангела? Что ее лицо способно было растопить оба полюса разом, поднять мертвых из могил, спустить на воду тысячи кораблей? Боюсь, ни одно из этих определений не может передать впечатление от ее облика. И ни одно другое не может послужить достаточным и точным описанием ее красоты.

Дамы и господа: она была просто офигенна!

Луны и солнца взор нескромный

Затмить ты можешь, безусловно…

А если б дали мне взглянуть,

Их свет не нужен мне ничуть[38]

Я увидел ее лицо лишь на секунду, прежде чем она взяла сандалии, подняла карту и развернула ее так, чтобы можно было одновременно и читать, и заслоняться ею си солнца. Тогда, как будто перерезали туго натянутый канат, я скользнул с подоконника в комнату и опустился на стул. Почти без колебаний я аккуратно и с должным почтением положил на место перо и протиснулся мимо доски с приготовленным листом пергамента. И после этого, как я уже говорил, я потерпел поражение…

Я пулей вылетел из студии, остановившись только для того, чтобы захватить с собой лежавшие на обеденном столе ключи, не осмеливаясь еще раз выглянуть в окно, кубарем скатился вниз, по ступенькам (черт бы их побрал), и понесся по мостовой прямиком к магазину Роя. Я вихрем ворвался внутрь и рванул к прилавку:

– Рой, я… мне нужны самые лучшие апельсины какие только у тебя найдутся. Прямо сейчас. И еще один лайм – дюжину – то есть апельсинов дюжину я хотел сказать – и у меня нет времени их взвешивать, давай я просто возьму их в долг, а рассчитаемся завтра, или позже, когда скажешь, можешь добавить обычные пять процентов за задержку оплаты, как в ночное время, или сколько сочтешь нужным…

– Ой-е-е-ей. Спокойно, мистер Джексон. Спокойнее. Дышите глубже. Не надо паники. И не надо бросаться словами о надбавках и доплатах.

– Рой, где у тебя эти чертовы апельсины?

– Там же, где всегда, мистер Джексон, – на полке с фруктами снаружи. Вы пробежали мимо них, когда спешили сюда. Все так делают.

Я вышел из магазина и начал лихорадочно подбирать лучшие апельсины из ящика.

Рой остановился в дверном проеме:

– Очередная прекрасная юная леди, поэтому такая срочность, мистер Джексон? А ведь неделя еще только началась… А что, она сходит с ума по апельсинам?

– Рой, серьезно: могу я взять вот эти апельсины? Я, правда, никак не могу задерживаться.

– Угощайтесь. Приятно, когда товар уходит так быстро, – хихикнул он.

– Буду иметь в виду.

Я помчался обратно, пересек улицу, дрожащими пальцами вставил ключ в замок большой черной входной двери, побежал наверх, в квартиру, через холл, на кухню. Там я быстро вымыл руки и торопливо, яростно начал резать, жать, выдавливать сок, пока, наконец, лайм и все эти апельсины не превратились в напиток, который немедленно был отправлен в кувшине прямо в морозильник.

Потом я скинул одежду, стянув рабочую тунику через голову, а джинсы стряхнув с ног прямо на пол, как это делал перед сном. Я нырнул в душ. То обжигаясь кипятком, то застывая от ледяной воды, я кое-как освежился, затем наскоро вытерся и выскочил из ванной. Натянув любимые шорты и свежую, только что постиранную, молочно-белую рубашку с короткими рукавами, я ринулся назад, в прихожую.

Свежий апельсиновый сок с капелькой лайма – идеальное средство, чтобы освежиться и произвести впечатление на избранницу.

Еще одна, последняя проверка – я рванулся назад, к окну студии.

Она ушла!

О, черт!

Нет. Постойте!

Она просто сменила место. Она просто сменила место! Теперь она лежала на скамейке прямо под моим окном. Боже мой. Но сколько времени у меня еще есть? Я взглянул на предательски переменчивое небо. Серая тень облаков-разрушителей уже надвигалась с запада.

На этот раз я преодолел лестницу как чемпион по прыжкам через коня, уверенно опираясь руками на перила и совершая резкий прыжок на каждом повороте. Рюкзак больно бил меня по спине. Я вылетел из входной двери, сандалии шлепали по ступням, как ласты обезумевшего тюленя, пока я мчался по Бристоль Гарденс – поворот налево, к входу в общественный сад.

Который был закрыт.

О, боже, только не это! Неужели такова участь человека – всегда переживать разочарования и потрясения, впадая в праведный гнев при столкновении с явной несправедливостью?

Некоторое время я стоял недвижно, застыв посреди улицы Формоза, как долго странствовавший турист, растерянно жмурящийся от летнего солнца перед галереей Уффици: «Закрыто до следующего года из-за срочных реставрационных работ». Широкие, белые, непреодолимые двойные ворота примерно три с половиной метра высотой, насмехались надо мной, ярко сверкая на солнце. Ничего другого не оставалось. Мне придется проделать долгий путь, обогнув весь сад, чтобы войти через другой вход, с противоположной стороны. Я развернулся и рванул в обратном направлении, вверх по холму.

И вот наконец я вступаю в рай: внешне спокойный и невозмутимый, но мое сердце бешено колотится о ребра, как о прутья клетки. Я на пути к открытому участку сада, огибаю деревья, ступаю по траве, раздвигая ветви каштанов, еще немного – и вот она. Вот она – Венера с подушкой на скамейке.

В пятидесяти шагах от нее я намеренно хрустнул гравием. Она подняла глаза. Я ступил на траву и медленно пошел через лужайку, разделявшую нас. Черный кот лизал белую лапу.

Чертов свежий апельсиновый сок!

О чем, ну, о чем, ну, о чем я думал? Только полный идиот может предложить незнакомой женщине – с которой никогда не встречался, которую видит в первый раз, и то издалека, – угоститься апельсиновым соком? Какого черта я делаю? Она была передо мной: невинная женщина, занятая своими мыслями и делами, вполне счастливая, не нуждающаяся в мужском внимании, она хочет читать, хочет наслаждаться солнечным теплом и светом, хочет просто жить собственной жизнью. И вот он я… Что в меня вселилось? Бога ради, повернись назад, задай себе вопрос: что должна подумать женщина, когда какой-то неизвестно откуда взявшийся обормот врывается в ее ясный и безмятежный день и навязывает дурацкую идею пикника со свежим апельсиновым соком, и у него в рюкзаке не только кувшин с холодным напитком, но и два – два – стакана? Очнись, Джексон: только вообрази, как она потом будет рассказывать друзьям об этом эпизоде – их лица искажаются от неудержимого приступа смеха, – вообрази, как она рассказывает эту историю о жалком, жалком ничтожестве. Апельсиновый сок. Разве может быть что-нибудь ужаснее? Может быть что-нибудь более противоестественное?

Противный сам себе и чрезвычайно напуганный, я чувствовал, как мой талант заводить легкую беседу испаряется, как дезертирующий призывник, по мере того, как я приближаюсь к ней. Но одеревеневшие ноги автоматически несли меня вперед.

В тридцати шагах от нее предполагаемое фиаско приобрело масштаб истинной катастрофы. Это было невероятно и бесцеремонно: она приготовилась встать со скамейки. Сначала она повернулась, чтобы сесть, ее великолепные колени сверкнули на миг из-под сарафана. Затем она забрала подушку и… просто встала.

Двадцать шагов. Я испытывал сплошной, непередаваемый ужас. Внезапно она начала двигаться ко мне. Это было страшно – безнадежно – разрушительно. Свет померк. Она пошла через лужайку, срезая угол. Расстояние между нами теперь сокращалось с удвоенной скоростью.

Я: «Скамейка свободна?»

Она: «Она в вашем распоряжении».

Я: «Спасибо».

А потом она ушла, оставив лишь легкий аромат миндального лосьона от загара, тихий звук удаляющихся шагов по гравиевой дорожке – там, за моей спиной. Шесть шагов, семь, восемь. Я дошел до скамейки. Сел. Посмотрел ей вслед. Она уже скрылась из вида.

Поверхность скамейки еще хранила ее тепло.

7. Тройной дурак

Я стал двойным глупцом:

Люблю и говорю о том

В своей поэзии унылой.[39]

«Скамейка свободна?»

Скамейка свободна?

Эта чертова скамейка свободна?

Конечно, она свободна, мой дорогой Джаспер, она встала с нее, взяла вещи и решительно удалилась восвояси. Можно ли найти более очевидное свидетельство этому?

Говорю вам, все было очень и очень плохо. Я уже сказал, что потерпел поражение. Я винил во всем гороскоп. Я винил во всем плохую карму. Я винил своих родителей. Я винил ее. Я винил состояние шока, в которое впал при ее приближении. Если бы она не выглядела так… Да, кстати, нельзя дольше уклоняться от своих обязанностей повествователя. Итак, у нее были тонкие, аккуратные черты лица, как у модели, рекламирующей парфюмерию, только мягче, изящнее и без отпечатка профессиональной привычки к позированию в профиль и анфас. Дневное солнце бросало красноватый отсвет на ее прелестный носик и ускользающую улыбку, когда она шла мне навстречу, и улыбка эта становилась бесценной благодаря легкому изгибу уголка губ книзу. Ее губы – мимолетное очертание запечатлелось в моей памяти, пока мы проходили мимо друг друга – были не слишком тонкими и не слишком полными, но, как я заметил, нижняя была чуть прикушена. Ее брови, как и волосы, были светлыми. Глаза были пленительного орехового цвета – и взгляд их показался мне быстрым и уверенным. Все вместе, как я помню, произвело неописуемое впечатление, казалось, она бросала вызов – слишком красивой она была.

О, да, я все это знаю, и это подавляет меня. Но дело в том, что начиная с этого безнадежного момента – лежа на ринге, чувствуя головокружение, резь в глазах, шум крови в ушах, когда рефери уже досчитал до девяти, – я уже планировал матч-реванш.

Прежде всего я позвонил Уильяму.

– Ну, и сколько раз ты ее видел?

– Три раза, – ответил я. – В первый раз я трахался с этими апельсинами, а потому облажался…

– Ты делал что?

– Я… неважно. Затем я видел ее вчера, она шла к метро, когда я возвращался домой. А сейчас – только что – она была в нашем саду, под окнами моей квартиры, на протяжении сорока минут. Она принимала солнечные ванны, но потом набежали облака, и она скрылась. Три раза. В любом случае, слушай: ты можешь прийти завтра?

– Я не уверен. Я практически дал слово Натали поехать с ней в Гудвуд и… – он замолчал.

– Эй, ты пропадаешь, – странный треск и журчание. – И все-таки – ты можешь прийти? Она меня просто убивает. Я не могу работать в моей чертовой студии, не выглядывая поминутно из окна. Я не могу пойти в ближайший магазин, потому что боюсь встретиться с ней. Или, что еще хуже, – не встретиться с ней. Это безнадежно… Я должен знать, кто она. И я просто не могу выйти снова в проклятый сад, пока не… Ты снова куда-то пропал. Где ты? Что там у тебя за шум?

– Я в мужском туалете – в «Королевской славе», в двух шагах от Стрэнда. Я собираюсь на благотворительный обед. А звук, который слышишь, это торжествующий рев сливного бачка, доносящийся из соседней кабинки. Подожди. Дай мне отсюда выбраться. Я ждал. Пауза – и привычный стук кожаных подошв Уильяма по лондонской мостовой.

– Отлично. Снова на тропе. Слушай, Джексон: с тех пор, как они начали закрывать общественные туалеты, жизнь стала намного сложнее. Я должен постоянно держать в голове целый путеводитель по тем лондонским пабам, куда можно зайти пописать…

– Уильям.

Уильям прочистил горло:

– Извини, Джаспер. На чем мы остановились? Некая мадемуазель появилась в твоем саду и вторглась в твое бесцельное бренное существование. Я верно излагаю события?

– Да. Чертовски верно. Я уверен, что она въехала в одну из квартир в доме напротив. Там продавали жилье на первом этаже, я говорил об этом Люси, когда она искала квартиру. Может, она живет там? О боже, это просто кошмар. – Я сделал паузу. – Уилл, серьезно, я здесь просто в осаде. Со мной никогда раньше такого не случалось, тем более прямо у двери собственного дома. Я не знаю, смогу ли справиться с ситуацией. Если я не заговорю с ней к концу недели, то сменю квартиру.

– Ты увидел ее несколько дней назад – возможно, она остановилась у кого-нибудь в гостях. Она может уехать, прежде чем ты узнаешь об этом, и тогда ты наконец расслабишься: займись лучше работой.

– Нет, она не уезжает и не уедет.

– Но ты же не говорил с ней!

– Нет, не говорил.

– Значит, ты ничего не знаешь. А это возбуждение основано исключительно на физиологических реакциях, на том, как она…

– Нет… Да. Нет. Уилл, честно, она ест вишни и выплевывает косточки. Она читает карты. Она… Мне ведь не двадцать один год. И это не ночь с Аннет или с кем-то другим. Это серьезно. Она умная. Это я могу сказать наверняка. Без шуток. Она вышла с бутылкой вина в красном ведерке. Ты можешь вообразить, что там было в этом ведерке? Лед. Лед – чтобы вино оставалось охлажденным. Ты можешь поверить?

– Это просто фантастика.

– Прекрати! Конечно, это физиологическая реакция. Так уж заведено у людей. Перестань вести себя как благочестивый идиот. Вся планета трахается совершенно физиологическим образом. Оглянись вокруг, приятель. Она вполне физически реальна.

– И почему тебе вдруг понадобилась моя помощь?

– Потому что я здесь живу и не могу бродить вокруг, задавая всем дурацкие вопросы. Это покажется соседям довольно странным.

– Какие вопросы? Обычно тебе не нужно никому задавать вопросы.

– Я знаю, знаю, знаю. Но она… она совершенно не такая, как остальные, Уилл. Я знаю, это, наверное, полная чушь, но у меня… у меня особое отношение к ней. И я не хочу сделать ошибку. – На заднем плане раздалась сирена проезжавшего мимо автомобиля. Внезапно смутившись, я поторопился свернуть монолог. – Я должен узнать о ней больше, прежде чем смогу сделать следующий шаг. Я должен составить правильный план действий, прежде чем смогу… начать действовать.

Уильям наконец начал понимать всю серьезность ситуации:

– Ты хочешь узнать, одна ли она, или у нее есть друг, или она замужем, или она вообще лесбиянка.

– Да, что-то вроде того. А также ее имя и прочее.

– О, боже, боже мой. А куда же делась твоя романтическая спонтанность?

– Пошла она в задницу, эта спонтанность. Она слишком хороша для всей обычной ерунды. Спонтанность – это роскошь, позволительная для тех, кто не заботится о последствиях.

– Ты и вправду попал в беду, мой юный Джексон. Она, должно быть, та самая, единственная и неповторимая, которую ты искал всю жизнь… – Уильям не дал мне перебить его. – Хорошо, хорошо, я тебе верю.

– Я могу рассчитывать на то, что ты появишься здесь утром, до того, как закончат работу агенты по недвижимости? У меня возникла одна идея.

Уильям шумно вздохнул:

– Полагаю, я могу уделить тебе несколько часов. Буду воспринимать это как обязательный визит к больному и…

– Хорошо.

– …и, Джаспер?

– Что?

– Я не собираюсь уклоняться от своих докторских обязанностей, но если тебе интересно мое мнение – должен сказать, что у тебя тяжелейший случай Синдрома Джексона. Имей в виду, что с точки зрения нормального человека ты безнадежный душевнобольной.

Во-вторых, я обратился к Рою. Я заплатил ему за апельсины и лайм, а затем спросил:

– Рой, ты не можешь оказать мне услугу?

– Конечно, мистер Джексон. А что вы хотите? Еще апельсинов? – Меня встревожило его чрезмерное оживление. – Да, кстати, мой брат Тревор сегодня доставляет свежую рыбу для нового ресторана на Ширланд-роуд. Я могу попросить его заехать к нам по дороге, если вам срочно понадобится, например, скат. Или, допустим, камбала? Я готов предложить вам все, кроме кешью, мистер…

– Нет, Рой, спасибо. Сегодня никакой рыбы. На самом деле моя просьба вообще не имеет отношения к еде. Я хотел, чтобы ты для меня кое за чем присмотрел.

– Присмотрел? – шикльгруберовские брови медленно поползли наверх.

– Угу. И не беспокойся, мы можем прийти к разумному соглашению об оплате.

Вид у него был явно встревоженный.

– Я не могу покидать магазин. Вы ведь это знаете.

– Ничего подобного не потребуется, – торопливо заверил я. – Я не прошу тебя никуда идти. Мне просто нужно, чтобы ты понаблюдал за женщиной, которая может…

– Позвольте мне сразу остановить вас, мистер Джексон, – он протестующе поднял руку и с упреком покачал головой. – Что касается женщин, скажу вам честно, я в них совершенно ничего не понимаю. Более того. Могу добавить, что я не намерен тратить остатки дарованного Господом времени на их изучение. В этом никакого смысла, мистер Джексон. Я слышать ничего не хочу о женщинах. Если связываешься с ними, потом всегда приходится подсчитывать убытки. Нет, нет и нет, – он решительно поднял указательный палец. – Должен сказать, что я в своей жизни знал только одну женщину – это была моя замечательная жена или, точнее сказать, бывшая жена, мать Роя. И с тех пор, как она приняла решение, что ей гораздо больше подходит испанский… э… климат… Нет, я не хочу, чтобы меня втягивали в подобные дела. В общении с женщинами я ограничиваюсь дежурными любезностями. Итак, боюсь, если вы хотите получить от меня совет, он один: вы обратились не к тому человеку, мистер Джексон. А вот Рой Младший, надо признать, он как раз знает кое-что о женщинах, и я уверен…

– Рой, позволь мне прервать тебя. Я признаю серьезность всего, что ты только что сказал, это правда. Но ты меня неправильно понял. Все, о чем я прошу – обратить внимание на одного человека и дать мне знать, если она зайдет сюда вместе с кем-то еще. С приятелем, я имею в виду.

Прозвонил дверной колокольчик. За моей спиной покупательница изучала выставленные в холодильнике замороженные продукты.

Рой понизил голос:

– О… я понимаю. Хорошо, мистер Джексон. С этим никаких проблем. Вы хотите, чтобы я – назовем это так – установил статус – наличие партнера и все такое – молодой дамы, которая, на ваш взгляд, может быть покупательницей в моем магазине. Ну, это нетрудно устроить. Я всегда могу сказать, какой стадии достигло развитие отношений между людьми, исходя из того, сколько внимания они уделяют вопросам питания. Начинают все с полного пренебрежения к тому, что едят, – за исключением лягушатников, – но постепенно их интерес углубляется, по мере того, как растет вы знаете что, – пока, рано или поздно, они не начинают придавать чрезмерное значение ингредиентам, – он печально покачал головой. – Именно тогда они просят свежей зелени – знаете, для вдохновения во всех этих постельных делах.

Я стоял лицом к Рою прямо перед прилавком, так что другая покупательница не могла подойти к кассе. Шестьсот литров диетической кока-колы, две бутылки вина-крысоморника, два литра смертоубийственной водки, четыре трубочки мороженого, шоколадный соус, коробка шоколадных конфет, несколько шоколадок и еще четыре стаканчика шоколадного мороженого. Ей было года двадцать два, а макияж был сделан так искусно, что казалось, его вообще нет.

Она удрученно пожала плечами:

– У нас сегодня вечеринка. Девичник.

Я задумчиво кивнул:

– Это впечатляет.

Она приняла мой тон за сарказм и покачала головой – «Мужнины!» – одновременно помогая Рою паковать продукты в голубые полиэтиленовые пакеты. Я открыл ей дверь и вернулся к прилавку.

Рой с заговорщическим видом наклонился вперед:

– Итак, как она выглядит – та молодая дама, к которой я должен присмотреться?

– Ей около двадцати пяти, она примерно пять футов семь-восемь дюймов ростом, стройная, волосы светлые, коротко подстриженные, знаешь с такой дорогой, нарочитой небрежностью, длиной примерно до плеч. Она необыкновенно красивая, и у нее…

– Куча заколок.

Я встревоженно взглянул на него:

– Я вообще-то собирался сказать, что она загорелая. Но да, Рой, ты прав. У нее действительно куча заколок.

Рой важно кивнул:

– То, что я не интересуюсь женщинами, не означает, что я ослеп, мистер Джексон. Нет, нет. На самом деле я отлично понял, о какой женщине вы говорите. Более того, я бы солгал, если бы не признал, что видел ее не далее как вчера. Кстати, сюда она не заходила, обедала вон там, через дорогу. Носит шорты, симпатичные голубые платьица и все такое – да?

– Да! Это она! Она была в «Данило»? Вчера?

– Да. Теперь, когда вы о ней заговорили, припоминаю, что видел ее уже несколько раз. Но вчера она точно провела здесь часа два. Я подумал, ждет кого-то. Она все время поглядывала по сторонам.

В-третьих, я решил встретиться с Карлой.

Хотя Формоза-стрит – короткая улица, она предоставляет широкий выбор мест, где можно пообедать: итальянское кафе, итальянский ресторан деликатесов и итальянское бистро. Конечно, этот выбор нельзя назвать полноценной витриной мировой кухни или точным отражением полиэтничной мозаики современного Лондона. Но тем не менее за последние пару лет я понял, что отличия между этими заведениями достаточно существенны.

Бистро «Данило» до некоторой степени мой второй дом. Я дружу с его владельцами: самим Дэнни и его женой Карлой, мадонной Маленькой Венеции,[40] которую я обожал и для которой я был готов на все. Темноволосая, почти 50 лет, с высокими скулами, слегка презрительной линией губ, но с безграничным сочувствием и добротой в глазах – настоящая мать, которой у меня никогда не было.

– Привет, Карла.

– Привет, Джаспер. Как дела?

– Отлично.

Она сидела за кассой, курила утреннюю сигарету и читала журнал. В бистро не было посетителей, но из кухни доносилось периодическое бряцание кастрюль: ими гремел шеф-повар Чезаре – носатый карлик, уродливый братец многострадального метрдотеля, красавца Роберто. Я попросил у Карлы чашку эспрессо. Она закрыла кассу и улыбнулась, передвинув сигарету в уголок рта.

Я дождался, когда будет готов кофе, а затем обратился к ней самым спокойным и безмятежным голосом, на который только был способен:

– Карла, ты не помнишь ту девушку, которая сидела здесь вчера и обедала? С такими… эээ… светлыми волосами?

– О, да. Конечно, – на ее лице появилось типично итальянское выражение: наполовину понимание, наполовину сожаление. – Очень хороша. Я ее обслуживала и сказала Роберто вчера вечером, что он должен радоваться, что ему выпала вчерашняя смена, потому что к нам нечасто заходят такие красивые женщины. Она провела у нас часа полтора. Думаю, ждала кого-то. Ты ее знаешь?

– Не совсем, – я на мгновение заколебался. – Карла, послушай, если она снова зайдет – одна – ты можешь позвонить мне?

– По телефону?

– Да, – я одним глотком выпил кофе.

Она рассмеялась:

– Ты такой глупый.

– Так ты позвонишь?

– Ну конечно, если хочешь… ты попытаешься встретиться с ней?

– Да.

Она покачала головой:

– Дэнни говорил мне, что когда Роберто приболел на Рождество и ты помогал нам в ту ужасную субботу, с тобой заходила твоя подружка. Она долго беседовала с Дэнни. Такая симпатичная – кажется Люси? Что с ней случилось?

Я пожал плечами:

– Это было не слишком серьезно.

– В самом деле?

– Да, именно так.

– А эта новая женщина, на которую я должна обратить внимание?

Я улыбнулся, стараясь выглядеть невозмутимым:

– Она – это серьезно.

– И ты, конечно, в этом абсолютно уверен?

– Уверен.

– Ни в чем ты не уверен. Ты ведь с ней даже не разговаривал, – она улыбалась мне одними глазами. – Может быть, ты просто хочешь, чтобы это было серьезно? Возможно, твое «серьезно» не такое уж серьезное. Может, ты просто устал от ragazze [41]?

– Вот, это мой номер телефона – на всякий случай, – я записал его на чеке. – Держи его возле аппарата. И, пожалуйста, Карла, не забудь.

– Не беспокойся. Я положу его рядом, на полку, чтобы он не затерялся. – Она взяла листок и посмотрела на то, что я написал. – Как идет твоя большая работа?

– Никак.

– Из-за этой la bella donna [42]?

– Я могу видеть ее со своего рабочего места. Она приходит в мой сад – более или менее обнаженная.

– О… тогда ты должен выбрать другое место для работы. Перенеси стол в соседнюю комнату.

Я вздохнул:

– Это означает, что придется перетаскивать все, что находится у меня в студии, Карла: и доску, и чернила, и перья, и…

– Чем красивее женщина, тем больше неприятностей она приносит, Джаспер. Всегда так. Это жизнь. Бог желает, чтобы красота была связана с проблемами.

8. Диета любви

О, как громоздко неуклюжа

Моя любовь; теперь мне предстоит

Ей сделать талию поуже,

Умерить аппетит.

Кормить ее лишь тем (долой раздумья!) —

Что ей совсем не впрок – благоразумьем![43]

Когда я вернулся к рабочей доске, все надежды на размеренную плодотворную работу были потеряны. Но я был намерен выдержать жесткое напряжение. Чтобы выжить, я спланировал новый режим дня. Я уповал на то, что небо останется серым, но – как только появится солнце – я переключусь на наблюдение за своей Венерой. После каждого написанного слова я буду отрываться от работы и становиться коленями на табурет, выглядывать из окна и тщательно осматривать весь сад. Затем, к концу строки, я позволю себе более подробную рекогносцировку: я либо пойду в гостиную, чтобы изменить угол обзора и сканировать квадрат за квадратом, наваливаясь на карниз (якобы для того, чтобы подстричь своевольно разросшуюся мяту, сплетавшуюся с базиликом или тянущуюся к запущенному эстрагону); либо опушу жалюзи в студии, встану на табурет (лучший обзор открывался, если выпрямиться во весь рост) и буду смотреть в щелочку. А однажды, возможно, мне удастся заметить, как она выходит из сада или идет мимо по улице, направляясь к дому, и тогда я смогу убедиться, что она живет в доме напротив.

Чтобы дать вам представление о том, как действовал мой метод, придется сказать, что исполнение второй и третьей строк стихотворения «Диета любви», которое следовало за «Воздухом и Ангелами», проходило примерно так: О (взгляд из окна), как (взгляд) громоздко (взгляд) неуклюжа (взгляд) моя любовь (взгляд – ну, что же, иногда я могу написать два слова подряд; перо в сторону, проход в гостиную, ложусь на карниз, и смотрю, смотрю, смотрю). Назад в студию. Теперь (взгляд из окна) мне (взгляд) предстоит (более длительная проверка, поскольку строка кончилась). И так далее.

В действительности это оказалось не так трудно, как я предполагал. С одной стороны, я быстро вошел в ритм стиха в соответствии с пунктуацией – пауза в одну шестнадцатую долю приходилась на запятую, одна восьмая – на точку с запятой, четверть соответствовала точке. С другой стороны, поначалу сомневаясь в возможности при таком режиме закончить хотя бы одну строку, я с удивлением обнаружил, что стал писать чуть быстрее, чем обычно. Что, само по себе, было весьма неплохо.

Отчасти это связано с характером самого стихотворения «Диета любви». Для сочинения, которое было вдохновлено не слишком удачным каламбуром,[44] оно было необычайно выразительным. Обратите внимание на оборот «громоздко неуклюжа» – эти слова сами по себе неповоротливы и нескладны. Какой другой поэт осмелился бы начать любовное стихотворение столь путающими и тяжеловесными образами? И все же посмотрите, как Донн контролирует и уравновешивает их, даже когда позволяет им вздыматься и выпирать: он начинает первую строку прекрасным пятистопным ямбом, позволяет второй строке приобрести лишний слог, а затем снова туго затягивает метрический пояс, затягивая талию и любви, и самому стихотворению («ей сделать талию поуже») и поддерживая равновесие стиха. И этот сложнейший ритм умело управляется, пока не завершается самым важным для нас словом, обладающим наибольшим весом – «благоразумьем».

Благоразумие – вот что любовь переносит хуже всего.

В пятницу она не появилась, и было все еще пасмурно, когда утром в субботу, как я и просил, пришел Уильям. В качестве разведчика он превзошел все ожидания. У нас состоялось короткое «обсуждение операции за завтраком», состоявшееся в том самом кафе «Данило». Уильям сообщил мне «ключевые сведения», собранные в ходе расследования. В тот период Уильям проводил массу времени в общении с очень умными и талантливыми людьми, находящимися в авангарде делового мира, и его манера изложения была особенно изощренной и элегантной.

Выяснилось, что толстая винная бочка, страдающая одышкой, то есть местный агент по недвижимости – он базировался по соседству со мной на Бристоль Гарденс (опаснейший субъект, из тех, что все время твердит: «Мы проворачиваем множество отличных сделок, Люси») – только что продал две квартиры с прямым выходом в общественный сад. Одна из них находилась наискосок от меня, и именно ее он настойчиво предлагал Люси, – Бломфилд-роуд, 61, – а вторая располагалась чуть дальше – по адресу Клифтон-виллас.

Уильям выяснил все это довольно быстро, сделав вид, что сам ищет квартиру с выходом в этот самый сад, однако он счел, что было бы невежливо вести дальнейшие расспросы о том, сексуально ли выглядели покупатели. Исходя из полученной информации, он совершил короткий марш-бросок по указанным адресам. Он решил позвонить по домофону в квартиру номер пять с просьбой «открыть дверь в парадную, чтобы он мог оставить пакет для жильца квартиры два, где сейчас никого нет».

Сначала он провернул эту акцию на Клифтон-виллас. Обитатели квартиры на первом этаже – молодая семья – вышли к нему навстречу, когда он только шагнул в парадную. Но на Бломфилд-роуд успех был достигнут. Вокруг никого не было. А на полу лежала почта. Обитатель первого этажа был легко идентифицирован по именам на корреспонденции: мисс М. И. Бельмонт, мисс Мадлен Бельмонт, просто мисс Бельмонт и, наконец, самое интересное – miss M. Belmonté.

После «завтрака» я попытался уговорить Уильяма, чтобы он вместе со мной заглянул в сад, но он наотрез отказался, утверждая, что уже оказал мне необходимую помощь, а теперь ему нужно отправляться в Гудвуд, чтобы проверить ходовые качества недавно приобретенного старинного «мазерати».

Оглядываясь назад, я теперь понимаю, что где-то в это время они с Натали начали играть в зверя с двумя спинами. Конечно, я заметил определенные перемены: Уилл стал более собранным и деловитым, он чувствовал себя чем-то обязанным Натали – явный признак того, что одними разговорами дело уже не ограничивается. По правде говоря, как бы мужчины ни старались, они не могут избавиться от ощущения, что секс представляет собой явный акт милосердия, дар со стороны женщины, за который они обязаны расплачиваться. Я уверяю вас, существует какая-то глубинная антропологическая причина этого явления, поскольку после революционных изменений в общественном сознании шестидесятых и семидесятых годов, когда прежние модели поведения предавались забвению, дамы, как я заметил, захотели потихоньку вернуть ситуацию к традиционному стереотипу поведения – причем с явным энтузиазмом.

Я вернулся в штаб-квартиру в одиночестве. Я мысленно включил лампочку без абажура, захлопнул дверь, расправил карты района маневров и задумался над диспозицией.

Мадлен Бельмонт.

Я знал ее имя и где она живет. И это все. Я ничего не знал о ее жизни.

Существовало три варианта: либо она замужем, либо у нее есть друг, либо она одна.

Как насчет мужа? Ну, это не исключено. Однако во время кошмарного эпизода со скамейкой я не заметил у нее на пальце кольца, а наблюдения Уилла над ее корреспонденцией также вносят определенные сомнения в реальности первого варианта. Непохоже.

Одна? Шансы на это так ничтожны, что я не мог позволить себе надеяться на такую удачу. Как может сказать вам любой молодой человек, все симпатичные девушки имеют приятелей или мужей (обычно идиотов), и предполагать нечто иное – все равно, что спорить с законом земного тяготения. Естественно, такой радостный, редкостный и маловероятный вариант, как отсутствие у нее какого бы то ни было партнера, который был бы для меня самым желанным, следует считать совершенно невозможным – и все же втайне я оставил в душе искорку мечты, готовность встретить удивительную удачу, счастливое стечение обстоятельств, при котором она оказалась бы одна.

Нет – обдумав все возможности, я признал, что единственное разумное решение, при котором планируемая кампания может увенчаться успехом, – исходить из того, что у нее есть друг: по крайней мере, пока я не увижу или не услышу очевидные доказательства его отсутствия. Помимо этого вставал ключевой вопрос: насколько они близки? Я его не видел – но это не обязательно должно означать, что они не живут вместе. Он мог, в конце концов, просто куда-то уехать. Или он мог все время оставаться в квартире, целеустремленно сражаясь с непокорной системой водоснабжения. Или, вероятно, они могли жить врозь, периодически встречаясь. Тогда, рано или поздно, я наткнусь на него на улице Формоза, когда он будет брести с газетой под мышкой, пакетом молока в руке, возвращаясь из кафе, где только что выпил чашечку утреннего кофе с круассаном, просматривая последние новости в свежей газете…

В любом случае, каковы бы ни были реальные обстоятельства ее жизни, обычно я действовал именно исходя из наличия друга, так что такой вариант меня не пугал. Совсем наоборот: хотя такая модель, безусловно, неприятна, я находил ее весьма обнадеживающей. Это был Парадокс Бойфренда, который можно сформулировать примерно так: наличие друга надо приветствовать, потому что они упрощают, а не усложняют ситуацию, так как наличие друга дает профессионалу возможность в любой» момент откланяться, ничего не испортив – а может быть, сделав всех счастливее; наличие друга надо приветствовать, потому что он скован чередой обязанностей (снова это слово) и не может действовать свободно, ему приходится заботиться о многих утомительных повседневных аспектах взаимоотношений, а в силу этого он предоставляет все преимущества пришельцу; и, наконец, наличие друга надо приветствовать, потому что он является единственным надежным показателем, что желанная дама еще не стремится замуж, а значит – в некотором роде – является подверженной соблазнам.

Конечно, существует и другая вероятность: что женщина вообще не собирается выходить замуж – в конце концов, мы покинули мир, так блестяще осмеянный Джейн Остин. Однако надо сказать, что даже сегодня лишь немногие женщины (как и мужчины) моложе сорока обладают такими убеждениями. Ниже ватерлинии все лелеют мечту когда-нибудь выйти в открытое море в прекрасной, зеленой как горох супружеской лодке. И даже если эта самая женщина абсолютно непоколебима в своем желании оставаться в одиночестве и при этом не является лесбиянкой, скорее всего она не возражает против того, чтобы найти интересного мужчину, хотя бы потому, что большинство женщин (как, впрочем, и мужчин) не слишком высокого мнения о собственном поле.

Я сделал глубокий вдох и провел воображаемой указкой вдоль воображаемой линии фронта. Существовало еще несколько тезисов, которые следовало обдумать. Первое: если я собираюсь уделить этой женщине все свое внимание, которого, как я чувствовал, она заслуживала, следовало закрыть и защитить все другие участки фронта – если знакомство завяжется, меня ничто не должно отвлекать. И второе: мне необходимо было взять под контроль все, что может повлиять на развитие событий, начиная от собственного сознания и включая погоду. Что касается первого: Люси, похоже, меня покинула: ни Сесиль, ни Аннет не будут искать меня, если я сам не захочу их найти – а я не захочу; значит, остается только… Селина.

Вы совершенно правы: до этого я о Селине не упоминал. Но у меня была достаточно серьезная причина для молчания. Потому что – кроме того, что она замужем и все наши отношения строились на благоразумии и сдержанности, – я встречался с Селиной только если она сама звонила мне. И обычно это происходило в обеденное время и занимало меньше трех часов. Помимо всего прочего, она не объявлялась с моего дня рождения, так что до сих пор у меня не было нужды вспоминать о ней.

Я должен сказать, что все это меня не слишком радовало. Односторонние отношения всегда затруднительны для мужчины, даже если женщина, о которой идет речь, имеет мужа и двух детей. Особенно если она уже имеет мужа и двух детей.

Завязывать романы – разумеется – лучше всего умеют мужчины, но когда вы принимаете решение в одностороннем порядке разорвать вашу связь, вам необходимо стать сильным, как женщина. Вы должны решительно отвести все сомнения, если по-настоящему хотите покончить с этим: никаких «если», никаких «но», никаких «посмотрим-как-там-будет-дальше». Вам необходимо подготовиться к тому, чтобы отвергнуть любой вариант развития отношений в будущем, под каким бы углом зрения их не рассматривали: «Нет, я твердо решил; я не хочу продолжать; это неправильно; это не приносит ничего хорошего; я все обдумал и понял, что из этого никогда не выйдет ничего хорошего; нет смысла говорить о причинах, просто я так чувствую; полагаю, нам не нужно встречаться в ближайшие годы; честно говоря, я убежден, что мы вообще не должны больше встречаться…» А еще вы должны быть совершенно уверены, что когда к вам явится призрак амурной ностальгии (одинокой осенью, янтарным вечером), вы не поддадитесь и не станете разыскивать ее вновь. Иначе говоря, вам необходимо быть не просто твердым и жестоким. Вам надо быть твердым и жестоким, чтобы в конце концов оказаться мягким и добрым. Твердым и жестоким, потому что вы должны заглянуть далеко в будущее, чтобы спустя много лет ваша партнерша, сейчас несчастная и рыдающая, была благодарна вам за эту самоотверженность. Только таким образом – надев бронзовые латы и сделав нервы стальными, вы сумеете окончательно умертвить существующие отношения.

Чего делать не следует, так это начинать подобный разговор, втайне помышляя о том, что вы двое сможете иногда спать друг с другом, просто чтобы удовлетворить потребности плоти. Чего делать не следует, так это снова звонить ей несколько дней спустя и мило болтать, как ни в чем не бывало, или через три дня после разрыва спрашивать: «А как насчет того, чтобы вернуться к прежним отношениям?» Такой подход, как бы ни нравился он мужчинам всего мира, является совершенно бесполезным, когда приходит время поставить точку. Рвать отношения – это все равно, что отказываться от курения: бросать так бросать; все книжки на эту тему – чушь собачья, и попытки мирно все обсудить и найти рациональное решение обречены на провал.

Меланхолично обдумывая все это, я добрел до площади Слоан и замер на минуту, уставившись на небо цвета размокшего сахара, с печалью в сердце готовясь к предстоящему свиданию.

Селина занимается рекламой, а значит, у нее вообще нет вкуса (разумеется, не считая вкуса в выборе любовников…). И выбор места для нашей встречи за обедом всегда неизменен: «Феликс Дж» – добропорядочный ресторан на Кингс-роуд, знаменитый как варварским с точки зрения архитектуры фасадом, так и бескомпромиссной вульгарностью большинства сексуально озабоченных клиентов, расположившихся внутри. Отраженные в зеркальных стенах из полированной стали и цветного стекла, их лица кажутся искусственно гладкими, словно после операции, проведенной умелым хирургом. Грубоватые женщины, похожие на беженок, переживших долгие и тяжкие невзгоды, прихлебывают шампанское и говорят об алиментах, в то время как загоревшие в салонах красоты мужчины пренебрегают всеми правилами общения, чтобы подыскать новые способы самовыражения и демонстрации своей напыщенности. Однако на этот раз именно я, а не кто-то другой пришел сюда для ведения тяжелого разговора. И я готов признать, что пока мы ждали в зеркальном фойе ресторана, мои многочисленные отражения разделяли мое искреннее сочувствие Феликсу и его елейному персоналу.

Наконец ко мне вышел метрдотель и с подчеркнутой любезностью провозгласил, что Селина уже прибыла и сменила наш столик, так что теперь она сидит наверху, в дальнем конце зала. И я отправился вверх по лестнице.

На ней были солнечные очки, сдвинутые на лоб. Рядом, на высоком супермодном стуле, сидел ребенок с взъерошенными ярко-рыжими волосами, который выглядел как только что явившийся на землю инопланетянин, замышляющий что-то недоброе. Он улыбнулся мне, а затем засунул палец в ухо. Я прикинул на вид, какого он возраста, и пришел к выводу, что ему не больше двух. Я сел.

– Это кто? – спросил я.

Рыжий палочкой проткнул оливку и протянул ее мне, удерживая двумя пальцами.

– Патрик. – Селина отобрала у ребенка заостренную палочку и съела оливку сама.

– Он очень славный, – сказал я.

– Я работаю четыре дня в неделю, так что по понедельникам он всегда со мной, – она пожала плечами, словно хотела сказать этим жестом: извини, но ты нарушил правила, когда позвонил мне, что недопустимо, ведь я мать, сам знаешь. – Хочешь чего-нибудь выпить, Джей Джей?

– А ты что заказала?

– Минеральную воду. С лимоном. Я за рулем.

– Тогда я возьму «Кровавую Мэри».

К нам приблизился официант, словно танкер, рассекающий воду у берега. Рыжий воспользовался возможностью ухватить целую горсть оливок и кинуть их на пол. Селина заказала мне выпивку и еще стакан сока, вероятно для себя. При этом она придерживала рыжего, – который попытался соскользнуть со стула.

– Итак, почему ты мне позвонил?

– Извини. Надеюсь, я не доставил проблем?

– Все в порядке. На мобильник звонить можно. Только не делай это слишком часто.

– Я не буду.

– Хорошо выглядишь.

– Ты тоже.

Некоторое время мы говорили ни о чем. Если честно, Селина выглядела усталой. Прическа оповещала окружающих об ином – все подстрижено и подобрано в модном стиле Голливуда тридцатых годов но темные тени под глазами свидетельствовали о том, что все не так прекрасно. И еще я не мог избавиться от ощущения, что в определенном смысле Селине нравится слегка болезненная сексуальность облика: загруженная делами, не имеющая свободного времени мать, босс, коллега, жена, директор отдела, дочь. В глубине души она понимала, что утомленная, но готовая к флирту молодая мать двоих детей, которая всем видом заявляет: «Приди и возьми меня, если осмелишься» – это самая сильная для нее роль. Нет сомнений, что она слегка обеспокоена своими тридцатью шестью годами, некоторым избытком веса, оставшимся после двух родов (на самом деле ей не нужно было худеть, потому что ей это очень шло), но втайне она знала, что именно о такой жизни она всегда мечтала. Она, очевидно, подбирала любовника с тех пор, как достаточно повзрослела и перестала мечтать о муже.

Я должен был положить этому конец. Рассеянность – явный признак недостатка решимости. Если я не буду осторожен, в ближайшее время я окажусь в каком-нибудь дурацком отеле. И никакой Патрик этому не помешает. Я собрался с духом:

– Послушай, Селина, я не хочу обедать.

Она приподняла брови:

– Не хочешь?

– Нет, я хотел встретиться с тобой, потому что мне нужно сказать… – Я посмотрел на рыжего. Интересно, что понимают дети в возрасте от года до двух? – Мы должны остановиться. Я имею в виду наши отношения.

Она смотрела на меня с насмешкой. Официант принес напитки. Мы напряженно ждали, официант тоже ждал. Потом Селина обернулась и профессионально безразличным голосом сказала ему:

– Пока ничего больше не нужно. Вы можете оставить нас минут на десять?

Я отхлебнул «Кровавую Мэри». Разочарование. Неужели больше никто во всем мире не может сделать что-нибудь как следует?

– Я думала, ты рад видеть меня…

– Это так, – быстро ответил я. – Очень рад.

– Тогда я не понимаю. – Она взяла ребенка на руки.

– Селина, не знаю, сколько времени это уже тянется, но…

– Три года, – перебила она, – с перерывами. Я вынул из стакана вялый листик сельдерея.

– Я всегда с нетерпением ждал встреч с тобой. Честно. В самом деле.

Она могла подтвердить, что я не лгал.

– Тогда в чем проблема? Я ведь ничего от тебя не требую. – Она покачивала на коленях рыжего, словно это занятие защищало ее, не позволяло полностью зависеть от течения разговора.

– Я знаю.

– Полагаю, причина не в религии? – улыбнулась она.

Я улыбнулся в ответ:

– Если бы дело в моих религиозных взглядах, я бы попросил тебя встречаться со мной чаще.

– Но ты хочешь, чтобы мы… не встречались. Вообще.

– Да.

– Она глубоко вздохнула:

– Ну что ж. Это твое решение, – На мгновение она не смогла скрыть уязвленной гордости, а потом изменила тактику, проявляя заботу – любимое оружие женщин в отношениях с мужчинами, которые младше их: – С тобой все в порядке? Что-то случилось?

Рыжий широко открыл рот, высунул язык и пустил слюни.

Я ненавидел себя за то, что произнес вслух следующую фразу:

– Да. В некотором роде. Кое-что случилось. Я встретил одного человека… это очень серьезно… я не хочу быть нечестным… по отношению к ней.

О, господи, какая преждевременная и навлекающая несчастье ложь. Но она сыграла свою роль.

– О, теперь я понимаю. Так бы сразу и сказал. И она захватила тебя всего, целиком?

Я кивнул.

– Вот уж не думала, что такое может случиться. Я считала, ты из тех, кто занят исключительно собой. – Она все еще немного флиртовала, но скорее машинально, чем преднамеренно. Битва окончилась. Все, что ей оставалось, это занять покровительственную позицию по отношению к молодой женщине, с которой ни она. ни я не знакомы. – Полагаю, она очень умная и красивая.

– Да, именно так.

Всю дорогу домой я пребывал в отвратительном настроении. Мерзкая штука этот разрыв отношений. Особенно в городах. Особенно в Лондоне, где повседневная жизнь подается к столу такой сырой и холодной и распределяется между столькими чужими людьми. Конечно, во всем виноваты эти голливудские сказочки для взрослых о бескомпромиссных мужчинах и женщинах, которые хотят иметь все или ничего. И хотя большинство из нас помнит, что в реальной жизни пули и автокатастрофы убивают, в глубине души мы придерживаемся романтического мифа и забываем поддерживать и укреплять в себе недоверие и осторожность. Но горькая правда состоит в том, что женщина может нравиться мужчине иногда – например, в какой-то определенный вечер, или всегда после обеда. И мужчина может нравиться женщине точно так же: снова и снова, время от времени, при некоторых обстоятельствах, выступая в какой-нибудь роли. И не надо давать обещаний вечной любви или принимать на себя невыполнимые обязательства под влиянием момента: просто надо дружить, порой позволяя себе удовлетворять возникающее желание. И не всегда это должна быть любовь, ее может вообще не быть, но если два человека привязаны друг к другу, это надо ценить, и это очень важно.

Я вел себя по отношению к Селине как последний сукин сын.

Но это нужно было сделать.

Когда я вернулся в свою квартиру, я поинтересовался погодой и порадовал себя удивительным «Концертом для четырех клавесинов» Баха.

Прогноз погоды обещал жару. Несколько необычайно солнечных дней, и вслед за ними библейский потоп. Я вошел в студию и выглянул из окна. Ее не было видно. В выходные Карла не позвонила. От Роя тоже ничего не было слышно. Я обратился к работе, лежавшей передо мной на чертежной доске. «Диета любви» не была завершена. Я перечитал первые строки и снова споткнулся на слове «благоразумие».

«Ну хорошо, – подумал я, – я стану прилежным подмастерьем: наступает период сдержанности, отдаления от мира, период самоконтроля. Прочь от окон, за которыми меня поджидают искушение и желание». Я надел тунику, в которой обычно работал, и начал переносить доску, чернила и перья из студии в спальню. Пусть сад останется в распоряжении Венеры.

Часть третья

9. Туман

Бесславная победа! Вот когда б

В тебе дух ратный не был слаб,

Ты б на меня не натравила ныне

Твоих гигантов – Чванства и Гордыни;

Но, словно готы иль вандалы,

Ты б уничтожила анналы

Былых побед – и только женской силой

Меня в сраженье честном победила.[45]

В моих последних снах лил дождь. Проснувшись, я почувствовал, что воздух стал прохладнее. Несколько мгновений я лежал неподвижно и прислушивался, как барабанят падающие капли, наконец, решив увидеть все своими глазами, я встал и подошел к окну. С неба лились потоки воды, колотившие по крышам дома напротив, стекавшие по черепичным ложбинам, превращавшиеся в водостоках в настоящие реки. Я поднял раму и высунул голову наружу.

Пять дней одиночества и усердного труда закончились. Отключив телефон, я ни на мгновение не отвлекался от работы с тех пор, как расстался с Селиной. И ни разу – за все солнечные часы – не подошел к окнам, выходившим в сад.

Теперь я направился в прихожую и набрался смелости войти в студию. Без доски и стула комната казалась заброшенной. Исполненный благодарности к дождю, я раздвинул жалюзи и внимательно посмотрел в сад. Вода собиралась вокруг пустой скамейки в глубокие мутные лужи.

Не хочу вводить вас в заблуждение: помимо возвращения на привычное рабочее место я не имел никаких определенных планов. «Венера может появиться снова, – думал я, – или позвонит Карла, и я найду ее у Данило». В любом случае я чувствовал, что несколько дней изоляции пошли мне на пользу. Вернулась столь необходимая мне прохлада, и вместе с ней – ясность мысли; я был готов ждать. Все тот же старинный закон: преследуй женщину целеустремленно, но не будь нетерпелив.

Я пил чай, лежа в ванне, и читал Донна. Насколько я помню, в тот момент я как раз начал «Посещение»: «Когда твой горький яд меня убьет…». Но вместо этого, возможно из-за постоянно моросящего дождя или просто так, я решил перечитать «Туман». Я заметил, что оба произведения – как ни странно – используют в качестве отправной точки тему смерти самого повествователя. Это совпадение в дальнейшем убедило меня в том, что я уже начинал подозревать: «Песни и сонеты» следует рассматривать прежде всего как собрание пересекающихся текстов, которые служат комментариями друг к другу – точно так же, как в музыке существует основная тема и вариации. Главная тема Донна – Любовь как таковая (вводная ария, к которой мы вновь и вновь возвращаемся на протяжении пьесы), в то время как вариации колеблются от счастливого союза и равенства полов к откровенному неповиновению и вызову; от одного из стихотворений, озаглавленного «Песня» («О, не печалься, ангел мой/ Разлуку мне прости…»), к другому с тем же названием («Верных женщин не бывает»). Каждая вариация, конечно, и сама по себе прекрасна, но только весь сборник в целом доводит звучание тонов до подлинного резонанса и полноты.

На первый взгляд «Туман» показался мне довольно легкомысленным. И в некотором роде я был прав: это произведение забавное и даже игривое. Однако теперь я полагаю, что это изящно выстроенный tour de force [46]– не в последнюю очередь потому, что Донну каким-то образом удалось перейти от холодного мужского трупа (лежащего на столе патологоанатома и разрезанного в результате вскрытия) к обнаженному женскому телу (лежащему подобным образом, но на кровати, и вполне живому), и все это в двадцати четырех коротких строках.

Название относится к некой ядовитой дымке или мгле, поднимающейся в первой строфе, в ходе одной из самых запоминающихся «сцен», выстроенных Донном (К дождю этот туман никакого отношения не имел, но откуда мне это было знать?). Мертвого любовника собираются вскрыть, чтобы удовлетворить любопытство его друзей, которые не понимают, что его, собственно, убило. Врачи продвигаются вперед и кромсают труп; рассматривая каждую часть тела по отдельности, пока не обнаруживают образ любовных мучений в самом сердце несчастного. Этот образ высвобождает «внезапный туман любви», который угрожает своим смертоносным очарованием чувствам зрителей, наблюдающих за вскрытием, превращая тем самым убийство одного поэта в массовую бойню.

Такой театрализованный кошмар весьма характерен: Донн мог быть автором триллеров, когда того хотел, и (как часто случается в этом жанре) демонстрировал болезненное, почти вульгарное чувство юмора, отпуская шуточки по поводу могил и трупов. Конечно, этот ход – любовь из отравляющей одного поэта становится ядовитой для всех – является типичным для чувственного художественного воображения Донна, хотя я понял это не сразу. Однако, независимо от гениальности самого текста, больше всего меня поражает интонация второй строфы:

Ты б уничтожила анналы

Былых побед – и только женской силой

Меня в сраженье честном победила.

Это стихотворение не только яркий пример красочного описания нескончаемой битвы между мужчинами и женщинами, но еще и свидетельство того, что в данном случае Донн получил достойного оппонента. Ее присутствие остро чувствуется повсюду, отчасти благодаря прямому обращению, с которого начинается стихотворение, отчасти благодаря манере письма Донна, предполагающего подругу-игрока, непримиримую и умную в своем противостоянии мужчине. Женщины тоже покоряют; и, несмотря на эротическое, игривое окончание, в воздухе царит необычайный дух равенства.

Леон позвонил мне около трех, как раз после того, как я закончил перетаскивать свой скарб обратно в студию.

– Привет, Джаспер, – угрюмо начал он. – Это Леон, с нижнего этажа. – Несмотря на то что мы жили в одном доме уже два года, Леон всегда произносил эту фразу. – Как дела?

– Отлично, а у тебя?

– Да так, кручусь помаленьку. – Повисла пауза, я физически ощущал, как по проводам струилась мутная и липкая меланхолия, но терпеливо ждал продолжения фразы, понимая, что он собирается что-то сказать. – Послушай, Джаспер, могу я попросить тебя о серьезном одолжении?

После долгих извинений и невнятных оправданий, он наконец объяснил, что ему нужно пару часов порепетировать, но он ужасно не хочет меня беспокоить, понимая, что это нечестно с его стороны, но, может быть, я смогу не только потерпеть его упражнения, но еще и не включать стереоустановку, по крайней мере, до вечера?

Как и в прежних случаях, я легко согласился, и мы уже завершали тягучий разговор, когда меня вдруг осенило:

– Леон?

Я почувствовал, как медленно он подносит трубку назад, к уху:

– А?

– Что ты делаешь сегодня вечером? Я имею в виду – после репетиции? Что собираешься делать?

– Да вроде ничего особенного.

– Леон, это наш шанс! А не сходить ли нам на «Обзор» в Театр Лок, возле паба? А вдруг это забавно? Смена обстановки, комедия, общий смех, может и ты развеселишься…

Он прокашлялся:

– Хорошо. Почему бы и нет? Думаю, сегодняшний день не хуже любого другого. Когда начало? Они работают по воскресеньям?

– Да, наверняка работают. Начало, кажется, в восемь тридцать. Я закажу билеты и загляну за тобой, скажем, часов в восемь, ладно?

В тот же день около четырех я оторвался от работы и позвонил в Театр Лок. Автоответчик сообщил, что касса будет открыта после пяти. Я пытался перезвонить в указанное время и десять минут честно слушал длинные гудки. Это было странное ощущение: в одно ухо летела музыка Шостаковича, а в другое – телефонный сигнал. Когда я предпринял третью попытку, я вновь услышал голос на автоответчике, который извинялся, сообщив, что касса закрылась в шесть тридцать и я могу зайти за билетом лично. Итак, в шесть тридцать пять, понимая, что безнадежно убиваю время, я решил перезвонить Леону и сообщить мрачные новости и вдруг понял, что могу просто последовать их совету и сходить за билетами. Ублюдки.

Через пять минут я стоял перед открытой дверью, пытаясь раскрыть, расправить, развернуть, распустить свой старенький зонтик. С неба падали крупные капли, лениво барабанившие по крышам припаркованных автомобилей. В воздухе еще сильнее, чем утром, пахло сыростью. Наконец я раскрыл зонт и пошлепал вниз по ступенькам, а потом по мостовой.

Дорога была сплошь залита водой: вокруг фонарных столбов и опор знаков парковки завивались небольшие водовороты; решетки с некоторых люков были сорваны, как будто канализация уже переполнилась. Мимо проехала машина, вздымая волны грязной воды и веером рассыпая брызги.

На углу Бристоль Гарденс и Клифтон-виллас порывом ветра мой зонт вывернуло наизнанку, и пока я с ним сражался, его нижняя сторона успела вымокнуть. Мое положение существенно ухудшилось. Пару кварталов я подумывал об отступлении, но мужество вернулось ко мне при виде старушки, которая брела по противоположной стороне улицы в высоченных сапогах и водоотталкивающей куртке. К тому времени, когда я добрался до Бломфилд-роуд, ливень был как в начале сезона дождей. Отчаянно цепляясь за ручку зонта, я торопливо шагал вдоль канала, пока не дошел до моста. Там я резко повернул направо и пошел еще быстрее.

Вероятно, я засмотрелся вниз, на переполненный водой бурый, яростно бурливший канал, потому что когда я чуть изменил наклон зонта, чтобы убедиться в правильности курса, она оказалась прямо передо мной.

Быстрым шагом, почти бегом, на цыпочках, она пыталась преодолеть потоки, струившиеся по мостовой, избегая самых глубоких луж, при этом стараясь удержать над головой размокшую газету в жалкой и безнадежной попытке защититься от дождя. Она выглядела так, словно плыла дня три, спасаясь после страшного кораблекрушения. К счастью, у меня не было времени изобретать что бы то ни было, просто не было времени на размышления. В следующую секунду мы бы разошлись в разные стороны, и я сделал то, что подсказал мне инстинкт. Она чуть притормозила, чтобы обойти меня. Я поднял зонт достаточно высоко, чтобы она могла разглядеть мое лицо. Она с удивлением посмотрела на меня и. на мгновение заколебалась. Тогда я протянул ей зонт и сказал:

– Возьмите, мне тут уже рядом, – и указал рукой в сторону Театра Лок. Она подхватила зонт, а другой рукой отбросила с лица мокрые волосы.

Я сказал:

– Не беспокойтесь, вернете мне его, когда сможете, – и развернулся, чтобы уйти. Ей не оставалось ничего, кроме как пробормотать слова благодарности, которые я услышал уже через плечо, потому что поспешил к входу в театр, а ее голос утонул в шуме дождя.

10. Отрицательная любовь

Я выше тех, которым любы

Ланиты, очи или губы.

Не высоко парят и те,

Кто раб уму и доброте,

Поскольку видит разум грубый,

Что дарит пыл такой мечте.

Я обмануться не боюсь,

И если то, к чему стремлюсь,

Неописуемо, – и пусть!

Да я б и сам не описал

Мой совершенный идеал, —

Чтоб выразить его, найду

Лишь отрицаний череду.[47]

На следующий день ливень прекратился, постепенно уступив место флотилии облаков, а ко вторнику появилось и солнце, залившее город ясным светом. Я сидел за чертежной доской, по-прежнему работая над «Посещением», когда появилась она. Она прошла по траве к своему любимому месту, разложила коврик, сняла футболку и села. И я…

Я, Я (!) позволил себе пару беззаботных минут, чтобы насладиться этой сценой, а потом вернулся к работе, сделав паузу лишь для того, чтобы обдумать форму слова «притязание».

С поразительным безразличием я завершил еще одну строку: «К твоей постели тень моя придет», прежде чем встать со стула и проверить, там ли она. Затем я спокойно проследовал в холл, снял трубку и позвонил в берлогу Роуча на первом этаже, поинтересовался, могу ли я заглянуть к нему в четверть седьмого и забрать музыкальные записи, которые дал ему послушать. После этого я неспешно принял душ и надел льняную рубаху.

Сам Дягилев не смог бы поставить этот балет лучше.

– Привет, – небрежно произнес я, медленно приблизившись. – Похоже, вечер будет отличный, не правда ли?

Она обернулась, с удивлением взглянув на меня:

– О, привет. Это снова вы. Да, так и есть – и к тому же сегодня тепло. – Она села. На ней снова было голубое платье.

Я не сводил с нее глаз.

Теперь она улыбнулась:

– Ой, и спасибо за…

– Не стоит благодарности, – прервал ее я. – И вообще было слишком поздно. Вы уже насквозь промокли.

– Знаю-знаю, – она состроила горестную гримасу. – Просто катастрофа. Мне вдруг взбрело в голову, что было бы романтично сделать пробежку под дождем. Бог знает, почему. Я думала, он вот-вот перестанет. А по пути назад полило как из ведра – как раз когда я совсем выдохлась и перешла на шаг. Так мне и надо. За три года первый раз вышла пробежаться.

– Вы неудачно выбрали время, – авторитетно заметил я. – Вероятно, это были самые мокрые пять дней за всю историю наблюдений за погодой. И похоже, все остальное в эти дни тоже стремилось стать худшим за всю историю наблюдений.

Она рассмеялась:

– Если вы подождете пару минут, я…

Я снова прервал ее:

– Нет, нет, не вставайте. Отдать зонт вы всегда успеете – я живу тут рядом, на Бристоль Гарденс, в доме 33, на самом верху. Или как-нибудь еще здесь встретимся. Лучше наслаждайтесь солнцем. Я уже опаздываю.

– Хорошо, – она дважды моргнула и добавила: – Спасибо.

Потом она вернулась к книжке, а я неторопливо пошел дальше, к воротам, отделявшим патио Роуча от остального сада.

Я заглянул в окно. Роуч стоял перед столом с записями, спиной к черным усилителям, с наушником, прижатым к левому уху. По какой-то неизвестной мне причине голову его украшала шляпа с кисточкой.

Да, конечно, это был ничего не значащий двухминутный разговор. Но я чувствовал, что этого было достаточно. Я ощущал текстуру нашей мимолетной встречи. Теперь я был совершенно уверен, что вскоре последует новая встреча, и тогда разговор будет гораздо более непринужденным. Потому что если мужчины могут продемонстрировать свою заинтересованность, прохаживаясь туда-сюда под окном избранницы – в зубах роза, в руках мандолина, то женщины гораздо тоньше проявляют свою заинтересованность. Женщина способна выдать себя легким подрагиванием века. Или двух век.

О, конечно, я понимал, что остается еще много вопросов, на которые нет ответа, тысяча скучных препятствии, которые необходимо преодолеть. Может быть, она вот-вот выйдет замуж за какого-нибудь пронырливого голливудского кинорежиссера, прославившегося своей неотразимой внешностью и ораторским мастерством, почти равным Периклову удару. Или, возможно, после долгих раздумий она решила присоединиться к вымирающей общине какого-нибудь полузаброшенного женского монастыря на острове, отрезанном от всего мира беспощадным поясом невинности под названием Ирландское море. Или, что не менее вероятно, она завязла в длящемся уже пятнадцать лет романе с другом детства, восхитительным малышом, с которым она делила когда-то резиновый бассейн во дворе и который теперь вырос в настоящего Ахилла, широко шагающего среди африканских рабочих; а быть может, она собирается провести остаток жизни в провинциальном баре для лесбиянок. Но к черту все это, подумал я. Для счастливого завершения дела необходимо приподнятое настроение. А я был на пути к успеху. Наверное, придет время, когда она бросит своего кинорежиссера, покинет сестринскую обитель, отмахнется от детской мечты или ей наскучат тяжелые бутсы и пьяные уикенды в Брайтоне.

Вы думаете, я вычитал слишком много из нашего короткого rencontre [48]в саду? Ну что же, о, мои скептически настроенные судьи, разве мисс Мадлен Бельмонт не поднялась легкой походкой по ступенькам дома 33 по Бристоль Гарденс и не позвонила в квартиру номер шесть, где обитает некий Джаспер Джексон, каллиграф и джентльмен, уже на следующий день?

Предполагая, что звонит коммивояжер или кто-нибудь похуже, я вошел в спальню с подносом в руке и лениво взглянул в окно. С высоты моего этажа я мог разглядеть лишь путаницу светлых волос. Но сомнений не оставалось. Это была именно она: моя мечта стояла перед домофоном и ожидала моего ответа, словно на свете нет ничего более естественного, чем девушка, которая в среду утром доставляет мужчине на дом зонтик. Я быстро нырнул назад в комнату и одним глотком осушил чашку, едва не подавившись.

Прелесть хорошего трюка в том, что, если у вас есть возможность сменить зрителя, вы можете повторять его сколько угодно. Я поспешил в холл и нажал на кнопку домофона:

– Слушаю.

– Привет, это я, – прозвучал ее голос. – Я вышла прогуляться и решила… занести вам зонт.

– О, это вы. Привет. Э… подождите секунду – я спущусь. Боюсь, что замок сломан и я не смогу открыть дверь отсюда.

Короткий момент напряженного раздумья – и я прихожу к выводу, что не стоит брать с собой перо словно меня прервали на середине строки сонета (что, в конце концов, было не так уж далеко от истины), – и спускаюсь. Я открыл дверь и приветствовал ее самой теплой и светлой улыбкой – солнце Тосканы, сияющее над виноградниками, грозди которых нашептывают друг другу весть о грядущем рождении «Монтепульчиано».[49] Во всяком случае, мне самому это представлялось именно так.

– Спасибо… Извините, я не знаю, как вас зовут, – солгал я и взял зонтик.

– Мадлен, – ответила она.

– Отлично, ну, спасибо… Мадлен, – я протянул ладонь для рукопожатия, она с веселым удивлением приняла ее. – Надеюсь, это не доставило вам хлопот. – Я стоял в проеме открытой двери, опираясь на пятки.

– Нет, я как раз шла в эту сторону – к Бломфилд-роуд – я выходила купить что-нибудь на обед в ближайшем магазине, так что мне было по пути.

– Вы идете от Роя? – улыбнулся я.

– Роя?

– Ну, это парень, который держит магазин вон там – такой толстяк с усами как у Чарли Чаплина. Наверняка вы его видели. Он достанет для вас любой товар, если вы дадите ему на это время. Но внимательно следите за ценами: он увлекается причудливыми экономическими экспериментами над своими постоянными покупателями.

– Хорошо. Я только что сюда переехала – совсем недавно. Я пока еще никого не знаю.

Странно, но в ее голосе зазвучали нотки, которые заставили меня насторожиться: она как будто подхватила брошенную ей кость. Инстинкты посылали мне сигнал тревоги. Но я не мог поверить, что разговор может пойти так легко, словно в следующее мгновение она сама попросит: а не покажете ли вы мне окрестности? Это невероятно. Только не такая женщина. Это было бы слишком просто. Основываясь на подсознательно укоренившемся принципе недоверия, я решил не провоцировать очевидное развитие темы:

– Ну, что же. Это весьма симпатичная часть Лондона – в некотором роде не подпадающая под обычную классификацию городских районов по социальному признаку.

Она на мгновение нахмурилась, затем уголки ее губ снова поднялись:

– Это одна из причин, почему я захотела тут поселиться.

– И… понимаете, в чем проблема, – я сознательно шел на противостояние, на обострение ситуации. – Слишком многие хотят жить в районе Уорвик-авеню, потому что воспринимают этот уголок как пристань для людей того типа, которые не желают признать, что принадлежат к какому бы то ни было типу.

– Ммм, – она слегка прищурилась. – Я этого раньше не понимала.

Я отдавал себе отчет в том, что несу чушь. Но внезапно меня осенило: она ждет, что я приглашу ее на свидание, – и, что еще хуже, она искренне развлекается, пытаясь угадать, сколько времени пройдет прежде чем я (Типичный Занудный Мужчина) сочту возможным сделать решительный ход. Не то, чтобы я был уверен, что она скажет «да». Совсем наоборот: я боялся, что она ждет не дождется возможности сказать «нет». Но я не был готов облагодетельствовать ее так легко. А кроме всего прочего, в мои планы не входил риск – по крайней мере, пока я не разберусь в глубинной природе ее отношения ко мне. Вместо того чтобы нарваться на быстрый отказ, я решил занять туманную и невнятную позицию в беседе: уклониться от прямого приглашения, дать понять, что я этого хочу, но не высказываться определенно.

– В любом случае, думаю, мне пора идти тянуть свою лямку, – я сделал несколько шагов наверх, по ступенькам.

– Конечно, – она явно была удивлена, но постаралась не показать этого.

Я кивнул:

– Ну, если у вас будет свободная минутка, я часто бываю у Данило в обеденное время, так что заглядывайте.

– Хорошо, обязательно, – Мадлен улыбнулась. Она уже спустилась на мостовую.

Я закрыл дверь с таким видом, как будто успел забыть о ее присутствии и полностью погрузился в собственные неотложные дела.

Не фонтан. Немного скованно. Не блестяще. Могло бы быть гораздо лучше. Чуточку неуклюже. Впервые за долгое время я нервничал. Все это так… Но была и позитивная сторона: это ее прощальное «Хорошо, обязательно». Нет оснований беспокоиться, подумал я, несмотря на ранний час подкрепляя свои силы стаканчиком джин-слинга, я принял верное решение – это инстинкт.

Вы можете спросить: почему я не действовал напрямую? Потому что… потому что я чувствовал: риск слишком велик. Как сказал Донн: «…Я не имею права ошибиться,/ а потому не буду торопиться». Несомненно, благонамеренный любитель (науськанный лицемерной старой шлюхой, известной также под именем традиционной мудрости) мог бы подумать, что честность – лучшая политика. «Ничем не рискуешь – ничего не выигрываешь, – бормочет он себе, решительно выключая телевизор; крысиное сердце никогда не завоюет красивую женщину. – Если она скажет „да" – отлично, дальше все пойдет как по маслу; если она скажет „нет" – в любом случае хуже не будет, я ведь ничего не теряю». Но такой ненадежный и тупой подход категорически не подходит профессионалу. Если вы не можете смириться с отрицательным результатом, если вы решили твердо верить в то, что всегда можно услышать «да», надо лишь искусно сформулировать вопрос и вовремя задать его, если вы заботитесь о соблазняемой особе, надо любой ценой избегать преждевременного отпора. Вы должны минимизировать опасность, продвигаясь вперед с величайшей осторожностью, дотошно отслеживая все детали, пока не поймете, что и внешние обстоятельства, и ее чувства идеально подходят для решающего штурма, когда все складывается так, что она просто физически не сможет сказать «нет».

Например, женщина, у которой есть постоянный друг, обычно настроена на отказ в ответ на прямое предложение. Но она вполне способна сказать «Да» в ответ на легкомысленное приглашение, произнесенное беспечным тоном, потому что она не увидит в нем ничего опасного или компрометирующего…

Но, боже мой, каким мучительным было ожидание. Мое «часто бываю в обеденное время», разумеется, превратилось в «постоянно бываю», поскольку я не мог позволить себе пропустить тот самый день, когда она решит заглянуть к Данило. Карла, с которой я сохранял прежнее соглашение и которой я доверил пост часового, из-за непрекращающейся жары решила уйти в отпуск – она на время вернулась в прекрасный Рим, в гости к сестре. Я остался в распоряжении Роберто, который, не будучи ни враждебно настроенным, ни грубым, тем не менее обслуживал меня с выражением лица человека, желающего, чтобы весь мир знал: ему приходится трудиться в две смены. (А нам что, не приходится?) Прошли две недели. По правде говоря, я не чувствовал ни свободы, ни комфорта. Тень чертежной доски с незавершенной работой принимала все более грозные очертания.

В первую среду мая я почти принял решение, что пора со всем этим покончить, что мне нужно изменить план. Я сидел за столиком перед бистро, под затянутым облаками небом, поедая очередной салат. (Венера не должна застать меня за пожиранием спагетти или разрезанием телячьей отбивной.) Я отметил, что заметно похудел – примерно на три с половиной фунта за неделю. Я прикинул, что стоит Мадлен продержать меня на подобной диете еще сорок три недели, и я полностью растворюсь в воздухе. Наверное, не слишком большая потеря для человечества, но лично для меня это будет тяжелым ударом.

Внутри заведения Роберто хлопотал вокруг группы мамаш с невероятными прическами и капризными детишками. А я мучил себя мыслями о ее друге. Этот гадкий вопрос шнырял, словно оголодавший динго, по главной улице моих замыслов. Больше, чем что-либо другое, меня угнетало полное отсутствие информации. И по-прежнему никаких новостей от Роя. Чувства подсказывали мне с новой силой, что она живет одна. Но я не верил – не смел верить – что у нее действительно нигде и никого нет. Отлично, если это так, и удивительно, если нет, но очевидно, что оба варианта предполагали совершенно разные подходы, и я не мог уверенно двинуться дальше, не зная, какой путь является верным.

Я уже объяснял, что ничего не имею против бой-френдов как класса. Но должен признать, что по отдельности представители этого класса мне глубоко отвратительны. По большей части эти парни – довольно отталкивающие типы: ленивые, тупые, нетерпеливые, не умеющие слушать, самодовольные, бесчувственные, неблагодарные, невыносимо двуличные, лживые или ограниченные. Помимо одного или двух раз в году, когда у них просыпается тяга к романтике – непременно в отпуске, в каком-нибудь богом забытом месте под воздействием заката и бутылки вина, изготовленного в Новом Свете по méthode champenoise [50], – они проводят большую часть своей скучной жизни, лежа на спине и похрапывая или украдкой изменяя подругам при первой же возможности. В ночных кошмарах мне мерещились легионы таких парней – раскормленных мужланов, засунутых в тесные и нелепые мундиры: ряд за рядом, колонна за колонной эдаких бойфрендов, которые маршируют по плацу в строю под громко хлопающими красно-черными знаменами скуки, с развернутыми флажками, на которых указан срок, проведенный им с девушкой, а полотнище верности развевается над их головами на свирепом ветру. Тем временем сам Герр Верность, жестокосердый диктатор, смотрит вниз с каменных серых стен замка и приветствует свои войска энергичным и коротким кивком.

Без десяти два ее все еще не было видно. Я заказал еще кофе. Роберто молча покорился своей участи. Я смотрел вокруг и ждал. Я ждал и смотрел вокруг. Уличное движение по Уорвик-роуд начинало раздражать меня шумом и мельтешением. Еще неделю я просто не вынесу. Это нелепо. Я развернул газету. Я прочитал несколько душещипательных репортажей о том, что происходит в современной британской политике. Бесконечная череда самодеятельных спектаклей, разыгранных шестиклассниками, понятия не имеющими о театре, но цепляющимися за разнообразный репертуар бездарных поз и жестов, в отчаянной попытке отвлечь внимание от их абсолютного непрофессионализма. Я перевернул страницу. Я узнал о том, кто самый толстый человек в мире, как его поднимали с кровати с помощью специальной лебедки, чтобы он мог посмотреть телевизор. Его жена – да-да, его жена – сказала, что она хотела бы вести собственное кулинарное шоу. Потом я поднял глаза: унылый пасмурный день, грязно-серое небо, неопрятное и пятнистое. Жирная чайка на столбе.

– Привет, – сказала она. – Могу я заказать для вас кофе, или вам пора назад, тянуть лямку?

На этот раз врасплох застали меня.

– Вовсе нет, – отозвался я, быстро приходя в себя и жизнерадостно игнорируя и неприятную ноту сарказма, и соблазнительную близость ее слишком туго обтянутых джинсами бедер. – Обычно я не возвращаюсь к работе до… эээ… до половины третьего. Пожалуйста, садитесь, – я встал и отодвинул перед ней стул. – Пойду, посмотрю, где там Роберто… эээ… это официант. Что вы хотите? Что я могу для вас заказать?

– Эспрессо, – улыбнулась она, положила сумочку на соседний стул и устроилась поудобнее.

– Хорошо. Подождите секунду.

Мы снова в деле! Наконец-то! Вернулись из небытия. И никуда не деться: она была сексуальной до мозга костей. Так же незаметно, как появилась она сама, начали таять мои тревоги и опасения, а разум стремительно освобождался от оков. Непозволительная задержка… но она сдержала слово. Что-то произошло. Если только это не проявление заурядной вежливости. Но где вы сегодня видели такую вежливость? Что такое вежливость? У кого, черт побери, сейчас есть время для вежливости?

В бистро несчастный Роберто занимался обслуживанием практикума по уходу за детьми: визги, крики, кормление с ложечки, падающие на пол игрушки и куча женщин, демонстрирующих друг другу свои навыки, несмотря на весь царящий вокруг гвалт. (Пожалуйста, дамочки, дайте нам передышку: вы не первые женщины на планете Земля, которые обзавелись детьми.) Я поймал взгляд Роберто и указал на аппарат для приготовления кофе. Он нахмурился, затем понял, что я имею в виду, и коротко кивнул, прежде чем вернуться к прибыльному миру воркования и детских воплей. Я загрузил в аппарат новую порцию кофе, затем торопливо подогрел маленькие пузатые керамические чашки на пару от молока до нужной температуры. Я катастрофически нуждался в информации. Но главная задача, сказал я себе, позаботиться о том, чтобы назначить новую встречу. И на этот раз у нее должны быть дата и время. Дата.

– Ну, вот и я.

– Спасибо.

Я сел за столик, стараясь не думать о том, какая она красивая, усилием воли заставляя себя расслабиться и быстро осуществляя сканирование полушарий мозга в поисках естественного и непринужденного стиля общения.

– Итак, – начал я, – чем вы занимались сегодня утром?

– Так, ничего особенного. Только что была на Эджвер-роуд, в магазине товаров для ванной комнаты, чтобы прицениться ко всяким мелочам. Они понадобятся, как только строители закончат работу. Сейчас дома творится какой-то кошмар, – она наморщила нос. – Я хочу, знаете, поскорее со всем этим закончить. Но дел еще полно, – она говорила с легким акцентом, который мне не удавалось распознать и идентифицировать.

– И как вы думаете, сколько еще времени это займет?

– Не знаю. Полагаю, пройдет не меньше двух месяцев, пока не доделают основную работу, а затем я смогу все покрасить и навести красоту. А еще коробка входной двери сгнила, во всяком случае, так говорят строители. Вероятно, ее придется менять. И кухня – о, господи – я только что купила новый кухонный гарнитур, и его теперь нужно собрать, установить, все отрегулировать. – Она отхлебнула кофе. На ней была рубашка без рукавов, на загорелых руках не было ни драгоценностей, ни часов, ни колец. Колец на ней определенно не было. – Впрочем, все это ужасно скучно. А как вы?

– Сегодня утром? Я работал.

– Вы работаете здесь, поблизости?

– Да. Дома.

– И чем занимаетесь?

– Я каллиграф.

– В самом деле? – она удивленно приподняла красивую бровь.

– Да, – кивнул я. – В самом деле.

– И как вы это делаете?

– В основном сижу и стараюсь не посадить на лист пятно.

Она усмехнулась:

– Понятия не имела, что каллиграфы все еще существуют. Я думала, что с вами было покончено после изобретения печатного станка, компьютера и всего прочего.

– Нет. Ничего подобного. На самом деле таких, как я, только в Англии тысячи – а по всему миру намного больше. Мы усердно трудимся за досками и столами. Это весьма процветающее сообщество. Большинство, конечно, любители, но профессионалов гораздо больше, чем можно предположить. Мы не часто попадаемся на глаза, но все-таки существуем.

– Вы таким образом зарабатываете себе на жизнь?

– Да. Миллионеры нанимают меня, чтобы переписывать стихи. – Я хотел было добавить что-нибудь об агентах и выставках, но, как обычно, побоялся, что и так говорю слишком долго (причем бесцельно) о самом себе. – А что вы?

– Вы имеете в виду, что я делаю? – Она достала из сумочки пачку иностранных сигарет. – Я пишу о путешествиях.

– Это больше похоже на реальную жизнь.

– Жаловаться не приходится. – Она взяла спички, чтобы закурить, немного прищурилась, чтобы дым не попал в глаза.

Я ждал, думая, что она собирается продолжить, но она сидела неподвижно и ничего больше не говорила. А потому мне пришлось задать следующий вопрос:

– Трудно найти работу или заказы часто бывают?

– Я этим занимаюсь уже шесть лет, так что теперь, как мне кажется, стало намного легче. Иногда я просто еду куда-нибудь – заранее запланировав путешествие или спонтанно – а потом пытаюсь продать статью. В других случаях мне звонят и просят поехать в определенное место, и я еду. – Она пожала плечами. – Имя приобретается не сразу. Но постепенно заказов становится больше. Это здорово.

– Звучит неплохо. Пожалуй, я бы с вами поменялся.

Она улыбнулась:

– Все так говорят. Это чуть ли не лучшая работа в мире. Но в ней есть свои подводные камни, о которых люди и не подозревают.

– Серьезно? А мне как-то ничего в голову не приходит.

– Ну, понимаете, – объяснила она. – Надо все время собирать информацию, много ходить пешком, трястись в вонючих автобусах, ездить в какие-то места, которые всегда закрыты и до них очень долго добираться. А потом нужно как-то договориться с местными жителями, языка которых не знаешь и которые не владеют ни одним из известных тебе языков, а еще все по десять раз проверять, в итоге узнавая, что вся собранная ранее информация была просто кучей вздора и вранья. И тогда приходится начинать сначала. И хотя газеты платят за такие репортажи неплохо, всегда бывает довольно трудно – физически трудно – совершить больше двух-трех путешествий в месяц, так что по сравнению с другими вариантами работы свободного художника, когда можно при желании написать статей пять в неделю, выходит не так уж много денег. А к этому стоит добавить отсутствие нормальной домашней жизни.

– Справедливо, – признал я. – Теперь ясно, о чем вы говорите. Я об этом не подумал. – Мы вступили на интересную территорию. Я сделал глоток эспрессо, в надежде, что следующий мой вопрос прозвучит не слишком навязчиво или искусственно: – Значит, вы все время в разъездах?

– Нередко, – она слегка встряхнула кистью руки, чтобы прогнать осу, примостившуюся на краю ее чашки. – Даже часто, это правда. Но в данный момент я намерена взять нечто вроде долговременного отпуска.

Наверное, я выглядел чересчур любопытным.

– Вообще-то, – она немного смутилась, – я только что продала свою первую книгу, так что появилось немного свободного времени, я могу писать только те статьи, которые мне самой интересны. Наконец я сумела купить собственное жилье. А кроме того, моя прежняя соседка тоже решила переехать, и, знаете… – Она сделала широкий жест рукой, словно показывая, как много у нее причин для появления в нашем квартале, а затем она на секунду взглянула мне прямо в глаза. – Я подумала: неплохо на некоторое время осесть на одном месте. Приобрести недвижимость. Сейчас время для этого вполне подходящее, не хуже, чем любое другое.

«Акцент у нее, пожалуй, американский», – отметил я.

– О чем ваша книга? Или вы не хотите говорить об этом?

– Нет, почему? Это путеводитель для женщин по Ближнему Востоку. Сирия, Иордания, Ливан.

– Пальмира, крепость Крак де Шевалье, и тому подобное?

– В основном, да… Вы знаете Сирию? – в тоне ее голоса теперь был оттенок вызова. Я почувствовал, как недоверчиво и скептически обратились ко мне ее ореховые глаза. И в этот момент я осознал, насколько осторожно следует врать. Нельзя недооценивать ее проницательность.

– Я там был, – честно ответил я. – Пальмира мне больше всего понравилась: торчит посреди пустыни, такая беззащитная перед множеством людей, карабкающихся по ее руинам.

– Немного напоминает старую английскую таверну.

Я хмыкнул.

Она допила кофе. Я чувствовал, что наша беседа подходит к концу. Мне необходимо было быстро найти повод для следующей встречи. Вечная проблема с эспрессо состоит в том, что он слишком быстро кончается. Может быть, предложить ей еще чашечку? Слишком очевидный прием. Я был уже готов спросить, не увидимся ли мы в пятницу в обеденное время, как вдруг она предоставила мне гораздо лучшую возможность. Потянувшись за сумочкой, она сказала:

– Что меня удручает, так это слабое знакомство с Лондоном. То есть формально я живу здесь уже восемь лет – с тех пор, как закончила колледж, но я никогда его всерьез не изучала. Вы понимаете, что я имею в виду? Когда вы находитесь в городе, видите толпы туристов, и порой приходится напоминать себе, зачем они сюда приехали.

Я кивнул.

Одним движением она надела шлепанцы, которые скинула, присев за столик, и продолжила:

– Вчера я вдруг поймала себя на мысли, что никогда не была на Колесе обозрения, или в галерее современного искусства Тейт, или. например, в Гринвиче, не говоря уже о менее известных местах, о существовании которых даже понятия не имею. Я больше знаю об Аммане, чем о Лондоне. Когда я переехала сюда, меня поразило, что в нескольких шагах от моего нового дома находится пристань, и оттуда ходят по каналам экскурсионные суда. Я даже не представляю, куда они направляются, что можно увидеть на этой экскурсии, но целый день там толпятся туристы, и… ну, знаете, они получают больше впечатлений от моей улицы, чем я сама.

– Хотите прогуляться, скажем, в воскресенье?

– Куда?

– На экскурсионном судне?

– В это воскресенье?

Ловушка. Я стоял на своем:

– Да. Почему бы и нет? Это может оказаться интересным. Если вы не заняты…

– Нет, – она мгновение смотрела прямо мне в лицо, а потом очаровательно, обезоруживающе улыбнулась: – Нет. У меня нет никаких планов на воскресенье. По крайней мере, на дневное время.

– Хорошо, в таком случае, если…

– Да! Это будет очень интересно. Почему нет? Путешествие по каналам. И прямо от порога моего дома. Рано или поздно я все равно его совершу. Отлично. Договорились.

При таком счастливом повороте событий «Отрицательная любовь» показалась мне слишком… отрицательной. На этом этапе требовалось нечто более жизнеутверждающее. А суть этого стихотворения вот в чем. Как утверждал святой Фома Аквинский (и это отлично знал Джон Донн), совершенно невозможно объяснить, что такое Бог, мы точно знаем лишь то чем он не является. Самое прекрасное поддается описанию лишь в терминах отрицания, потому что мы не обладаем ни языком, ни воображением, чтобы постигнуть непостижимое божество. Таким образом, в «Отрицательной любви» у Донна Любовь приравнивается к Богу, поскольку и она может быть охарактеризована только через отрицания.

Да я б и сам не описал

Мой совершенный идеал, —

Чтоб выразить его, найду

Лишь отрицаний череду.

А вот моя любовь – это нечто очень положительное. Это просто офигенно клевая штука.

И все же, все же – помимо столь вдохновляющей философии – мы не способны избежать дерзкого смысла, скрытого в столь шутливом названии «Отрицательная любовь»; даже если Любовь – это Бог, все равно это не очень удачная шутка.

11. Воздух и ангелы

Тебя я знал и обожал

Еще до первого свиданья:

Так ангелов туманных очертанья

Сквозят порою в глубине зеркал.[51]

– Я могу тебе точно сказать, какой человек тебе нужен, Джаз, – заявил Рой Младший, слегка перегнувшись через прилавок; в этот момент он до омерзения напоминал отца. – Тебе надо обратиться к Десмонду Парксу – его еще зовут Безумный Дез. Он редкостный чудак, но именно он первым начал эти путешествия по каналам.

– Ага. Это тот самый Десмонд из компании «Путешествия по каналам с Десмондом»?

– Точно. Он знает все, что нужно знать о каналах.

– Великолепно.

– Потому что, как я уже сказал, он тот, что завел все эти экскурсии и прочее. Просто ему это нравится: он сам придумал и название «Путешествия по каналам с Десмондом».

– Я понял.

– Это правда была его идея.

– Хорошо.

– Он все еще живет на барже, прикинь. И, вероятно, он держит ее где-то на приколе. Прояви к нему уважение, он того заслуживает. Если хочешь найти хорошее местечко для лодки в Маленькой Венеции, скорее всего, закончишь разговором с Безумным. Но сам он теперь уже не проводит экскурсии, потому что с ним приключился хренакер.

– Хренакер?

Рой Младший ухмыльнулся во весь рот:

– Ага, так и есть: хренакер он подхватил. Настоящая трагедия.

– Хренакер?

– Болезнь такая, – он покрутил пальцем у виска. – С головой у него плохо.

– Ну да, понимаю.

– Потому его и зовут Безумный Дез.

– Весьма разумно.

Наверное, по моему лицу ему показалось, что я в чем-то сомневаюсь, потому что Рой Младший даже слегка оскорбился.

– Это настоящая болезнь, псих он, понимаешь.

– Что… Хренакер?

– Это Дез так ее называет. Это что-то вроде шутки. Он говорит, что если бы пришлось звать болезнь настоящим именем – Синдром Клоретт или как-то так, в конце концов ему пришлось бы говорить: «Хренов Синдром Клоретт» каждый раз, когда всплывает эта тема. То есть до хренищи часто. Извини, выскользнуло. Ну, короче, он решил, что проще звать эту штуку хренакером и не морочить себе голову. И к тому же шутит он так, если ты понимаешь, о чем я.

– Все ясно.

Рой Младший поднял ладони к лицу и потер кончиками пальцев щеки, словно хотел получить удовольствие от еще одного подтверждения недавнего появления первой щетины.

– Конечно, есть опасность ухудшения болезни: хренакер может перейти в хренов хренакер. И это совсем не смешно. Потому что тогда неприятностей у него еще прибавится.

– Кошмар.

– На самом деле, я как-то раз его спросил, когда мы сидели у Бертрама: «Слушай, – говорю, – насчет этого хренакера. А что будет, если ты станешь его звать хренов хренакер? Или хренов хренов хренакер? Только представь себе! Я имею в виду, это кончится когда-нибудь, приятель?» У меня было такое впечатление, что он вот-вот даст мне в ухо.

– О, боже.

– И знаешь, что он мне в итоге сказал?

– Нет.

– Он сказал: «Рой, пошел ты на хрен», – Рой Младший фыркнул. – Поверь мне, все, кто сидел у Бертрама, просто уписались со смеху.

Только я собрался вернуться к предмету разговора, как в магазине появился клиент. Я раздраженно оглянулся. На долю секунды я испугался, что это Мадлен. Я не хотел, чтобы она встретила меня через полчаса после того, как мы расстались. Но, к счастью, вошедший оказался парнем, работавшим в прачечной по соседству.

Мы подождали, пока он подойдет к прилавку. Пакет замороженной цветной капусты, пастилки для свежего дыхания, сырные палочки, две замороженных пиццы, две упаковки по шесть банок пива, два здоровенных пакета хрустящих хлопьев (морская соль с бальзамическим уксусом – что случилось со словом «и»?), бутылка поганой дешевой водки, бутылка такого же отвратительного виски, папиросная бумага, кола, четыре картонных коробки с жареной картошкой, которую надо разогревать в микроволновке, две бутылки приличного чешского пива и луковые колечки.

– Сегодня вечерком девки будут, – он как-то безрадостно ухмыльнулся, а потом добавил с жутким южным акцентом: – Классное времечко, вау! Прям заводит!

– Круто, – кивнул я.

Рой Младший дождался, пока сопляк уберется из магазина, и потом продолжил с того места, на котором остановился:

– Короче, из-за хренакера Безумному Дезу пришлось дело своей старухе передать, хотя он всегда был жутко умный и все знает про каналы, про историю и прочее. Она теперь вообще с ним не живет на канале. Нашла себе местечко возле Вестбурн-парка. Так что теперь они разделили работу: он ведет судно, следит за тем, чтобы у корабликов был хороший ход и чтобы они прилично выглядели, а она заманивает людей на борт, сидит с микрофоном и рассказывает всякие истории. Они друг друга просто ненавидят, и это ведет к очень, очень серьезным проблемам. – Он потер кончик носа.

– Могу вообразить.

– Я просто умираю со смеху, как подумаю, что Безумный Дез будет в одиночку устраивать экскурсии, когда у него хренакер: полным-полно мелких детишек, бабушек и матушек с папашками сидят на скамейках и вертят головами, а он вещает в микрофон: «Дамы и хреновы господа, сейчас мы приближаемся к хреновой Маленькой Венеции, Налево от вас хренов парк, а направо – хренов мост…

Я прервал поток его словоизвержения:

– А где живет этот… Дез?

– Безумный Дез, старина! Он жутко расстроится, если ты не назовешь его полным именем. Знаешь, он ведь уже заработал кой-какую репутацию.

– Ладно, Безумный Дез.

– Говорю же, на барже.

– Есть соображения, где она стоит и как ее опознать?

– По-моему, она называется «Гадкий утенок», но не поручусь. Все равно не стоит просто так являться к нему и стучать в дверь. Нет, так нельзя.

– И как я могу получить полчаса его драгоценного времени?

– Поищи его у Бертрама.

– Ради бога, Рой, ты же знаешь, я не могу часами торчать в этом чертовом кабаке до конца недели, в надежде найти этого парня. И потом: как я его узнаю?

Рой Младший заговорил с типичными отцовскими интонациями:

– Ну… если немного подумать… Полагаю, я мог бы дать тебе знать, когда он там появится… может, даже представить тебя… если ты правда думаешь, что оно того стоит.

– Десять фунтов, Рой.

– И выпивка?

– Заметано.

После нашего вводного tête-à-tête y Данило я проводил Мадлен до угла Бристоль Гарденс – о, как танцевали херувимы, как пели серафимы, – а потом вернулся в скворечник своего garçonnerière [52]. Причина, заставившая меня прогуливаться по улице Формоза, конечно же, была самой прозаичной: мне нужно было закупить провизию. Поездка по каналам была назначена на воскресенье, так что мне оставалось не слишком много времени, и я хотел использовать все возможности, предоставляемые Роем, для пополнения запасов. Главное: по-настоящему свежий, дикий шотландский лосось, по-настоящему свежий хрен, по-настоящему свежий укроп и немного спелых, нежных каштанов. План состоял в том, чтобы устроить на специально арендованном судне небольшой, но весьма изысканный пикник: два-три аппетитных сэндвича для каждого и бутылка «Сансерр». Все аккуратно уложено в соломенную корзину, сервировка подчеркнуто небрежна и проста – ничего патетичного, ничего отвлекающего внимание от общения – простое, стильное, питательное дополнение к основной теме дня – осторожной и деликатной разведке.

Безусловно, мы перешли на новый уровень. Мы с Мадлен больше не были посторонними. Мы установили контакт. Настоящее знакомство, с обменом телефонными номерами! И мы назначили… свиданиє. Наше первое свидание. Понимает она это или нет, неважно. А теперь – причем как можно быстрее – я должен был выяснить обстановку: есть у нее черт побери, друг или нет. Потому что если – я сам не до конца в это верил – если горизонт чист, я смогу двигаться вперед решительно и быстро, хотя и не без известной осторожности. Если, напротив, у нее есть партнер, значит, мне нужно будет собрать максимум информации о нем и, что еще существеннее, о ее чувствах к нему.

Как я заполучил ее номер?

Очень просто. По дороге к дому, когда мы брели по улице Формоза, я заговорил так, словно меня внезапно поразила новая мысль:

– Наверное, мне надо дать вам номер моего телефона. На случай, если у вас изменятся планы.

– О, да, конечно.

Я назвал ей свой номер. Она записала его в память мобильника: единственный контакт на «Дж», я успел это заметить.

– А ваш? Вдруг я скоропостижно и тяжело заболею?

И она дала мне свой номер. Я тоже занес его в память.

Подчеркиваю: я смягчил ситуацию ощущением внезапности, непреднамеренности моего предложения, повернув разговор так, словно она намного более занята, чем я сам, и ее дела намного важнее моих а потому она в любой момент может отменить нашу встречу. И в то же время я не оставил ей шанса отказать мне в просьбе. Вам следует также обратить внимание, что она ни разу не спросила, как меня зовут.

Как я уже говорил, я пошел к Рою, чтобы сделать срочный заказ. Идея поговорить о Десмонде и его лодке пришла мне в голову только после того, как Рой Младший записал под диктовку все требуемые продукты (по моему настоянию: он был далеко не так пунктуален и ответственен, как Рой Старший). Полагаю, я в ходе разговора упомянул обстоятельства предстоящего пикника и высказал некоторые сомнения по поводу его организации. В целом, а у меня был изрядный опыт подобных встреч, передо мной открывались две возможности: пойти и опросить как можно больше судовладельцев, уточнить их маршруты и все такое прочее; или ничего не делать, а просто прийти в назначенное место в согласованное заранее время. Собственно говоря, я всегда был против первого варианта – так действует способный любитель – потому что он убивает эффект новизны, спонтанности, общих переживаний… всего того, что становится фундаментом совместного чувства удовлетворенности. Однако второй метод допускает вероятность неудачи. При нормальных обстоятельствах это бы не имело значения. Я бы просто положился на свой инстинкт и опыт, но в случае с Мадлен я не желал так рисковать. А что, если (я не мог не думать об этом) маршрут водной экскурсии будет выстроен таким образом, что мы посетим исключительно общеизвестные памятники, незнакомые лишь слепым и погрязшим в невежестве типам? Может быть, она и провела последние лет десять или больше за границей, но я-то живу в городе всю жизнь. Именно поэтому я спросил Роя Младшего, не знает ли он хорошего судовладельца, который помог бы осуществить альтернативный подход:получить необходимую информацию о маршруте заранее и не нарываться на неприятности. Однако Безумный Дез представлял собой нечто большее, чем я рассчитывал отыскать.

– Послушай, сынок, ты мне кажешься типичным хреновым придурком, – проворчал Безумный Дез, постукивая скрюченным пальцем по кружке пива. Интонация и выражение лица свидетельствовали, что он меня осуждает. – Но поскольку ты приятель молодого Роя и поскольку ты сегодня ставишь нам пиво, я не поставлю это тебе в вину и расскажу тебе о всей той хрени, которую ты хочешь узнать.

– Спасибо. Я весьма признателен, – я кивнул, начиная осознавать, насколько тяжело иметь дело с Безумным, когда у него действительно дурное настроение и когда он всерьез начинает выражаться. Ему было около пятидесяти лет; коренастый, покрытый татуировками, почти полностью лысый, если не считать нескольких рыжеватых прядей над ушамии на затылке, которые изрядно отросли и неопрятно свисали на шею.

Мы сидели бок о бок, зажатые в тесном пространстве между столиками, словно пара черепах, на двух шатких табуретах, посреди темного, закопченного «дальнего бара» у Бертрама. Это было самое дно Паддингтона. Здесь даже воздух был пропитан алкогольными испарениями, тяжелыми запахами человеческих тел, табачным дымом. Местный пес Дункан воплощал в себе все характерные черты «Бертрама»: острый слух, внушительные зубы, спутанная шерсть, постоянно настороже, чтобы не упустить угощение, он бродил между столами, улыбаясь кривобокой улыбкой всем, кто попадался ему на глаза, с видом существа, которое уже слишком долго страдает от глупости окружающих. Как и у всех остальных, у него было гораздо больше наличных, чем он хотел показать, он до безумия боялся хозяйки и начинал толстеть.

Где-то на заднем плане приглушенно звучали песенки из динамика: «Мое сердце… как резинка от йо-йо…». – Нам невольно приходилось слушать эту чушь. – «…Я привязан, ненаглядная».

– Итак, – произнес Безумный Дез, сделав большой глоток пива. – И какого же хрена ты хочешь знать?

Я поболтал кружкой, наблюдая за движением жидкости в сосуде.

– Ну… Меня, собственно, интересует содержание маршрута: что там особенного интересного на каналах, знаете, во время этого путешествия.

– До хрена интересного.

– Великолепно. Значит…

– И на хрена тебе это нужно?

Вот на этот вопрос я не рассчитывал.

– Ну, я думал на следующей неделе поехать по маршруту и хотел знать, чего ожидать. И еще я слышал, – то есть мне Рой сказал – что вы стоящий человек.

Он проигнорировал мою неуклюжую попытку польстить ему.

– И почему же, мать твою, ты не пойдешь и не сядешь на первую попавшуюся посудину и не посмотришь своими глазами, что тебе там покажут? Это намного дешевле, чем целый вечер ставить нам с Роем хренову кучу кружек пива.

– Верно. Полагаю, дело в том, что я хочу заранее знать, что увижу, чтобы я мог быть, так сказать, готовым к этому.

– Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе, чего ждать от этой хреновой поездки и что будет рассказывать хренов гид, чтобы ты знал, какого хрена ты там увидишь. – Безумный Дез скривился. – Ты точно хренов придурок.

С углового столика доносилось энергичное щелканье костяшек домино – Рой Младший оттягивался на всю катушку.

– Ну, понимаете, я просто подумал, что, если бы я знал, что будет во время экскурсии, я смог бы заранее почитать литературу, больше узнать об этих местах, – даже я понял, что это звучит отвратительно. Что это еще за литература, на хрен.

Он покачал головой и подобрал, вероятно, свой любимый тон: якобы доверительный, но звучавший почему-то совершенно как радиопередача:

– Послушай, сынок, если я расскажу тебе всю эту хренову историю, все, что я знаю о канале Гранд-Юнион – или о Риджентс-канале,[53] неважно – ты не только не получишь от этой хреновой экскурсии больше, ты получишь гораздо меньше. Потому что все, что станет рассказывать моя хренова баба на этой хреновой посудине, просто детские хреновы сказки по сравнению с тем, что знаю я. И все, что даст тебе такая экскурсия, это тоска и разхреночарование. – Он, судя по всему, по-настоящему завелся. – Черт тебя дери, если ты действительно хочешь получить мой совет, просто иди, как все хреновы люди, на эту хренову экскурсию и не выпендривайся.

– Безумный, послушай. Я хочу произвести впечатление на одну хренову пташку.

И когда я произнес эти волшебные слова, тяжелые ворота цитадели знаний распахнулись передо мной и я благодарно захромал внутрь.

В течение следующего часа или около того мой гид проявил себя красноречивым знатоком Лондона, как мне и обещали. Даже хренакер стал меньше мучить его, когда речь зашла об оригинальной архитектуре вилл, стоящих вдоль Риджентс-канала, построенных Джоном Нэшем, или о следах его влияния в архитектуре Лаймхауса. Спустя две дополнительные пинты пива, накачанный сведениями по самую макушку, я был готов уходить.

– Могу я захватить с собой сэндвичи и бутылочку вина?

– Нет проблем, приятель, – согласился Дез. – Вообще-то так не делают, ведь хренов ресторан на хреновой набережной стоит прямо рядом с причалом. Они всегда рады снабдить пассажиров жратвой для особых случаев, что-нибудь этакое. Но если моя хренова баба взбрыкнет, просто скажи ей, что я не возражал. Я там буду рядом, так что смогу унять ее, если что. Хренова старая корова.

– Спасибо, – кивнул я.

– Нет проблем, Джазз 33, действуй. Охрененно приятно, когда попадается по-настоящему заинтересованная хренова публика.

– Еще по одной?

– Неплохо бы.

Я соскользнул с табурета и заказал еще по кружке пива Безумному Дезу и Рою Младшему.

– А себе?

– Нет, с меня уже хватит.

– Ого?

– У меня дела еще сегодня, – я подмигнул. – Маленький хренов перепихончик.

– Классно.

– Охрененно классно.

– Тогда вали, – он широко ухмыльнулся.

Я осторожно пробрался через весь зал, в его дальний конец, где под потемневшим от никотина сводом медного цвета, возле покрытой кафелем стены неопределенного коричневатого оттенка, местами переходящего в темный горчичный тон, Рой Младший пытался отыграть назад деньги, которые просадил в домино. Похоже, он обрадовался поводу прервать игру, потому что с готовностью поднялся, взял предложенную пинту пива, покачнулся, кивнул, высунул язык и деловито подмигнул, потом опять покачнулся и вдруг… словно подкошенный рухнул на колени, руки его безвольно повисли вдоль тела, талия согнулась, и он мешком повалился на пол. Непосредственным результатом этой отключки стала целая череда событий, разворачивавшихся словно в замедленном кино: затрещала раскалывающаяся древесина, развалилось то, что держалось благодаря умело изготовленным пазам и столярному клею, на пол полетели чипсы и кружки с пивом, а следом за ними целая батарея пустых и полупустых бутылок, пробок и прочей дребедени, которая звенела, сверкала и крутилась на полу, раскатываясь по углам; пара мобильных телефонов ударились при падении со стола о кафельную стену, костяшки домино сыпались веером, перемешиваясь со всем остальным; стены, пол, башмаки, рубахи, брюки, а иногда и чьи-то волосы покрывались пивными брызгами. Пиво рекой лилось на всех вокруг, летело в самых неожиданных направлениях; пригоршня зажженных сигарет кружилась в воздухе; друзья Роя нырнули в разные стороны, пытаясь избежать последствий катастрофы, кто-то ударился головой о ножку стола, кто-то столкнулся с другим посетителем бара, кто-то поскользнулся в образовавшейся луже и рукой проехал по мокрой от пива стене; чей-то башмак разорвал пополам промокшую десятифунтовую банкноту, валявшуюся на полу. Потом наступило мгновение, когда все и вся замерли. Целый дождь сигаретного пепла мягко опускался на образовавшиеся руины. Затем на горизонте появился Дункан и опустил голову, чтобы как следует насладиться пивом с орешками.

О, Гранд-Юнион канал! Изобильный Дунай моих бесстыдных мечтаний! Как я мечтаю о тебе! Твои медленные заводи, в которых купаются нимфы; твои тенистые берега, где нежатся на ветвях наяды; твои сладкие воды, к которым на закате приходят единороги и зубры, чтобы утолить жажду. О, Гранд-Юнион канал, моя колыбель, мои Тигр и Евфрат в одном лице, мой мерцающий под крылом голубки Иордан, мой славный Нил, достойный поцелуя царицы! Дай мне надежду поскорее припасть к твоему лону…

В 16.45, вечером первого за весь май солнечного воскресенья, я жизнерадостно направился по Бломфилд-роуд с соломенной корзинкой в руке к входу на причал компании «Путешествия по каналам с Десмондом». Передо мной, как пажи на торжественном приеме, склонялись молодые побеги, а ветви старых деревьев приседали, как благородные дамы в ожидании кавалеров. Под лазурным небом, сопровождаемый привычными звуками летнего города, я не мог ожидать от этого дня ничего кроме успеха и радости.

Я уже почти дошел до входа на причал, когда появилась Мадлен: она просто вышла из дома.

– Привет, – произнес я дружелюбно и весело, в полном соответствии со своим безмятежным настроением.

– Привет, – отозвалась она.

Вероятно, я слишком откровенно сиял, потому что она внимательно и испытующе посмотрела на меня, прежде чем сказать;

– Разве не чудесный день? Только жарко. Знаете, я спросила у них, можно ли захватить с собой бутылку, и они разрешили. Я вот подумала, что надо взять пару бокалов из дома и еще что-нибудь из холодильника. Подождите, я очень быстро.

– Хорошо, я подожду здесь.

Она торопливо пересекла дорогу. Она выглядела… Не знаю, как это назвать… она могла растопить любое сердце. На ней была белая блузка, расстегнутая возле горла, легкая юбка выше колена длиной, сандалии из переплетенных кожаных ремешков. Но дело было не в одежде. Главное – ее манеры: независимо от ее воли – это несомненно – она казалась расслабленной, двигающейся небрежно и даже чересчур свободно, но это создавало ощущение необыкновенной естественности, жизненной силы, готовности идти на риск. Она каждым движением говорила, что уверенно, требовательно, с животной непосредственностью намерена взять все от этого прекрасного дняи примитивных, несовершенных живых существ, попадающихся ей на пути. (Мадлен в любой момент, стоило ей только пожелать, могла превратиться в девушку в поношенной соломенной шляпке, способную мягко и непринужденно направить партнера в нужном направлении, обращаясь к природному рыцарскому инстинкту, притаившемуся на пыльном чердаке подсознания даже самого скверного мужчины.)

Я ждал ее в ресторане на причале, лениво просматривая меню и размышляя, почему тема морепродуктов удостоилась ироничных комментариев на британском канале культуры. Безумного Деза нигде не было видно, на палубе женщина лет пятидесяти, которую я определил как его «старуху», помогала большому и шумному семейству устроиться на прогулочном судне. Я подумал, что мне стоит заплатить за наши билеты, а потому прошел к кассе как раз вовремя, чтобы опередить скопище вездесущих, переполненных энтузиазмом японских туристов. Только я забрал сдачу, как за спиной раздался знакомый голос, на этот раз весьма приглушенный:

– Эй, Джаз, я тут для тебя зарезервировал пару лучших мест на хреновом носу посудины. – Пауза.A потом громким шепотом: – Кстати, это просто хренова мечта. Прямо-таки захотелось купить ей хренов букет хреновых цветов и опрометью помчаться к ней.

Он исчез прежде, чем я успел поблагодарить.

– Вы друзья Десмонда? – сухо поинтересовалась энергичная дама, управлявшая потоком туристов.

– Не уверен, но думаю, что да.

– Ну, что же, места вон там, впереди, если они вам подходят. В противном случае можете сесть на корме, рядом со мной.

Я объяснил, что кое-кого жду, и она ответила: не беспокойтесь, мы никуда не уедем без такой очаровательной, молодой леди, и когда она подойдет, ее сразу направят ко мне. Тогда я поднялся на борт катера, который официально именовался «Десмонд № 2» и покачивающегося на волнах прямо возле причала, пересек его и прошел на следующее судно – «Десмонд № 1». Сзади кто-то крикнул: «Если толково взяться за дело, ее можно разогнать до четырех миль в час». Повернув голову, я заметил и самого Безумного в капитанской фуражке с синим козырьком и тельняшке, который шнырял где-то на заднем плане, как призрак капитана Ахава.[54]

Судно оказалось довольно узким, поперек борта размещались четыре кресла; металлические столбы поддерживали крышу, но боковые стороны и носовая часть оставались открытыми, пропуская свежий воздух. Я медленно прошел вдоль борта – миновал несколько семей, пенсионеров, группу туристов, компанию школьников, молодую пару с малышом и трех байкеров, несмотря на яркое солнце не желавших расставаться с кожаными куртками. На последних двух креслах – они стояли бок о бок на закругленной площадке на самом носу катера – лежал листок формата A4 с надписью: «занято». Я поднял листок, сложил и засунул в карман. (Эта мелочь чуть не выдала все мои приготовления; вот так боги плюют на маленькие человеческие радости.) Две упитанные утки неторопливо перемещались по каналу, периодически ныряя в мутную воду, как это умеют делать только утки. Потом они появлялись снова, порой на значительном расстоянии и каждый раз совершенно внезапно.

– Дело сделано. – Она держала в руках бутылку белого вина и только что осторожно обогнула развалившихся байкеров. – Ой, как здорово – мы можем сесть здесь, впереди? – Наконец она добралась до меня. – Спасибо, что позаботились о билетах.

– Никаких проблем.

Где-то в районе кормы Безумный Дез повернул ключ и запустил мотор, раздалось приглушенное, успокаивающее, ритмичное урчание механизма.

– Судно очень низко сидит на воде, правда? – сказала она, опускаясь на соседнее кресло.

Я кивнул:

– Если опустите руку за борт, увидите, что расстояние до воды не больше шести дюймов, – Я собрался добавить к этому, когда и каким образом каналы были приватизированы, что пошлины платятся из расчета веса провозимых по ним грузов, который, в свою очередь, определяется по осадке корабля на воде. Но в этот момент из динамика зазвучал голос гида:

– Дамы и господа, здравствуйте. Меня зовут Дафна, а шкипера этого корабля – Десмонд. Несмотря на то, что глубина канала всего пять футов, а мы двигаемся со скоростью три мили в час, я обязана предупредить вас, что спасательные круги находятся на крыше катера. Также прошу вас держать руки, ноги и пальцы внутри судна, так как мы знаем, что суда иногда сталкиваются между собой, а также с набережной, и мы не хотим, чтобы вы лишились конечностей.

Микрофон отключился с негромким щелчком, и Дафна появилась на носу катера во плоти, села на пустое кресло за нашей спиной, и с силой оттолкнулась ногой от берега.

Тем временем Мадлен осторожно извлекла два бокала – пузатый для виски и «флейту» для вина – и поставила их на твердую поверхность между нашими креслами. Затем она достала маленький перочинный ножик, подвешенный к брелоку с ключами, и вытащила штопор. Подняв его вверх, словно это был магический символ, она посмотрела на меня с насмешливой торжественностью.

– Мы начнем пить прямо сейчас?

– Отличная идея, – энергично откликнулся я. – Я и сам хотел это предложить, но вы так спешили, что я просто не успел… Я тоже взял с собой бутылку вина, так, на всякий случай. И у нас теперь две бутылки.

– Замечательно. Я вообще-то заметила вашу корзинку. Нет ничего лучше, чем пить в середине дня. Особенно в такую солнечную погоду. Начнем с моей или с вашей бутылки?

– Думаю, лучше начать с вашей, потому что она еще холодная, а мое будем пить на обратном пути.

– Ладно, подержите бокалы.

Она передала мне бокалы. Я обратил внимание, что голос ее звучал совершенно спокойно. В компании совершенно незнакомого человека она не проявляла ни малейшей нервозности или напряжения. Мадлен наклонилась, сняла сандалии, зажала бутылку ступнями, ввинтила штопор и вытащила пробку. Она улыбнулась:

– Теперь все готово.

– Наливайте.

Мадлен наполнила бокалы, поставила бутылку и потребовала, чтобы мы чокнулись. Потом она откинулась назад, положила вытянутые ноги на перила впереди.

– Итак – вы представляете себе, куда мы едем?

– Вон туда, вверх по течению, – я жестом указал направление. – Немного вперед, а затем налево, в заводь Браунинга и через нее в Риджентс-канал.

– Заводь Браунинга? – она вопросительно посмотрела на меня.

– Да, это что-то вроде небольшого озера, или, скорее, пруда – его можно увидеть с моста, когда идешь к Паддингтону.

– Да, вспомнила. Возле маленького мемориального парка.

– Именно. Там когда-то был дом Роберта Браунинга. Кстати, это он первым назвал этот район города Маленькой Венецией, потому что он напоминал ему о…

– Венеции.

– Разумеется, – я прокашлялся. Я почувствовал, что знаю слишком много. И зачем я это все говорю? – У него был летний дом на крошечном островке, он любил сидеть у воды вместе с Элизабет, его женой, – добавил я слабым голосом. – И там он сочинял стихи.

Из динамиков раздалось шипение, снова зазвучал голос гида:

– Место, к которому мы сейчас приближаемся, называется заводь Браунинга, названная в честь знаменитого поэта Роберта Браунинга, который жил в летнем доме на маленьком острове – вы можете видеть его слева по борту…

Я глотнул вина и нахмурился, без всяких причин.

– Вы так много знаете, – она выпятила нижнюю губу, чтобы сдуть упавшую на лоб прядь волос. – Наверное, с утра до ночи читаете путеводители или что-то в этом роде?

«Черт, – мысленно воскликнул я. – Черт!»

– Целыми неделями только этим и занимаюсь. Встаю часов в шесть, мчусь в Британскую библиотеку, заказываю книги по истории каналов и читаю их ежедневно, до самого заката. А по вторникам и воскресеньям хожу в вечернюю школу на Гранд-Юнион канале. И все для того, чтобы произвести впечатление на тех, кто недавно переехал в наш район.

– Ага, теперь понимаю. Что же, результаты занятий совсем неплохие. Похоже, вы сможете стать профессиональным экскурсоводом, если, конечно, приложите еще немного усилий. Как запасной вариант сойдет – если работа каллиграфа окажется не слишком прибыльной, или если у вас руки отвалятся, или еще что-нибудь в этом роде. – Она задумчиво покачала головой и извлекла из нагрудного кармана слегка помятую пачку незнакомых мне иностранных сигарет. – Хотите? Великолепная штука. Диетическая вещь. Я подобрала их на стойбище погонщиков верблюдов в Таджикистане.

При всем желании я не мог определить, когда она шутит, а когда говорит серьезно. Во всяком случае, ни по выражению лица, ни по интонации сказать это было нельзя.

– Нет, спасибо. Не сейчас. Может быть, позже.

– Хотя бы честно. – Она достала из пачки сигарету, из кармана – зажигалку и закурила. – Скажите, а вы всем вновь прибывшим даете возможность прокатиться на катере и должным образом просветиться? Должна признать, с вашей стороны это очень благородно.

– Обычно я сосредотачиваюсь на пожилых людях. Это самое меньшее, что я могу для них сделать. Они переезжают в наш район и выглядят здесь такими… потерянными.

Она улыбнулась.

Всю дорогу по Риджентс-каналу мы продолжали беседовать, потом говорили в темноте туннеля Майда-хилл, потом прошли поворотный бассейн Уайдуотер, где суда обычно избавлялись от своего груза возле старой угольной станции и где парочка мужчин молча сидела на корточках с неподвижными удочками в руках. Через некоторое время, хотя лондонское солнце все еще было ярким и самоуверенным, мы обнаружили, что дрейфуем вдоль берега Риджентс-парка, оставляем по левому борту сады Гроув-хауса, а по правому – элегантные виллы Джона Нэша… Должен отметить, что чувство юмора Мадлен было несколько обескураживающим: сухое, как пустыня после двухсотлетней засухи. Ее раскрепощенность и спокойствие обладали необычайно сильным эффектом: они нервировали и в то же время расслабляли меня. Я подумал, что причиной этого, наверное, стали ее многочисленные путешествия.

Короче, все шло хорошо – даже слишком хорошо. Безусловно слишком хорошо для того, чтобы все испортить жалким, идиотским вопросом, вроде: «У вас есть друг?», или «Могу я узнать, вы сейчас одна или у вас кто-то есть?», или «Прав ли я, полагая, что вы ни с кем не встречаетесь – я имею в виду, с мужчиной? Или вы видите кого-нибудь подходящего прямо сейчас? Если так, то каковы ваши ожидания и намерения?» Ни в коем случае. Такие вопросы ни при каких обстоятельствах задавать нельзя. Особенно сейчас, когда она сидит рядом, такая близкая и настоящая. Так что я постарался выкинуть всю эту чушь из головы. Весь дальнейший путь по водным артериям Лондона, мимо птичника, зоопарка и плавучего китайского ресторана, мы мирно беседовали, пока благополучно не причалили в Кэмдене. Мы болтали и шутили, и постепенно мое беспокойство улеглось. Я действительно перестал задавать себе глупые вопросы.

– Не могу сказать, что хочу поехать в Австралию. Даже, пожалуй, не хочу. То есть взгляните вокруг, – я сделал широкий жест, не указывая ни на что конкретно. – У меня нет никакой необходимости ехать в Австралию. Австралия сама придет к нам.

Прогулявшись в толпе австралийцев по Кэмденскому рынку и приняв решение не покупать товары для ароматерапии или этнические ковры у сиявших вечной улыбкой австралийских торговцев, мы зашли в небольшое кафе, чтобы выпить перед тем, как отправиться в обратный путь. И вот мы наконец сидим в заведении, которое можно назвать разве что австралийским этническим пабом, и слушаем нечто, подозрительно напоминающее австралийскую рок-музыку. А обслуживали нас два австралийских бармена, которые в ответ на просьбу Мадлен принести напитки разыграли перед нами настоящий комический мини-спектакль – импровизированный, но вполне забавный: они устроили шуточное соревнование за право обслужить ее первым, едва не кувыркались друг через друга, хлопали в ладони, строили рожи. Действительно, выглядело это довольно смешно.

Я осторожно попробовал австралийское вино.

– Подумать только: в Лондоне живут миллионы и миллионы австралийцев – куда бы ни пошел, везде австралийцы. В некотором роде Лондон – это та же самая Австралия. Слава Богу, без кенгуру или аборигенов – и все же по всему городу, сегодня, сейчас, когда мы говорим, эти люди заняты приготовлением барбекю. Даже мои друзья-киприоты, проживающие на Эджвер-роуд, то и дело употребляют австралийские словечки, – тут я нарочито глубоко вздохнул. – О, конечно, мы предпринимали отчаянные усилия, чтобы изолировать их, изгнать их на другой край света, но теперь мы столкнулись с очевидным фактом: это не сработало. Они все возвращаются – один за другим, – чтобы отомстить. Собственно говоря, в Австралия наверняка уже никого не осталось.

Она рассмеялась:

– И все равно, я думаю, вам имеет смысл туда доехать.

– Но я европеец. Я не люблю сумчатых. Я люблю историю, литературу, музыку, династические сражения в вырождающихся монархиях. И все такое.

– Ну, что же, вы многое теряете. Потому что это по-настоящему красивая страна, – она выпустила изо рта кольцо голубого сигаретного дыма. – Вы когда-нибудь занимались дайвингом?

– Нет… Никогда.

– Я так и думала.

– Что вы имеете в виду?

– Вы не похожи на дайвера.

– А как выглядят дайверы?

– Они немного… знаете, как бы это сказать… круче.

– Немного круче! – я постарался сделать вид, что не обиделся.

– У дайвера не нашлось бы корзинки для пикника.

– Я взял ее напрокат…

– В самом деле?

– У друга – профессионального дайвера, который живет этажом выше. Причем у него был широкий ассортимент на выбор. У него целая коллекция корзин для пикника.

Она фыркнула:

– Я только хотела сказать, что вам полезно было бы немного расширить свой горизонт. Поехать и посмотреть Австралию. Отправиться на Большой Барьерный риф, потому что на самом деле вы даже не знаете, о чем говорите. Серьезно, вы должны на это посмотреть. Только подумайте: еще каких-то сто лет назад, чтобы объехать мир, нужно было потратить, по крайней мере, несколько месяцев, а путешественника преследовали болезни, природные катаклизмы, опасности, причиной которых были и человек, и природа. Даже поездка в Шотландию была вполне достойна эпоса. А сегодня несколько часов пути, несколько сотен долларов – и вы попадаете в любую точку мира. Как можно не радоваться этому? Как вы можете не воспользоваться этими достижениями? Вы просто узко мыслящий и, знаете ли, ограниченный человек. Как это говорят? Жизнь без открытий не стоит того, чтобы жить, – она пожала плечами. – Кажется, так. В любом случае, никогда не знаешь заранее, как поездка может расширить кругозор.

Еще раз «черт!».

– Вы говорите о месте. А я – о людях – вставил я.

– Давайте поговорим о людях, если хотите. – У нее на лице появилось задумчивое выражение. – Я, например, как раз из Австралии. Родилась там и выросла.

«Черт, черт, черт…»

На обратном пути она предоставила меня самому себе и только через некоторое время сделала шаг, чтобы вывести меня из отчаяния.

– Может, пришло время съесть сэндвичи? – предложила она.

– А откуда вы знаете, что я взял с собой сэндвичи?

– Я заглянула в вашу корзинку, когда вы ходили за водой, – она виновато улыбнулась, хотя было очевидно, что никакого раскаяния не чувствует.

– Хорошо. Давайте возьмемся за них. И я заодно открою бутылку вина. Хотя, боюсь, оно уже нагрелось…

Внезапно она взяла меня пальцами за подбородок и развернула мое лицо так, чтобы я посмотрел на нее:

– Кстати, я вовсе не из Австралии. Это была шутка. Так что не переживайте.

– Шутка?

– Да, – теперь она действительно смеялась.

Должно быть, я выглядел сильно озадаченным. Но это ее прикосновение, а не искреннее веселье и сам смысл ее слов, выбило меня из колеи.

Выражение ее глаз смягчилось.

– Правда, не стоит воспринимать все так серьезно.

Я понятия не имел, что сказать, а потому с неуместным профессионализмом открыл бутылку и налил вино в два бокала, которые перед тем тщательно помыл в пабе.

Вскоре мы уже ползли назад, к пристани возле ее дома, оставив далеко за кормой Маленький Сидней, возвращаясь в умиротворяющий Старый Свет, представленный Маленькой Венецией. На город опускался мягкий, благоуханный вечер, мы сидели в молчании, уплетая сэндвичи. У меня появилось несколько минут, чтобы восстановить утраченное равновесие и собраться с мыслями. Наконец Мадлен закурила и откинулась на спинку кресла, и так получилось, что она – совсем чуть-чуть – склонилась ко мне.

Тем временем у меня в голове – которую я никогда не считал своим самым разумным органом – сформулировалась проблема, для которой я теперь искал элегантное решение. Так или иначе, и довольно скоро, – я должен узнать ответ. И все же… если женщина отказывается добровольно сообщать вам информацию, совершенно невозможно задать вопрос о бойфренде и не создать ощущение неловкости. Сигналы? Никаких сигналов не было. Или, наоборот, их было слишком много. Она явно флиртовала. Но все женщины флиртуют. В особенности недоступные женщины. С интеллектуальной точки зрения, признаюсь, я проиграл. Я был в цугцванге. Мы миновали вольер с птицами, и я решил разобраться с этим вопросом до того, как мы достигнем туннеля Майда-хилл.

– Вот теперь я бы выкурил вашу сигаретку, если вы не возражаете, – сказал я для начала.

– Конечно, – она чуть подалась вперед. – На меня накатила такая лень. Понятия не имела, что Лондон может быть столь… приятным.

– Риджентс-парк часто недооценивают, – ответил я, принимая у нее и сигарету, и зажигалку, а в следующее мгновение она уже снова откинулась на спинку кресла. – Хотя я совершенно не понимаю, кто сейчас ходит в зоопарки – мне-то казалось, что они безнадежно устарели. И вроде бы птицы в гигантских клетках не должны вызывать ничего, кроме раздражения. Но когда попадаешь туда, вдруг видишь, что по зоопарку бродит множество чудаков, которым искренне интересно наблюдать за сонным пингвином или запущенным и жалким жирафом. Эти сигареты действительно из Таджикистана?

– Нет, из Дамаска.

– О! – Я глубоко затянулся. – Ну что же чертовски крепкие.

– Не очень. На самом деле они изготовлены и особого, тщательно отобранного табака, – она держала сигарету на вытянутой руке и рассматривала ее. – Самые лучшие можно найти в Сирии. И конечно, не в магазинах. У меня есть один турецкий друг переводчик, он всегда достает мне такие сигареты, когда я уезжаю с Востока. Его зовут Марио. Хотя это не настоящее его имя. По крайней мере, сирийские женщины зовут его не так.

Алкоголь начинал оказывать свое расслабляющее, магическое действие. Я мягко потянулся вперед, чтобы разлить остатки вина.

– Вы не возражаете?

– Давайте допьем, – она осушила свой бокал, который перед тем, как закурить, поставила на кресло и придерживала ногами, потом положила ступни на перила и распрямила спину.

Наши головы почти соприкасались.

– А как вас называют знакомые? – поинтересовался я, осторожно наливая вино в один, а потом во второй бокал.

Она внимательно посмотрела на меня, выражение ее лица стало напряженным, а глаза чуть сузились. Я с трудом подавил желание поцеловать ее.

– Я имею в виду, как именно вас называют: Мадлен, или Мэдди, или Мэд, или как-то иначе?

– А… поняла. – Она секунду помолчала. – Пожалуй, большинство моих знакомых называет меня Мэдди. Но мне нравится и полное имя. А как ваши знакомые называют вас?

– В школе меня звали Жак, – ответил я. – Дело в том, что я учился за границей, а моя фамилия Джексон. Но в последнее время обычно меня зовут Джаспер, даже девушки.

– А у вас сейчас есть девушка?

Я поставил на пол пустой бокал.

– Нет. В данный момент нет. Я встречался с одной девушкой, но мы… она вроде бы оставила меня. Это произошло несколько месяцев назад. А вы?

– А, – она нахмурилась. – Мои приятели звали меня Джон или Фрэнк, иногда Брэдли.

Я рассмеялся:

– А как зовет вас нынешний бойфренд?

– В настоящее время у меня нет бойфренда.

Молодой парень проехал на велосипеде по берегу, на прицепе у него была тележка с парой детишек. Это было последнее, что я видел, перед тем как мы нырнули в туннель.

12. Сон (Образ любимой)

Если во сне ты моя – ты моя:

Все наши радости воображаемы.[55]

Гремят фанфары небесных труб. О, да, порой дары сами падают в руки, и все, что остается, – верить в Господа, которому и нужно возносить благодарность. Итак, берег никем не охраняется. Теперь следует не просто причалить к нему, пришло время сжечь корабли.

Не так-то просто пригласить в первый раз на ужин серьезную девушку. Мужчины по всему миру могут предоставить множество свидетельств бесчисленных катастроф, к которым приводили их тщетные попытки совершить это. Нет сомнения, что миллионы женщин могли бы опровергнуть эти показания кошмарными историями о пережитых мучениях и проявленной по отношению к ним жестокости.

В целом, можно выделить четыре или пять базовых подходов, принятых нашим общим приятелем, Правильным Парнем. Несмотря на то что конкретная форма реализации проекта зависит от толщины его кошелька и того, какое именно впечатление он хочет произвести, их можно классифицировать в соответствии с тем типом, к которому относит себя Правильный Парень.

Первый я бы назвал методом Клапама:[56] наш герой (выпускник факультета искусств, около 30 лет от роду, стремится придерживаться «духа времени») просматривает бегло номер «Тайм-аута» в поисках новых закусочных и пабов Ист-Энда, прежде чем позвонить из офиса во время короткого перерыва между важными деловыми совещаниями. В назначенный день, в назначенный час он ждет свою желанную партнершу, которая должным образом опаздывает минут на десять, после чего, преодолев первоначальную неловкость и смущение, они вступают в непринужденный приятельский разговор и поедают пересушенную филейную часть тунца (ни в коем случае не поднимая вопрос о том, можно ли считать, что у рыбы вообще есть филейные части). Второй подход характерен для денежных ребят: холеных, одетых с иголочки, сияющих ничтожеств, которые достаточно глупы, чтобы заработать целую кучу денег (Сити, лекарства, информационные технологии, консультации по юридическим вопросам и все такое прочее). Денежные ребята предпочитают растрачивать ночи на вечеринки с плохими коктейлями и короткие набеги на дьявольски дорогие, декорированные хромированной сталью, вызывающе безвкусные бары и рестораны в отелях, где, после некоторого колебания, заливают проглоченные стейки и картошку-фри обильными потоками «Шато барон Ротшильд» (потому что именно это название вина ассоциируется у них с представлениями о богатстве). Третий метод предназначен для бедных, честных актеров с открытым сердцем или таких же телеобозревателей, журналистов-которые-несомненно-станут-со-временем-режиссерами-черных-фильмов.[57] В этом случае наш герой, возможно, даже отправляется на свидание на автобусе, чтобы поддержать дискомфортное ощущение суеты и грязи огромного города, которое он извлекает из точного знания расписания и маршрута движения общественного транспорта. Он сам и его избранница отправляются перекусить в псевдоливанский, грубоватого вида ресторан, где она хихикает, а он хохочет, пока оба наслаждаются мороженым домашнего приготовления (которое, разумеется, сделано вовсе не в домашних условиях), пока наконец не договариваются в следующее воскресенье отправиться вместе на новейший датский документальный фильм. И в итоге мы можем рассмотреть последний, по очередности и по значению, способ, типичный для омерзительной, растафарской толпы Западного Лондона: его воплощение – нежеланный отпрыск последнего поколения выскочек с землистым цветом лица. Этот так называемый мужчина – поразительно неумный, разодетый в пух и прах, для которого скука стала чем-то вроде визитной карточки, знаком отличия, – тащит свою унылую мегеру на Лэдбрук-гроув, чтобы апатично заказать какую-нибудь дрянь, стилизованную под этническое блюдо в открытом уличном, кафе. Где-то поблизости шляются его такие же бессмысленные дружки, и в воздухе витает невысказанное обещание понюхать в туалете плохого кокаина, если дела пойдут хорошо.

И все, что остается нам – вам и мне, – это рыдать, закрыв лицо руками, изнемогая от стыда и отчаяния. Но что делать, именно так обычно ведут себя правильные парни – во всех своих многочисленных проявлениях. Наш мир полон мудаков, и с этим ничего не поделаешь. Идеализм, понимаете ли, умер быстрой, но трагической смертью. Дон Кихот напрасно скакал по дорогам, Карл Маркс давно забыт, и теперь он бормочет истины себе в бороду, как безумный бродяга, что лежит в старой картонной коробке прямо на мостовой неподалеку от вокзала Кингс-Кросс. Мы живем в эпоху Наименьшего Общего Знаменателя. И Бог мой, как же он мал.

Я поступаю так.

В половине двенадцатого откладываю перо и звоню Карле, в бистро «Данило».

– Привет, Карла. Это я, Джаспер. Хорошо провела отпуск?

– Да, очень славно, спасибо. Повидала детей сестры, и я впервые ходила на футбол, болеть за «Рому». Надеюсь, в этом году мы выиграем. Игра на большом стадионе выглядит поразительно. И солнце было все время прикрыто облаками. Я так не хотела возвращаться в Лондон. Я сказала Дэнни, что мы должны открыть новый ресторан в Италии и покончить здесь со всеми делами. Но он утверждает, что в Италии все умеют готовить так, как мы, так что кто к нам пойдет? – Она горестно вздохнула. – И оборот там гораздо меньше. В общем, неважно, а у тебя как дела?

– Хорошо.

– Меня здесь не было, так что я не смогла посмотреть, появлялась ли девушка, но, – в ее голосе чувствуется улыбка, – Роберто сказал мне, что тебе не нужно ничего рассказывать, ты сам все про нее теперь знаешь. Ты пил с ней кофе у нас – это всем известно. Вы сегодня вместе придете обедать?

– Нет, не сегодня, – ответил я. – Но я хотел узнать, не сможешь ли ты позвонить Бруно? Мне в следующий вторник необходимо кое-что особенное.

– Конечно. Для твоих друзей… или для двоих?

– Для двоих.

Я почувствовал, что она снова улыбается.

– Отлично, никаких проблем. Увидимся завтра?

– Да. Спасибо, Карла.

Затем Карла звонит Бруно. Обратите внимание, как природное, итальянское чутье Карлы мгновенно улавливает тонкие оттенки житейской ситуации: она ведь сказала «друзья», а не «девушки», будь то потенциальные и реальные подруги. Я возвращаюсь к работе и пишу еще пару строк.

В половине пятого я делаю перерыв и звоню в «Ла Казетта» – лучший итальянский ресторан в Лондоне. Мне отвечает Бруно.

– Привет, Бруно, Это Джаспер. Как дела?

– Очень хорошо.

– А бизнес?

– Теперь уже все в порядке. Но эти ублюдки наверху по-прежнему жалуются на шум, так что эти проблемы так и не решены. Послушай только…

И разговор идет в этом направлении еще минуты три, пока Бруно не заканчивает излагать все неприятные обстоятельства борьбы с соседями и описывать их жалобы на шум. Наконец я дожидаюсь подходящей минуты и перевожу беседу на другие рельсы:

– Слушай, мне во вторник нужно кое-что особенное.

– Да, Карла сказала, что ты зайдешь повидать нас.

– Я могу заказать столик?

– Ну конечно. Будь уверен. Я готов изменить и расписание, и расстановку столов, только бы ты был доволен. Не беспокойся.

– И еще, Бруно, ты позаботишься о толстяках?

– И еще, Джаспер, я позабочусь о толстяках.

К чему все это? Я ведь не член семьи Бруно и Карлы – они кузены, и Бруно не способен сказать ей «нет», как бы занят он ни был. А поскольку Бруно понял, насколько серьезно я отношусь к назначенному вечеру, он заверил меня, что не только освободит мой любимый столик, но еще и – это имеет принципиальное значение – проконтролирует, кто будет сидеть за соседними столиками. Именно об этом мы и говорили: никаких толстяков.

Обеспечить себе определенный столик в лучшем итальянском ресторане Лондона – это полдела. Чтобы обеспечить настоящий комфорт – мой, других обедающих и прежде всего Мадлен – необходимо правильно рассредоточить публику: деловые женщины, старые друзья, лесбиянки и прочие подобные личности могут располагаться поблизости от меня; а вызывающего вида распутные толстяки – где-нибудь подальше. Будьте уверены: чем они толще, тем больше будут пялиться.

Как мне удалось добиться таких особых условий в «Ла Казетта»? Меню… конечно же, меню. Все сорок четыре экземпляра написаны вручную изысканным шрифтом Littera Gothica Textualis Rotunda Italiana [58]– к огромному удовольствию Аугусто, доброжелательного владельца ресторана, и пестрого племени начисто лишенных вкуса людей, которые называются ресторанными критиками. Приятная работа, которую обеспечила мне Карла, принесла мне законное вознаграждение. А я, со своей стороны, дал обещание два раза в год обновлять листы, взамен получив право занимать тот столик, который мне нравится, и угощаться за счет заведения примерно с той же частотой. Не такое уж это бессмысленное и непрактичное занятие – каллиграфия.

Затем, без четверти пять, я позвонил в магазин Роя. Ответил Рой Младший.

– У тебя все в порядке, Рой?

– Еще бы!

– Послушай, какие у тебя планы с половины двенадцатого до часа во вторник?

В трубке раздалось тяжелое сопение, потом неопределенное мычание. Наконец он выдавил:

– Ну… Думаю, во вторник я буду в Киле. Надо присмотреть, как идут дела. Ты ведь знаешь, о чем я?

– Снова? Во вторник?

– Я занятой человек.

– А не мог бы ты после этого подвезти меня? Скорее всего, я буду возвращаться домой до полуночи.

– Сомневаюсь, Джаз. Я им нужен там, ты знаешь, чтобы все привести в порядок, разобраться с делами.

– Черт! Мне действительно крайне необходима твоя помощь. Это очень серьезно.

– Сорок. Это мое последнее слово, Джаз.

– А может, согласишься за двадцать?

– Пополам?

– Договорились. Тридцать.

Повисла пауза. Он напряженно размышлял, прикидывая свою прибыль, а потом произнес:

– Но еще двадцатка сверху за каждый час после часа ночи!

– Идет. Я уверен, что мы не задержимся так поздно.

– По рукам.

Я уже собирался повесить трубку, а потом вспомнил еще кое-что:

– Рой?

– Ну, я. M чего тебе еще надо?

– Это очень важная работа, тебе придется выложиться на все сто. Как это было в прошлый раз.

– С той твоей Люси, у которой титьки так задорно торчат?

– Именно.

– Джаз, приятель, тебе не о чем беспокоиться.

Как вы и могли предположить, после путешествия по каналам на катере я решил форсировать события и спросил ее напрямик, не согласится ли она поужинать со мной в конце недели. Никаких проволочек. Никаких предположений. Просто и ясно: не хотела бы она со мной поужинать? Спонтанно и внезапно родившееся предложение, естественное, как потягивание кота. Рутина. Незначительный вопрос, прозвучавший в тот момент, когда мы ступили на набережную в районе Уорвик-авеню.

И она сказала «нет».

И мое сердце остановилось.

И она с улыбкой смотрела на меня, а время и пространство сворачивались вокруг, мерцая и угасая, опускаясь на темную землю.

И я дал зарок объявить ее новым божеством и принести в жертву миллионы агнцев, если только она проявит ко мне хоть каплю милосердия, пока я не наложил на себя руки.

И наконец она прервала молчание и объяснила, что обещала выполнить спецзаказ «Тайме» в Филадельфии, а потому ей придется всю неделю провести в Америке. Ей очень жаль. А как насчет следующего вторника?

И мне удалось собрать воедино рассыпающиеся части своего «я» и пообещать позвонить ей в понедельник, чтобы уточнить время и место встречи, а к этому времени подобрать ресторан, если это ее, конечно, устраивает.

И она сказала: «Конечно», а еще – «Спасибо за неожиданно чудесный день».

И я пошел домой и провел ночь в нелепой пародии на сон.

Когда я рассчитываю на серьезную беседу с кем-либо, я всегда отправляюсь на такую встречу на метро. Я нахожу, что размышления, вызванные присутствием множества незнакомцев, ни с одним из которых мне не приходится разговаривать, стимулируют мозг; они помогают мне обрести большую восприимчивость. В самом деле, я всегда считал, что во время поездок по лондонской подземке мы получаем впечатления, схожие с теми, которые викторианские антропологи черпали в психиатрических лечебницах – те же зеленовато-черные тени, странные сквозняки и отдаленные стоны, шуршание мышей и шарканье человеческих ног. В таком месте время растягивается, сжимается или вообще исчезает. В таком месте слишком много света или слишком много тьмы, задымленного, прокопченного воздуха и невыразимого шума, горячего дыхания и хруста ломающихся костей, затаенного трепета и безумных конвульсий… В тот вечер, во вторник, я и мои спутники раскачивались и тряслись в вагоне, стараясь не смотреть друг на друга, не упасть и думать о своем. На станции «Площадь Пиккадилли», прокладывая путь к выходу сквозь тесную массу людей, жаждавших попасть в вагон, некоторые из нас сумели выйти на платформу. Потом мы поднялись на поверхность земли, чтобы вновь ощутить свежий воздух и заново удивиться погоде: порывам ветра, потемневшим небесам, предвестникам грядущей бури. Все это совсем не напоминало теплое сияние клонившегося к закату дня, который мы не так уж давно покинули, погружаясь в бездну подземного города. Такое впечатление, что Вест-Энд подписался на свое, отличное от остального Лондона кабельное метеовидение – с кучей эксклюзивных каналов.

Снова оказавшись в одиночестве, я стремительно двигался по Шафтсбери-авеню, разрезая толпы американских туристов, бродивших от ресторана к ресторану; рассекая скопления азиатских подростков, круживших в затененном пространстве аркад, говоривших с заметных акцентом, в приспущенных джинсах; мимо лежбищ бездомных, треплющихся по мобильникам, и группок футбольных фанатов, приехавших на выходные из Сандерленда, чтобы показать лондонцам, как надо развлекаться, а теперь уже безнадежно пьяных и потерявших ориентацию во времени; я пробирался сквозь толпы посетителей универмага «Маркс и Спенсер», и слушателей уличных музыкантов. Потом я свернул на Уордур-стрит, где компания спортивных болельщиков, в основном, тридцати с чем-то лет, обсуждала, какие ставки надо делать во имя реального и надежного выигрыша, а потом я оказался в районе Сохо, на улице Олд-Комптон, где созывали бойцов под свои знамена батальоны геев, а велорикши везли куда-то нарядно одетых девушек.

Я увидел ее в тот момент, когда вошел в бар. На ней был белый костюм – длинные, свободные брюки и плотно облегающий фигуру жакет, застегнутый на одну-единственную пуговицу. Она выглядела как существо из мира мечты Ива Сен-Лорана. И она сидела на моем любимом стуле, в дальнем конце зала – в том месте, откуда открывался самый лучший вид на все помещение и, главное, на дверь, через которую я как раз входил. Она тоже увидела меня и встала. На нее оборачивались. Разговоры замерли. Мне оставалось одно: идти прямо ей навстречу.

– Привет, Джаспер, как я рада вас увидеть, – она улыбнулась, и на мгновение я подумал, что сейчас она протянет мне ладонь для рукопожатия. – Я добралась сюда раньше, чем предполагала. Как у вас дела? Что нового?

– Спасибо, все в порядке, – я испытывал некоторое замешательство. – Вы прекрасно выглядите и заметно загорели. Должно быть, в Америке было жарко. А здесь полный хаос. Вам вчера удалось поспать?

– Да, спасибо. Правда, ужасно устала от опозданий самолетов.

Я отыскал глазами ее бокал, испытывая легкое волнение.

– Э… что вы выбрали? Я соглашусь на любой напиток.

– Хотите верьте, хотите нет, но сегодня у нас в программе перно. Конечно, это не самый лучший выбор, но мне нравится, как оно меняет цвет в бокале. Это вино напоминает мне о Сен-Тропезе – несмотря на то, что я там никогда не бывала. Наверное, вчера я что-то читала о нем в газетах.

– Хорошо, я закажу две порции.

– Не надо. Я взяла в баре карточку, и мне теперь нужно потратить больше пятнадцати фунтов, так что, пожалуйста…

– О! Ну, что же, хорошо, возьму порцию себе. Хватит этого, чтобы покрыть пятнадцать фунтов?

– Скорее всего, нет, но у нас полно времени. – Она встала и с видом стюардессы взмахнула рукой: – Прошу вас, садитесь.

Я послушался.

Бар «Ухо»: посредственный, потертый, пользующийся дурной славой; ротанговые стулья, кожаные диваны, столы из темного дерева и кремовые стены – все это принадлежало какому-то французу; мое любимое место свиданий перед ужином… Этот бар привык к ленивому покачиванию бедрами лондонских секс-символов, ищущих здесь спасения от изнуряющей скуки клубов Сохо и циничного внимания уличных зевак, и все же… Когда она шла по залу, присутствующим приходилось собирать в кулак всю свою волю, чтобы отводить от нее взгляд и возвращаться к своим разговорам, своей выпивке и своей жизни.

Тем временем я воспользовался последними краткими мгновениями одиночества, чтобы убедить себя, что Мадлен – всего-навсего очередная девушка и сегодня у нас просто очередной ужин. Почувствовав прилив спокойствия и уверенности, я отогнал образы прошлого и усилием воли подавил все посторонние чувства.

Она отошла от стойки бара и направилась ко мне. Я сделал вид, что не обращаю внимания на ее новую прическу (гладко зачесанные волосы, открывающие очертание высоких скул), я старался не смотреть на ее чистый лоб, ореховые глаза, я даже отказывался замечать ее походку… «Нет, нет, в этом нет ничего особенного, – твердил я себе. – Это не ко мне. Не сегодня. Нет, сэр. Производите впечатление на кого-нибудь другого, леди. Я здесь, чтобы слушать и узнавать. И все. И никаких дурацких выходок!»

К тому времени, как она села за стол и поставила перед нами бокалы с вином, я был готов к общению.

– Ну, и как вам Америка? – спросил я.

– Интересно, как всегда. – Она чуть наклонилась, добавила воды в перно и стала внимательно наблюдать, как жидкость в бокале затуманилась и приобрела желтоватый оттенок.

– Где вы были?

– В Филадельфии. – Она протянула мне бокал. – Писала о заведениях для гурманов.

– Да-да, вы говорили! А почему именно в Филадельфии?

Она откинулась назад и положила ногу на ногу.

– Потому что им нравится считать себя столицей всех гурманов США, своего рода Меккой для любителей поесть. В первую очередь это, конечно, еще одна попытка привлечь туристов. Но кое-какая доля правды в этом есть. Короче, один издатель нанял целую компанию журналистов и направил их в Филадельфию для изучения ситуации на месте. Наверное они решили, что в Британии так много народу, что этим рынком тоже стоит заняться. Хотя я представления не имею, кто такие эти «они», – она покачала головой.

Я собирался сказать что-нибудь насчет настоящей еды и Европы. Но потом сдержался, припомнив, как недавно едва не попал впросак, нападая на Новый Свет.

– И что же, там действительно хорошая кухня?

– Понятия не имею. Мне так и не представился шанс поесть как следует.

– Ясное дело.

Она закурила и бросила спичку в пепельницу.

– Это фантастика. Я оставила основную группу на второй день поездки и на этом покончила с туром по ресторанам, потому что обнаружила более захватывающую историю, на которой будет строиться моя статья.

Я мысленно сделал еще три зарубки. Без сомнения, мы вернулись на уровень, достигнутый на катере: полуциничная, полууважительная, полушутливая манера общения, которая обычно складывается в результате долгого знакомства.

Она продолжала:

– Все это затеял мэр, который похудел на двадцать килограммов и буквально помешался на своем новом имидже. И теперь он хочет, чтобы всев Филадельфии сели на диету, потому что он утверждает, что они там все слишком жирные.

– А так и есть?

– О, да. И он запустил всеобщую программу похудения. Он говорит, что город должен сбросить 760 тонн – или около того – я не помню точные цифры. И это означает, что каждый горожанин должен сбросить в среднем по девять килограммов.

– Вот это да!

Она улыбнулась:

– И теперь они все заняты этой диетической войной. Там появилась куча фракций: толстые и гордые; толстые и виноватые; толстые и счастливые; толстые и несчастные; толстые и жизнерадостные; толстые и злобные и т. п. Плюс к этому куча уродов, помешанных на идеях здорового питания, борцов за свободу выбора, борцов за сохранение окружающей среды и представителей различных пищевых лобби и тех, кто отстаивает интересы фермеров. И все грызутся, как хорьки в мешке. Такое впечатление, что воюет весь город. Я собирала материал меньше двух дней, и у меня уже столько хороших цитат, что хватило бы на целый воскресный номер.

– Боже мой, – я приложился к перно.

– Это кошмар. Вся эта история – настоящий кошмар.

– Я изучал философию, – печально признался я в ответ на ее вопрос, как раз в тот момент, когда Бруно лично наполнил наши бокалы превосходным «Бароло» и учтиво положил меню десертов на край стола. Несколько часов пролетело незаметно, и мы оба немного опьянели. – Почти без всякой пользы… ну, может, и не совсем. Наверное, они учат нас думать. И спорить – хотя довольно абстрактно. Но в остатке получается… не знаю, как это назвать…

– Экзистенциальный страх? – Она явно издевалась.

– Да, – я кивнул, не обращая внимания на насмешку. – А другая проблема в том, что становишься клинически неспособным принимать что-нибудь за чистую монету; начинаешь понимать, как мыслят окружающие люди, какие у них системы ценностей. И оказывается, что почти все они непостоянны и поверхностны.

– Это вас удивляет?

– Нет. Но немного раздражает. Мне кажется, что если ты веришь во что-то, приходится занимать логические позиции по сходным вопросам. Но вокруг так мало последовательности и логики. Кажется, люди совсем не обращают внимания, что сами себе противоречат. Убеждения большинства несовместимы… хуже того, они нелепы.

Она потянулась к сумке, чтобы достать еще сигарету:

– Вроде участия в антикапиталистическом марше в кроссовках, сшитых детьми-сиротами.

– Вот именно, – я был поражен тем, как быстро и легко она меня понимала, буквально предугадывая мои мысли. – Или отрицание Бога и занятия фэн-шуй. Сегодня нет строгости и четкости мышления. Все вокруг случайно и обрывочно. Как будто повсюду поднимаются воды невежества, оставляя только не соединенные друг с другом куски суши, изолированные островки – людей, которые на самом деле что-то о чем-то знают. Вот что я имею в виду: дело не в том, во что верить – в непорочное зачатие или в фэн-шуй – на мой взгляд, и то и другое выдумки, но я категорически утверждаю, что смешение этих идей невозможно. Поэтому я испытываю разочарование, когда встречаю людей, даже не осознающих смысла и последствий того, что они делают. – Я почувствовал, что говорю слишком много, причем уже не в первый раз за этот вечер. Чтобы не выглядеть слишком смешным, я попытался вернуть разговор к ней самой: – А что вы?

– А что я? – переспросила она.

– Чем вы занимались?

– В колледже? – она сделала неглубокую затяжку.

– Да, в колледже, – кивнул я.

– В основном, южноамериканской литературой, – она сделала серьезное лицо. – У меня в сумке есть резюме. Полагаю, за чашечкой кофе мы можем вместе ознакомиться с ним. Надеюсь, вы свое тоже захватили?

– Конечно, и оно написано очень красивым почерком.

Она улыбнулась и выпила еще немного вина.

– Это ваша специализация?

– Да, в университете в Штатах.

Я подумал, что она собирается сказать что-то еще, но она замолчала и смотрела мне в глаза, продолжая курить. Пришлось поддерживать беседу мне самому:

– Вы там выросли? У вас практически нет акцента.

– Нет, я росла в разных местах. Мой отец работал в Министерстве иностранных дел. Он уже некоторое время живет во Франции, но прежде его переводили с одного поста на другой, по всему миру. Я тогда была маленькой. Я ходила в школу там, куда его посылали. Когда переезжал он, переезжала и я. В основном это были страшно занудные школы для детей дипломатов. Но иногда бывало весело. А потом он отослал меня в Англию, в школу-интернат, которая была… такой, какой была.

– А ваша мать? Чем она занимается?

– Ничем. Моя мать умерла, когда я была совсем маленькой. – Практически сразу, без паузы, она спросила: – А ваши?

– Они оба погибли, когда мне было четыре года Я их даже не помню. Меня воспитала бабушка. Думаю, это было даже к лучшему. Боюсь, я не слишком высокого мнения о поколении моих родителей.

– Дети бэби-бума – полный отстой.

Что было дальше? Что было в беседке «Ла Казетты», в нашем маленьком итальянском коттедже с белеными стенами и единственной свечой, и лавром, растущим в терракотовом горшке перед камином? Что я узнал? Очень многое. Во время zuppa di favé [59](для нее) и caponata [60](для меня) я выяснил, что мы с ней одного возраста, и что она бегло говорит по-испански; за ravioli grandi di cozze e coda di rospo con salsa di pomodorifreschi san marzano [61](огромная порция пасты – томатный рай) для нее и agnolini ripieni di selvaggina con salsa al tartufo [62](маленькая порция пасты – трюфельная нирвана) для меня я узнал, что больше всего она любит джаз – но только не большие джаз-банды, которые «она просто ненавидит», и что ее самый любимый джазмен – Оскар Питерсон, о котором она фантастически много знает (впрочем, возможно, мне так показалось, поскольку я не знал о нем абсолютно ничего), и еще – да, еще она знает все, что касается Нины Симоне, Эллы Фицджеральд, Билли Холидэя или Энн Пиблз, в особенности ей нравится песня последней «Сломай свой кукольный домик» и так далее. Пока мы осваивали scaloppini di vitello [63](очевидно, на свете нет другой такой исключительно плотоядной девушки) и branzino in padella [64](я решил, что должен выбрать рыбу, хотя бы для контраста), я узнал, что однажды она чуть не вышла замуж за человека намного старше ее. Ей тогда было всего девятнадцать, она около года жила в Буэнос-Айресе, и если бы не ее сестра, она бы точно сделала это, отказавшись от своего места в Йэле и потратив всю жизнь на то, чтобы «завести штук двенадцать детей и превратиться в полный мусор».

Что касается родителей, я не стал задавать дополнительные вопросы, ограничившись самой общей информацией. Мне кажется, эта тема возникала всего лишь раз или два за все время, которое мы были вместе. Со своей стороны, я никогда не стремился к обмену информацией о родственниках, я не считал это важным. Однако я заметил, что Мадлен постоянно использовала против меня мои же собственные приемы. Почти каждый раз, когда я пытался начать беседу о ней самой, она либо отделывалась шуточками, либо снова переводила разговор на меня.

– С кем вы обычно общаетесь, когда возвращаетесь в Лондон? – поинтересовался я, откидываясь на спинку стула после того, как пришел из туалета, и туг же пожалел о бестактности и прямолинейности своего вопроса. – Куда обычно ходите? Поддерживаете ли отношения с друзьями по американскому колледжу?

– По большому счету у меня там не было друзей. Я была очень одинока. – Она скорчила гримасу, которая должна была изображать страдание.

Я саркастически кивнул:

– Полагаю, все из-за того, что вы в детстве слишком часто меняли школы и так и не научились строить долгосрочные дружеские отношения?

– Именно так, – она широко улыбнулась в ответ.

– А путешествующая журналистка все время где-то путешествует, и, естественно, у нее совершенно нет времени на налаживание контактов на Флит-стрит или в Вестминстере, как это делают остальные писаки.

– Нет, – она энергично помотала головой. – Вы совершенно правы. Я нахожусь в трагической изоляции. У меня нет друзей. Но у большинства девушек их тоже нет. В глубине души мы все мечтаем об отборном и проверенном рыцаре, который спас бы нас от попыток установить близкие отношения с кем-то другим. Так что вечера я чаще всего провожу дома, в новой квартире, читаю пособия по повышению самооценки и полными слез глазами смотрю в пустоту, утешаясь лишь бутылочкой вина и мелодией «Все кроме меня».

– Ну что же, если дела пойдут совсем плохо, можете заплатить мне, и я приглашу вас куда-нибудь разок-другой, если вы сочтете, что это может развеселить вас или принести какую-то пользу.

– Это очень любезно с вашей стороны, Джаспер, – она взяла меню десертов. – О, вот это действительно изысканные блюда. И выглядит это по-настоящему красиво.

– Да, – спокойно ответил я.

Я не знал, что она имеет в виду – почерк, которым написано меню, или сами десерты.

– Но, боюсь, это я пропущу. Ограничусь чашечкой кофе. – Она подняла глаза: – А вы?

– Я не слишком большой любитель десертов.

Она выудила из пачки очередную сигарету.

– Знаете, одна из самых печальных обязанностей женщины – необходимость изводить себя голодом, чтобы хорошо выглядеть. Отчасти, чтобы позлить подружек, отчасти оттого, что мужчинам мы нравимся такими и… – Я попытался прервать ее, но она не дала мне такой возможности. – Да, это так. Конечно, так. И это срабатывает. Мужчинам действительно нравятся стройные девушки. Мы голодаем как безумные, и какова награда? Представьте себе, что желание сбылось и женщина привлекла внимание единственного настоящего мужчины…

– И что?

– Он приглашает ее на ужин.

Я рассмеялся.

– Это фарс. Жизнь женщины превращается в одну сплошную, непрекращающуюся диету с единственной целью быть приглашенной на ужин, который она не может есть.

К нам подошел официант. Я заказал два эспрессо и позаимствовал еще одну сигарету из ее пачки. Она протянула мне упаковку спичек (из «Виллаж Вангард», джаз-клуба в Нью-Йорке). Потом мы некоторое время сидели в молчании и курили. Затем она неожиданно спросила:

– И какая буква нравится вам больше всего Джаспер?

Я не смог скрыть своего изумления. Никто – ни Уильям, ни Люси, ни Сол – никогда не задавали мне этот вопрос. Только бабушка, когда я был намного моложе – может, мне было лет шесть или семь – и играл на полу гостиной в Оксфорде, практикуясь в написании алфавита фломастерами.

– X, – произнес я на выдохе. – Буква X.[65]

– Это весьма предсказуемо, не правда ли?

– Почему вы так считаете?

– Потому что это самая эффектная буква. – Затем, с театральным вздохом и нарочито пониженным голосом, с подчеркнутым придыханием, она проговорила: – Буква любви и анонимности.

Я покачал головой. Мы вступили на мою территорию.

– Не согласен. Наиболее эффектная буква – Q. У нее изумительная форма – в частности, она обладает уникальным потенциалом изображения хвостика, пересекающего овал. Кроме того, после нее не может стоять никакая другая буква кроме U. Какая еще буква демонстрирует подобное высокомерие? В букве Q есть особое изящество – великолепная, недостижимая иными буквами гламурность. В ней гораздо больше возможностей, чем в X.

– Нуда, это справедливо – тогда почему X?

– Конечно, в ней есть намек на любовь и анонимность. Но в действительности я ее выделяю за то, что это единственная буква, которая требует ответного удара.

– Как это?

– Главное направление движения пера при письме – плавная линия, идущая снизу вверх и слева направо, – и чем быстрее вы пишете, тем четче выделяется именно это направление. Понятно? А теперь представьте себе алфавит…

– М-м-м-м.

– Единственная буква, которая неизбежно требует движения наперерез этому направлению, – X. При анализе не попадающих в основное направление точек и штрихов других букв вы обнаружите, что возможны компромиссы. Но при встрече с буквой X вы обязаны идти на конфронтацию – даже если пишете стремительно, как это сейчас принято.

Она медленно кивнула:

– Наверное, странно все время думать о буквах.

– В некотором роде, да. – Я на мгновение задумался. – Ближайшая аналогия, которую я могу найти для обычного человека, это игра в «скрэббл». Вы знаете, какое чувство возникает, когда достаешь из мешочка очередную букву: у вас устанавливаются с ней персональные отношения. Вы думаете: «Отлично, это Р», или: «О, черт, опять A!» – вы больше не размышляете о слове как о базовом элементе речи, вы сосредоточены на буквах. Вы смотрите на свои X, Q и прочие буквы, вы начинаете анализировать весь алфавит, и каждая буква становится для вас личностью. У них появляется свой характер. Не случайно лучшие каллиграфы – китайцы, они понимают такие тонкие различия.

В этот момент принесли кофе – превосходно сваренный, горячий и крепкий.

Рой Младший ждал нас снаружи, метрах в ста от входа в ресторан. Он стоял, опираясь на колесо немного потрепанного отцовского «мерседеса», бейсболка была низко надвинута на лоб. Полночь еще не пробило, и лондонская ночь медленно подкрадывалась по улицам, прижимаясь к стенам домов, как заправский кокаинист. Мы оба были расслаблены – не по-настоящему пьяные, но слегка под хмельком. В любом случае, я хотел избежать ужасного ощущения, которое обычно возникает в эти несколько секунд после окончания ужина, на выходе из ресторана, особенно при первом свидании мужчины и женщины. Что делать? Вопрос стремительно раздувается, как воздушный шар, и повисает в воздухе. Предложить еще немного выпить? Если да, то где? И до какой степени? Взять такси для дамы? И надеяться, что она пригласит присоединиться к ней? Согласиться на это? К вам едем или ко мне? Или сразу договориться о следующей встрече и изящно откланяться? Поблагодарить ее за очаровательную компанию и предоставить ей самой добираться домой, как она поступает каждый вечер? Попытаться поцеловать ее? У любителя немало причин для паники.

Я заранее решил, что предложу поехать домой на такси (у нас не было географических оснований отвергать такой вариант), естественно, если у Мадлен не появится желание продолжить вечеринку – в этом случае я точно знал, куда мы отправимся, и Рою тоже это было известно. Моей главной заботой было договориться о третьем свидании, и я планировал сделать это по дороге домой. А после того, как это дело будет сделано, я собирался быстренько взлететь на свою верхотуру, опять-таки если у нее не будет других идей. А если они будут…

Но она не допустила возникновения неловкости и опередила меня, предложив поехать домой. После чего, немного порассуждав о колебаниях тарифов муниципального такси, я подозвал Роя, сопроводив его появление замечанием о том, как нам повезло, что такси нашлось так скоро, и мы поехали.

Где-то на полпути, среди мерцающих огней и бурного потока машин, она снова заговорила:

– Помните, я говорила о джазе?

И я сказал:

– Да.

И она сказала:

– Так вот, есть одна группа, которая выступает раз в несколько недель в «Шепердс Буш Эмпайр».[66] Они играют джаз-фанк, и в газетах пишут, что это здорово. Не хотите сходить со мной и взглянуть на них, если я точно узнаю, когда они выступают?

И я сказал:

– Да, конечно, хочу.

И тогда она сказала:

– Круто, это же свидание.

Через десять минут стремительной езды Рой затормозил перед домом 61 по Бломфилд-роуд, и Мадлен наклонилась и положила ладонь на мою руку.

– Спасибо за прекрасный вечер. Вы уверены, что такси возьмете на себя?

– Само собой.

– Ладно. И перезвоните мне в ближайшее время.

– Обязательно. Может, сходим куда-нибудь на следующей неделе?

– Да, конечно, – она помедлила. – Пока. Увидимся.

– Пока.

Она вышла из машины, и я смотрел, как она возится с замком. Потом она исчезла в темноте, и зеленая входная дверь ее дома захлопнулась.

Несколько секунд мы молчали, затем Рой Младший неторопливо обернулся и снял кепку. Он мотнул головой и присвистнул:

– Заебись, Джаз. Просто заебись.

Я откинулся назад и глубоко вздохнул, истощенный усилиями не думать о ней именно в этом ключе. – Я знаю, Рой. Я знаю.

– Джаз, приятель, я тебе вот что скажу, как мужчина мужчине. Я просто ревную. Я думал, что твоя Люси – это нечто особенное, но черт меня побери…

– Тебе не пришлось смотреть на нее целый вечер, Рой. Я тебе говорил: это меня просто убивает, – я провел рукой по волосам. – Давай лучше отъедем за угол. Незачем ей видеть, что мы неизвестно зачем торчим у нее под окнами.

Он внимательно взглянул на меня:

– Я знаю, ты разбираешься в девочках, Джаз, и я тебя уважаю, приятель. Я знаю, ты сам знаешь, что делаешь, но, мать твою… Вот с этой ты можешь быть счастлив.

– Думаешь, мне надо было попробовать пойти к ней? Я боюсь перегнуть палку.

– Нет, приятель. Это же первое свидание. Лучше немного подождать, – он двинулся с места.

– Думаешь? – (Зачем я задавал такие вопросы Рою? Но такая эмоциональная перегрузка требовала разрядки.)

– Джаз… она ведь только что сама тебя пригласила, разве нет? Перезвоните мне в ближайшее время? Билеты на двоих? Девочки не напрягаются так, если их кто-то не напряг… Сам знаешь, что я имею в виду.

– Это точно.

– Она у тебя в кармане. Хладнокровней. Все получится.

– Ты прав.

– Но, говорю тебе: Джаз, приятель, остановись. Это тебе мой совет. Завязывай, пора тебе остепениться. И не упускай ее из виду. Потому что вы оба будете довольны результатом.

13. Песня

Эй, лови, летит звезда!

Мандрагору соблазни ты!

Где минувшие года?

Черту кто рассек копыто?

Песнь сирен понять сумей,

Змея зависти убей!

Где на свете

Веет ветер,

Что приветом честных встретит?[67]

– Я полная задница. Серьезно, дамы и господа, это так. Мамочка ненавидела меня, и папочка тоже. И друзей у меня нет – разве что у кого-то сил не хватает меня выгнать. Когда я иду по улице, даже фонарные столбы шепчут: «Пошел вон…»

Катер, ужин, комедия в клубе: добро пожаловать на свидание номер три. Как говорится – решающий матч. Время: конец мая, пятница, вскоре после половины одиннадцатого. Место: уютный, прокуренный подвал с низкими сводами во «Фробишере» – отличном старом пабе в дурацком Белсайз-Парке, самом скучном среди лондонских arrondissement [68]. На сцене только что начался последний акт и появился человек, которому мы, публика, заплатившая деньги за билеты, теперь восхищенно внимаем: это был Вернон Балдеж и Его Потрясающая Трескотня!

– …Говорят, кто в день по яблоку съедает – к себе врача не подпускает. Почему бы сразу не прогнать их взашей, безо всяких яблок? Если вы будете им все время что-то давать, они заведут привычку приходить снова и снова… Нет, серьезно: ведь жениться пока не перестали, верно? Двадцать лет назад мы все думали именно так: игра в брак окончена. «В чем смысл?» – спрашивали мы все. Но вы мне вот что скажите: чего вы еще хотите? Черные, белые, богатые или бедные, – чего хотят все эти мальчишки и девчонки в глубине души? Жениться или выйти замуж. Но этого мало: они хотят заполучить все по полной программе – церковь, священник, конфетти и прекрасное белое платье… О, разве она не прелесть какая хорошенькая? А где заказывали букет? Медовый месяц на Сейшелах. Квартира в Бэлхэме…[69] Я знаю, сэр, я знаю – не надо смотреть на меня с таким отвращением… Нет, но только серьезно: я не понимаю, почему мы обязаны делать свадебные подарки? Правда, не понимаю. Эти парочки – счастливчики. Не то что мы все – одиночки-неудачники. Если вы меня спросите, все вокруг идет совершенно неправильно. Если два человека каким-то образом договорились между собой и обрели любовь и счастье, а также взаимное удовлетворение и регулярный, обоюдно приятный секс, значит, самое меньшее, что они могут сделать: купить своим бедным, одиноким ублюдкам-гостям каждому по чертову тостеру!

Кто-то – скорее всего, его промоутер – громко выкрикнул из заднего ряда:

– Так держать, Верн!

Я осознаю: есть люди, которые способны заключить, что мой выбор места для свидания, после которого предполагался финальный coup [70], был чересчур déclassé [71], и потому я получил в итоге именно то, чего заслуживал. Не случайно ведь (бормочут восьмидесятилетние старцы) такое количество комедийных клубов расположено под лестницами и в подвалах. Концертный зал в Вене – это да, или балет в Санкт-Петербурге, или, может быть, неизбежная венецианская гондола, – неужели все это не стало бы лучшей прелюдией к великому акту половой любви?

На что я должен ответить: увы, нет. Мы живем во времена высоких фарсов и низких комедий; наши картинные галереи, как и парламент, переполнены отбросами, а протестные настроения сегодняшней молодежи выражаются, по большей части, в том, чтобы заказать капуччино без шоколадной крошки. В наши дни путь, который напрямик ведет к двери в спальню, скорее всего, будет найден в результате веселого вечера, проведенного в баре, в тепле и комфорте, в интимной обстановке, причем потенциальные любовники будут одеты в заурядные поношенные джинсы и старые добрые пиджаки. Мир перевернулся вверх тормашками… При всем моем сожалении, боюсь, современное соблазнение связано уже не с песнями или сонетами; оно ассоциируется со смехом и забвением. Плюс к этому, после возни, которой заканчивается уединенный ужин, цыпочки обычно предпочитают, чтобы при следующей встрече вы хотя бы сделали вид, что все в порядке.

После чудесной прогулки по вечернему Лондону – по Эбби-роуд и квазипасторальным прелестям парка Сент-Джонс-Вуд – мы заняли свои места в углу зала: достаточно близко, чтобы наблюдать все нюансы комических гримас и жестов, но на таком расстоянии, чтобы никому не пришло в голову пытаться вовлечь нас в происходящее. Позади нас находился ряд из четырех кресел: две пары, которые (судя по тому, что они ошибочно считали беседой) были клинически одержимы темой школьных успехов и способностей к обучению своих отпрысков. Перед нами располагалась мощная стена из пяти женщин (всем сильно за пятьдесят), пришедших повеселиться и уверенно погрузившихся в крепкий сон – каждая втайне надеялась, что соседка разбудит ее в нужный момент, чтобы она успела сказать, что представление «оказалось именно таким хорошим, как и говорили». За исключением нескольких скороспелых семнадцатилетних девочек – несомненно, предназначенные к закланию девственницы, живущие по соседству, – аудитория состояла по преимуществу из мужчин и женщин от двадцати до сорока лет: красноглазых рабов зарплаты со всего Лондона, которые надеются пролить бальзам на раны от своих цепей.

Помещение было прокуренным и тесным: деревянные полы, белый потолок, собрание грубоватых стульев, скамеек и табуретов, стоявших аккуратными рядами, по мере появления публики постепенно нарушавшимися. Позади находился крошечный бар, полностью экипированный всем необходимым но использовавшийся, вероятно, лишь в те вечера, когда здесь показывали комедии. Но изюминкой этого места были плакаты, которыми были завешаны все стены: мужчины, с удивленными лицами выглядывавшие из люков; женщины, хладнокровно прикуривавшие сигареты не с того конца; мужчины с иронично сверкающими зубами; женщины с высунутыми языками, в платках в горошек; несколько известных комиков, снятых под таким углом, что головы их казались огромными, а ноги – совсем маленькими; еще какие-то личности, облаченные в эксцентричные костюмы, с криво наклеенными усами – «Доминик Кейк-Мауф в роли Понтера Баварского!», «Денни Мов в шоу "Монологи Мак-Мова"! (Вы нигде не найдете представления веселее!)», «Фил Хилл! Больше внезапности, чем при взрыве», «Придурки в космосе!».

Первая половина прошла сносно. Не слишком смешно – но и не сказать, что совсем не смешно. Проблемы начались с появлением парня с полицейской дубинкой. Потом вышла женщина с велосипедом и плоскими гэгами по поводу менструации, шоколада и того, что мужчины не способны делать больше одного дела одновременно. (А как же лежать на диване и болтать, сестренка? Всегда пожалуйста.) После этого была весьма забавная сценка между мужчиной и женщиной, построенная как серия шуточных интервью-розыгрышей – полиция, работа, телевидение и прочие темы. И наконец, чтобы обозначить антракт, на сцену поднялся находчивый конферансье. Пока он вещал, я спокойно потягивал пиво, а Мадлен отважно мешала его с водкой и тоником. На ней были джинсы, сидевшие низко на бедрах, облегающая футболка и короткая джинсовая куртка, которая не подходила к остальному.

– Отлично, дамы и… господа, – заявил конферансье, завершая свою речь, – эта игра состоит из двух таймов, и сейчас у нас перерыв. А перерыв означает три вещи: первое – я нахожусь за кулисами и доступен для занятий сексом, если это потребуется кому-нибудь из дам; второе – вы все можете пойти и чего-нибудь выпить; третье – те из вас, кто не намочил штаны со смеху, могут сейчас сходить в туалет. Это касается и вас, сэр.

– Что ты думаешь об этом? – спросил я Мадлен, когда все потянулись к бару.

– Девушка была хороша. Очень смешно. Думаю, сценка с интервью тоже забавная, особенно когда они начали путать и мешать все тексты. – Она улыбнулась, а потом подняла руку и вытащила из уголка моего глаза ресницу, из-за которой я все время моргал. – Вот и все.

– Хочешь еще водки с тоником? – спросил я.

– Мне две порции – а то предыдущий стакан закончился в самой середине представления. А сколько частей во втором действии?

– Два. Энди Шэнди, джентльмен-денди. И Вернон Балдеж и Его Потрясающая Трескотня!

Она усмехнулась.

Пока я был в баре, а потом возвращался к нашим местам – «Извините, простите, позвольте пройти» – и пока я ждал возвращения Мадлен из туалета, я чувствовал себя расслабленно, комфортно и – да, да – уверенно. Такой уверенности я давно уже не испытывал.

Появилось и кое-что еще. С самого начала я постарался изгнать все мысли об обнаженной Мадлен на задворки разума, чтобы они не отвлекали меня от сложной системы взаимоотношений, которая складывалась между нами. Но теперь я обнаружил, что все больше и больше думаю о форме ее обнаженного тела, парящего как ангел в глубинах моего сознания, – и за это мое высокомерное безрассудство и самомнение боги наслали на меня грозу.

Мадлен вернулась из дамской комнаты. Я протянул ей один из бокалов. Мы немного поговорили. Затем, как раз в самом конце антракта, она взглянула на меня, как будто внезапно решилась:

– Джаспер, я могу задать тебе один вопрос?

– Да… безусловно.

– Есть мужчина, который мне по-настоящему нравится. Но я не знаю, как он ко мне относится. А ты так хорошо разбираешься в отношениях между мужчинами и женщинами, и поэтому мне интересно узнать твое мнение… насчет того, что он думает обо мне. Ну, понимаешь, нравлюсь ли я ему. Мы встречались всего пару раз, но с ним было действительно очень весело и хорошо.

(Дурак, заносчивый дурак, даже в этот момент я считал, что она говорила обо мне.)А она тем временем продолжала:

– Я не знаю даже, думает ли он обо мне. Но как бы то ни было, если я организую ужин, ты можешь прийти и посмотреть на него? Для меня это очень важно. Он славный парень. Его зовут Фил.

– В любом случае, – произнес Вернон, подводя итог вечера, – даже если я пустой, болтливый тип и все меня ненавидят, я, по крайней мере, ни на кого не злюсь. С другой стороны, мой младший брат – вот тот настоящий ублюдок. Когда мы оба были маленькими и наши родители все время пытались бросить нас в лесу, я всегда ему говорил: «Ты не забыл бросать камешки, Мел?» И он всегда отвечал: «Нет, Верной, не забыл». И вот однажды я заметил, что он не бросает камешки, и я отстал от родителей и подошел к тому месту, где застрял Мелвин, и прошептал: «Мелвин, ты что делаешь? Где камешки? Как мы найдем дорогу обратно?», а Мелвин только посмотрел на меня своими поросячьими глазками – у него, правда, были совершенно поросячьи глазки – и заявил: «Я устал от камней, так что теперь я бросаю хлебные крошки, Берн». А я ему говорю: «Но, Мелвин, посмотри: птицы клюют хлеб, и след исчезает, теперь мы потеряемся в лесу навсегда, холодные, голодные и одинокие». И знаете, что этот маленький ублюдок ответил мне? Он сказал: «Эй, Берн, расслабься. Я отравил хлеб. Мы сможем найти дорогу по дохлым птицам».

С этими словами Верной Балдеж вытянул вверх руку с мокрой серебристой дохлой треской, подмигнул и покинул сцену.

Все дальнейшее было крайне оскорбительным. Но, в конце концов, в этой жизни мы часто чувству ем себя обиженными. Больше об этом мне нечего сказать, кроме второй строфы «Песни»:

И уж если ты рожден

Для чудес и откровений,

В путь ступай сквозь даль времен,

Чтоб постигнуть смысл явлений…

Ты вернешься в сединах

Возвестить о чудесах…

Пусть внимают

Все и знают:

Верных женщин не бывает.[72]

14. Алхимия любви

Кто далее меня проник в любви рудник,

Быть может, счастья и нашел родник,

А я любил, сказать о том пытался,

Но до разгадки тайны не добрался,

И я почти уже старик!

Все это ложь пустая!..

А разве эликсир алхимики нашли?

У колб и у реторт возясь в пыли,

Они всегда найти бывают рады

Лекарства новые и ароматы.

Так жнут влюбленные негаснущих услад,

Но им ниспослан в дар лишь летней ночи хлад.[73]

В действительности «Песня» обернулась всего лишь разминкой. А вот «Алхимия любви» – да, это именно то, что я называю настоящим произведением. К чертям оскорбление. Долой вражду и затаенную злобу. Как насчет горечи и отвращения? Ритм стихотворения похож на стук отбойного молотка: «А я любил, сказать о том пытался…» Любовь как рудник без сокровищ. Женщины как рудники без сокровищ. Груды шлака, пустые шахты, истощенные пласты. Мужчины, как слепые шахтеры, роют тоннели, хотя все слухи о таящейся где-то жиле давно опровергнуты. Или мужчины как алхимики, копошащиеся в темноте над скверно пахнущими сосудами дурачащие сами себя мечтой о философском камне. А все, что вы получаете, – это напоминающую о зиме (то есть дьявольски холодную) летнюю (то есть слишком короткую) ночь. И это еще если тебе повезет, приятель.

Глубокий вдох.

К этому времени вы должны уже были понять что я человек справедливый – человек, стремящийся видеть только хорошее во всем и во всех. Если, в ходе моего рассказа, люди или события представали перед вами заслуживающими насмешки, вы все же могли заметить, как я поспешно отступал в сторону, пожимал плечами и подчеркивал вежливо и задумчиво, что в жизни всякое случается. «Все человечество – радость моя», – звучал хорал Баха, и я был счастлив подпевать ему. Но даже святой Джаспер Терпеливый имеет свои пределы. Даже я порой оказываюсь у самых границ отчаяния, пусть не часто, но все же… Даже я должен выбросить сигарету в комок перекати-поля, поднять с земли выбеленную солнцем палку, подбросить ее и пойти туда, куда она укажет…

…Итак, перейдем к тому ужину из ужинов. Я прибыл к Мадлен (а что еще я мог поделать?) примерно в семь тридцать пять, с опозданием на пять минут, но все же, как я надеялся, не слишком поздно, чтобы провести наедине с ней несколько драгоценных мгновений и на скорую руку залатать брешь в наших взаимоотношениях, а может быть, даже вбить клин между ней и ее галантным ухажером до его появления.

Домофон зажужжал, и я поспешил войти, торопливо поднимаясь по ступенькам к квартире Мадлен, перед дверью я замер на мгновение, прислушиваясь к ее шагам. Она приветствовала меня на пороге, с обнаженными руками и в фартуке, на котором было наискосок написано Chat Noir [74].

– Привет, Джаспер, – она улыбнулась, подставила мне для поцелуя щеку, а затем вторую. – Осторожнее, у меня на руках сидр и мед! Заходи.

Я невольно замешкался, чувствуя, как сгибается спина под невидимым грузом.

– Остальные уже здесь, – сообщила она приглушенным голосом.

Черт побери, подумал я. Я полагал, что, когда говорят «семь тридцать», подразумевают «восемь». Как это делают все благовоспитанные европейцы.

– Проходи. Что это?

– Я купил тебе кое-что очень неплохое.

– Что именно?

– «Жигонда» девяносто восьмого года. Его надо открыть прямо сейчас. – Я проследовал за ней по короткому коридору: с обеих сторон полосатые оштукатуренные стены в процессе незавершенного ремонта, электрические провода, свисающие там и тут, налево открытая дверь, сквозь которую я успел заметить стоящую вертикально картонную коробку и старомодный будильник рядом с лежащим прямо на полу двуспальным матрасом. Именно так я представлял себе спальню наемного убийцы.

– Это ягненком пахнет?

– Ягненком, ягненком, – бросила она через плечо, продолжая идти к двери в конце коридора. Квартира в основном располагалась в задней части дома, там она расширялась и занимала весь этаж. Она действительно была очень просторной. В комнате, на еще одном ящике, перед стеклянной дверью стоял переносной телевизор, единственный простой стул был накрыт коричневым одеялом, к противоположной стене была прислонена дизайнерская доска с образцами обоев, пирамида коробок и банок обернута старыми простынями. Эта часть квартиры переходила, скажем так, в обеденную зону, где находился тщательно убранный и освещенный свечами деревянный стол, за которым виднелась только что отремонтированная и сияющая чистотой открытая кухня в терракотовых тонах. За столом сидели двое. Когда мы вошли, они обернулись.

– Рейч, Фил, – это Джаспер.

– Привет, – я кивнул, очень вежливо. – Извините, что немного опоздал.

– О, не беспокойтесь, я сама только что пришла, – заверила меня Рейчел в неожиданно игривой манере.

– А я пришел пораньше, чтобы протянуть Мэдди руку помощи, – это произнес Фил, который встал, чтобы пожать мне руку.

– Джаспер, боюсь, нам придется весь вечер просидеть за столом, потому что… ну, на самом деле, больше сесть некуда. Мой стул – вон тот, поближе к плите, – это, естественно, сказала Мэдди (Мэдди!), доставая из холодильника бутылку белого вина. – Чего бы тебе хотелось? Можешь выпить бокал великолепного белого вина, которое принес Фил, или я налью тебе водки с тоником, или ты предпочитаешь начать с чего-то другого?

– Белое вино – это звучит заманчиво, – лицо у меня было радостное, а душа корчилась от боли. Я сел на предложенное мне место – напротив Рейчел, заметил я, – и приготовился принять крестные муки.

– Извини за беспорядок, – судя по ее тону, Мадлен, как всегда, особого смущения не испытывала. Она протянула мне бокал. – Такое ощущение, что каждое дело отнимает бездну времени.

– Слушай, ну я же предлагал позвать кого-нибудь на выходные, – жизнерадостно сообщил Фил. – Ты могла бы сменить обстановку, развлечься немного.

Я украдкой бросил взгляд на Мадлен. Она склонилась над раковиной, вытирая руки кухонным полотенцем с выражением «Кстати, а почему бы и нет» на лице. Под фартуком на ней был мужской белый жилет.

Рейчел вступила в разговор:

– Ты такая храбрая, Мэд, что взялась за все это. Когда я нашла свою квартиру, я и пальцем ни к чему не притронулась. Пришлось мне вызвать работяг, они пришли и все сделали. И все равно этот ремонт обернулся настоящим кошмаром. Все, что могло сломаться, ломалось, ремонт длился целую вечность, и ни один рабочий у меня дольше недели не продержался. За исключением двух маляров: эти были просто зайчики.

– Я сама берусь только за простые задачи – в основном, декораторские. Всю серьезную работу, скажем, установку душа и ванны, и все прочее, – Мэд (Мэд!) жестом обвела кухню, – делают профессионалы. Электрика, сантехника, укладка плитки, подключение газа – все это выше моего понимания.

Я сделал глоток вина на пробу: илистое «Пиногри» с заросших тростником полей какого-то осушенного итальянского болота.

Рейчел настаивала на своем:

– Но, Мэд, все-таки дело постепенно продвигается. По телефону мне показалось, что ты нас приглашаешь в совершенно разбомбленную квартиру. И хотя ты такая душка, я все равно никак не думала, что все будет так замечательно. И патио отличное.

– Да, пожалуй, – Мадлен рассмеялась вежливо, но почти без сарказма. – За исключением дверей патио, которые совсем сгнили, и еще того, что необходимо полностью сменить электропроводку, заново все отштукатурить, перебрать камин, купить мебель, сделать ванную… А так все, считай, закончено. Но все равно ты очень добра, Рейч. И я рада, что наконец пригласила кого-то сюда – это напоминает мне, что какой-то прогресс все-таки есть.

Мне стало ясно, что я попал в ловушку. Это было ужасно. Званые вечера и в лучшие времена нагоняли на меня тоску, но когда за столом сидят всего четыре человека, двое из них по определению не способны сказать ничего интересного, а хозяйка невероятно привлекательна, и все, что я хочу, – это остаться с ней наедине, а вместо этого она усаживает меня так, чтобы я ухаживал за другой женщиной, пока она флиртует с другим мужчиной, в таком случае, честное слово, ощущаешь, что лежишь на самом дне глубокой ямы, напоровшись на ржавые пики безжалостного чувства юмора, свойственного этой жизни. Бели Мадлен (или Мэдди, или Мэд) положила глаз на другого, что ж – каковы бы ни были мои чувства к ней, мой долг ясен: я не должен беспокоить ее или отравлять воздух своими страданиями; лучше всего для нее будет, если я тихо удалюсь в сторонку. Я должен лежать там, куда упал, и учтиво ждать смерти. Это все, что мне остается делать. Но как жестоко было с ее стороны так поступить со мной… как жестоко.

– А что мы слушаем? – поинтересовался я, обращаясь к Мадлен, которая в этот момент добавляла в салат нечто, напоминающее листья фиалки.

– Это трио Оскара Питерсона – песня называется «Для меня ты выглядишь хорошо» – это живая версия из Чикаго. Или нет, извини, эта запись была сделана в Новом Орлеане? Я не уверена. Какой номер песни, Фил?

– М-м-м… Подожди… Трек шесть.

Ненавижу слово «трек».

– Да, я так и думала: это Чикаго.

– Слушай, а там что-то для меня хорошо пахнет, – заявила Рейчел.

– Скоро будет готово, честное слово, – заверила Мадлен. – Я все неправильно рассчитала и приготовила другие блюда чересчур быстро. Ты занимаешься джазом, Фил?

– Нет, мы много работаем с джаз-фанком, а со старьем почти совсем нет. Оно плохо поддается синхронизации – в конце концов, приходится просто накладывать звук сверху, вот и все.

– Позор! Лучше джаза ничего нет.

Я неохотно отпил еще глоток вина.

– А ты что, диджей?

Фил рассмеялся:

– Да нет. Бывает, подрабатываю в баре на Олд-стрит, когда свободен. А вообще у меня полный рабочий день.

– Могу я тебе помочь, Мэдди? – спросила Рейчел. – Я чувствую себя такой виноватой, оттого что вот так сижу и смотрю, как ты хлопочешь. А эта штука пахнет обалденно.

– Можешь порезать вон ту буханку хлеба, это будет просто здорово. – Мадлен сосредоточилась на приготовлении еды. – В общем, все готово.

– И чем ты занимаешься днем? – спросил я у Фила самым доброжелательным тоном.

– Я своего рода спецсоветник – при правительстве.

Я осторожно поставил бокал на стол:

– Понятно. А по каким вопросам? То есть в какой области ты даешь советы?

– Европа.

– Звучит масштабно и актуально. И интересно. И много времени ты там проводишь?

– Где?

– В Европе: во Франции, Германии…

Он фыркнул:

– Я часто езжу в Брюссель, иногда на другие саммиты. Но, знаешь, как бывает с этой работой – отдыхать хочется от нее подальше. Так что последние два лета я провел на Маврикии и в Таиланде. Но в этом году планирую поехать с компанией в Италию. Мне нужно побольше времени проводить в Евросоюзе. О, да, конечно, я еще иногда делаю короткие перерывы: езжу на «Евростаре» в Париж. Это сплошное удовольствие. А ты?

– Я жил там десять лет.

– Где?

– В Европе: во Франции, в Германии, немного в Италии…

– Жил там?

– Да. Я учился в школе в Германии – и во Франции. – Я самым непринужденным образом пожал плечами, словно болтал с лучшим другом. – Наверное, здорово участвовать в принятии решений.

– Это так. Сейчас трудные времена, но я рад, что являюсь частью… проекта. Думаю, мы отчетливо видим различия… и делаем нечто важное… когда это требуется.

– Ясно. – Воздух вокруг постепенно исчезал, вот-вот произойдет выброс антивещества. Впервые в жизни я подумал, что мне нужен ингалятор. – Извини, я на секунду, – я встал, голова у меня кружилась. – Мадлен, – я отчаянно напирал на гласные, – ничего, если я разолью красное вино в бокалы? Я имею в виду: ведь еда уже практически готова? – На итальянском, – подумал я, – гласных было бы четыре: Маддалена.

По крайней мере, еда была хорошая. Мадлен отлично приготовила салаты – правильное соотношение ингредиентов позволяло вкусу каждого раскрыться в полной мере, и ни один из них не был загнан в угол листьями фиалки или раздавлен козьим сыром; а часто недооцениваемая заправка скорее поддерживала общую вкусовую гамму, чем забивала ее. И еще я заметил: Мадлен относится к числу тех кто очень тщательно раскладывает продукты в своей тарелке; она решительно отбросила в сторону листья салата-латука, отодвинула помидор, как будто расчищала дорогу для того, что ей, очевидно, нравилось больше всего: сыра «Фета» и оливок. И, учитывая эти ее вкусы, я слегка удивился, что в салате оливок было не так уж много – ее способность подавлять собственные желания и подчиняться вкусам других о многом говорила, потому что большинство людей готовит еду, ориентируясь исключительно на свой вкус.

Ягненок тоже был приготовлен почти идеально, хотя, если бы мы были одни и мне бы представился подходящий случай, я бы поддержал идею использования побегов розмарина: метод прокалывания мяса перед запеканием острыми металлическими шампурами, а затем заполнение образовавшихся отверстий вышеупомянутой травкой представляется мне более надежным и эффективным, чем расчет на капризы вложенного внутрь bouquet gam [75]. Мед и сидр, безусловно, были на месте, и я чуть было не восстал со своего смертного ложа при появлении пастернака, который в последнюю минуту добавил пикантности лимонному соусу. Однако радость моя длилась недолго, и к тому времени, когда Мадлен подала мороженое, даже мой верный и тайный союзник, бутылка «Жигонды», оказалась исчерпанной.

Рейчел произнесла нечто вроде:

– Я не понимаю, как получать доход с акций без фиксированного дивиденда.

Фил произнес нечто вроде:

– Всем в рекламном агентстве нравятся творчески настроенные ребята – они настоящие анархисты – но, что до меня, я больше доверяю тем, кто умеет все планировать. Именно у таких людей рождаются стоящие идеи.

Рейчел произнесла нечто вроде:

– Я определенно голосую за Дэнни – у него поразительный голос, и он такой милый. Просто обалдеть!

Фил произнес нечто вроде:

– Если вы намерены переезжать в Нью-Йорк, то жить надо исключительно в Бруклине.

И время вновь поползло, как раненая улитка, с трудом волочащая свое липкое тело, чтобы скончаться где-нибудь тихо и незаметно.

Немного позже я стоял у раковины, спиной к остальным, решительно настояв на том, чтобы помыть посуду, несмотря на протесты разной степени искренности. Рейчел излагала свои взгляды на гороскоп:

– Только потому что вы не можете доказать что-то, нельзя считать это правильным или неправильным. Нет никаких прямых свидетельств, что это неправда – я хочу сказать: есть целая куча вещей, в которых мы полагаемся на свою интуицию, на внутренний голос, разве не так? Даже на работе. И может быть, тем, как мы чувствуем, управляют какие-то другие вещи, о которых мы ничего не знаем и которые вообще никакого отношения к нам не имеют. Ну я, конечно, не стану говорить, что абсолютно верю во все это, но ведь приливами и отливами управляет луна, а мы все как-то связаны с другими планетами, и почему бы людям не выяснить, как эти планеты на нас влияют. Так у нас вышло однажды с Сэмом – это мой бывший. Мы с Сэмом поехали в Барселону в прошлом году – ну, ты знаешь, еще до того, как наши отношения пошли прахом – и приехали в отель в ужасном настроении, и я сразу сказала, что чувствую себя ужасно, а потом Сэм отодвинул от окна стол, и сразу все встало на свои места – я имею в виду наше настроение и отношения – как будто так и должно было быть. Вот я тогда как раз и стала заниматься фэн-шуй. Серьезно, Мэд, ты могла бы подумать о благоустройстве дома с точки зрения…

Я работал очень тщательно, занимаясь каждым ножом в отдельности. По крайней мере, пусть у Мадлен будут самые чистые ножи на свете. Я был бесконечно благодарен за передышку. Я воображал, что попал в 1870-е годы, и сам я – бородатый Член Королевского общества,[76] знаменитый антрополог, совершающий турне по Новому Свету, демонстрирующий восхищенному и потрясенному залу радостно болтающую Рейчел и расслабленно-задумчивого Фила. Это мои лучшие экспонаты, не похожие на все прежние находки – иллюстрирующие типы человеческого невежества. И экспонирование их приносит мне целое состояние. Мой тезис: они представляют собой некую странную генетическую мутацию, и если мы не начнем следить за собой, к началу XXI века все двадцати-тридцатилетние будут похожи на них.

– А теперь, дамы и господа, – объявляю я торжественным голосом, заставляющим их забыть о говорящей обезьяне и двухголовом ребенке, – мы подходим к выводам и практическим последствиям настоящей лекции, к ее апогею, если хотите. – (Тут я прокашливаюсь.) – Несколько лет назад мне выпала сомнительная честь обнаружить в ходе мрачных скитаний по лондонским трущобам в районах Фулхэм-Бродвей и Кларкенуэлл соответственно[77] двух людей, на вид почти тридцати лет от роду, которых, в интересах науки, я счел необходимым предъявить миру, чтобы мы могли расширить свои знания путем наблюдений и экспериментов, чтобы мы узрели наконец, каких чудовищ плодим на горе грядущим поколениям. – (Взволнованный рокот прокатывается по залу.) – Едва ли нужно говорить, что слухи о них распространяются с самого момента их обнаружения, и я знаю, что многие из вас уже видели их имена на страницах наших лучших научных и антропологических журналов… – (Общий гул подтверждает мою правоту.) – Дамы и господа, без дальнейших проволочек имею честь представить вам мисс Рейчел Форсайт и мистера Филиппа Фелтона…

Аудитория взрывается аплодисментами, которые постепенно уступают место тревожному бормотанию и удивленным вздохам, когда мои ассистенты выкатывают в креслах Филиппа и Рейчел и оставляет их на заранее отведенных местах за накрытым к Ужину столом, который расположен в передней части просцениума, чуть в стороне от центра. Оказавшись за столом, экспонаты начинают разговаривать, периодически обращаясь друг к другу, иногда бросая короткие фразы в сторону хорошо одетых манекенов, которые должны обозначить еще двух присутствующих за ужином гостей.

Теперь я выступаю вперед и, отмечая наиболее важные моменты своей речи взмахами внушительной трости, приступаю к дальнейшему повествованию.

– Дамы и господа, давайте сначала рассмотрим случай мисс Рейчел Форсайт. Нет сомнений в том, что она получила прекрасное образование; вообразите, если хотите, длинный ряд учителей, которые отважно пытались привить ей хоть какие-то знания; очевидно также, что данная особь наслаждалась постоянным доступом к достижениям культуры, науки и новейшим открытиям нашего времени; обратите внимание, что она имеет возможность путешествовать, работать, жить в одном из самых прекрасных городов на свете; примите к сведению большой запас социальной энергии, создающей напряжение вокруг нее. И, все же… – тут я делаю драматическую паузу, – все же очевидно, дамы и господа, насколько чудовищно мало сумела она понять из всего этого. – (Аудитория в едином порыве ахает от ужаса; Рейчел ни на мгновение не перестает болтать.) – Далее! Дамы! Господа!Изумляет ничтожность ее участия в великом исследовании жизни! Поражает ее полная неспособность понять устройство современного мира! Ужаснитесь тому, что радость и страдания в равной степени недоступны ей! Смешно слушать ее рассуждения о человеческих взаимоотношениях! Хочется рыдать, когда осознаешь, что она выдает за озарения! Перехватывает дыхание, когда видишь, что для нее гороскопы важнее истории, когда в пламени истинного чувства она не различает ничего, кроме сентиментальности, выхватывая из него лишь обугленные стебельки пустых капризов! Глаза вылезают на лоб от фантастического отсутствия любознательности, когда наблюдаешь, как она идет, опустив голову и не обращая ни малейшего внимания на архитектуру идей, поддерживающую ее мир! Нет слов, чтобы описать ее – разодетую в пух и прах и полусонную – в великом концертном зале бытия, в то время как хор ангельских голосов вокруг нее восславляет Господа! Herr Gott, dich loben wir! [78].

Аудитория вскакивает на ноги, в порыве изумления воздевает руки, яростно аплодирует.

– Но, дамы… дамы и господа, прошу вас… нет… нет… (Я поднимаю руки и жестом призываю их сесть.) Позвольте мне сказать: она – это ничто… ничто, говорю вам… ничто по сравнению с мистером Филиппом Фелтоном!

Некоторые слушатели опираются на спинки кресел, собираясь снова сесть. Другие продолжают стоять, вытянув шеи и напряженно глядя на сцену.

– Вот человек поистине глубоко заблуждающийся. Заверяю вас: он считает себя чрезвычайно важной персоной, влиятельным, думающим, остроумным и одаренным человеком… да, пожалуй, даже талантливым. Более того, он видит себя джентльменом достойным любой леди. Он одет в соответствии с последними веяниями моды… – (Смешки в зале.) – У него стильная прическа, его ботинки изящны но в меру демократичны. То, что он читает, – легкая литература, но это всегда au courant [79], то же самое можно сказать и о музыке, которую он слушает. Да, он считает себя надежным другом, записным остряком, первым среди равных, он гордится собой, когда возвращается в родной город. Он успешен, состоятелен, обаятелен, полон идей и готов давать окружающим мудрые советы. Дамы и господа, мистер Филипп Фелтон искренне полагает, что он советник… правительства Великобритании. – (Смех в зале.) – ПО ДЕЛАМ ЕВРОПЫ!

В аудитории вскрики, вздохи, шарканье ног, многие на грани истерики. Я тоже не смогу сдержать улыбку.

– Но спросите его, пожалуйста, спросите его, прочитал ли он хотя бы абзац на каком-либо языке, кроме своего собственного? Сможет ли он узнать Гете, Данте или Мольера, если бы один из них или все вместе заявились к нему, в его холостяцкую квартиру в Кларкенуэлле, прихватив с собой немного пармиджано к его передержанному феттучини? Боюсь, что нет. Но вероятно – я слышу ваше милосердное предположение – вероятно, избранная им область европейской ойкумены – это музыка: мудрый Вивальди, святой Монтеверди, прекрасный Моцарт, разбивающий сердца Бетховен, величественный Бах? И снова нет – уверяю вас, дамы и господа, он не сможет распознать ни одной мелодии. Но, может быть, он любит живопись: Рафаэля, да Винчи, Вермеера, Рубенса, Гейнсборо? Нет, совсем нет. Битва идей? Может, философия поддерживала его на тернистом пути к столь ответственному посту; может, долгая беседа Европы с самой собой вдохновляет его одинокими ночами, когда он размышляет о судьбах народов? Нет, дамы и господа, он не знаком с философией. Ну, может быть, он хотя бы влюблен в историю – войны, тайные альянсы, заносчивые короли, железные королевы? Увы, нет, он понятия об этом не имеет. А что же великие реки: Рейн, Дунай, Луара? Нет. Или архитектура: palazzi [80], замки, соборы? Нет. Вина? Нет. Еда… (Ну хотя бы еда, уж в этом-то он точно разбирается, – воскликнете вы.) Нет. Нет, нет и нет. И еще раз нет. – (Потрясенная тишина.)

– Дамы и господа, несмотря на то, что этот человек говорит и ходит, и вокруг него существует подобие жизни, тем не менее я скажу вам следующее: голова у него пустая, уши глухи, глаза слепы, сердце закрыто, а душа мертва. А платформа, на которой он строит свои особые советы для Европы, его особые советы по поводу величайшей в мире части света… его платформа не содержит в себе ничего большего, чем его пристрастие к ложноитальянскому кофе и псевдофранцузскому вину.

Дамы и господа, мы в большой опасности: даже сейчас, когда все мы окаменели и буквально парализованы ужасом, мы готовы передать будущее в руки таких людей.

Аудитория встает разом, в едином порыве, сперва все в смятении, но постепенно возникают аплодисменты, они нарастают и…

– Как у тебя дела, Джаспер? – голос Мадлен внезапно раздается прямо у моего уха.

Я прокашлялся:

– Почти закончил.

– Оставь это, пойдем за стол. Я достала еще одну бутылку, и мы можем ее прикончить, а еще есть немножко сыра.

Итак, бисквиты и сыр, парочка тюремщиков-близнецов, с важным видом расхаживают среди нас, и я понимаю, что не смогу вежливо откланяться, пока с ними не будет покончено.

Я, правда, не знаю, как пережил остаток вечера. Я отчаянно боролся, пытаясь не утонуть в болоте бесконечного разговора, – мысли и чувства мои были подвешены в рюкзаке, высоко над головами, чтобы уберечь их от чужих лап, – а они то смеялись, то шутили. Но опасность угрожала мне со всех сторон: Фил вел себя так, словно я был его закадычным другом; Рейчел, чьи бесчисленные скрытые тревоги постепенно всплывали на поверхность по мере того как она пьянела (словно мусор в затопленной канаве), все с большим пылом отрицала существование этих тревог и осыпала меня вопросами, на которые невозможно было ответить хоть немного честно поскольку это повергло бы ее в шок; и сама Мадлен которая все время тайком подавала мне знаки, привлекая внимание к замечаниям и жестам Фила, чтобы я не забыл принять их в расчет, когда буду решать, есть ли у нее шансы на успех с ним. Ее шансы с ним!

На мой взгляд (брошенный из глубокой, заполненной слезами ямы), главный вопрос состоял вот в чем: если это жизнь, как могла ее выносить Мадлен? Проницательная, привлекательная, невероятно много повидавшая, определенно не дура – как она к этому приспособилась? Как она могла это выдерживать? Вероятно, думал я, вся проблема во мне. Вероятно, мне надо последовать совету Уильяма и уйти в изгнание. Вероятно, моя взрослая жизнь была одним сплошным процессом психологической адаптации – я был готов признать это. Но ведь не одинок же я в этом мире: так называемые рекламщики действительно являются самыми главными мошенниками из всех живущих на свете людей; цены на недвижимость действительно наименее интересная тема для разговора из всех, доступных человечеству; и уж совершенно определенно, что телевизионные шоу типа «Фабрики Звезд» – отвратительное дерьмо, сам факт существования которого глубоко оскорбителен. Без сомнения, где-то там, совершенно забытая, истина все еще существует, на уединенной горной вершине, среди скал, высоко в тумане?

И все же я дождался окончания этого вечера – а вместе с ним и того, что я тогда ошибочно принял за тонкую нить надежды.

Фил обратился ко мне:

– По-моему, ты перегибаешь палку, приятель. Нельзя же убивать людей только за то, что они не разделяют твоих вкусов в музыке.

Но за меня ответила Мадлен:

– Джаспер не очень-то склонен к уступкам, когда речь идет об искусстве, но я собираюсь расширить его горизонты. Ой, кстати, помнишь, я говорила тебе о джаз-банде? В «Шепердс Буш». Они выступают в этот четверг. Так ты пойдешь, Джаспер?

– Да. Думаю, да. То есть…

– У меня на тот день назначен обед, но мы можем встретиться в клубе или где-то рядом с ним. – Она улыбнулась убийственной улыбкой, обращенной к Филу. – И кто знает, может быть, скоро ты начнешь ходить со мной к Филу на Олд-стрит.

Он ответил ей улыбкой:

– А ты-то заглянешь на следующий уикенд, Мэд?

– Конечно, – кивнула она.

Я вмешался:

– Напомни, как они называются?

– Кто?

– Те ребята из «Шепердс Буш»?

– А… группа называется «Грув-катарсис».

Совершенно опьяневшая Рейчел неожиданно заявила:

– Мальчики вечно соперничают, не то что девочки. Правда?

Я оставил их вдвоем, когда прибыло такси за Рейчел. Еще раз я обернулся, глядя на тающие, как дым, мертворожденные мечты, и машина сорвалась с места. А потом я пошел домой. Ночь была темной и холодной.

15. Послание

Верни глаза мои обратно —

Ты их брала не безвозвратно!

Но навидались столько лжи,

Ужимок льстивых

И слез фальшивых,

Увы! – они

За эти дни,

Что их пока попридержи.[81]

Я стоял в одиночестве на мрачной, пожухлой траве Шепердс Буш Грин и ждал, пока жирная лондонская ночь удушит меня своими испарениями. Примерно десять часов, и свет все никак не хочет уходить – он медлит, полный решимости задержаться как можно дольше, как будто в этом есть какой-то смысл.

Прямо передо мной уходил в темноту концертный зал «Эмпайр», торговцы билетами давно разошлись, лишь трое или четверо стояли группкой, болтали между собой неподалеку от входа. Перед бургер-баром молодые бродяги тянули вперед руки и выпрашивали деньги; кто-то крутился в синеватом свете вывески перед дверью конторы такси.

Я сел снова на мерзкую скамью. Вообще-то это не место для ожидания. Все вещи в этой части города так и дышат негодованием, разбегаются в стороны грозят подлокотниками, требуют справедливости' Даже надписи на урнах гласили: «Не кормите голубей, это привлекает крыс». И очевидно, эта надпись заставляла значительную часть местных обитателей сомневаться в способности чего бы то ни было привлекать кого бы то ни было. Сама урна, готовая испустить дух, умоляла спасти ее от переполнения объедками кебабов, жесткой картошкой и ярко-красными листками «Ежедневного отстоя» – «Гармошка для Крошки».

На верхних площадках автобусов, которые кружили вокруг моего наблюдательного поста, компании юнцов указывали на меня пальцами соплякам-конкурентам, и все вместе они временно забывали о своих разногласиях и ржали. Я понял, что попал в тройное окружение: собачьего дерьма, грязи от выхлопных труб и нерушимого кольца фаст-фудов, и все это вместе была площадь Шепердс Буш Грин.

Хотя бы голуби не забрасывали меня дерьмом. Хотя бы голуби ничего не заметили. Слушай, парень, нам еще надо переработать три центнера фарша для кебабов, чтобы обеспечить работой этих проклятых крыс из ночной смены, да-да, мы ценим то, что ты встал, но знаешь, мы и вправду чертовски заняты, так что, может, уберешься отсюда ко всем чертям или, по крайней мере, ногу подвинешь? О Господи. Спасибо.

И, поверьте мне, на Шепердс Буш Грин полным-полно собачьего дерьма. Тонны. Целые холмы. Горные хребты. Мне даже не верилось, что все это дерьмо произведено здесь, поблизости. В этом районе просто не может быть такого количества собак. Нет, они, наверное, запрашивают подкрепления. Псы со всей страны работают круглосуточно, чтобы покрыть эту площадь дерьмом.

Десять тридцать – она опаздывает уже на два часа. Еще через пятнадцать минут та дурацкая группа закончит свое выступление, и зрители будут выходить из клуба. Конечно, слишком поздно звонить ей. Но мне бы очень хотелось, чтобы начался дождь или поднялся ветер.

Верни и сердце… Было дома

Ему притворство незнакомо.

Но, наущенное тобой

Юлить, ломаться,

Лгать, издеваться,

Клятв не держать, —

Пускай опять

Не возвращается домой.

Бессонная ночь, прислушиваясь к призраку летней бури, медленно кралась по городу.

Нет! Все назад верни скорее,

Чтоб видеть ложь я мог яснее

И рад был, что и ты беды

Не избежала,

И все мечтала

Лишь об одном —

О нем, о том,

Кто был и льстив, и лжив, как ты!

Итак, наступило утро пятницы. На дверном коврике перед домом номер 33 по Бристоль Гарденс лежал конверт, надписанный от руки и адресованный мне. Я с некоторым подозрением открыл его.

«Джаспер,

мне жутко, жутко, жутко стыдно. Пыталась дозвониться тебе, но ты, конечно же, уже вышел. А у меня нет номера твоего мобильника. (А он у тебя есть?) Застряла, потому что с одним другом случился несчастный случай. Сломана рука. Ничего серьезного. Позвони мне. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, прости меня.

М.»

Почерк у нее был просто отвратительный, в особенности буквы Y и G, не говоря уж о тонкой, змееобразной S.

16. Посещение

Когда твой горький яд меня убьет,

Когда от притязаний и услуг

Моей любви отделаешься вдруг,

К твоей постели тень моя придет.

И ты, уже во власти худших рук,

Ты вздрогнешь. И, приветствуя визит,

Свеча твоя погрузится во тьму.

И ты прильнешь к соседу своему.

А он, уже устав, вообразит,

Что новой ласки просишь, и к стене

Подвинется в своем притворном сне.

Тогда, о бедный Аспид мой, бледна,

В серебряном поту, совсем одна,

Ты в призрачности не уступишь мне.[82]

Одно из самых потрясающих различий между человеческим разумом и компьютером состоит в том, что в человеческом разуме нет кнопки «Стереть». Если какая-то картинка записана на ваш «жесткий диск», там она и останется. До самой смерти.

Я не позвонил ей. Я дождался, пока луна осветит сад, а затем выбрался из своей мансарды и босиком пошел по траве, чтобы положить ей на окно венок из только что собранных слез.

Шутка, шутка.

На самом деле, я вышел из дома и в задницу надрался со старшим братом Дона Питом.

Дон, который в последний раз посещал эту страну примерно когда у меня был день рождения, был моим приятелем по университету, изучал философию и жил в данный момент в Нью-Йорке (но не в Бруклине). Пит, его старший брат (который тоже присутствовал на обеде в честь моего дня рождения), быстро стал моим хорошим другом – еще с тех пор, когда впервые приехал навестить Дона в колледже лет десять назад. Мы встречались не часто, но несколько раз вместе ездили за границу, и на следующий день после фиаско на Шепердс Буш Грин я позвонил именно ему. У меня была на то особая причина: шесть лет назад, ко всеобщему удовольствию, Пит «забросил все к чертям» и стал фотографом, специализирующимся на моде. (Должно быть, нелегкое дело.) А потому он знал множество привлекательных женщин, и они его просто обожали…

Конечно, я и сам отлично умел обходиться с действительно привлекательными женщинами. Но это было давным-давно, когда я был крутым. В ночь после Шепердс Буш я не смог бы уговорить даже самую отчаявшуюся проститутку поработать для меня руками за два миллиона фунтов наличными и деньги вперед. О, та пятница – лучше о ней забыть.

Конечно, я подкатывался к Ванессам и Тессам, Полли и Холли, и даже к одной Жизель. Думаете, они стали меня слушать? Нет. С тем же успехом я мог бы быть дальнобойщиком, перевозящим живых телят: вонючим, кривоногим, прыщавым, с волосами в носу и мерзким запахом изо рта, да к тому же постоянно портящим воздух. Да, в ту пятницу я спал с утренней пробкой, головокружением и обрывками вчерашних газет.

Очевидно, я был нечеловечески пьян, а значит, вел себя грубо, но это меня не спасло. Совершенно точно, что я употребил все наркотики, которые физически мог в себя запихнуть, включая странный темно-коричневый кокаин, который вполне мог быть и просто корицей. И безусловно, я пытался покончить с собой.

Подробностей я просто не могу вспомнить. Всплывают какие-то отдельные фрагменты, обрывки любительской кинохроники, но цельной картины все равно не получается. Кажется, я бросил Пита в каком-то ночном клубе, довольно рано (или, наоборот, довольно поздно), решив навестить одну аргентинку, которую я когда-то знал (а может быть, и нет) – она обычно болталась в разных питейных заведениях на Тоттенхэм-Корт-роуд, танцуя сальсу с парнями. Но я вовсе не уверен, что сделал это. Я припоминаю, как предлагал чашку кофе – она стояла на блюдце – какой-то женщине сквозь открытое окно такси. Потом откуда-то возник возмущенный муж. Совершенно точно некоторое время я провел в баре у Дика, советуя окружающим валить оттуда, пока целы. После трех ночи я оказался в Сохо. И я определенно помню темноволосую женщину (но это, впрочем, мог быть и мужчина). Мы целовались? Кто знает? Лично я так не думаю. (У меня в момент душевного расстройства срабатывает защитный рефлекс, но разве можно быть в чем-то уверенным, когда носишься как полоумный на автопилоте, а все вокруг рушится?) Если она была женщиной, желаю ей всего хорошего и приношу извинения, если слишком быстро начал действовать языком. Если она была мужчиной, ну, что же, засранец должен был понимать, что происходит.

А потом – кто знает? Я смутно припоминаю человека, похожего на меня, несущегося по Сохо в предрассветном мраке (когда даже полное отребье отказывается шутить, а ночные бродяги и бездомные качают головами, как бы говоря: «Эй, приятель, давай, собирайся с силами, хватай свою жизнь и покажи ей, кто здесь главный), но я почти уверен, что принял решение вздремнуть где-то в районе Мэрилебоун-роуд – так что я мог покинуть город гораздо раньше (или позже), чем мне кажется.

В любом случае, все это оказалось пустой тратой времени. Первый образ, отчетливо возникший в моем сознании, когда я проснулся, был образ Мадлен. Полномасштабный. Качественный. Не поддающийся стиранию из памяти.

Четыре часа дня в субботу. Звонит телефон.

– Джаспер?

– Уилл.

– Привет, это я – Уилл.

– Я знаю.

– Ты что делаешь?

– Пытаюсь не умереть, пока этому миру не представится случай простить меня.

– Проблемы?

– Ага.

– Как поживает сам знаешь кто?

– Задница.

– Задница?

– Да, все полетело в задницу.

– Бог мой. Что, так плохо?

– Синдром закадычного друга.

– О боже, нет.

– Я думаю, да. – Пустынный ветер пронесся по проводам. Затем мое похмелье взвыло, недовольное тем, что я отвлекся от него. – Чего ты хочешь, Уильям? Я всю ночь шлялся по городу, мне совершенно необходимо вернуться в постель. Давай, выкладывай, в чем дело?

– Я хочу хорошенький домик в деревне, где мы могли бы поселиться. Ты бы рисовал свои манускрипты – или как они там называются, а я разводил бы орхидеи и ухаживал за пчелами, а в промежутках писал бы письма в газеты, и все друзья нам втайне завидовали бы…

– Бога ради, мне очень худо. Я несколько дней не работал, так что, умоляю, отвали! – Я едва не повесил трубку. Я должен был ее повесить. В следующей жизни я буду настаивать на том, чтобы у меня были друзья получше.

– Ну, ладно, а как насчет вечеринки в Ноттинг-хилл, это приведет тебя в чувство?

Сердце у меня упало – как это часто случается с сердцами.

– Ты мог бы рассказать, в какое дерьмо вляпался, и мы бы придумали новый план, – добавил Уилл.

Я еле ворочал языком:

– Мне слишком плохо. Честно, Уилл. Я всю прошлую ночь провел с Питом.

Он продолжал улещивать меня:

– Стенка на стенку с дьявольски привлекательными женщинами, и все они через час начнут звонить мне непрерывно, чтобы сообщить, что ты и только ты можешь заставить их почувствовать себя лучше. Мы можем сначала встретиться где-нибудь и пропустить по стаканчику. Я поделюсь с тобой всеми свежими сплетнями из жизни группы по занятиям йогой…

– О, Уилл, ты же знаешь, как я ненавижу Ноттинт-хилл.[83]

Вот так получилось, что в половине восьмого, в субботу вечером, чисто выбритый, хотя все еще бледный – даже зеленоватый, усталый, слабый и сонный, я снова вышел из дома на Бристоль Гарденс и направил свои стопы на Уорвик-авеню, чтобы поймать такси.

Я сел в машину и захлопнул дверцу:

– Ноттинг-хилл, пожалуйста. К метро.

– Не хочешь выйти и проблеваться, прежде чем ехать?

– Нет, – отрезал я, слегка встревоженный тем, как быстро возник подобный вопрос. – Нет, в самом деле, со мной все в порядке. Просто чуть-чуть подташнивает – у меня похмелье. После вчерашнего.

– Понятно, – мы тронулись с места. На мгновение в салоне воцарилась тишина, потом в зеркале заднего вида появились два тусклых глаза, похожие на застоявшиеся пруды на коже цвета влажного известняка. – Потому что, если тебя тошнит, парень, лучше выйди из машины, договорились? На хрен мне тут потом убирать за тобой?

– Хорошо-хорошо. Честное слово, меня не тошнит.

Мы свернули к Паддингтонскому бассейну, затем проехали по мосту через канал в сторону вокзала, черная машина летела по дороге, как тромб в поисках сердца.

Нет сомнений – выглядел я не лучшим образом. И, несмотря на грубость, чудовище, сидевшее за рулем, имело основания для опасений. Чувствовал я себя гадко. Недосып, отравление всякой дрянью, аномальное поведение – все это внесло свою лепту в мое общее состояние. А кроме того, меня и раньше укачивало в машинах, особенно если начинало подташнивать еще до начала поездки. Особенно когда мне попадались мерзкие водители… прилипалы, у которых плечи засыпаны перхотью.

– Хороший или плохой день? – спросил я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно.

– Ты о чем?

Я повысил голос:

– Я просто спрашиваю: как идут дела? Хороший или плохой день?

– Дерьмо. Весь день. Всю неделю.

– О! – Такси резко свернуло направо, мы вписались в новый поток, и я невольно съехал в сторону на заднем сиденье, чувствуя, как к горлу подкатывает волна тошноты. – И что не так?

– Что?

Я снова повысил голос:

– Я говорю: что не так? Почему дела идут неважно?

– Понятия не имею, приятель. Месяц такой. Хе-хе.

Я счел за благо оставить эту тему и сосредоточился на пролетавших мимо прекрасных видах. Мы прокладывали путь сквозь поток разнообразных легковых автомобилей, автобусов, грузовиков и фургонов, которые теперь ехали гораздо быстрее, чем возле вокзала, словно искали какое-нибудь отверстие куда они могли бы просочиться и исчезнуть навсегда. Мы притормозили на пересечении с Прэд-стрит внезапно свет изменился, потому что из-за облаков выглянуло солнце, и на мгновение стал виден воздух как таковой, грязный, как одежда механика, – потом глаза адаптировались к новому освещению, и прозрачность восстановилась. На углу у светофора скандальные лондонские алкаши, напоминающие компанию психов на пикнике в Бедламе, ворчали и ругали водителей. Автобусы ползли по своей полосе. Жизнь плелась, словно унылый марафонец, несущий весть о поражении.

Периодически странное существо, исполнявшее роль шофера, поглядывало в зеркало заднего вида, наблюдая за мной. Но я не обращал на это внимания. Я держался руками за голову, большими пальцами массируя виски. Или пытался удержать желудок на месте. Или вцеплялся пальцами в колени.

Найдет ли когда-нибудь цивилизация слова, фразы и силу духа, необходимые для того, чтобы описать истинную природу водителей такси? Откуда они берутся – эти болотные твари, эти странным образом деформированные мутанты, посланные высасывать из человечества волю к жизни? Наверное, злобные хозяева похищают их в юности: «Эй, парень, ненавидишь своих близких? Совершенно лишен чувства сострадания и справедливости? Черт побери, у нас есть работенка как раз для тебя! Становись в строй! Ни о чем не беспокойся. Мы обо всем позаботимся. А ты будешь водителем такси. О, да! Годен». И после первого жестокого обмана этих уродливых новобранцев отсылают в какие-то далекие болотистые края, отрезанные от остального мира. Там их погружают в полумрак, где не видно ничего, кроме руля и зеркала заднего вида, и там, обреченные на одиночество, они остаются до тех пор, пока мало-помалу не утратят все надежды, не лишатся сердца и души… И тогда начинается их долгое, медленное обучение законам древнего братства.

И все равно я готов поспорить, что некоторые из них так и не становятся водителями. Потому что тут имеют значение не только умственные и духовные качества – следует принимать во внимание и физическую сторону вопроса. Требуемого состояния ума можно добиться долгой тренировкой: каждый предполагаемый водитель такси должен ненавидеть водить машину, это очевидно; и конечно же, он должен возненавидеть уличное движение как таковое; да, еще он обязан ненавидеть город, в котором работает; и, естественно, он должен по-настоящему ненавидеть всех людей, которые там живут, и своих пассажиров в частности. Все эти свойства могут быть врожденными – и могут быть приобретены с течением времени. Но для хозяев таксистов гораздо важнее всей этой ерунды, связанной с характером, поиск людей, отталкивающих со спины. Людей, которые вызывают мгновенное, чисто физическое отвращение, если посмотреть на них сзади. Аааааа… вот это уже особый, редкий случай. Для этого требуется настоящий талант. Не поможет ни лысина спереди, ни торчащий живот, ни поросячьи глазки, ни усы, ни отсутствующие зубы, из-за которых западает нижняя губа. Ничего подобного. Имеет значение сравнительно небольшой участок тела, причем придать ему нужную форму искусственно практически невозможно. И от рождения тоже никто не обладает нужными качествами: толстой жировой складкой на затылке, усыпанной оспинами толстой шеей – такую шею подделать невозможно, она выглядит так, словно расплавилась, а потом снова затвердела, как вулканическая лава, – и вечно жирными волосами мышиного цвета.

– И где же это вы работаете? – спросил он, и в голосе его прозвучал плохо скрытый сарказм и явное презрение.

– Я каллиграф.

Тормоза яростно завизжали, меня бросило вперед, так что я чуть не свалился на пол.

– Ясно. Так и знал. Вон из моего такси.

– Что?

– Вон!

Несколько секунд всепоглощающей ярости.

– Что?

– Ты слышал. Тут тебе не больница, приятель, а я не намерен убирать за тобой. Можешь выворачивать свои кишки где-нибудь в другом месте.

В другие века я мог бы разрубить его пополам мечом и скормить его еще пульсирующее сердце голодным крысам, но вместо этого я начал вылезать, нащупывая ногой мостовую. На секунду мне показалось, что он готов совершить нечто немыслимое и уехать, не взяв денег. Но нет, конечно, нет! Он ждал, тупо уставившись вперед, щеки его дрожали, из-за вибрации мотора. Я не мог вступить в сражение с таким ничтожеством.

– И сколько я должен? – поинтересовался я.

– Восемь шестьдесят.

– Вот десять… Нет, я настаиваю, оставьте сдачу себе. Это была восхитительная поездка. Я просто наслаждался. Вы отличный водитель.

– Пошел в задницу.

Я знаю, остаться на обочине дороги возле решетки Гайд-парка, под тускло-серыми, блекнущими небесами – едва ли это можно назвать подвигом, достойным античных героев. Но не забывайте, что именно в ту субботу я достиг низшей точки падения. И даже тогда я еще мог, наверное, повернуть назад, отправиться домой. Глядя в лицо фактам, скажу: может быть, и мог. Упасть на кровать и забыться глубоким, освежающим сном. Обрести нового, лучшего себя, пройдя очистительный огонь самоотвержения. Но я не сделал этого. Напротив, я мгновение стоял неподвижно и наблюдал за воркующими голубями; они выглядели как жирные, самодовольные советники, притворяющиеся, что выполняют важное задание. Я уже опаздывал. А потому глубоко вздохнул и поспешил по Бейуотер-роуд в направлении Ноттинг-хилл.

Из множества мировых центров самообмана нелепая область вокруг Ноттинг-хилл могла бы претендовать на первое место. Здесь не только впечатляющая глубина и размах претензий – в глубине души его обитатели твердо считают себя в некотором роде избранными. Кроме того, район этот исключительно обширен, поскольку поразительное самодовольство свойственно всем его обитателям, от банкира до ремесленника. Конечно, существуют почтенные, известные доброй репутацией кварталы иллюзий по всей Европе – в Париже, Риме, Барселоне, Берлине и даже в моем любимом Гейдельберге – и там тоже хватает разнообразных амбиций и помпезности. Но нигде более не найдется такого поразительного контраста между мнением, которое имеют о себе обитатели района, и тем, которое может составить о них сторонний наблюдатель.

В обычном месте медленно угасавшее вечернее солнце умыло бы даже самый невзрачный городской пейзаж мягким охристым светом, придавая любому зданию, каким бы угрюмым оно ни было, своеобразное очарование и прелесть. Но только не в Ноттинг-хилле. Даже при самых благоприятных атмосферных условиях, приближаясь к эпицентру этого грандиозного фарса – жалкому, перегруженному транспортом перекрестку, вы все яснее осознаете, что путешествуете по одной из самых потрепанных, скучных и отталкивающих улиц современного мира. Раскрученный агентами по недвижимости и переполненный бургер-барами, нелепый с точки зрения архитектуры и коммерчески однообразный, Ноттинг-хилл, как вы вскоре обнаруживаете, – это просто очередная утомительная магистраль, ведущая к деньгам.

Я сказал «фарс», но, вероятно, лучше подходит термин «бурлеск». В фарсе основной акцент ставится скорее на абсурдность сюжета, чем на нелепость характеров. В бурлеске же зрители смеются и плачут именно из-за человеческой лживости и самообмана… белые парни пытаются быть черными, черные выдают себя за белых, богатые притворяются бедными, а бедные – богатыми, старые выдают себя за молодых, а молодые – за старых. Ноттинг-хилл. Даже не ходите туда.

Мы с Уильямом договорились встретиться до ужина и пропустить по стаканчику в одном из пабов на Кэмден-хилл-роуд – темном, осеннем месте, полном кошмарных деревянных кабинок и вечно забитом руководителями фондов, поедающими деликатесные сосиски.

Он обернулся мне навстречу, как только я вошел в бар:

– Джаспер – ну наконец-то. Боже мой, ты ужасно выглядишь. Тебя что, только что стошнило? Ты в порядке?

– Бунт на корабле, – проворчал я, театрально закатывая глаза.

– Давай сюда, я взял тебе шерри. Ничего особенного, конечно, но ничего лучшего у них нет. Советую выпить одним глотком – тебе надо восстановить равновесие. А потом мы сможем заказать тебе нормальную выпивку.

– Спасибо, – я подозрительно покосился на сосуд, а потом осушил его до дна.

Уильям заказал себе чистую водку (с одним кубиком льда), за ней последовали две порции водки с тоником. Когда бармен развернулся спиной, он наклонился и прошептал доверительным тоном:

– Боюсь, вечеринка может обернуться чистым кошмаром… пожалуйста, не смотри на меня так… кажется, состав участников сильно расширился с тех пор, как я в последний раз говорил со Стефани – кстати говоря, это ее день рождения, просто на случай, если ты вдруг столкнешься с ней. Похоже, туда заявится весь Лондон. Но, в любом случае, это отвлечет тебя от всех других дел, а потом мы всегда можем взять такси и поехать в «Ле Фромаж», если там будет совсем уж плохо. Или отправить тебя в больницу, – он щелкнул языком. – Кстати, я начал разрабатывать совершенно безотказный план, я имею в виду, то, другое дело. Кстати, как оно?

– Безнадежно…

– Нет, нет и нет. – Он протестующе поднял руку. – Я не позволю тебе говорить в таком тоне. И ты не должен позволять себе так думать. Пройдет время, и ты оглянешься назад и вспомнишь этот вечер печали и слез, и будешь смеяться радостным смехом человека, который оглядывается назад, на вечер печали и слез.

– Все безнадежно, – прохрипел я. – Я нравлюсь ей как друг.

– Ты уже говорил, – он тяжко вздохнул, демонстрируя тем самым, как хорошо понимает всю тяжесть объявленного приговора.

Синдром лучшего друга… Эта страшная язва мужского сердца, которая оставляет своих жертв обескровленными и медленно чахнущими, пока дар речи не будет окончательно утрачен и не останется ничего, кроме галлюцинаций и иссушающей, лихорадочной похоти.

Уильям потер ладони, как будто пытался взбодриться после недавней тяжкой утраты:

– Скоро мой день рождения.

– Нет, не скоро.

– Я и сам знаю. Но он будет, – он охотно изменил формулировку и одним взмахом осушил стоявший перед ним почти опустевший бокал, а потом медленно поставил его назад, на стойку бара. Женщина с хорошо сочетающимися сумочкой и шарфом в кричащую клетку заказала бокал белого вина, Уильям сглотнул и покачал головой:

– Послушай, я понимаю, что все выглядит очень скверно на данный момент, но не стоит беспокоиться, мой юный Джаспер: Уильям Лейси все держит под строгим контролем, и все будет хорошо в этом лучшем из миров. – Он приподнял руку, сложенную в кулак, а потом резким движением опустил ее на стойку: – Мы – два странствующих рыцаря и должны держаться вместе, особенно в дни девичьих восстаний, и мы должны быть готовы к предстоящим испытаниям – courage, mon chevalier [84], по старому доброму рыцарскому обычаю…

– Уильям, прошу тебя, ты можешь говорить нормально? Все вокруг уже начинают думать, что ты малость тронутый.

Он сделал обиженное лицо:

– Я всего лишь пытаюсь развеселить тебя.

– Извини.

– Ладно, все в порядке. – Он сделал еще глоток из нового бокала и глянул на меня с озабоченностью, которая была притворной лишь наполовину. – Ты хочешь поговорить о своих… трудностях сейчас, или мы все обсудим позже?

– Позже. Я чувствую себя отвратительно.

– Хорошо. Тогда предлагаю тебе выпить водки с тоником – тебе это пойдет на пользу, а затем, думаю нам надо добавить чего-нибудь полегче, чтобы ты не напоминал привидение.

Я сделал глоток.

Он погладил несуществующие усы:

– И, все же, скажи мне одну вещь, старик, – в двух словах – просто чтобы я смог включить реальную. информацию в свой дьявольский план: есть еще кто-то… Мадлено-ориентированный?

– Да.

– Как зовут?

– Фил.

– Фил?

– Я знаю.

– Пенис?

– Именно.

– Насколько плох?

– Полная задница самого худшего сорта.

– Ты уверен? Может, другим, более обычным людям, он нравится?

– Может быть. Но это ничего не меняет.

– Красивый?

– Не особенно. Выглядит как… ну, да, может, он и ничего, знаешь, тип «приятного парня», этакий блондинчик из австралийской мыльной оперы.

– Ясно. Козлиная бородка.

– Само собой.

– Работа?

– Какой-то там советник в правительстве. По делам Европы.

Уильям прищурился.

Я кивнул:

– Нет нужды говорить, что в глубине души он – типичная невежественная капиталистическая свинья с глубоко консервативными инстинктами, сквозящими в каждом нерве его тела.

Уильям поцокал языком:

– Ну что же, не могут же все быть прямолинейными, антиобщественными, гиперкритичными медиевистами-марксистами, склонными к дебошам, мой друг Джаспер. Некоторые из нас должны противостоять этому.

– Да пошел ты.

– А она… они… ты знаешь?

– Не знаю. Уилл, я ничего не знаю. Я ушел раньше, чем…

– Отлично. Хорошо. Не имеет значения. Я уверен, что у него в нижнем отсеке не все блестяще – советникам в этом плане обычно нечем похвастаться. Что нам нужно, так это оставить тебя наедине с девушкой в нейтральной обстановке, а затем положись на свою природную магию.

– Это уже не действует. Я с этим покончил.

– Но ты мне сам все время твердил: «Способ всегда есть». И я точно знаю, что ты его отыщешь, если предоставить тебе качественные условия и время. Ты всегда с этим справлялся. Я верю в тебя. Она выпивает?

– Как настоящая алкоголичка.

– В таком случае, нам не о чем беспокоиться. – Он обнял меня за плечи. – Пикник, полагаю. Да – пикник. Считай это моей благодарностью за все годы твоего благородного участия в моей жизни.

– Уилл, ты не можешь разрешить все проблемы, просто устроив пикник.

– А я думаю, что могу.

В дверях нас приветствовала Стефани, а потом мы прошли в холл и вынуждены были пару секунд подождать, пока она открывала дверь новому гостю. Вечеринка была уже в самом разгаре: откуда-то с нижнего этажа доносился антимузыкальный низкий шум, к нему добавлялись голоса, а под потолком болтался надутый гелием воздушный шар странной формы.

– Это он, – прошептал я, обращаясь к Уиллу.

– Ты о ком? – нахмурился Уильям.

– Вон там.

– Где там?

– На лестнице.

– Я вижу лестницу, Джаспер, честное слово, но все еще не понимаю, о ком ты говоришь. Боюсь…

– Фил. Он здесь.

– Наш Фил?

Я скорчил рожу:

– Да.

– Тогда надо пойти и сказать «здрасьте».

Фил действительно был на лестнице, в группе людей, которые стояли, опираясь на перила или стену. Некоторые сидели на ступеньках. Судя по единодушию, с которым они заблуждались насчет современной моды, все это были политики: младшие помощники, спецсоветники, секретари, лоббисты, консультанты по имиджу, разнообразные карьеристы. Вместе они, конечно, производили жуткое впечатление, но, только выхватив взглядом какого-нибудь из них в отдельности, можно было в полной мере осознать их уродство – каждый из них представлял собой живое воплощение некоего доселе неведомого и невообразимого извращения человеческого облика.

– Давай не будем, – сдавленным голосом сказал я, мрачно подумав, что, даже случайно услышав разговор этих существ между собой, любой взрослый человек с криком бросится бежать в ночь в пароксизме отчаяния. – Давай уйдем, поищем девушек. Должны же тут быть хоть какие-то женщины, с которыми можно поговорить. Мне надо расслабиться. Я не готов снова лицом к лицу сталкиваться с Филом. Во всяком случае, пока я не придумаю, что ему сказать. Я слишком плохо себя чувствую для этого.

Уильям пожал плечами:

– Как хочешь. Все равно я его потом отловлю где-нибудь в углу, попозже, если не возражаешь. Он производит впечатление вполне приятного молодого человека. И он, безусловно, самый симпатичный в своей компании.

– Ой, отстань, – я стиснул зубы. – Черт! Уилл, а вдруг она тоже здесь? С ним, я хотел сказать. Я должен…

– Джаспер, приятель! – раздался возглас с лестницы. – Что ты здесь делаешь? Как дела?

Уильям еле слышно прошипел:

– Слишком поздно. Он тебя увидел. А теперь он хочет тебя.

Мне ничего не оставалось, кроме как обернуться, прикидываясь удивленным:

– О, Фил, привет! Я тебя не заметил.

Фил говорил со мной через перила:

– Подожди секунду, приятель. Я сейчас спущусь. Я хочу взять выпивку. – Он стал энергично прокладывать себе дорогу между стоявшими и сидевшими на ступеньках.

Я вдруг понял, что испытываю болезненное притяжение к человеку, который нравился Мадлен. Извращение, как на это ни посмотри.

Фил подошел к нам:

– Ребята, вы только что пришли?

– Да, мы только что прибыли, – ответил Уильям. – Боюсь, я теперь не так часто выбираюсь в Лондон, и я пригласил Джаспера в гости к моей тете, так что мы немного задержались. Но, судя по всему, это будет потрясающая вечеринка. Жаль, что мы никого здесь не знаем.

Я обратил к Уильяму изможденное лицо – но он уже вскочил на любимого конька и явно намеревался получить максимум удовольствия.

– Нет проблем. Я, например, Фил, – он протянул Уильяму руку – твердое, уверенное рукопожатие Правильного Парня.

(В чем, интересно, можно быть настолько уверенным в этом мире?)

– Очень рад познакомиться с вами. Меня зовут Уильям. Уильям Лейси, – Уильям был сама любезность, томная нежность.

Фил моментально почувствовал себя неловко и обратился ко мне:

– Здорово было у Мэд?

– Да, я…

Фил, кажется, понял, что я не могу закончить фразу.

– Я получил огромное удовольствие, – заявил он – Прекрасная еда. А Мэд – просто звезда. Я пытался убедить её сходить куда-нибудь, но она сказала…

– О, я понял, – внезапно вмешался Уильям, который упивался своим любимым образом: несколько обрюзгший, но благонамеренный, изнеженный второй сын армейского офицера высокого ранга. Или что-то вроде этого. – Вы, наверное, занимаетесь политикой. Джаспер все мне о вас рассказал. Очень интересно. Насколько я понял, вы занимаетесь протестами антикапиталистов. Странно, наверное, когда сам из левого крыла и приходится…

Я вмешался:

– Фил занимается Европой, Уилл, не… ладно, не важно. Фил, а где напитки, ты не знаешь?

– Конечно, знаю. На кухне. Идем со мной.

Помимо всех моих прочих проблем, мне еще не хватало, чтобы Уильям не вовремя встревал в разговор. Мне было совершенно необходимо узнать, что сказала ему Мадлен насчет свидания. Категорически необходимо. Причем как можно скорее.

В кухне – длинной комнате, вытянутой вдоль задней стены дома – ряды бутылок громоздились повсюду, занимая все горизонтальные поверхности, если не считать места, где стояли использованные тарелки с объедками, которые занимали целый стол, а также несколько полок. На кухне все были лысыми. На мгновение мне показалось, что мы по ошибке попали на собрание бильярдных шаров. Примерно десяток мужчин – все, кроме одного или двух, либо были тщательно выбриты à la mode, либо самой природой были избавлены от такой необходимости. По большей части, они стояли кружками, прислонившись кто к буфету, кто к стенам. Среди них можно было заметить и несколько женщин – трагические минареты красоты среди кривоватых куполов. Самая живописная группа – кучка из трех поразительно высоких курносых индивидов – собралась возле холодильника, словно охраняя главные врата к источнику напитков. Судя по всему, они пытались общими усилиями соблазнить рыжеволосую девицу, стоявшую в центре маленькой компании.

Фил продемонстрировал свою неотразимую улыбку:

– Дэйв, Стив, Майк и…

– Энджи, – фыркнула девица.

Еще одна улыбка. У Фила отличные зубы, отметил я про себя.

– Дэйв, Стив, Майк и Энджи, это Джаспер и…

– Уильям! Очень рад с вами со всеми познакомиться. – Все трое чуть заметно напряглись, словно нервные яйца, которые услышали дискуссию о размерах планируемого омлета. Но Уильям только начинал. – И вы все занимаетесь политикой? Я сам занимаюсь свининой. Ну, правильнее будет сказать, свиньями. Собственно говоря, беконом. Приезжаю в Лондон только на выходные. Так счастлив вырваться из всей этой грязи! Сейчас, конечно, не лучшее время для свиней – а все эти забитые овцы и сожженные коровы – просто кошмар!

Таков был необычный способ Уильяма вести себя на скучных вечеринках; сообщить как можноьбольшему числу людей столько вранья, сколько он сможет изобрести. Насколько я могу судить, он руководствуется при этом скорее философскими (или даже художественными), чем социальными принципами: своего рода акт саботажа в форме театрализации жизни. В частности, он наслаждается, подкалывая мужчин, которые бреют головы. Как-то раз он объяснил мне причины такого поведения: поскольку нас больше не вызывают на ринг сражаться со львами, физическая сила мужчин уже не так важна, но их социальное положение – в том числе и шарм – Уильям убежден в этом – по-прежнему каким-то загадочным образом связан с шевелюрой. Таким образом, утратив волосы, лысые батальоны современных британцев последовательно отказываются (что следует считать и самоотрицанием) от харизмы и остроты ума. Вместо этого они пользуются оружием из мужского арсенала, которое больше подходят к их лысине: искренность, туповатость, прямота и скептицизм. Они берут на себя роль общественных борцов с загадочным. Таким способом – по версии Уильяма – они пытаются выдать за добродетель и свои лысые головы, и не менее плешивые разговоры, считая себя пятой колонной эмоциональных любителей откровенности, правдорубов, этаких честных и бесхитростных парней. Но больше всего Уильяма раздражает их манера считать самих себя честнее своих приятелей, потому-то его так и тянет к ним, когда он в настроении ниспровергать столпы.

Когда на свет извлекли пиво, Майк (или это был Дэйв?) наконец ответил на вопрос Уильяма:

– Я пишу для журнала.

Уильям приподнял бутылку, как бы в знак того, что по этому поводу следует выпить.

– А вы, парни?

– Телевидение, – заявили они.

Лицо Уильяма озарилось восторгом.

– О, невероятно – медиа!

Я больше не мог ждать. Я осторожно развернулся к Филу и тихо, с огромным трудом удерживая внутри бушевавшие эмоции, спросил его:

– Так что сказала Мадлен?

– О чем?

– О том, чтобы зайти сюда сегодня вечером.

Крутой и небрежно уверенный в себе, он открыл свою бутылку с пивом.

– А, ты об этом. Она сказала, что, может быть, подойдет попозже. Она навещает сестру или кого-то еще, а после этого вроде бы будет свободна.

– Отлично, – я сглотнул. – Как давно вы знакомы?

– Да не так уж долго – мы встретились на одной вечеринке в Польском клубе. Что-то в связи с тем, что они хотят поскорее вступить в ЕС, или как-то так. А она написала статью насчет того, почему Краков можно назвать новой Прагой. И они ей тоже послали приглашение. Там я ее и подцепил. Уболтал. Сам знаешь, как это бывает.

Я мрачно кивнул.

К полуночи, проведя кошмарный час наверху, среди светских журналистов – преторианской гвардии скуки Ноттинг-хилла, – я впал в отчаяние. Я осознал, что отныне я не смогу жить без Фила. Тоска и гнев пропитали мою душу, как дым от пожарища. Мне необходим был руководитель. Я обнаружил, что брожу по дому, отчаянно разыскивая Фила. О, как я хотел снова оказаться рядом с ним. Когда она придет, о, мудрый Филипп? Или она уже пришла? Мне остаться? Что мне сказать? Покажи мне, Фил, как ты это делаешь. О, покажи мне, как ты это делаешь, Фил. Я тоже хочу стать Правильным Парнем. Давай будем друзьями. Я. Ты. Товарищи.

Вечеринка наконец вырвалась за рамки первоначальной умеренности и сдержанности и хотя и не достигла еще истинной, грозной дикости, уже бились бутылки, бокалы разлетались вдребезги на полированному полу. Прибывали денежные ребята, а с ними появился кокаин и уроды-кокаинисты. Политическая лестница стала скользкой от разлитой по ней лести. Бильярдные шары становились все более и более агрессивно посредственными. Кто-то сказал, что где-то на первом этаже есть диджей. Но я торопливо продвигался сквозь толпу: Джаспер Смиренный в поисках Филиппа Великого.

Наконец я оказался в гостиной: длинное, нелепо устроенное пространство, ориентированное поперек дома, с аркой, разделяющей комнату пополам, – там, где когда-то была перегородка. Здесь оказалось чуть спокойнее, гостиная была на три четверти заполнена людьми: некоторые сидели на полу вокруг пепельниц (наверное, именно так первобытные люди собирались вокруг костра), другие стояли группами или сидели за обеденным столом, скручивая папиросную бумагу, а третьи опирались на спинки стульев, образующих полукруг, в центре которого находились сухие цветы в причудливой вазе.

Но где же Фил? Мой взгляд остановился на высокой женщине, стоявшей в дальнем углу у окна Я смутно припоминал ее – она писала о моде для ряда изданий, с ней дружил Уильям. Она носила очки. В данный момент она разговаривала с низкорослым мужчиной, тоже в очках. Он, в свою очередь, как раз передавал Филу CD. A Фил открыл черную сумку на липучке и извлек из нее небольшой футляр, в котором… лежали очки.

Внезапно я осознал весь ужас происходящего: все в этой комнате носили очки. Боже мой. Что происходит? Весь молодой Лондон неожиданно ослеп? Наверное, это все от мастурбации. Вот бедняги. Подумайте только, какая паника, должно быть, охватила их, когда они поняли, что ужасная болезнь поразила их всех одновременно, как миксоматоз поражает летучих мышей. Они, должно быть, как один, брели наугад в поисках магазинов оптики, чтобы проверить зрение. Боже, какая трагедия. Потом их за руку ведут к псевдоклиническому свету изумрудов и мрамора консультационного центра, и они обдумывают каждый шаг, потому что все вокруг стало туманным и расплывчатым. Теперь, когда они осознали свою болезнь, им всем придется пройти через одинаковые страшные процедуры, примеряя оправы разной формы от Джиорджио, или Джованни, или Джанкарло, пока (по-прежнему все, как один) они не осознают (с бьющимися сердцами), что единственный способ покончить с этим ужасным состоянием, это стать как можно более похожим на… Бадди Холли.[85] Кошмарная неделя жизни на ощупь в ожидании подходящих линз, и бабах! – круто и чудовищно интеллектуально.

– О, еще раз привет, Фил, – небрежно сказал я.

– Привет, Джаспер, приятель, как дела? – Он читал обложку диска с дотошностью юриста. – Кэтрин – это Джаспер, Джаспер – Алекс.

Игнорируя мое появление, Алекс продолжал:

– …это именно то, что тебе нужно, он точно твой человек. Давай, ты ведь сам смеялся, разве нет?

– Неплохо, – слабым голосом ответил я Филу.

– Ты прав, Алекс, он классный. Проверь это, – Фил протянул диск Кэтрин.

Я решился снова заговорить:

– Эй, Фил… Я уже собираюсь уходить, потому что… завтра я улетаю. Мадлен пока не появлялась? Я только хотел попрощаться. Поблагодарить ее за тот вечер.

Он взглянул на меня – чуть приподняв брови:

– Она не ответила на мое сообщение, так что понятия не имею, что с ней и как.

Пожалуй, его очки не были такими, как у Бадди – а также у Кэтрин и Алекса; в этой оправе он скорее напоминал дизайнера из рекламы автомобилей.

Я чувствовал себя совершенно потерянным. По венам моим струилось чилийское мерло, медленно растворявшее внутренности. Я опасался, что сердце может рухнуть вниз, на бедерные кости, как тяжелое пианино пробивает пол во время пожара.

– И что это за диск? – поинтересовался я.

Фил рылся в кармане в поисках мобильного телефона:

– Ах, это… просто несколько мелодий, наш приятель записал.

Ненавижу слово «мелодии».

Тут же встрял Алекс:

– Давай, Фил. Эта хрень занимает четвертое то в хит-парадах. Это крутая штука, приятель. Новый Моби, – он вдруг обернулся ко мне: – благодаря Филу у этого проекта есть имя.

– Ты должен настаивать на авторском проценте, – улыбнулась Кэтрин, передавая ему обратно диск.

– Хотел бы я на это рассчитывать, – Фил задумчиво потирал подбородок.

Кэтрин стала расспрашивать Алекса о какой-то гимнастике.

Фил убрал диск в свой рюкзак с одной лямкой. И вот он – долгожданный конец. Отвратительная, уродливая правда вышла наружу, срывая остатки моих иллюзий и самообманов. Мне придется смириться с этим, другого выбора нет: Фил отличный парень, с Филом все в порядке. Фил просто молодец. Может, я не носил очки, в которых не нуждался, и у меня не было козлиной бородки, но тем не менее – это я был проигравшим, а не Фил. Мадлен права, что влюбилась в него. Как только мне могла прийти в голову другая мысль? Конечно, она любила его. Когда-то давно я ошибся в расчетах, в самом важном жизненном уравнении, и моя судьба утратила равновесие, опасно накренилась. Весь остальной мир давным-давно понял, что я из себя представляю. Но понадобилась встреча с Филом, чтобы у меня самого открылись глаза. Я – неудачник, пожизненный неудачник, посвятивший есю жизнь бесплодной критике. Все, что мне теперь оставалось, – наблюдать и подражать другим, на большее я не способен.

– Отличный телефон, – заметил я уныло. – Гдеты его купил?

– Да, он крутой, – Фил постучал пальцем по экрану. – Никаких сообщений нет, – он взглянул на меня: – С тобой все в порядке, приятель?

Я кивнул.

– Как вы там с Рейчел тогда ночью?

– Я трахал ее, пока у нее из носа кровь не пошла. Глаза Фила расширились от изумления.

Я теперь говорил очень тихо – скорее даже шептал или хрипел:

– А вы?

– Хорошо, – улыбнулся он. Он не мог сдержаться. – Дома я не ночевал.

Уильям в одиночестве курил на лужайке перед домом.

– Что ты делаешь, Джаспер? Почему ты вылезаешь из окна? Ты что, обидел какого-нибудь несчастного молодого человека?

Я нервно огляделся:

– Я иду домой, Уилл; я чувствую себя отвратительно. Всю свою жизнь я все делал не так.

– В самом деле? В таком случае, думаю, тебе действительно стоит вернуться домой. Только, пожалуйста, постарайся поспать. А я…

– Ты не видел ее, правда? Она так и не пришла? Я не хочу сталкиваться с ней; я должен вырваться. Я думал, она… Фил сказал, что она может прийти.

– Нет, я не заметил ее прибытия. Но, с другой стороны, я ведь понятия не имею, как она выглядит. – Уильям выпустил изо рта колечко дыма. – Тебе, правда, лучше пойти в постель, Джаспер, ты помимо всего прочего, упился просто в хлам.

– Если бы ты ее увидел, ты бы сразу понял, что это она.

– Я не смотрел на дверь. В любом случае, не думаю, что она придет. Как я уже тебе говорил, я побеседовал с Филиппом – не беспокойся, я был само благоразумие – и оказалось, что все не так плохо, как ты боялся. – Я попытался перебить его, но он остановил меня. – Они едва знакомы. Встречались только три раза. Он спал в ее квартире, но вряд ли там имел место секс. Я, конечно, не уверен… но думаю, что он бы похвастался, – он улыбнулся. – Так что, полагаю, мы все еше в игре. Кстати, я пригласил Филиппа на наш небольшой пикник, – Уильям снова поднял руку, чтобы не дать мне вмешаться. – А завтра ты должен пригласить ее.

Я был слишком усталым и пьяным, чтобы заходить еще дальше в тупик его глупости.

– Ты собираешься домой? Что ты, вообще, делаешь?

– Я просто дышу свежим воздухом. Затем я намерен вернуться на вечеринку, чтобы причинять страдания и наслаждаться этим.

– Фил – отличный парень, – сказал я. – И не забывай об этом.

И я поплелся на улицу ловить такси.

17. С добрым утром

До дней любви чем были мы с тобой?

Нас будто от груди не отлучали.[86]

Лежа на спине, где-то слева от меня, Дон говорил за всех:

– Уилл, я должен сказать, что ничего лучшего я на пикниках не ел и вряд ли буду есть, – он прищелкнул языком. – Ради этого стоило лететь назад в Лондон. Я думаю, этот пикник даже побьет по экстравагантности вечеринку на твое девятнадцатилетие.

– M мм, в два раза лучше, – заметила Кэл, жена Дона. – Теперь мы вернемся домой счастливыми.

– Было очень здорово, Уилл, – добавила Сэм, сестра Натали.

– Да. Твое здоровье, Уилл, – сказал Фил, потянувшись за газетой.

Я был готов присоединить свою благодарность к словам других, но Уильям заставил замолчать благодарный хор.

– Даже не думайте благодарить, – сказал он. – Это было сплошное удовольствие. Не каждый день в Англии выдается шанс три часа есть, сидя на траве, чтобы дождь не испортил весь замысел. Я так рад, что погода не испортилась, а вы все сумели найти для меня время. Нет ничего хуже, чем затеять импровизированный пикник и вдруг обнаружить, что обедать придется в одиночестве. И под дождем. – Он тоже лег, положив голову на колени Натали. – И есть еще кое-что. Который час, кто-нибудь знает?

– Ровно половина шестого, – ответил Фил.

– И все еще чертовски жарко. Это просто смехотворно. Что ж, думаю, всем нам было совершенно необходимо немного поваляться на солнышке. И у нас осталось еще шампанское в честь моего дня рождения.

Он потянулся за подушкой и сунул ее себе под спину.

Натали поглаживала его волосы.

– Как получилось, что ты не пригласил меня на свое девятнадцатилетие?

– По одной простой причине: мы в то время еще не были знакомы, – отозвался Уильям.

– Нет, были.

– Серьезно?

– Да.

Из всех собравшихся только мы с Доном знали, что на самом деле день рождения у Уильяма был в сентябре. Я включился в разговор:

– На дне рождения Уильяма не было женщин. Тогда Уильям еще пытался стать геем, чтобы не подвести свою семью. Правда, Уилл? Это было еще до того, как ты признал свое поражение.

– Да, пожалуй, так. Ужасный этап моей жизни.

– Лично я рада, что ты превратился в такую звезду, – пробормотала полусонная Сэм.

Мимо пробежала собака, она мчалась вниз по холму, вероятно в поисках чего-то потерянного.

– Что случится, если мы все заснем и кто-то придет и возьмет коробку-холодильник с вином? – поинтересовалась Кэл.

– А мы назначим стражу, – Уилл поднял голову. – Натали?

– Даже не надейся.

Вдруг заговорила Мадлен:

– Зато я вполне проснулась. Я присмотрю за продуктами.

– Спасибо, Мадлен, – с чувством произнес Уильям. – Это очень благородно с твоей стороны.

Я лежал на спине, прислушиваясь к легкому ветерку, шелестевшему в кронах деревьев. Общее настроение умиротворения и благодарности было более чем уместно: Уильям провел этот пикник как первоклассный капельмейстер. Если бы я не был сосредоточен на других проблемах, я тоже был бы к этому моменту без сил и без чувств из-за обилия великолепной еды. Но для меня самая трудная часть операции только начиналась, и я вовсе не собирался засыпать в самый неподходящий момент.

Была суббота, 15 июня, прошло семь дней с той вечеринки в Ноттинг-хилл, и мы вплотную подошли к самому длинному дню года. С утра Уильям захватил нас с Мадлен, приехав вместе с Натали и Сэм на нелепом старом «ягуаре», который только что купил его отец. Строгие указания, данные Уильямом, гласили: он должен забрать нас вместе, в моей квартире в 12.27. Это его распоряжение я честно передал Мадлен. Тем временем Фил играл в футбол все утро так что я вызвался встретить его (тоже идея Уильяма) на станции метро Хэмпстед. Дон и Кэл должны были прибыть своим ходом и ждать нас в северной части парка.

Мы с Мадлен поговорили в воскресенье, после вечеринки. И ошибаетесь: я ей не звонил, это она позвонила мне.

Я был уже в гораздо лучшей форме: конечно, в безутешном горе и глубокой депрессии, но уже способный еще раз сесть за игровой стол и испытать рулетку судьбы.

Она, с другой стороны, едва справлялась с эмоциями:

– Привет. Джаспер, это Мадлен. Послушай, я чувствую себя такой виноватой, ужасно виноватой из-за концерта. О боже. Это была полная катастрофа. Одна моя подруга сломала руку, пытаясь запрыгнуть в автобус на Оксфорд-стрит, и мне пришлось везти ее в травматологию, и мы проторчали там до девяти часов вечера. Мне ужасно жаль. Я пыталась позвонить тебе, но телефон не отвечал, и я не знала номер твоего мобильника. К тому времени, когда я смогла бы добраться до Шепердс Буш, все равно было бы уже слишком поздно. Не знаю, как еще у тебя прощения просить. Я звонила вчера, но ты, наверное, куда-то ушел. Долго ты ждал?

– Ну, я дал тебе времени до девяти, а потом решил, что у тебя что-то случилось. И тогда отправился к Уиллу. Нет проблем. На самом деле, я собирался позвонить тебе сегодня – убедиться, что все в порядке.

– Да, все отлично.

– Прости, я сам виноват, что до сих пор не завел мобильник.

– Я рада, что ты не стал долго ждать. Как неловко вышло.

Конечно, теперь, когда мы лежали на траве, на расстоянии нескольких километров от метро Хэмпстед-Хит, я отлично сознавал, что понятия не имею, врала она или нет. По здравом размышлении я решил, что нет; ее оправдания звучали недостаточно убедительно; большинство лжецов врут слишком искусно, а правда проста и говорит сама за себя.

Так я рассуждал, наблюдая за тем, как плывут по небу облака, то сливаясь, то разбегаясь в стороны, как новые острова, рожденные в результате дрейфа континентов. И хотя никто из нас не давал себе труда сесть и убедиться, что он все еще где-то здесь, Лондон раскинулся вокруг нас, расползаясь щупальцами улиц, сталкиваясь, устремляясь в различных направлениях: кобальтово-синий купол на западе, река, Колесо Обозрения, и бесконечное болото на юге, и вздымающийся башнями восток, вяло мерцающий в лучах летнего солнца.

Прошло сорок пять минут, прежде чем Уильям поднялся с колен Натали и начал рыться в коробках с продуктами. Я сел. Сэм спала. Дон и Кэл дремали. Фил лежал на боку, все еще читая газету и потягивая пиво из одной из купленной им бутылок. Натали лежала на спине, нацепив солнечные очки. Мадлен пошевелилась. Я повернулся, чтобы лучше видеть ее.

Она сидела чуть в стороне, за деревьями, так чтобы оставаться полностью закрытой от все еще жаркого солнца. Она наклонилась вперед, курила и читала журнал. Ее волосы из-за солнца казались гораздо светлее.

– И где маленький холодильник? – мягко спросил Уильям, разговаривая скорее сам с собой, чем с кем-то из нас. Он проверил корзины, одну за другой, затем открыл обе большие коробки и покопался в них.

– Как он выглядит? – уточнила Кэл, тоже поднимаясь с травы.

– Синяя коробка. Небольшая, – Уильям растерянно оглядывал ворох сумок, корзин и пакетов.

– Угощайтесь пивом, – предложил Фил, по-прежнему опираясь на локоть. Обращался он ко мне, но имел в виду всех.

– Нет, не хочу, спасибо, – ответил я. – Я поберегу себя для холодильника Уильяма.

– Я его не вижу, – заметила Кэл.

– Его здесь нет, – Уильям хмурился. – Если только коробка не накрыта каким-нибудь одеялом или еще чем-то.

– Что вы ищете? – заинтересовалась происходящим Мадлен; она встала и подошла к нам.

Уильям выглядел озадаченным.

– Небольшая синяя коробка. В ней две бутылки шампанского.

– Я не спала и могу вас заверить: никто ее не украл, – сообщила Мадлен.

Натали тоже села, сдвинула темные очки на лоб:

– Может, ты оставил коробку в машине? Ты точно не поставил ее на заднее сиденье? Ведь багажник был битком забит.

– Ты думаешь?

– Я не помню. Это вполне возможно.

– Машина была забита всякой всячиной. Ты правда считаешь, что я мог поставить коробку сзади?

Натали пожала плечами:

– Вполне мог. Я, честное слово, не помню.

– Я допускаю, – Уильям колебался. – Ну, кто-нибудь может сходить туда и проверить. Мадлен, ты выглядишь бодрее всех – ты не сходишь к машине?

Мадлен улыбнулась:

– Нет проблем. Мне не помешает небольшая разминка. И я готова на все ради шампанского.

– Ты помнишь, где это? – уточнил Уильям.

Кэл тоже села.

Фил перелистнул страницу.

– Нет, не уверена.

– У тебя есть с собой телефон? Это на северо-западной парковке… иди прямо туда, а потом…

– Боюсь, дорогу искать я не умею. Я ведь журналист-путешественник, – Мадлен положила ладонь на затылок и задумчиво прищурилась. – И телефон я сегодня дома оставила. Надо идти прямо по тропе вдоль тех деревьев или…

– Знаешь, Джаспер, ты бы лучше сходил с ней, – развернулся ко мне Уильям. – Ты как смотришь на прогулку? Натали, может, ты…

– Я схожу, – спокойно прервал его я. – Без проблем.

Фил поднял голову.

Уильям вытащил ключи.

– Два комплекта для одной машины на одной связке. Полный идиотизм. Но моему отцу нравится держать все вещи в одном месте, – он отцепил один комплект ключей и протянул его мне: – Не выпейте все на обратном пути.

О, поверьте мне: Хэмпстед-Хит – настоящий лабиринт, африканские джунгли. Имея самые честные намерения, люди, незнакомые с многократно пересекающимися тропами, длинными прудами, невероятным количеством одинаковых холмов, с неотличимыми друг от друга лесистыми долинами, постоянными развилками, двойными петлями, перекрестками и слияниями дорожек, редкими ограждениями и мостами, просто не могут не заблудиться. В самом деле, сомневаюсь, что даже убеленным сединами ветеранам этого странного места хотя бы в половине случаев точно известно, где именно они находятся. А люди, вышедшие на пробежку, бегут вовсе не для того, чтобы поддерживать себя в отличной форме; они бегут, потому что заблудились, потому что отчаялись найти дорогу назад, к той точке, с которой началась их прогулка, – они бегают туда-сюда, туда-сюда, все больше нервничая, все больше паникуя… Короче говоря, я пытаюсь сказать следующее: это могло случиться с каждым. Особенно если два человека углубились в разговор и не смотрят, куда идут.

Конечно же, мы нашли дорогу назад, к машине – уложились минут за двадцать пять, не больше. И холодильник действительно был в машине: терпеливо дожидался нас на полу, перед задними сиденьями автомобиля. Мы рассчитывали на столь же благополучное возвращение к компании, следуя (клянусь!) тем самым путем, по которому только что пришли. Должно быть, все дело было в деревьях, около одной из хитрых развилок с пятью разветвляющимися тропами, именно там мы сделали ошибку.

– Вон туда, – сказал я, чуть приподнимая коробку, чтобы указать направление, о котором говорил. – Боже, все еще стоит такая жара. Кто бы мог подумать, что Англия такая жаркая страна.

– А мне нравится, – Мадлен двинулась вперед, пропуская молодую семью с ребенком в легкой коляске. Она собрала волосы кверху и закрепила их заколкой, на задней стороне ее шеи виднелись капельки пота. – Меня ужасно раздражает, что все в этой стране удивляются погоде. Знаешь, дважды в год, каждый год все восклицают: «О мой бог! Идет снег! Кто бы мог подумать, что станет так холодно зимой! Снег!» или «О мой бог! Так жарко и солнечно сегодня – вы можете в это поверить? Причем такое именно в июне! Потрясающе!» – Она обернулась, чтобы подождать меня, и мы бок о бок пошли через рощу к следующей развилке. – Это выглядит как-то не так, – заметила она.

– Пожалуй, ты права. Думаю, нам надо вернуться к тому холму и с возвышенности оглядеться, чтобы найти правильную дорогу.

И мы отправились на небольшой холм.

К тому времени, когда мы нашли наше прежнее место прошло, наверное, не меньше полутора часов, и там уже никого не было. Ни малейшего признака наших друзей. Я был сконфужен. У Мадлен не было часов, но она решила, что должно быть около половины седьмого. Она сидела, опираясь спиной о дерево примерно там, где раньше лежали Дон и Кал.

– Похоже, они все слиняли и бросили нас, – она достала сигарету и закурила. – И что мы теперь будем делать?

– Черт. Наверное, мы бродили дольше, чем нам казалось. Ты захватила с собой телефон? – Конечно, я и сам знал ответ на этот вопрос.

– Нет, я оставила его дома. Он стоит на подзарядке.

– Ну что же, ты можешь остаться здесь с коробкой, а я схожу поищу их – на случай, если они только что ушли или перебрались на соседнюю лужайку. Я уверен, что они не могли совсем бросить нас. – Я поставил коробку с шампанским на землю и пошел обратно по прежней тропе.

Когда я вернулся, Мадлен держала в руках записку. – Это лежало на траве, – сообщила она.

«Дж и М,

понятия не имеем, куда вы двое запропастились.… Нам с Сэм нужно возвращаться в город, у нас вечером дела, так что мы все пошли к машине. Уилл в ярости – думает, что ты заранее задумал стянуть его выпивку. Фил просит M позвонить ему попозже насчет завтрашнего дня. Д и К едут с нами сегодня вечером, так что, если вы захотите, присоединяйтесь… Возможно, мы встретим вас на пути к машине – в таком случае вы это не прочитаете.

Натали».

Нечего и говорить, что мы не наткнулись на них по дороге. Судя по всему, было уже около половины десятого, когда мы сели в автобус номер 49 на станции метро Уорвик-авеню. Кроме нас в нем никого не было.

Солнце еще не покинуло небо, но уже закатилось за дома, и облака деловито меняли окраску, обретая вечерние цвета: розовый и персиковый.

Машина притормозила, и Мадлен перебежала дорогу, не дожидаясь меня, затем остановилась на другой стороне, перед церковью, чтобы прикурить очередную сигарету. Я подождал, пока машина проедет, а потом подошел к ней. Выше колен, несмотря на загар, кожа у нее немного обгорела – там, где лучам удалось воспользоваться ее привычкой сидеть ногу за ногу в летнем платье, приподнимавшемся при этом движении.

Я испытал приступ слабости. Я с трудом справился с искушением прямо в этот момент подойти к ней и честно сообщить, что у меня на уме, чтобы сразу узнать, что меня ожидает. «Все это может стать твоим», – нашептывает дьявол, когда мы жаждем и голодаем, взбираясь на скалистые уступы пустынных равнин нашего сознания. Но другая, более мудрая часть меня уже слышала ее банальный ответ: «О, Джаспер, как мило, что ты так говоришь, но мне бы не хотелось разрушать нашу дружбу, и мне не кажется, что это правильно, – кроме того, я кое с кем встречаюсь, но слушай, я не хочу, чтобы ты подумал, что не нравишься мне, потому что ты мне очень нравишься – как друг…»

Так что я сдержался.

Тем не менее, даже без чрезмерной откровенности, я собирался как следует испытать свою удачу.

– Хочешь пойти домой и поискать телефон Фила? – спросил я. – Или, может, мне удастся заинтересовать тебя бутылочкой с чем-то там, которая лежит в этом чертовом холодильнике?

Высоко удерживая сигарету, она потерла лоб тыльной стороной запястья.

– Он достаточно взрослый, чтобы позаботиться о себе самостоятельно. Давай выпьем – если ты уверен, что Уильям не будет возражать.

– Он мне и слова не скажет.

Мы свернули за угол, на улицу Формоза с Бристоль Гарденс. И моя рука лежала у нее на талии.

– Очень симпатичная квартира. – Она стояла спиной к раковине и смотрела, как я набираю телефонный номер.

– Думаешь? Жалко только, что нет нормальной кухни. Меня раздражает само слово «кухонька».

– Мне нравится это ощущение. Жить в мансарде. И столько дерева – очень красиво. Только, наверное, надоедает каждый день бегать по лестнице. Ничего, если я закурю?

– Конечно… О, черт, у него автоответчик, – я набрал рабочий номер Уильяма. Меньше всего мне хотелось с ним разговаривать. Я дождался, пока закончится запись, предлагающая мне оставить сообщение после сигнала. – Уильям, это я. Не знаю, где тебя черти носят и куда вы все исчезли, но не в этом дело; я вернулся домой и собираюсь выпить твое шампанское. Извини.Созвонимся в ближайшее время. – Я быстро повесил трубку. – Пепельница там, на столе, в другой комнате. Можешь пройти туда. Я собираюсь открыть холодильник и посмотреть, что там внутри.

Она улыбнулась и выпрямилась:

– Мне можно остаться до конца бутылки?

– Если будешь хорошо себя вести и не станешь прохаживаться по поводу моего музыкального вкуса или чего-то еще, то я, так уж и быть, разрешу тебе остаться.

– Это очень мило с твоей стороны, Джаспер. – Она закурила и отправилась на поиски пепельницы.

Боже мой! «Поистине, – подумал я, – каприз – это многоголовый монстр». Вероятно, Уильям был, в конце концов, прав насчет того, что Фил не спал с ней. Или, может, Мадлен наслаждается, играя со всеми, кто ей попадается на пути. Ну что же, отлично: пусть она выпьет и уходит, захватив с собой свое тело; или выпьет и остается. Но, сказал я про себя, вам надо быть настороже, Мисс Бельмонт, потому что теперь вы у меня в доме, и я уже делал подобное раньше, причем намного чаще, чем вы. Я вынул из шкафа два бокала-флейты для шампанского, проверил на свет, не осталось ли на них следов от мытья. Они были безупречны. Я отставил их в сторону, рядом с пачкой ее сигарет.

Из другой комнаты донесся ее голос:

– У тебя отсюда открывается прекрасный вид на сад.

Я осторожно вынул шампанское из коробки-холодильника. Это был «Кристалл» 1982 года. На Уильяма в выборе напитков можно было положиться, он знал, как выручить друга. Оно все еще было довольно холодным.

– Эй, – позвала она. – Ты можешь буквально заглядывать ко мне в окна. Вон там мое патио.

С бутылкой и бокалами в руках, я вошел в гостиную:

– Знаешь, я очень рад, что нам не придется делить это шампанское с остальной компанией.

Она обернулась с улыбкой – сексуальной, – подумал я, – не провоцирующей, не соблазнительной, уж точно не мучительной и не откровенно манящей, а именно так – сексуальной. Очень трудно достичь этого, и редко кому это удается. Не похоже ни на кого из девушек, которых я встречал раньше.

– Можно я поставлю музыку?

Я кивнул:

– Да, посмотри сама. Выбирай, что тебе нравится.

Она пересекла комнату по направлению к полкам, а я тем временем поставил на стол бокалы и занял свое обычное место «жди и смотри» на единственном кресле с подлокотниками. (Предоставлю ей софу, подумал я. Если ей захочется что-то с этим сделать, она просто встанет и сделает.) Я наблюдал, как она присаживается на корточки перед полками с дисками, проводит пальцем по ряду футляров, хотя в этом не было необходимости – несколько театрально, немного нервно? Она села на пятки, но подошвы сандалий оставались плотно прижатыми к полу, и я заметил, что ступни ее были покрыты пылью и поцарапаны – наверное, потому что она ходила по саду босиком.

Она повернула голову:

– Это все Бах. – Она была не то разочарована, не то в затруднении.

– А вот и нет, – я взял бутылку и зажал пробку в кулак, начиная вытаскивать ее. – Посмотри внизу.

– Ой, здорово, Элла Фитцджеральд, – она потянулась и поставила диск. – Слава Богу.

Зазвучала музыка. Она стояла и осматривала другие полки.

– Ты прочитал хотя бы часть этих книг? – поинтересовалась она.

– Нет. Ни одной. Я не умею читать. Предпочитаю телевизор.

– Ммм. Так и думала. Ты слишком тупой, чтобы прочитать что-нибудь. И это просто позор, потому что во всех других отношениях ты очень даже ничего.

– Спасибо, – с притворной сосредоточенностью я разлил шампанское в бокалы, а потом долил до краев, когда спала пена. – Ну, если ты знаешь какие-нибудь простенькие книжки для начинающих, я бы мечтал снова попробовать освоить грамоту. Только, пожалуйста, что-нибудь несложное, где нет длинных слов, потому что я действительно не смогу справиться с чем-то – ну, ты понимаешь, – умным.

– О, нет. Это я уже заметила. Что же делать, попытаюсь подыскать что-нибудь для тебя. Но только при условии, что ты пообещаешь не переживать из-за всего этого. – Она подошла ближе. – Огромное большинство мужчин очень медленно соображают – и ничего.

Мы чокнулись, она развернула бутылку так, чтобы прочитать этикетку, а затем села на софу – не прямо и осторожно, а подобрав под себя ноги, коленями ко мне. В одной руке она держала бокал, а другой потирала обнаженную голень. Свет за окном начинал меркнуть.

Она облизала губы:

– Оно великолепно. Но мне очень стыдно его пить.

– А ты не стыдись. Серьезно. Уильям не обидится. Мы оставим ему вторую бутылку.

– Как ты думаешь, куда они пошли?

Мы снова чувствовали себя в обществе друг друга почти так же легко, как до вечера в клубе комедий. И разговор шел о других людях, это хороший знак.

– Наверное, они подумали, что мы не вернемся или что мы заблудились. И пошли к машине со всем барахлом. Может, мы разминулись, когда бродили туда-сюда. Уильям, очевидно, немного подождал нас, а потом повез всех в город.

– И как ему это удалось? Ты ведь запер машину.

– У него остался второй комплект ключей. Его отец покупает и продает старинные автомобили – такое у него хобби, и Уильям всегда ездит на них по стране, чтобы доставить их на аукционы или клиентам, или просто так.

Элла Фитцджеральд пела «Мы больше так не можем продолжать». Я наклонился вперед и взял бутылку. Она протянула руку с бокалом, чтобы я долил ей шампанского, а потом поднесла его к губам, ловя исчезающие пузырьки.

– Давно вы знакомы с Уильямом?

– Он мой друг по колледжу. Так что около десяти лет.

– Вы сразу подружились?

– Да, практически сразу.

– Как вы познакомились?

– Ты действительно хочешь знать это?

Она нахмурилась:

– Да. Иначе я бы не спрашивала.

– Я встретил его в первый день. Думаю, это действительно был самый первый день. Я только что отнес мои две жалких коробки в свою комнату, чувствовал себя несколько растерянным и пошел побродить и сообразить, чем заняться дальше, и наткнулся на него в ложе носильщиков: он пытался погрузить на свою тележку коробки с вином.

– Мне нравится идея насчет ложи носильщиков. Я откинулся на спинку стула:

– Это было очень забавно. Все остальные суетились с семьями, топтались на тротуаре перед зданием, окружали машины родителей, толкались в воротах, выгружали чайники и тетрадки, тостеры и одежду, но Уильям был сам по себе, ему никто не помогал. Казалось, у него вообще нет никаких вещей, кроме деревянных ящиков с вином. И каждый раз, когда он пытался сдвинуть их так, чтобы о них никто не спотыкался, этот ублюдок, который доставил его груз, ставил очередной ящик как раз на дорогу, и образовывалась новая пробка в движении. Затем все носильщики погрузились в юридическую беседу о правилах противопожарной безопасности, а Уильям бегал вокруг, отчаянно извиняясь перед всеми подряд.

– Легко могу представить себе эту картину, – улыбнулась Мадлен. – Продолжай.

– Ну, и я протянул ему руку помощи, потому что… ну, я думаю, я тоже был предоставлен себе, – я сделал глоток шампанского. – Бабушка оставалась в Гейдельберге, и я со вчерашнего дня был один. Я привык ездить на поездах – так дешевле – и сделал пересадку во Франкфурте, затем в Париже, переночевал на пароме до Дувра, приехал в Лондон, затем в Кембридж, и это, я тебе скажу, было настоящее путешествие.

– И куда он все это дел?

– Что?

– Вино.

– Он держал его в комнате. Мы на тележке затащили его туда – пришлось сделать не меньше дюжины рейсов – получилась целая пирамида. Он заранее вынес в коридор почти всю мебель, чтобы освободить место для ящиков. У него осталась только кровать. Когда мы закончили, я сказал, что это безобразие, когда носильщики не носят вещи, и ему это показалось очень смешным. Он открыл бутылку, мы сели и распили ее. А потом он заявил, что я должен заходить к нему почаще и угощаться.

– Боже, вы двое должны были быть полностью парализованы на все три года.

– На самом деле большая часть бутылок была не для питья – впрочем, это нас не останавливало. Главная причина, побудившая его притащить с собой весь этот запас вина, как он сам утверждал, заключалась в том, что каждый раз, когда его родители уезжали – а это происходило очень часто. – его старший брат устраивал очередную «званую вечеринку» у них в доме, и Уильям не мог рассчитывать на то, что его пьяные друзья не прикончат заодно и ту часть погребов, которая принадлежала Уильяму и представляла собой своего рода долгосрочные инвестиции или что-то в этом роде – короче, стоила кучу денег. Так что он сделал единственное, что ему оставалось, и забрал вино с собой.

– Вот это жизнь.

– Да уж.

– Тебе повезло, что он взял тебя в компанию, – улыбнулась она. – Должно быть, он очень щедрый. Сегодня был настоящий банкет. Вряд ли на свете много людей, которые подают на пикниках свежих устриц.

– Он очень добрый.

– А чем он занимается? Или он вообще не работает?

– Нет, нет, работает. Я думаю… думаю, это можно назвать «импресарио бродячего оркестра».

– Что? Не понимаю?

– Он сам не играет… скорее то, чем он занимается, связано с продюсированием театральных постановок.

– Объясни.

– Хорошо. В то время, когда мы закончили колледж, он решил стать ненадолго коммунистом – в буквальном смысле слова – жить в коммуне где-то в Бетнал Грин.[87] Я знаю, это звучит странно, но это вполне в духе таких, как он. Короче, он платил за то, чтобы десять человек два года могли заниматься тем что им нравилось. Но потом он объелся всеми этими новыми бездомными, как он их называл. Он заявил что предпочитает приличных бродяг. Так что он организовал приют для добропорядочных бродяг, своих приятелей – мужчин и женщин не моложе тридцати пяти лет – наркоманов, пьяниц и всех прочих Так или иначе, ему удалось создать из них шуточный оркестр – многие из них оказались неплохими музыкантами. Он пригласил им студента-дирижера и дело пошло намного серьезнее. Уильям открыл еще два подобных приюта, появились новые люди. Однажды, пару лет назад, весь оркестр в полном составе появился на местном телевидении. Бум! И после этого он стал расти. Сейчас он просто огромный. И большие деньги приносит.

– Серьезно? Вот это да. И что за музыку они играют? В смысле, какие там инструменты: скрипки, кларнеты и все такое прочее?

– Нет-нет. Не кларнеты. Хотя там есть и скрипки. В основном, они используют крышки от баков, дешевые свистки, прочую чепуху, которую можно подобрать на улице. Но они теперь исполняют длинные произведения, и критики ходят на все представления. Там и ритмические танцы и все такое. Я думал, это все просто удачно раскрученное дерьмо, когда Уилл впервые рассказал мне об этом, но должен признать, что звук у них неплохой, и они стали очень, очень популярными. Они участвовали уже во многих акциях: на фиестах в Испании, на шоу в Штатах, в карнавале Ноттинг-хилл, в концерте в Гластонбери и прочих. Музыкальный мир любит их. Правительство любит их. Уильям пользуется этим, чтобы на полученные деньги открывать новые приюты.

– Ты знаешь, кажется, я слышала о них, – она нахмурилась. – Или, может быть, я видела какое-то объявление в метро. Но я понятия не имела, что это имеет отношение к Уильяму.

– Конечно, с чего бы тебе это могло прийти в голову.

Она отхлебнула шампанское:

– А что ты? Ты играешь?

– Нет. А ты?

Она надула губы:

– На протяжении многих лет я была всемирно известной концертирующей пианисткой, но потом бросила это занятие из-за того, что моя японская звукозаписывающая компания настаивала на том, чтобы помещать на обложках мои фотографии в обнаженном виде.

– Все понятно.

– В каком смысле?

– Я имел в виду, что вполне понятно, почему тебе пришлось прекратить концертную деятельность при таком давлении.

Она улыбнулась и взглянула на столик перед окном.

Я опередил ее вопрос:

– По-моему, ты оставила сигареты на кухне.

– Точно.

Я собирался встать и принести ей пачку, но она быстро поднялась с софы и, не надевая сандалий, пошла за сигаретами.

«Через десять минут станет совсем темно», – подумал я.

Ее голос внезапно прозвучал прямо у меня над плечом:

– Так ты не хочешь показать мне всю квартиру?

Ну, хватит. Все решено. Я встал.

В конечном счете, я считаю, что именно Джон Донн соблазнил ее. По крайней мере, это он нанес самый последний, сокрушительный удар. Пренебрегая пустячным барьером разделяющих нас четырех столетий, он простер вперед свой неутомимый, ненасытный разум и завоевал ее с первой попытки с легкостью и шармом, с блеском истинного мастера.

Я двигался быстро, это правда. В течение следующих десяти минут, в спальне, я, без сомнения, мог бы обойти его. Но он всегда опережал меня: великий профессионал, показывающий, как надо действовать.

– Это здесь ты работаешь? – она вглядывалась в полумрак…

– Да, – я включил боковое освещение.

– Боже мой. Я не догадывалась, что ты пишешь перьями. И все эти краски и чернила – и золото.

– Это золотые листы, для золочения.

Она обернулась ко мне, стоявшему в дверном проеме с бокалом шампанского в руке, а потом прошла к окну.

– Это твой мольберт?

– Что-то вроде. Это чертежная доска.

– Над чем ты работаешь в данный момент? Могу я взглянуть?

– Конечно, – я подошел к ней ближе, осторожно развернул доску так, чтобы она смогла увидеть лист рукописи.

И клянусь, клянусь, клянусь: это было чистое совпадение, что на столе лежало именно «С добрым утром!». У меня в душе что-то дрогнуло. Я хотел прокомментировать работу, чтобы отвлечь ее от того, что она как раз собиралась прочесть, – или, по крайней мере, смягчить неловкость. Но, на мгновение, мое желание увидеть, как она воспринимает мою работу, превозмогло смущение по поводу самого стихотворения, и я снял защитный лист, закрывающий текст.

– Господи, Джаспер! – Она была откровенно поражена. – Я и представить себе не могла, что это так красиво. По-настоящему красиво.

До дней любви чем были мы с тобой?

Нас будто от груди не отлучали.

Иль тешились мы детскою игрой,

Или в Пещере Семерых[88] мы спали?

Но было это все ничем для нас, —

Я красоту увидел в первый раз

В тот час, как встретил взгляд твоих желанных глаз.

А нынче «С добрым утром!» говорим

Мы душам, в страхе замершим смятенно;

Любовь весь мир…[89]

– Это aubade, – сказал я.

– Что это значит?

– Стихотворение, обращенное к рассвету.

Возможно, я поцеловал ее, чтобы она не читала дальше. Я не мог перенести это ощущение: когда мы стояли рядом в молчании, скользя взглядами по строкам.

Она ответила на мой поцелуй.

Но отдадим должное Донну: она дочитала стихотворение до конца, прежде чем занялась со мной любовью.

Часть четвертая

18. Сон

Любовь моя, когда б не ты,

Я бы не вздумал просыпаться:

Легко ли отрываться

Для яви от ласкающей мечты?

Но твой приход – не пробужденье

От сна, а сбывшееся сновиденье;

Так неподдельна ты, что лишь представь —

И тотчас образ обратится в явь.

Приди ж в мои объятья, сделай милость,

И да свершится все, что не лоснилось.[90]

Познакомьтесь со мной, обновленным!

Забудьте обо всей чепухе насчет моих странностей и того, что нормальная жизнь удручает меня. Это все полная чушь. Думаю, я страдал помешательством или чем-то в этом роде. Синдром Джексона – настоящий убийца – лишает человека чувства перспективы, смущает разум…

Поразительно, что женщина способна сделать с мужчиной!

Поистине удивительно. Но вот, пожалуйста, вы никогда не сможете представить себе это, пока с вами не произойдет то же самое. А когда оно произойдет… о, боже. Мне искренне жаль тех, кто может так и не встретить своего единственного человека. Только вообразите это! Бедняжки.

И знаете что?

Несмотря ни на что, я тоже оказался Правильным Парнем. Это так. Несмотря на все прошлые безобразия, случилось так, что Дж. Джексон, эсквайр, известный спорщик и эпикуреец, захотел получить весь пакет услуг, предоставляемых современной жизнью: подружкаплюсмашинаскрутойзвуковойсистемойДизайнерскиеочкибейсбольнаякепкавоскресноеприложениесчетвбанкевыходныеобедывечеринкипродвижениепослужбеженабеременностьответственностьдетидомпобольшехорошаяшколапрофессиональноепри знаниесоседиучастокдляотдыхапенсиявнукивто роймедовыймесяцледянойпокойсмерть.

Я знаю, знаю. Дляменя самого все это оказалось большим шоком. Но теперь все по-другому. Больше никаких каллиграфических попоек с приятелями-художниками или политическими радикалами; долой диссидентов, бунтовщиков и всех, кто занимается подрывной деятельностью; долой атеистов, анархистов и протестующих; я мечтаю как можно скорее прильнуть к пышной груди традиционного общества. Никогда больше захватывающей дух банальности западного либерального капитализма не удастся лишить меня воли к жизни. Ничего подобного. Дайте мне лист бумаги: давайте посмотрим еще раз, что происходит в нашем маленьком, старом мире.

Что происходило? Я, Она, Это. Вот что происходило. И никаких ошибок. Двадцать четыре, семь. Я, Она, Это – и, в основном, Это. Что я могу сказать? Бывало долго. Бывало коротко. Бывало медленно. Бывало быстро. Это могло быть чувственным и нежным, Это могло быть грубым и плотским. Это было изощренным, Это было примитивным. Это было в одежде и без одежды. Это было запланированным и неожиданным. Это было суперактивным и ленивым. Это было зависимостью, манией, одержимостью. Это было импульсивным, жестким, увлекательным. И Это стояло на пути у всего остального. Но кого по-настоящему заботит белиберда вроде всего остального? Вас нет. Меня нет. Никого не заботит. Когда доходит до Этого, все остальное может катиться ко всем чертям.

Ух. В течение нескольких следующих недель я безмятежно признавал, что выбраться из постели никак не удается. И не то чтобы мне было так уж трудно просыпаться. Нет, проблема заключалась в том, что каждый раз, осознавая себя, я осознавал и ее присутствие.

Так я и лежал, просто еще один парень, выброшенный из глубин сновидений на скалистые берега бодрствования – зевок, потягивание, глаза открываются и, боже мой: она здесь. Рядом со мной во всей своей прекрасной реальности.

Так неподдельна ты, что лишь представь —

И тотчас образ обратится в явь.

Положа руку на помятое, но все еще бьющееся сердце, должен сказать: я не уверен, что происходившее между нами, особенно вначале, можно было назвать «счастьем». (И, в любом случае, если уж говорить о прилагательных, «счастливый» – безусловно, одно из тех слов, что чаще всего применяются задним числом, в отличие, например, от «разгневанный» или «расстроенный».) Однако, оглядываясь назад одну вещь я могу сказать – причем довольно уверенно – во всем этом было очень мало (если вообще что-то было) проявлений истинной натуры Мадлен.

Ну хорошо, хорошо, яростный сексуальный штурм все-таки имел место. В частности, Мадлен нравилось атаковать меня в половине пятого утра, когда я пробирался назад в постель, полусонный, ослепший от голубоватого освещения ванной комнаты, в самом уязвимом состоянии, слабый, иссушенный, потерянный. В такие моменты я болезненно осознавал: то, что я жажду получить, это вовсе не физическое выражение влечения и взаимного уважения, но полноценное физическое наказание. И мужчина может получить серьезную порцию такого наказания еще до того, как начнет жаловаться – или даже поймет, что он наказан.

Нет, я должен признать, что тогда не было ничего настораживающего. Мы были возбуждены, взволнованы, поглощены друг другом. Мы вели себя так, как ведут себя все любовники в начале романа. Мы игнорировали друзей. Мы редко выходили из дома. И нас это не особенно смущало. Потому что мы наслаждались друг другом. И при таких дурманящих обстоятельствах я не мог заметить лицемерия, и у меня вряд ли могли появиться дурные предчувствия.

Через три недели после пикника на Хэмпстед-Хит, в пятницу (очень длинную пятницу) в начале июля мы проснулись практически одновременно в половине восьмого. Мы спали с четырех часов вечера, когда легли в постель. Мы заглянули друг другу в глаза (чтобы увидеть меняющиеся волны цвета и далекие звезды) и обнаружили (слова для этого были не нужны), что находимся в полнейшем духовном согласии: завтра нам необходимо – совершенно необходимо – что-нибудь сделать. Все, что угодно. Например, покинуть квартиру.

Я сварил крепкий кофе, а потом мы деловито уселись в кровати и составили масштабный список бодрящих и полезных субботних занятий: я собирался купить мой первый мобильный телефон; Мадлен намеревалась приобрести подходящую двуспальную кровать для своей квартиры; я собирался написать письмо бабушке; Мадлен намеревалась разобрать коробки и папки со своими старыми статьями; и мы оба приняли решение провести вечер вместе в театре «Глобус» на представлении шекспировского «Цимбелина» (потому что ни один из нас никогда не видел эту пьесу на сцене и вообще ничего о ней не знал).

Но когда наступило субботнее утро (естественно, позднее), вместо того чтобы приступить к выполнению намеченных планов с энергией, которой был вправе ожидать от нас христианский мир, мы обнаружили себя снова жертвами странной зоны сверхмощной гравитации, которая отказывалась ослабить свою хватку и отпустить нас.

В половине одиннадцатого я совершил нечеловеческое усилие и надел брюки, но затем совершил ошибку (поразительная наивность), принеся Мадлен кофе в ванну и попытавшись читать ей, пока она лежала, удерживая блюдце и чашечку на груди, и делала маленькие глоточки, когда я смотрел на нее.

Около двенадцати я снова встал и даже пошел к выходу (и даже оптимистично приготовил пару ботинок к активному использованию), но через несколько секунд я босой бросился к ней на помощь потому что она сказала, что у нее болит спина, и, несмотря на то, что в этот момент ее слова были скорее информационным сообщением, чем просьбой, я не мог праздно пренебрегать ими и отказывать ей в маленьком облегчении, которое могли принести мои заботливые ладони.

Последнее усилие – где-то после трех часов дня – было не более результативным: она скрылась в гостиной, а я перебирал одежду, висевшую на спинке стула, в поисках своей рубашки. Потом я крикнул ей, что ее музыка должна быть где-то там, а минутой позже она появилась в дверном проеме, заявила, что если я потерял ее «Рождение Прохлады», она отрежет мне голову, и спросила, почему у меня нет ничего такого, что ей хотелось бы слушать. В этот момент я понял, что моя рубашка на ней, а еще заметил, что белые полы падают точно до середины между бедрами и прекрасными коленями. И на этом все было кончено.

После этого мы решили отменить свои планы по выходу из квартиры, как слишком далеко идущие. Ленивый день плавно перетекал в ранний вечер. В семь часов я все еще лежал в постели, читая предисловие к старому изданию стихов Донна, которое я недавно купил: «Можно предположить, что независимо от того, были его отношения малочисленными и долгими, или, что кажется более вероятным, многочисленными и краткосрочными, очевидно, что он знал женщин разного склада, от самых ограниченных до весьма чувствительных…» (Какой все-таки странный тон у этих старых критиков, и как лег они переходят от слова «предположение» к понятию «очевидности».) Тем временем Мадлен сидела за моим письменным столом у окна, откинувшись на спинку стула, согнув ногу и опершись подбородком о колено, и красила ногти на ноге, так что в комнате стоял запах лака, хотя окно было открыто. Звучал largo ma non tanto – Концерт Баха для двух скрипок. Майлс Дэвис благополучно оставался там, где я его спрятал.

Через некоторое время она спросила:

– Тебе нравятся мои ногти на ногах?

– Давай посмотрим.

Она развернулась на стуле и продемонстрировала неотразимой красоты ногу.

– Да, – заявил я. – Мне нравятся твои ногти. Какого они цвета?

– Розовые. Дурачок. Ты что, сам не видишь?

– Вижу. Просто я подумал, что этот цвет может иметь специальное название – знаешь, привлекательная вишня, или драматически выраженный Дамаск, или что-то в этом роде.

– Нет, – она нахмурилась, как будто хотела отчитать нерасторопного клерка. – Это просто розовый для вечеринок.

– Ну что же, выглядит отлично. Так… вечериночно.

Она удовлетворенно кивнула, а потом встала и проковыляла к изножью кровати, стараясь держать пальцы ног выгнутыми кверху, чтобы дать лаку просохнуть.

– Ну, теперь, когда ты запер меня здесь на целый день, что ты мне дашь на ужин? Или я должна умереть с голода?

– А что бы ты хотела?

– Что-нибудь, но только не то, что нужно готовить целую вечность.

– О, какой сложный заказ. А что, если я спущусь на минутку к Рою и…

– Знаешь, чего мне на самом деле хочется? – Теперь она подобралась ко мне поближе, в глазах ее сияла довольная улыбка. – Я хочу пиццу.

Я отложил книгу.

– Ты хочешь пойти к Данило или куда-нибудь еще?

– Нет, закажи пиццу на дом, и посмотрим кино. Слишком хорошо, чтобы куда-то идти. Думаю, нам надо просто – знаешь – свернуться вот так поудобнее в постели и всю ночь напролет смотреть фильмы.

– А в программе есть что-нибудь хорошее?

– Нет, я имела в виду что мы возьмем фильмы напрокат.

– В видеопрокате?

– Ага. Я могу послать тебя в магазин, ты позвонишь мне, расскажешь, что там есть нового, и я выберу. Иначе ты принесешь что-нибудь совершенно невозможное. Я слишком слаба, чтобы проделать весь путь вниз и наверх по ступенькам, а то я сходила бы с тобой.

– У меня по-прежнему нет телефона. Если помнишь, мы сегодня так ничего и не сделали.

– Можешь взять мой. За выбор фильма должна отвечать я.

– Но у меня нет видеомагнитофона.

Она рухнула на спину и в отчаянии закатила глаза.

– Боже мой, Джаспер, что же ты, черт побери, за человек?

– Я знаю, – я скорчил гримасу. – Я пытался купить видеомагнитофон пару месяцев назад, но парень в магазине сказал, что в этом нет смысла, потому что видеотехнологии развиваются так быстро, что пока я дойду до дома, моя покупка уже устареет. Я спросил, что же мне делать, и он ответил, что единственный вариант – сидеть не дергаясь и ждать, пока наступят Темные Века, и тогда, судя по его прогнозам, технологии домашних развлечений замедлят свое развитие на столетия, и я наконец смогу купить себе что-нибудь подходящее, не боясь отстать от прогресса.

Она вздохнула:

– Ты просто дурачок.

– Ну извини.

– Ладно, у меня есть DVD-плеер – все еще нераспакованный. Так что я пойду и принесу его.

Она резко вскочила с кровати и занялась поисками своей одежды.

– Только не забудь, что в видеомагазине надо купить еще и кабель, чтобы подключить плеер к телевизору. Сейчас все так сложно. – Она прыгала на одной ноге, надевая джинсы на другую. – Да, и еще я хочу пиццу с мясными деликатесами и двойной кукурузой. Надеюсь, номер доставки пиццы у тебя есть?

– Конечно, – я изобразил умеренное возмущение.

Поговорим о том, как стать Правильным Парнем! Мне это нравится. Вам это тоже должно понравиться. Мое обращение было стремительным и ревностным, а жизнь стала богатой и полноценной. И какое наступило облегчение! Нет больше ненужных размышлений на одну и ту же навязчивую тему. Все мысли – здесь и сейчас: фильмы, еда, журналы. Планы на отпуск, разумеется, дети, и выплата по ипотеке; больше никаких размышлений о будущем типа «Куда идет человечество?». Забыто отчаяние из-за ужасной, душераздирающей нищеты и смерти которые наши корыстные и гротескные религии приносят миллионам порабощенных ими людей Нет горестных раздумий о полном одиночестве планеты Земля, смело глядящей в лицо бесконечной пустоте, прикрывающей стыд лишь застиранным тонким нижним бельем под названием озоновый слой. Нет больше ужаса, от которого сводит челюсти, ужаса перед полной невозможностью для видов, которые и минуты не смогли бы прожить без кислорода, бросить вызов вселенной, в которой, по большому счету, никакого кислорода нет. Ничего подобного. О, нет, нет, нет».

Вместо всего этого в тот субботний вечер я пристроился рядом с подружкой – полагаю, к июлю мы вполне можем так называть Мадлен – пристроился вместе со своей подружкой (подружкой!) перед телевизором, DVD (DVD!) терпеливо крутил новейший триллер (Цыпочки надирают кому-то задницу, – похоже, в наше время они ничем другим не занимаются; эй, сестренки, хватит позволять мужикам наставлять нам рога, давайте лучше надерем им задницу. Верно? Чертовски верно!), перед нами лежала пицца, под рукой торчали стаканчики с диетической колой, никаких тревог и никакой боязни вторжения извне. Невероятно. Вот где я был, примостившись на диване рядом с подружкой (сейчас на ней была футболка и мои боксерские шорты), и она лениво вытаскивала начинку из хлюпающих траншей поля боя на пицце и запивала ее вином. Вот где я был, безразличный к жалобному хрусту расчлененных помидоров (О, как они рыдали по свежему базилику!); безучастный к мелькающим на экране многочисленным преступлениям против искусства и гуманизма, глухой к скорбной мольбе презрительно отвергнутого шабли (бутылка наполовину опустела и нагревалась с каждой секундой). Вот где я был, безмятежный, взирающий на самых неубедительных актеров в мире, изображающих мучения, унижения, воинственные атаки, согласно сценарию, написанному каким-то умственно отсталым графоманом. Вот где я был, быстро возвращающийся на кухню, чтобы подогреть чесночные хлебцы. Вот где я был, с бумажными салфетками в руках. Вот где я был, удобно свернувшийся калачиком. Вот где я был, обнимавшийся с ней. Вот где я был, когда зазвонил телефон.

О, да. Может быть, все-таки были знаки. Может быть, я слишком легко погрузился в это мягкое умопомрачение, также известное под названием «влюбленность». Может быть, все-таки бывали моменты, когда я находил ее поведение слегка нервирующим, отчасти даже странным; вероятно, были поступки, жесты, выражения лица, в которых сегодня мы можем увидеть (если внимательнее вглядимся в постоянно расширяющееся зеркало заднего вида нашей жизни) мимолетный признак фальши. Но если мы должны отдать должное навыкам Мадлен в искусстве тщательно продуманного обмана, мы должны также восхищаться ее талантом спонтанной чуши, мастерских экспромтов. Потому что когда – как я теперь вижу – рискованные ситуации и ловушки лежали прямо у ее ног, как многочисленные мины на поле боя, она легко и непринужденно танцевала средних, двигаясь увереннее, чем мусульманский дервиш.

Телефон звонил и звонил.

Хотя мне нечего было бояться, признаюсь, кровь моя стала пульсировать быстрее, протискиваясь в сердце. Поздние звонки всегда пугают. Однако моя уверенность не покинула меня: я задал вопрос в самом великолепном тоне безмятежно-спокойного-но-несколько-любопытного-молодого-человека, чья мать (если у него вообще есть мать) могла внезапно позвонить ему в три минуты двенадцатого, а если нет, значит, он неожиданно понадобился кому-то из своих многочисленных и разношерстных друзей:

– И кто бы это мог быть?

Мадлен в этот момент почти лежала на мне; она повернула голову:

– Наверное, одна из твоих бывших подружек звонит, чтобы сообщить, что несмотря ни на что, все еще тебя ненавидит.

– Очень может быть, – я мягко высвободился, чтобы взять трубку.

– Поставить на паузу? – предложила она.

– Нет, все в порядке. Просто расскажешь потом, что там произошло, – я уже направлялся в прихожую. – Я уверен, что как-нибудь сумею разобраться.

Мадлен нажала на кнопку «пауза».

Я снял трубку.

Дыхание. Очень тихое – но тем не менее дыхание. Женские губы трепетали, как пойманные бабочки, возле самой мембраны телефона.

Мой мозг отчаянно пытался найти способ подняться в воздух прямо из прокуренной офицерской столовой.

– Уилл, – произнес я наконец. – Уилл, это ты? Я тебя не слышу… нет… Где ты? Да… очень шумно… Нет, я сейчас с Мадлен. С Мадлен. Мы едим пиццу. Опять не слышу… Уилл? Совсем ничего не разобрать. Уилл? Уильям? Ты еще здесь? Черт побери! – Я повесил трубку.

Остался ли мой обман незамеченным? Я думал, что да: в конце концов, экспромты тоже были моим métier [91].

– Связь прервалась, – сообщил я.

Мадлен стояла в дверном проеме: Венера в боксерских шортах. Примерно полсекунды выражение ее лица не было ни интимным, ни приветливым, а лишь изучающим. Напряженным.

Затем ее руки легли мне на плечи.

– Уилл? – уточнила она.

– Да.

– Пьяный?

– Да.

Мы боролись. Мы падали. Мы лепетали. Она выдернула телефонный провод из розетки и велела мне протянуть запястья вперед.

– Джаз, приятель, ты ешь слишком много этой хреновой рыбы. – Рой Младший стоял у меня на «кухоньке», жевал жвачку и гримасничал, одновременно почесывая спину левой рукой, как будто пытался вытащить осколок, застрявший между лопатками.

– Ты так думаешь? – Я посмотрел на двух морских окуней, распластавшихся на деревянной поверхности разделочной доски, как дары провинившегося Нептуна.

– Я это наверняка знаю, приятель. Сначала лосось. Потом ты брал морской язык. После этого мидии – это, правда, не совсем рыба, – а теперь эти ублюдки. – Рой распрямился. Он в первый раз находился у меня в квартире и явно стремился извлечь из этого все возможное.

– Это такая фаза, Рой, как было с грибами в прошлом году. Закончится сама собой, прежде чем успеешь это осознать. – Мне ужасно хотелось закурить сигарету, но я сопротивлялся этому желанию из-за рыбы.

– Ну, я тебе кое-что скажу, приятель: мой дядя Тревор тебя очень любит. Ты покупаешь у него больше товара, чем новый ресторан, который, скажу я тебе, – в точности как все остальные новые заведения на Хэрроу-роуд – хренов сортир.

– Прямо беда.

Он покачал головой с видом разочарованного местного жителя, недовольного вторжением окружающего мира.

– Ты давно был на Хэрроу-роуд, Джаз?

– Не очень.

– Ты видел, в каком там все виде?

– Ну, я бы не…

– Это просто вонючая дыра, вот что. Извини, вырвалось, – он скривил губу. – Мелкий бизнесмен прилагает все усилия, чтобы поднять местную экономику, хочет гордиться своим районом, хочет, чтобы тут все шло хорошо… но он может не беспокоиться, на хрен. Какой смысл? С тем же успехом можешь подтирать задницу пятидесятифунтовыми бумажками, Джаз, – он глубоко вздохнул. – Я вот что тебе скажу: я там был вчера без десяти час – без десяти час, чертовой пятничной ночью, подумай только – и что ты думаешь? Мне предложили четыре оральных секса, три унции героина и пару косяков, – и все это за то время, что я стоял в очереди в MFC.

Я покачал головой.

Рой, казалось, испытывал неподдельное омерзение.

– У меня есть свой дилер, и заказов хватает, спасибо тебе, но даже бы я не был таким, какой я есть – и каким буду, кстати… Даже если бы я не был таким, я бы все равно не позволил этим грязным бродягам трогать меня руками за член, не говоря уж о чем-то романтическом.

– Что такое MFC?

– Жареные Цыплята из Мэна.[92] Новое заведение. Раньше там были Жареные Цыплята из Юты.

– Жареные Цыплята из Мэна?

– Ага.

– Ты имеешь в виду Мэн, который через э»?

– Хрен его знает, – нахмурился Рой.

– Штат Мэн находится на севере США, – пояснил я.

– И? Что из этого? Что такого, Джаз?

– Я всегда думал, что жареные цыплята ~– это южное блюдо, которое популярно в таких штатах, как Кентукки, Теннесси или Луизиана. Знаешь, обычно говорят: южные жареные цыплята. Мэн всегда был знаменит морепродуктами и… омарами.

Он сардонически фыркнул, сморщив нос:

– Ясное дело. В следующий раз непременно расскажу об этом Базу и Спэну, когда загляну к ним. «Извините, ребята, вы подаете неправильное дерьмо: должны быть Жареные Омары из Мэна. Один тип с Уорвик-авеню говорит, что надо так. Пошлите к чертям цыплят и беритесь за омаров». – Он саркастически ухмыльнулся, как школьник, а потом перешел к более философскому вопросу: – Ты только послушай себя, Джаз, ты просто одержимый. Я думаю, все эти морепродукты из-за твоей новой пташки. Ты с ней мягкотелым стал, приятель. Мясо мало покупаешь; по вечерам из дому не выходишь; старик говорит, третьего дня ты стоял в магазине и ждал, чтобы узнать, какую песню крутят. Крис де Блин Бург. Что с тобой, приятель?

– Трудно сказать.

Рой понизил голос и внезапно снова стал выглядеть на свои семнадцать:

– Ее ведь сейчас тут нет, правда?

– Нет, она пошла к себе.

Он кивнул.

Я достал бумажник и протянул ему банкноту в десять фунтов.

– Отлично, – он вытащил пачку банкнот из нагрудного кармана и засунул мою купюру в середину. – Кстати, классное местечко, приятель. Просто хренов дворец. Я и сам себе такую хочу на следующий год; не возражаешь, если я быстренько гляну, как тут у тебя?

У меня не осталось времени, чтобы найти ответ на его вопрос, поскольку он уже исчез в студии. Я бросил еще один взгляд на окуней. Забавно, как пустые глаза мертвой рыбы могут выглядеть такими умоляющими.

Из-за двери раздался голос Роя:

– Очень здорово, Джаз. Очень. Черт. Здорово. Я и не думал, блин. Думал, это просто – знаешь – немного чернил, ручка, стопка бумаги, немного закорючек и ничего особенного. Но это… магия, блин.

Загудел сигнал домофона. Я подошел и нажал на кнопку, не снимая трубку, а потом отправился в студию, к Рою.

Он обернулся:

– Ты уж не обижайся, Джаз, приятель. Но тут и вправду охренеть можно. Уважаю.

– Спасибо.

– И сколько за такое платят?

– Сейчас ты смотришь на пару тысяч, Рой.

– Ни хрена себе.

Мы оба стояли, уставившись на «Наследство». Рой заговорил намного серьезнее, чем обычно, почти академично:

– Не возражаешь, приятель, если я кое-что скажу?

– Валяй.

– И что здесь написано?

Что написано? Мысленно вставляя пропущенные пока заглавные буквы, я вслух прочитал стихотворение:

Когда я умер в прошлый раз,

А я все время умираю,

Когда тебя я покидаю,

Пусть это было час назад:

Часы для любящего – вечность,

Я помню – что-то говорил

Я помню, что тогда тебе

Я нечто важное оставил,

Велев: ты будешь сам себе

Душеприказчик и наследство.

И я услышал голос свой:

Скажи ей, что меня твоя

Рука убила, а не я

Себя убил, и я с тоской

Послать ей сердце приказал,

Но вскрыв меня, не отыскал

Я сердца, где должно лежать.

Не лгав при жизни – как солгать

Я мог тебе в последней воле!

Но я нашёл один предмет,

Почти как сердце, но грубее:

Похожа форма, красный цвет,

Но в нём огня и страсти нет. —

Ни то, ни сё, как знать – быть может,

Оно искусственное? Всё же

Решил послать его тебе я.

Но это сердце удержать

Не мог мужчина, потому что

Увы – оно было твоим.[93]

Рой медленно кивнул:

– Нет, приятель, слова я и сам могу прочитать, я имел в виду другое: о чем здесь говорится!

– Ты хочешь сказать: что это значит!

– Ага. Что это значит?

– Ну, – я сделал паузу. – Автор говорит этой женщине о том, что умирает каждый раз, когда покидает ее – и при этом оставляя у нее что-то важное…

– В смысле – кончает?

– Ну… может быть. Но это второстепенный момент. Забудь об этом. Забудь об оргазме и всем прочем. – Я перевел дыхание. – Итак, этот парень говорит женщине о том, что умирает каждый раз, когда покидает ее; затем он вспоминает, что в последний раз с ним это случилось…

– В последний раз, когда он кончал, или в последний раз, когда он умирал?

– Возможно, и то, и другое. Но, скорее, в последний раз, когда он умирал. Очевидно, Рой, этот парень круто обломался.

– Да уж понятно.

– Но тем не менее… в последний раз, когда этот парень покинул женщину и умер – потому что каждый раз, когда он покидает ее, он умирает, – и вот этот, который померший, дает обещание в следующий раз стать собственным душеприказчиком и наследством – чтобы не позволить ей снова убивать его – ясно? – но потом снова помирает, и тут до него доходит, что он не смог сдержать это обещание, потому что, ясное дело, это опять она виновата, что все они все время помирают. Кстати, женщина и рассказчик – это вроде бы одно и то же, потому что рассказчик думает, что двое любящих – мужчина и женщина – становятся одним – и потому он есть она и она есть он – в этом вся суть… хотя, может, это все вообще про онанизм… И, в любом случае, потом один из этих мертвецов начинает нервничать, потому что отправляется проверить, что там делается с тем, кто умер в последний раз, и обнаруживает, что у главного мертвеца сердца нет, и это черт знает что потому что это сердце – его сердце – и есть то, что он обещал оставить женщине в наследство, но теперь похоже, что сердце – его сердце – было похищено (ею: знаешь, как «она похитила мое сердце») и заменено каким-то другим, неправильным сердцем, может даже ненастоящим, или вообще не сердцем, а непонятно чем, но он решает все равно отослать его, потому что ему в этой ситуации ничего больше не остается – кроме того, это другое сердце слишком ненадежно, и мужчине невозможно удержать его – потому что – конечно – оказалось, что оно с самого начала и было ее сердцем – которое, как говорится, он неразумно приютил у себя в груди – но с другой стороны – разумно приютил, потому что, в конце концов, именно он написал это стихотворение, и все время знал, что ведет к тому, что они обменялись сердцами, – и тут еще такая штука, что рассказчик путается с самим Донном – и другой аспект: кто из мертвецов в конце концов все это рассказывает, это ни фига не понятно – потому что он все время что-то себе говорит, себе же приказывает и себя вскрывает – а в последней строке, неважно, мертвый он или живой, но с сердцем вообще какая-то фигня получается. – Я глубоко вздохнул. – Вот, в целом, так.

Рой некоторое время обдумывал сказанное, потирая большим пальцем то место, где у него когда-нибудь вырастет бородка. Потом глубоко вздохнул:

– Ты уж не обижайся, приятель, но это все полная херня.

– Возможно, я не объяснил…

– Нет. Я тебя внимательно слушал, Джаз, и я тебя уважаю за то, что ты защищаешь этого чудака. Я не говорю, что ты несешь херню. Я говорю, что эта вот хрень – стишок твой – это и есть полная херня.

– Может, ты и прав, Рой. Я не собираюсь…

– Я вот что имею в виду, – он развел руками, жестом разумного человека, – я знаю, что ты легко можешь сам себя до смерти затрахать – мы все можем, Джаз, приятель, это свойство человека, – и все равно этот стих на все сто процентов полная херня.

– Ну, они не все такие, – рассмеялась Мадлен. – Некоторые очень даже красивые.

Мы оба резко развернулись к двери.

Я улыбнулся:

– Привет, Мадлен. Привет… ээ, это Рой: он работает в магазине и принес нам рыбу, и…

– Я знаю, мы уже встречались. – Мадлен была в рабочей рубашке и заляпанных краской джинсах – в которых, конечно, она выглядела на миллион свежеотмытых долларов. – Как идут дела в саду, Рой?

Рой вспыхнул, приобретя редкий, ярко-алый оттенок.

– Отлично, спасибо, – он обернулся, и выглянул в окно, чтобы подтвердить сказанное: – Разбираюсь.

Мадлен подмигнула мне.

– Ладно, – Рой повернулся к нам спиной. – Мне через пару часов надо быть в Киле. Давайте. Успехов, – он собрался идти. – Нет, правда, очень красиво.

Мадлен прикоснулась пальцем к пуговке на груди, сказала (немного с придыханием, как мне показалось):

– Лично я намерена принять душ, – и скрылась в спальне.

Я проводил Роя до двери.

– В саду? – тихо спросил я на лестнице.

– Да, приятель, – Рой подмигнул.

Мне все подмигивали.

С конца июля, поскольку у нее в квартире несколько дней не было горячей воды, а затем и электричества, а потом никакой воды вообще, и еще потому, что там производилась покраска, и шпаклевка, и замена труб, и повсюду лежали груды обоев, и еще потому, что там шлялись ухмыляющиеся толпы рабочих, которые постоянно норовили тайком пробраться к ней в спальню, Мадлен проводила у меня все больше и больше времени. Я не хочу сказать, что она совсем ко мне переселилась. Это было не совсем так – порой она уходила вечером и ночевала у себя; а после первого периода, когда мы не расставались целыми днями, она стала проводить большую часть выходных в Британской библиотеке, работая над своей книгой; кроме того, она осталась на один долгий уикенд в доме своего отца («Он практически никогда не пользуется своим лондонским жильем, так что там хорошо и спокойно, и я могу наконец покончить с главой про Алеппо, пока она не прикончит меня».). Но должен признать, что сторонний наблюдатель (пусть он простит нас за естественное желание послать его ко всем чертям) мог бы, вероятно, сказать, что мы, судя по всем нашим намерениям и целям, живем вместе.

Большую часть времени, когда мы не работали (я в студии, она – на ноутбуке в другой комнате), мы сидели в саду – все еще зачарованном – или бездельничали, смотрели теннис, разговаривает, готовили еду, смотрели фильмы, смешивали коктейли, играли в карты, валяли дурака. Думаю, эти несколько недель немного напоминали лето, каким оно воспринимается в детстве – бесконечным, беззаботным, бесцельным – временем, в котором живешь, а не которое переживаешь. Мне даже начал нравиться Майлс Дэвис.

И нет, я совершенно не думал о том, что что-то может пойти не так. Конечно, нет – никто не беспокоится вначале о том, чем дело закончится. (Даже Бог – это ясно.) Слишком многое происходит, слишком многое приходится узнавать. Так что я расслабился и наслаждался ее обществом. Да, полагаю, все это время мои чувства набирали силу. Мы не вели идиотских бесед о том, выходить ли нам из дома или организовывать специальные свидания (как говорят эти несчастные американцы в своих комедиях положений). Естественно, я считал, что она больше не встречается с Филом или кем-то другим. И у нее не было нужды спрашивать меня – поскольку никакие женщины в моей квартире не появлялись – ни по телефону, ни лично. Тот странный, случайный телефонный звонок, как оказалось, был последним жестом отчаяния бедной Люси.

По-моему, за весь этот месяц у меня была всего одна важная встреча – ланч с Гасом Уэсли. Мой знаменитый клиент прилетел в Лондон по делам – он покупал два телевизионных канала. В ту самую пятницу, когда Мадлен отправилась в дом своего отца, чтобы разобраться с Алеппо, я поехал в «Савой», рассчитывая, на худой конец, на полноценную беседу из трех блюд, состоящую из страстных и интимных разговоров о Донне между художником и благотворителем и взаимного ободрения. Но наша встреча оказалась далеко не эксклюзивной: он пригласил меня на какую-то церемонию по вручению телевизионных наград, где было множество стареющих журналистов, выражающих восхищение друг другу над тарелками с куриным паштетом. Мне великий человек уделил лишь несколько минут застольного времени.

– Как дела, Джаспер? Укладываетесь в сроки?

– Да, абсолютно.

– Это главное. Не запаздывайте ни при каких обстоятельствах. И когда вы все сделаете, приезжайте, чтобы встретиться со мной, мы пойдем куда-нибудь и поболтаем.

По крайней мере, обед напомнил мне о существовании мира за пределами Бристоль Гарденс, и к концу июля мы с Мадлен начали чаще выбираться из дома – сначала в ближайшие места, например, в «Веллингтон» – старый паб, не подвергшийся воздействию маниакального пристрастия к эфемерному стилю ложной аутентичности, столь любимому маркетологами гастро-пабов, ради создания которого они пренебрегают истинными тенденциями прежних времен, на которых сами выросли. И это было только начало.

Летнее солнце сияло на западе, как пылающий корабль. Мы вышли из дома и сидели друг напротив друга за столом-скамьей: Мадлен в шортах, майке без рукавов и солнечных очках, а я в футболке, джинсах и римских сандалиях. Теплый ветерок шелестел в ветвях сикомор. Было еще достаточно жарко, и лед в стакане Мадлен с джином и тоником сильно подтаял. И каждый раз, когда я поднимал стакан с пивом, чувствовалось, что он слегка прилипает к столу – там, где кто-то раньше расплескал напиток. Я читал одну из статей Мадлен о путешествиях: «Захваченная базаром. Мадлен Бельмонт обращена на дороге в Дамаск».

– Гас Уэсли по-прежнему владелец этой газеты? – спросил я, хотя уже сам знал ответ. Но почему-то мне вдруг ужасно захотелось рассказать ей о моем клиенте. Думаю, это было желание поделиться с ней тайной – поделиться секретной информацией с ней и только с ней. Это было бы доказательством нашей близости.

Она не подняла взгляда от книги:

– Да, думаю, что так. То есть да, является.

– Ты с ним знакома?

– Нет.

– Интересно, что он из себя представляет?

Теперь она подняла голову:

– Эта карикатура – Мистер Твердолобый – полная чушь.

– Да, будучи медиа-бароном, он обречен на плохие отзывы в прессе, – признал я. – Бедняга. Могу побиться об заклад, что большую часть свободного времени он проводит, сокрушаясь о судьбах человечества и о…

– Я уверена, что он такой же человек, как и все прочие.

Я не видел ее глаза из-за солнечных очков, но тон был весьма сухим. Я передумал. Мне вдруг вспомнились предостережения Сола. В конце концов, Мадлен была журналисткой. Не стоило рисковать. Я просто хотел порисоваться. Я расскажу ей все о заказе, когда работа будет завершена. Так что я ничего больше не сказал. Прекратил разговор и вернулся к статье – а она продолжила читать книгу.

Среди многочисленных снимков сирийских красот я нашел и единственную фотографию самой Мадлен – она сидела в центре чего-то, напоминавшего рыночный прилавок. На ней была бурка, волосы не были видны, откровенно западные по стилю ботинки, причем нога опирается на ладонь склонившегося и вставшего на колени ассистента, который помогает ей завязать шнурки, которые крепятся у колена. Платье ее приподнято, так что видна голень, которая почти что касается его лица. Но она смотрит в сторону, показывая язык кошке.

Прошло несколько минут. Я попытался почитать другие публикации, но это было совершенно бесполезным занятием. Все страницы вели назад к фотографии, а фотография вела меня к единственному человеку. Я прокашлялся и снова обратился к ней:

– Мадлен?

Она подняла взгляд от книги, ответив мне с насмешливой формальностью:

– Да, Джаспер?

– Как ты отнесешься к идее – когда немного стемнеет – пойти прогуляться в сад?

– Зачем? – Она с обычной остротой реакции мгновенно ухватила смысл. – Отлично. Ты имеешь в виду – прогулка на свежем воздухе?

– Точно.

– Конечно, – она состроила псевдопокорную гримаску. – Есть ли у тебя особые пожелания насчет моего костюма? А может быть, ты точно укажешь место?

Я отхлебнул пива:

– Голубое платье.

– Ты имеешь в виду то, что я надевала, когда ты в первый раз шпионил за мной? – Она смотрела на меня поверх очков.

– То самое.

– Ладно. Что-то еще?

– Мы можем начать на скамье?

– Конечно, можем, Джаспер. – Она выдержала короткую паузу, а затем добавила: – Только надо остерегаться Роя.

– Ты о чем?

– Он ошивается в саду с камерой, в надежде заснять меня обнаженной через окно.

– Ты что, серьезно? – Как обычно, я не мог точно сказать, шутит она или нет.

– О, да. Я поймала его за этим занятием. Он был в моем патио. Я заметила это и вышла через другую дверь, – она хихикнула. – Я просто поверить не могла; он стоял там с этой штукой, направленной прямо на мою квартиру. Он заявил мне, что работает садовником, а потому снимает проект «до и после» для муниципального совета. Лжец из него неважный, – она покачала головой: – Но бедный парень выглядел таким – знаешь – таким попавшимся. Я едва не пригласила его зайти. Он всего лишь ребенок. Такое у него развлечение. Мне он, вообще-то, нравится, хотя он и извращенец.

– Ага, так вот, в чем дело. А я уже решил, что у вас была интрижка.

– Проявляй ко мне хоть немного доверия. Я очень разборчива в отношении того, с кем крутить романы. – Она сняла очки. – А кроме того, если бы у нас и была интрижка, ты бы все равно об этом не узнал.

– Нет, – я сделал еще глоток и прихватил очередную сигарету из ее пачки. – Это тебя оскорбило? Она тоже взяла сигарету.

– Что?

– Такого рода… эта сторона мужского поведения?

– Ты имеешь в виду похоть?

– Да.

– Похоть – да, это оскорбляет меня; но одержимость мужчин женским телом – нет. – Я помог ей прикурить. – Тут весь вопрос в том, кто обратил на тебя внимание – ну, ты понимаешь – когда мужчины пялятся и пускают слюни. Если парень просто кретин, не умеющий тебя вести, и он дышит тебе в лицо пивом, а ты устала и хочешь скорее попасть домой, тогда, конечно, это оскорбляет. Но если это кто-то вроде… ну не знаю, давай используем штамп – если это красавец киногерой, которого ты случайно встретила, и ты его явно возбуждаешь – тогда ни чуточки. В его желании нет ничего оскорбительного, – она выпустила дым через нос. – Серьезно, все зависит от того, кто – какого рода мужчина – проявляет внимание. Но само по себе оно не оскорбительно. Во всяком случае, для меня.

Она отмахнулась сигаретой от подлетевшей осы, которая жужжала у нее над головой.

– На самом деле прямолинейные женщины, которые рассуждают о том, как они не любят мужчин, которые на них глазеют, обычно лицемерят, и их слова – одно сплошное собачье дерьмо. В глубине души каждая женщина хочет, чтобы на нее иногда глазели. Только пусть это делает подходящий мужчина. Никто, конечно, не хочет этого признавать, но это, знаешь, внушает какую-то уверенность в себе. И, естественно, я не имею в виду мужчин, для которых повышенное внимание к женщинам – единственная форма поведения.

Я кивнул.

– Итак, нет, мужское поведение не оскорбляет меня. Как правило, нет. Но некоторые мужчины оскорбляют. А другие – нет. Полагаю, ты можешь то же самое сказать о женщинах.

– Да, пожалуй. В некотором роде. Хотя, вообще говоря, женщины всегда были моей слабостью, – я закашлялся, когда кисловатый дым попал в легкие.

Она улыбнулась.

– Хотя скрытая съемка – это совсем другое дело. – Она прикончила остатки джина. – Ну, ладно, мне пора двигаться домой. Надо переодеться и кое-что прибрать. А ты подготовь для меня поразительный ночной праздник.

– Договорились.

– Встречаемся в саду ровно в одиннадцать – она подмигнула, водрузила на нос солнечные очки и ушла.

«Сон» Донна похож на большинство его лирических стихотворений об исступлении любви, но к третьей строфе сомнения вновь прокрадываются в спальню: (не)постоянство, (не)верность, (не)правда. В последних строках он спрашивает свою возлюбленную: стоит ли свеч ее игра с ним? (Это меркантильное выражение, совсем не подходящее для романтического стихотворения.) Вернется ли она к нему? Если нет, он умрет:

Как факел, ты меня смогла зажечь.

Ты думаешь, игра не стоит свеч?

Моя свеча погаснет на ветру —

Зажги опять, иначе я умру![94]

Но я действительно не заметил этой скрытой тревоги, когда читал стихотворение в первый раз. Я был слишком занят всей этой ерундой: «Любовь моя, когда б не ты, Я бы не вздумал просыпаться…». Я был слишком занят «Сном».

19. Растущая любовь

Любовь, я мыслил прежде, неподвластна

Законам естества;

А нынче вижу ясно:

Она растет…[95]

Я не хочу, чтобы у вас сложилось представление, что к Мадлен хоть в какой-то степени прикоснулись мягкие пальцы психоза. Вовсе нет. Она была здравомыслящей и рассудительной, естественной как пара бокалов вечером в пятницу из рассказа Дороти Паркер.[96] Но чтобы пофлиртовать минутку с доктором Фрейдом, наиболее изощренным и интеллектуальным извращенцем в истории человечества, я скажу, что ее личность, ее система убеждений и, конечно, прошлое и настоящее ее семьи могли бы стать предметом блестящего исследования. Какие выводы мог бы, например, сделать бородатый, вечно полный энтузиазма Зигмунд на основании ее идеи пойти в галерею современного искусства Тейт?

Да, вернемся назад. Ее предложение, bien entendu [97]и вовремя высказанное (на верхней площадке туристического автобуса, когда мы ели изумительно вкусные сэндвичи с копченым лососем), оказалось частью нашей программы «Знакомство с Лондоном».

Каким несчастным дураком я был: ведь сначала меня больше всего волновали вовсе не призраки Люси или Сесиль, блуждавшие по галерее, а скорее идиотская проблема – много или мало мне следует знать о ней. И хотя некоторые экспозиции в галерее должны были смениться, я понимал, что многие остаются на прежних местах, там же, где они были в марте, и в силу этого я с легкостью мог бы – если бы у меня возникло такое желание – продемонстрировать свою осведомленность в области современного искусства. С другой стороны, воспоминания об экскурсии по каналам все еще были слишком живы… и по некоторым причинам я не испытывал желания выглядеть таким же болваном. Вместо этого, когда мы свернули на Трафальгарскую площадь, я принял решение рассказать ей правду, что я в прошлый раз посещал галерею на свой день рождения с «некоторыми друзьями».

После этого заявления, думаю, ее следующего вопроса избежать было никак нельзя.

И в ответ на него я немедленно дал свои разъяснения:

– Я ходил туда с Уильямом, Натали и своей тогдашней девушкой.

Она улыбнулась, возможно, несколько злорадно, наклонилась ко мне и воскликнула:

– Тогдашней девушкой?! Прошло всего четыре месяца или чуть больше, Джаспер. Нет нужды делать подобные акценты. Если ты, конечно, не считаешь себя виноватым передо мной, перед ней или еще перед кем-то. Ты чувствуешь себя виноватым? Как ее звали?

– Люси.

– Ну, когда-нибудь ты расскажешь мне о ней.

Теперь мы сидели вместе в просторном кафе на верхнем этаже галереи Тейт. Выбрав самообслуживание (вместо того чтобы терпеливо ждать тысячу лет), я только что вернулся к нашему столику и принес жидковатый и безвкусный «дарджилинг» для себя и темный, густой, как сироп, эспрессо для Мадлен. Она была погружена в чтение путеводителя по галерее. Я тихо сел рядом и принялся уговаривать свой изнуренный чай покинуть промозглую и душную тюрьму пакетика.

Снаружи брел домой летний вечер, покачиваясь, как исполнительница танца живота, возвращающаяся к своему яркому, алому шатру в верховьях реки. Некоторое время я наблюдал, как греются на солнышке силуэты вечернего Лондона. Затем я обернулся и посмотрел на других посетителей галереи, но не обнаружил ничего интересного или красивого, так что вскоре мой взгляд вернулся к лицу Мадлен. Я попытался прочитать ее мысли по тому, как менялись ее черты. Брови слегка нахмурились, лоб пересекла тонкая морщинка.

– Некоторые названия просто безобразные, – пробормотала она не то мне, не то сама себе.

– Дешевый трюк модернистов, – высказал я свое предположение. – Игра с самой работой и ее названием – агрессивный диссонанс, робкая ирония или тяжеловесный буквализм – они думают, так будет казаться, что в работе больше глубины и многозначности.

Она нетерпеливо взглянула на меня: да, мы все это знаем, Джаспер, спасибо, а затем снова погрузилась в чтение.

Я заметил, что в ее компании все чаще и чаще прямо говорил то, что думал, – пожалуй, лучшее слово для этого – «честность». Я переключил внимание на ее губы и погрузился в короткий спор с самим собой о том, строятся ли наилучшие отношения на основе эмоциональной прозрачности, взаимной откровенности или на основе некоей избирательной слепоты, взаимной недоговоренности. Но по мере того, как я развивал эту мысль и перед моим внутренним взором начинал вырисовываться лозунг: «Малодушие Откровенности и Отвага Молчания», – Мадлен закончила читать путеводитель.

– Отстой, – она вернулась к одной из последних страниц. – Ну, сам посуди, Джаспер: «Отцовство № 15: Лес», «Протухший теле-обед: 10 сентября», «К Богу, кем бы Она ни была». Разве эти названия не полное дерьмо?

– Это все Мейси Блейк?

– Ага, – она взяла очередную сигарету. – Мейси Блейк, – Мадлен присвистнула, – на фотографии выглядит не слабо. – Она внимательно разглядывала портрет художницы. – Как она тебе – если бы представился шанс?

– Ты же меня знаешь: если она симпатична, я тут же пересплю с ней. Она американка?

Мадлен улыбнулась:

– Да, американка. – Не обращая внимания на то, что кафе было для некурящих, она зажгла сигарету. – Знаешь, трудно сказать, заслуживает ли такой тип женщин восхищения. Очевидно, что она полна весьма – судя по названиям и по самим работам. Но с другой стороны, мужчины здесь точно такие же; по крайней мере, она заставляет посмотреть на нечто иное, чем обычное мужское дерьмо, и… Боже, ну что в этом хорошего? Я теряюсь, когда пытаюсь понять, что хорошего в женском искусстве. Кстати, тут сказано, что она родилась в Бостоне, и это внушает мне некоторые подозрения…

Она погрузилась в чтение того, что, вероятно, предлагалось в качестве биографии художницы. Я видел, как ее взгляд скользит по строкам. Затем, автоматически, не глядя, она протянула руку и насыпала соль в чашку эспрессо, видимо, считая, что это сахар. Само по себе это было понятно: из крышечки постмодернистской солонки торчала маленькая серебряная трубочка, точь-в-точь как на сахарницах в дешевых кафе и кофе-барах. Я хотел было помешать ей выпить соленый кофе, но – не знаю почему – был заворожен моментом и тупо смотрел, как она подносит чашку к губам, делает глоток… и даже не морщится. Она просто проглотила весь кофе одним махом, По ее лицу не было заметно неудовольствия, вызванного необычным вкусом, – никакого желания выплюнуть, никаких содроганий, никаких охов и ахов, ни один мускул не дрогнул. И это серьезно обеспокоило меня.

Она спокойно подняла глаза и вслух прочитала одно из названий еще раз:

– Итак, «К Богу, кем бы Она ни была». А как ты, Джаспер, ты веришь в Бога?

Самый нелепый вопрос, который только можно придумать.

– Нет, – ответил я, изображая наигранное изумление, – не вполне. А почему ты спрашиваешь?

– Не вполне. Что это значит?

– Ты действительно хочешь знать?

– Конечно. Я действительно хочу знать. Почему ты все время переспрашиваешь? И вообще, в чем дело?

– Ты только что выпила кофе с солью.

– Я знаю. Почему ты не сказал мне, что я насыпала соль? Ты ведь смотрел на меня.

– Потому что… – найти ответ оказалось непросто. – Наверное, я хотел увидеть твою реакцию.

– Ну, что же, ты ее увидел. – Она стряхнула пепел в блюдце. – Итак: ты веришь в Бога?

– Ну, если ты хочешь знать…

– Я хочу знать. Иначе зачем я бы стала задавать вопрос.

– Извини, – я пожал плечами. – Это типично английское недоверие к серьезным вопросам; это у меня в крови. – И снова я сказал правду – раз уж начал, уже не остановишься. Пожалуй, это ненамного лучше лжи.

Она ждала от меня продолжения.

– Ну, пожалуй, я считаю Бога всего лишь вымыслом, плодом человеческого воображения. Но я также думаю, что это самый важный и вдохновляющий вымысел. Вымысел, без которого все мы были бы потеряны в мире. Вымысел, без которого нам оставалось бы лишь произносить виртуозные банальности – в лучшем случае, а в худшем – и гораздо более вероятном – жалкое падение в пламя ненасытной жадности, вульгарности и беспросветного эгоизма – иначе говоря, в ад. Я думаю, что каждое новое поколение людей, или, по крайней мере, верховные жрецы, осознавали необходимость вымысла. И еще я думаю, что наша проблема состоит как раз в том, что мы ее не осознаем. Убивая Бога, мы разрушили самое впечатляющее, жизнеутверждающее и возвышенное творение человеческого разума. Если хочешь, мы совершили акт коллективной лоботомии над самими собой. Потому что искусство, существовавшее до лоботомии, – Бах или да Винчи, например, – несравненно лучше и глубже, чем вся эта чепуха времен после лоботомии, которую можно увидеть здесь, – я откинулся на спинку стула и допил чай. – Вот так. И что скажешь?

– Очень живенько.

– Я оттачивал этот монолог на протяжении долгих лет. А что ты? Раз уж мы заговорили на эту тему.

– Бог меня утомляет. Но я буду рада расплатиться и пойти посмотреть на собрание феминистского надувательства, изготовленного Мейси Блейк, прежде чем мы отсюда уйдем. Хочешь прогуляться со мной? Я чувствую, что должна сделать это. Это может оказаться забавным.

У меня возникла та же идея – но раньше или позже, чем у нее, я никогда не узнаю. Для законченного сенсуалиста (каким я склонен себя считать) каждое место является потенциальным фоном для любовного акта. Новая обстановка. Новая акустика. Новая система ограничений. И, пусть не обижается на меня мисс Блейк – как сказал бы Рой Младший, но «Отцовство № 15: Лес» было, без сомнения, создано – и выставлено – для того, чтобы создать в галерее современного искусства Тейт подходящее пространство для приватного общения публики. Никакой другой причины для создания этого объекта не могло существовать – так же как и у кураторов не было иной причины устанавливать его здесь. С определенной точки зрения, вся работа в целом воспринималась как одна гигантская перчатка сексуального вызова. (В этом, собственно, нет ничего плохого: в конце концов, вся планета Земля не что иное, как одна гигантская перчатка сексуального вызова.)

Лес занимал часть большой комнаты. Он состоял из тридцати или сорока высоких деревянных статуй, большинство из которых были толщиной с обычное садовое дерево, высотой от 4 до 7 метров. Они были расставлены в художественном беспорядке и склонялись под самыми безумными углами: возникало впечатление, что зритель видит лес без веток и листвы, непосредственно после жуткого землетрясения. Все статуи изображали мужчин – гротескных и деформированных, искривленных и лишенных конечностей – но лица были определенно мужскими, а скрюченные гениталии, вероятно, должны были символизировать их отцовство. Вся конструкция была огорожена стыдливым тонким белым канатом.

– И что ты думаешь? – поинтересовалась Мадлен.

Я обратил внимание на то, что она взяла меня за руку.

– Не знаю. Но у меня ведь не было отца.

– Я не об этом. Что ты думаешь?

– Нас могут поймать, – ответил я слишком быстро, и тут же скосил глаза, чтобы убедиться в том, что Мадлен действительно предлагает именно то, о чем я подумал.

Так оно и было. Ее глаза смеялись.

– Тогда мы скажем, что тоже хотели сделать публичное заявление. И это не менее правдиво, чем все остальное.

Она действительно моя вторая половина.

Мы перешагнули через белый канат и быстро прошли в самый широкий просвет между статуями. Но два шага вглубь – и проход оказался прегражден; торопливо, но осторожно, мы проскользнули направо и налево, а затем поднырнули под наклонный ствол и почти проползли под ним. Инсталляция уходила вглубь гораздо дальше, чем я ожидал. А внутри было намного темнее, чем можно было вообразить: самые высокие статуи опасно кренились – мы находились теперь прямо под ними.

– Они все испортили, – прошептала Мадлен. – Нужно быть внутри, чтобы почувствовать себя как в лесу. А снаружи это не работает.

– Если один из этих деревянных мужиков упадет, нам придется несладко, – выдохнул я. – «Раздавленные Отцовством № 15».

Мадлен добралась до задней стены. Мы сделали несколько шагов в сторону, пока не нашли местечко, которое не было видно из галереи.

Она скинула туфли, наклонилась, чтобы снять трусики, намотала их на кулак и засунула в карман моего пиджака. Затем, глядя на меня широко раскрытыми глазами, она притянула меня к себе.

Из-за статуй я слышал чей-то голос:

– Je les ai vus, il y avait un homme et une femme, ils ont disparu [98].

Хотя мы несколько раз говорили по телефону я не видел Уильяма около двух месяцев. Однажды вечером, через несколько дней после посещения галереи Тейт, когда Мадлен ушла к сестре, я вдруг понял что свободен, и решил позвонить ему. Но великого человека не было дома, а его мобильник оказался отключен. На всякий случай я решил проверить «Ле Фромаж».

– Я не совсем уверен, что мистер Лейси здесь сэр; могу ли я… принять для него сообщение? – Хотя в «Ле Фромаж» мало кто из персонала был старше тридцати пяти лет, все они говорили как пятидесятилетние актеры, играющие двадцатилетних клерков из пьесы семидесятилетнего Ноэля Коуарда.[99]

– Да, пожалуйста, – откликнулся я. – Не могли бы вы попросить его перезвонить мистеру Джексону? Я должен быть у него в списке людей, с которыми его можно соединять, – Джаспер Джексон. Скажите ему, что я дома и что дело весьма срочное.

– О, – голос внезапно изменился, опустившись на пару регистров вниз. – Это Джаспер?

– Да.

– Привет, Джаспер, это Эрик.

– Привет, Эрик. Как поживаешь?

– Нормально. Более или менее. Все еще не курю. Для меня это просто чудо. Но набрал вес.

– Плаваешь?

– Нет, бросил, – он вздохнул. – Не могу заниматься бегом из-за больного колена, не могу плавать из-за хлорки в бассейне, а про велосипед в моем состоянии и говорить не приходится. Думаю, я обречен превратиться в одного из тех, кто жалуется на природные особенности телосложения.

– А как танцы?

– Ты имеешь в виду диско?

– Танцевальный зал, диско, сальса, что угодно. Это отличный способ оставаться подтянутым, кроме того, встречаешься с людьми, кроме того, всем нравится человек, умеющий танцевать. Вообрази, как круто ты будешь выглядеть на свадьбах. Все парни будут локтями друг друга расталкивать, чтобы пробиться к тебе.

– Слушай, Джаспер, а это неплохая идея. Полагаю, танцевальные классы есть в «Слоне»; я видел объявление об этом в метро. Интересно, сколько это стоит? Завтра попробую все разузнать.

– Отлично. – Я решил, что можно вежливо вернуться к своей теме: – Так Уильям у вас?

– Да… собственно говоря, он наверху с друзьями. Я поднимусь и позову его. Не сомневайся: он тебе перезвонит.

– Это было бы здорово. Спасибо.

– Пока.

Я повесил трубку.

Минуты через четыре – как раз, когда я выковыривал шесть упрямых кубиков льда из формочки, – зазвонил телефон.

– Джексон, надеюсь, что это по-настоящему срочное дело. У меня был в самом разгаре роббер с высокими ставками, а это дурной тон – покидать стол в середине игры, тем более на такой стадии.

– Извини, Уилл, я не знал, что в «Ле Фромаж» разрешено играть в карты. Разве это не противозаконно, или правила изменились?

– Да, они не изменились. Но иногда здесь делают исключение для бриджа, при условии, если все делают вид, что играют не на деньги.

– Понятно. Эээ… слушай, Уилл, ты можешь подождать буквально одну секунду. Я как раз делал себе напиток и…

– О, Бога ради, Джаспер.

– Ну, раз уж ты все-таки вышел из-за стола именно в этот момент игры, значит, это было не так уж неудобно.

Пауза. Потом пьяница в нем победил все остальные его ипостаси, и наконец он спросил предельно серьезным тоном:

– И что там у тебя?

– Коктейль «Лонг-Айленд айс ти».

– Тогда продолжай. Занимайся своими делами и не беспокойся обо мне. Я подожду тебя и пофлиртую с Эриком. Такое ощущение, что это не ты первым позвонил мне и чего-то хотел.

– Две секунды, – я отложил трубку и вернулся на кухню, чтобы закончить приготовление коктейля. Через полминуты я снова был у телефона. Я немного побренчал кусочками льда в бокале у самой трубки, отхлебнул как следует и медленно, с наслаждением сделал глоток. После этого я издал громкий и удовлетворенный вздох человека, у которого в полном разгаре очень счастливый роман и который, оставшись ненадолго в одиночестве, мечтает восстановить давно утерянные дружеские связи.

– Итак, Уильям, дорогой мой друг, что ты делаешь сегодня вечером?

– Я уже сказал тебе; играю в бридж, тупица.

– С кем?

– Ну, с двумя парнями в нелепых костюмах – я познакомился с ними тут как-то вечерком, они утверждают, что пишут мыльные оперы, а еще здесь Дональд. Он прибыл из Нью-Йорка специально, чтобы стать моим партнером по бриджу. Мы вот-вот надерем их на шестьсот фунтов, если, конечно, Дональду повезет с четверкой червей.

– Дон вернулся?

– Естественно. Он в городе уже три дня, и ты бы знал об этом, если бы хоть раз оторвал свою бессовестную задницу от дивана и пошел повидаться с друзьями.

Я проигнорировал выпад со стороны Уильяма и сделал еще один, не такой громкий глоток.

– И что у тебя там?

– Что у меня где?

– В руках.

– В данный момент – Эрик. – Он вздохнул. – На самом деле все не так уж здорово. У меня двойка, две пятерки, еще какая-то мелочь, проблема с восьмерками, дама, совершенно бесполезный валет бубен и десятка. Но у меня весь вечер были ужасные карты. Не то чтобы совсем неудачные. Я неплохо играю болваном, и у меня есть четверка червей, – Уильям прокашлялся. – Слушай, давай короче: что тебе надо, Джаспер? Мне действительно пора возвращаться за стол. Ты хочешь мне что-то сказать или мне можно идти?

– Да, конечно: могу я к вам заглянуть?

– Само собой, старик… Мы все будем в восторге. После этого роббера, насколько я могу судить, мы закончим игру, так что посидим все вместе, поболтаем о том, о сем. Будь другом, появляйся. Кстати, не означает ли внезапное возобновление общения, что ты готов снова начать выходить в свет?

– Я этого не говорил.

Черт. Потому что, если уж об этом зашла речь, не хочешь ли сходить со своим лучшим другом на бал Ассоциации лаун-тенниса на следующих выходных? У меня есть билеты. Ручаюсь, там опять будет полно всяких идиотов, но уж такова Англия. Знаю, немного странно идти туда с партнерами, но, по-моему, самое главное, что нам всем этого хочется: тебе, мне, Мадлен и Натали. Смирись с реальностью – какой бы невероятной она ни казалась.

– Это заманчивое приглашение, Уилл.

– Обдумай все хорошенько. До скорого.

Сорок утомительных минут выматывающего нервы путешествия на лондонском общественном транспорте, и вот я наконец стою у стойки.

– Привет, Эрик, – я заговорил жизнерадостно, но чуть торопливо. – Вот и я.

Эрик улыбнулся, потом надул губы и снова улыбнулся – очевидно, никак не мог выбрать самое привлекательное выражение.

– Привет, Джаспер. Подожди секунду, меня вызывают по телефону. Пожалуйста, распишись в журнале, – он нажал на кнопку настольного телефона. – О, я думаю, это будет пользоваться огромной популярностью, мистер Джимбел, сэр. Честное слово.

Эрик развернул регистрационную книгу, а потом наклонился, чтобы посмотреть, как я ставлю свою подпись. Прикрыв рукой трубку, он прошептал мне:

– Мне ужасно нравится смотреть, как ты пишешь. Это так возбуждающе.

Я положил ручку на стол.

– Спасибо, мистер Джимбел. Я знаю, что это не просто. Сейчас так много людей, склонных поступать совершенно неправильно. Но я сделаю все, что в моих силах, чтобы все поняли. До свидания, – Эрик нажал другую кнопку, чтобы отключить связь. – Я тебя так давно не видел, Джаспер. Что с тобой случилось? Ты уезжал или это… любовь? – Он изобразил пародию на легкий обморок.

– После Уильяма не может быть иной любви, Эрик. Только воспоминания и бесконечные серые будни.

Он рассмеялся, а затем сделал большие глаза – отличное подражание Мэрилин Монро:

– Он чудесный?

– Да. Только не пытайся выйти за него замуж. Иначе он немедленно прекратит все сексуальные отношения.

В главном баре было на удивление тихо: два немолодых человека в черном и сером потягивали минеральную воду с видом людей, желающих привлечь внимание к своей воздержанности – прозрачный намек на то, какими дикими они могут стать, когда ослабят самоконтроль; группа девушек, переусердствовавших с искусственным загаром, и какое-то рептилиеобразное существо в поддельных очках в стиле Бадди Холли, которое я, кажется, должен был узнать. Ни малейших признаков Уильяма или Дона. Я вскарабкался по крутой боковой лестнице на четвертый этаж и проверил маленькие комнатки. Еще несколько ископаемых. Наконец я нашел свою компанию, уединившуюся в мирном алькове, в дальнем конце верхнего бара-галереи.

Уильям встал, как всегда предельно вежливый:

– Привет, Джаспер, рад, что ты откопал нас, это весьма благородно с твоей стороны. Садись. Боюсь ты уже не застал Робби и Уэста, наших приятелей из шоу-бизнеса. Завтра какая-то очередная церемония вручения телепремий, и они могли говорить только о том, как Вергилий соперничает с Гомером в новых телевизионных версиях.

– Привет, Дон, – я решил проигнорировать Уильяма, который выглядел более безумным, чем обычно, – или счастливым, или еще каким-то. – Как дела? – Я сел. – Я думал, ты останешься в Нью-Йорке до конца года.

– Я прилетел ненадолго. Что-то вроде продленного мини-отпуска. Это сейчас очень популярно. Особенно с девчонками. Завтра днем свадьба матери Кэл, – Он воздел очи горе. – Номер три.

Уильям все еще стоял.

– Итак… надо выпить? – Он испытующе взглянул на меня. – Нет, прошу тебя, Дональд, не трогайся с места – я все сам сделаю. Это разумно, ведь я – единственный член клуба, значит, только меня и будут обслуживать. Как насчет сладкого Лонг Айленд айс ти?

– Ради всего святого, Уильям, просто закажи мне пива, – Дон улыбался. – Слава Богу, что ты пришел. Джаспер. Я тут проторчал с ним целый вечер.

– Мне тоже доводилось переживать такое.

– Пиво?

– Да.

– Мммм, – Уильям исчез.

– Вы победили?

– Мы их разгромили наголову.

– Хорошие карты?

– Парочка, – Дон прикусил губу. – Но по большей части приходилось как-то компенсировать неудачную торговлю этого жопорожца и заботиться о том, чтобы он все время был болваном.

– Он был настолько ужасен?

– Полное дерьмо. Каждая раздача для него – как новая игра. Правда, у него есть внутренняя скромность, и иногда это приводило к неожиданным и приятным сюрпризам, когда он наконец раскрывал карты.

Уильям вернулся, насвистывая на манер недавно преуспевшего протагониста из комедии студии «Илинг».[100]

– Я оставил в баре свою долю выигрыша, и денег у меня на счету куры не клюют, – так что я решил, что мы устроим праздник.

– И что будем праздновать? – поинтересовался Дон.

– Ага-га, мой добрый Дональд, так знай же: юный Джаспер достиг некоторого успеха с Мадлен – девой с золотыми волосами и стройными бронзовыми конечностями, на которые взирал ты зелеными и завистливыми глазами в Хэмпстед-Хит, пока он не затеял эту аферу с ключами.

Дон обернулся ко мне и поднял брови как раз тот момент, когда к нам подошел бармен с тремя бутылками пива и тремя бокалами чего-то еще.

Уильям продолжал:

– Благодарю тебя, Отто. Полагаю, для шерри не бывает неподходящего времени дня. – Уильям взял бокал для себя, а второй протянул Дону. Я взял свой бокал с подноса. Уильям наконец сел. – Следовательно, мы должны провозгласить тост в ознаменование поразительного достижения Джаспера – почти два месяца моногамии. – Он в упор посмотрел на меня с самым суровым видом. – Я надеюсь, что ты не… Я был оскорблен. Я покачал головой. Отто ретировался.

– Ты переспал с ней? – уточнил Дон.

– Да, в тот же день, вечером. Наконец-то. И это напоминает мне, Уилл, что я должен тебе бутылку…

– Забудь.

– Она отличная, – улыбнулся Дон.

– Это было после пикника, – добавил я.

– Ну, со стороны Уилла потребовались немалые усилия. Он надеялся на то, что между вами что-нибудь произойдет. И чертовски вовремя, после всего этого безобразия, – Дон взглянул на меня с легкой озабоченностью. – Уилл говорит, до того ты малость расклеился.

– Вроде того.

– А теперь снова в форме?

– Ага, – последовала продолжительная пауза, в ходе которой мы все дегустировали напитки.

– Итак, и что же дальше? – нарушил молчание Дон. – Что она из себя представляет? Какой она человек? А вы…

– Иногда она бывает немного странной, но в целом она мне нравится, – я поежился. Почему, подумал я, такого рода разговоры всегда раздражают меня? – Знаешь, все хорошо. Мы вместе. По большей части она живет у меня.

– Живет у тебя? – Дон был искренне поражен.

Уильям состроил гримасу, как ведущий шоу «Любовь с первого взгляда», специализирующийся на инсинуациях и намеках.

– Она живет у него.

– Да. В ее новой квартире все разгромлено – на ремонт столько времени уходит – и она ненадолго переехала ко мне… Но на самом деле она живет буквально в том же квартале – мы потому и встретились – так что разницы особой нет.

Опять Уильям:

– Она переехала к нему.

Дон сделал еще один, большой глоток шерри.

– Так она все время у тебя? Черт побери. Джаспер, вот уж не думал, что ты на такое способен. И ты действительно перестал ходить на сторону?

– Да. Я ничего такого не делаю. Но это меня совсем не парит… в любом случае, она часто уезжает – пишет о путешествиях и…

– Пишет о путешествиях, – повторил за мной Уильям.

– Я хочу сказать: все не так уж плохо. У меня есть собственное пространство.

– У него есть собственное пространство, – Уильям допил шерри.

– Уильям, не будешь ли ты так любезен пойти в попу? – огрызнулся я.

Уильям широко улыбнулся:

– Говорю тебе, Дональд, это ужасно. Джаспер никуда не ходил несколько недель – они забились в нору, как два похотливых кролика. А когда не трахаются, могу побиться об заклад, явно замышляют что-то против нас. Он не звонит, не пишет…

Дон тоже заулыбался:

– А как идут дела с рукописью – скоро конец?

– Готово примерно три четверти. Бог знает, что случится, когда я закончу этот заказ, – я скривился. – Возможно, умру от голода, если агент не найдет мне еще парочку американских миллионеров.

– Ну, остается только позавидовать, – Дон покрутил бокал. – Если бы я не был уже счастливо женат, я бы умолял тебя познакомить меня с ее сестрами. Если они хотя бы отдаленно на нее похожи, это просто черт знает что такое.

– У нее только одна сестра. Я ее не видел. Так что ничем не могу помочь.

Уильям заговорил более нормальным тоном:

– Значит, ты говоришь, она немного странная? Мне она показалась совершенно нормальной. В тот единственный раз, когда я ее видел, естественно.

– Она немного странная.

– Ну-ка, ну-ка, – заинтересовался Уильям.

– Понимаете, она… как бы это сказать… немного злая, но в то же время веселая и восторженная одновременно. Злая не в смысле вредная, вспыльчивая или резкая – только я чувствую, что у нее внутри есть какая-то злость.

– Злость внутри, – Уильям приподнял брови.

– Прости, это звучит как цитата из книги «Сам себе психолог». Ноя имею в виду, что она очень враждебно настроена по отношению к некоторым вещам, и в то же самое время – странным образом – полностью принимает их. За и против одновременно… То есть она…

– Очень милая и совершенно ужасная, – подвел итог Дон.

– Да. Спасибо, Дон.

– Что ж… таковы женщины, – Дон покачал головой. – Ну и дела.

– Я не знаю, Дон. Настроение может быстро меняться, но не может ведь быть два настроения сразу – не могут они накладываться друг на друга, сосуществовать. Она вроде бы ненавидит какие-то вещи – скажем, песню или книгу, или меня, или что-то другое – и в то же время наслаждается этим. Это какое-то извращение.

– Ты хочешь сказать, она ненавидит мужчин и любит мужчин? – Интерпретация Уильяма была и поверхностной, и глубокой. – Она любит ненавидеть их, и она ненавидит любить их?

– Что-то вроде того.

– Семья? – спросил Уильям.

– Какое это вообще может иметь отношение к тому, о чем я говорю? – отмахнулся я, испытывая легкое раздражение.

Уильям вздохнул:

– Потому что существуют только два способа жить: либо каждое твое дыхание, каждый шаг являются сознательным отрицанием жизни и мнений твоих родителей, либо все это – сплошное повторение их пути. Ключ к пониманию человека в том, каким курсом он следует.

– Не работает в случае с сиротами. – Я допил шерри.

– Нет. К сожалению, сироты безнадежно испорчены, и их реакции непредсказуемы. – Уильям покосился на нетронутую бутылку пива, стоявшую перед Доном. – Но в целом это так: женщины пытаются спать с теми, кто может заменить им отцов, что можно считать их наименее приятным свойством; а мужчины пытаются спать с теми, кто может заменить им матерей, что наиболее приятно в них.

– По-моему, – вмешался Дон, – ты убежден, что все мужчины в глубине души геи.

– Ты говоришь о полиморфных извращениях. Что ж, возможно, так и есть, – признал Уильям. – Очень может быть.

– В таком случае, все мы пытаемся переспать с собственными отцами?

– Еще одна неплохая идея. Однако жизнь – не математика, и ее уравнения не всегда сходятся, Дональд.

– На самом деле жизнь, вероятно, и есть математика, – Дон щелкнул языком. – И вся беда в том, что мы никак не можем это понять.

– Нет, – Уильям покачал головой. – На этот счету меня полная ясность. Жизнь, это, в сущности, серия непоправимых ошибок, которые в один прекрасный день стирают все содержимое твоего жесткого диска А потом, боюсь, что бы ты ни делал и кем бы ни был, некий злонамеренный незнакомец с дурным запахом изо рта вторгается в твою жизнь и отключает компьютер – после этого, боюсь, все потеряно навсегда.

– Спасибо тебе за это, Уильям, – я отхлебнул пива. – Отец Мадлен дипломат. Может быть, он занимается тем же, чем и ты, Дон, я не уверен. Его фамилия Бельмонт. Работает он, насколько я знаю, в Париже. Стало быть, это, наверное, французское бюро или как там вы, ребята, его называете. Ты мог встречаться с ним на посольских приемах. Ее мать давно умерла. Есть одна сестра, как я уже говорил.

Уильям, который вел себя гораздо более чудно, чем обычно, с самого момента моего прихода, теперь произнес целый монолог:

– Вот здесь я должен вмешаться и заявить, что то, что между нами сейчас происходит, в определенных кругах называют мужским разговором о женщинах. О пташках, если хотите. Как вы оба знаете, я не выношу штампов, в какой бы форме они ни преподносились, так что на данном этапе я предложил бы вам употреблять в отношении всех наших уважаемых партнеров – жен, подружек и прочих – местоимение «он», – Уильям поднял руку, словно хотел прервать так и не прозвучавшие возражения. – При этом мы сможем избежать пошлости и – возможно, это удивит вас – сумеем стать намного откровеннее друг с другом.

– Не могу решить, у кого из вас двоих более серьезные проблемы, – Дон печально покачал головой и наконец взялся за пиво.

– Я должен начать, – Уильям прочистил горло. – Я думаю о том, чтобы спать с Натали, но боюсь, что если я сделаю это, мне придется на нем жениться. Однако это, возможно, не является проблемой, так как я хочу жениться на нем. Вот, теперь я все сказал.

20. Наследство

Но я один предмет нашел,

Почти как сердце, но грубее:

Похожа форма, красный цвет,

Но в нем огня и страсти нет —

Ни то, ни сё, как знать – быть может,

Оно искусственное?

Моцарт был как раз на середине одной из своих блестящих шуток, когда взорвалась бомба: сначала сигнал домофона, затем клаксон, потом опять домофон и, наконец, сработала автомобильная сигнализация. Столько шума сразу! Я нахмурился, глядя на свое отражение в зеркале ванной комнаты. Я благополучно завязал галстук-бабочку, избежав опасных крайностей: слишком большая и опавшая – слишком маленькая и тесная. И, несмотря на несколько часов телефонных разговоров с компанией по доставке, демонстрировавшей поразительную уклончивость, сравнимую лишь с их отчаянным нежеланием доставлять что бы то ни было и кому бы то ни было, мне до сих пор удавалось сохранять хорошее расположение духа. Но гвалт все-таки привел меня в раздражение. Я повысил голос, глядя на свое отражение:

– Бога ради, Мадлен, скажи им, что мы идем. – Мы идем, – прозвучал нарочито слабый голос из спальни.

Я оглянулся через плечо. Ее босые ноги лежали неподвижно на кровати, а провоцирующий дымок купленных на азиатском базаре сигарет медленно просачивался в ванную комнату.

– Ну, хорошо, Клеопатра, – произнес я громко, хотя все еще обращался скорее к самому себе, – пожалуйста, не утруждайся. Оставайся на месте: я велю твоим рабам подождать, пока у тебя не возникнет желание пошевелиться.

Одной рукой удерживая на месте предпоследнюю петлю на галстуке, я вернулся в спальню и осторожно подошел к окну, чтобы выглянуть наружу. Жаркое полуденное солнце отражалась в стеклах домов напротив, но летний воздух оставался безжизненным, как старый пес на солнцепеке. Ниже, на середине дороги, у колеса туристической машины с открытым верхом (которая с моей высокой точки зрения больше походила на великолепную, сияющую, окрашенную в кремовые тона лодку) сидел человек в вечернем костюме, на руках у него было нечто, весьма напоминающее пару шоферских перчаток желтовато-коричневого цвета. Я высунулся подальше и крикнул:

– УИЛЬЯМ?

Он явно услышал меня, но не стал поднимать голову, погрузившись в изучение мотора – это было глубокое и обильно смазанное маслом урчание, – а затем принялся демонстративно настраивать зеркальце заднего вида. В ярости я переключился на Натали, которая стояла перед входной дверью.

Она помахала мне:

– ПРИВЕТ, ДЖАСПЕР, МЫ ЗДЕСЬ.

– Похоже на то. НЕ СКАЖЕШЬ ЛИ ТЫ ГЕРРУ ФОН РИХТГОФЕНУ, ЧТО МЫ СПУСТИМСЯ ЧЕРЕЗ МИНУТУ?

– ХОРОШО. Я ПОДОЖДУ В МАШИНЕ. ПОТОРОПИТЕСЬ.

Я вернулся в комнату. Мадлен все еще лежала на постели в трусиках – коленями она поддерживала книгу. Мне пришла в голову мысль, что я окружил себя фанатичными эгоистами. Она подняла глаза с одним из своих любимых фальшивых выражений: раскаивающаяся героиня умоляет направить ее на путь истинный человека, у которого голова забита куда более серьезными вещами.

– Прости, Джаспер, – произнесла она. – Я правда хотела встать, но сегодня так жарко, и у меня еще не кончилось это изысканное вино, которое ты принес, и те чудесные сигареты, и еще мне нужно, чтобы ты помог мне одеться, и я не хочу, чтобы меня видели соседи… – сигарета в одной руке, бокал вина – в другой, она сделала театральный жест потревоженной скромницы, – …вот такой.

Я вздохнул:

– Что ж, боюсь, нам пора выходить. Наша фелука ждет у порога.

– Если ты передашь мне платье, так и быть, я его натяну. – Она улыбнулась и добавила: – Я совершенно готова – честно. Я ждала тебя. – Она осушила бокал. – Ты выглядишь как идиот, когда держишься вот так за свой галстук.

Она встала и развернулась спиной ко мне; я отпустил свой галстук и помог ей надеть платье – с открытой спиной, черное, вечернее. Она обернулась и встала в ироническую позу, положив руку на бедро.

– Мадлен, пожалуйста, пообещай мне, что ты ничего не скажешь о том, что Уильям и Натали собираются пожениться, пока они сами об этом не заговорят. Я не знаю, на какой стадии они находятся.

– Я думаю, это очень мило.

– Это очень мило, но только не надо об этом говорить. Серьезно, я тебе этого не прощу.

– Я не буду. Не беспокойся.

Через шесть минут мы стояли на тротуаре, с нескрываемым благоговением глядя на машину.

– Привет, Мадлен, – выглядишь потрясающе, – сказал Уильям, распахивая перед ней дверцу, сияя, как ребенок. – Может быть, сегодня ты встретишь мужчину, достойного тебя, и избавишься от… – он понизил голос и скривился, изображая крайнее отвращение, – сама знаешь от кого.

– Добрый вечер, Уильям, – произнес я саркастически.

Он разыграл удивление:

– О, Джаспер, привет. Я очень надеялся, что ты внезапно заболеешь или с тобой что-то случится, и девочки достанутся мне, – он поцокал языком. – Но не бери в голову – раз уж ты здесь – садись вперед, рядом со мной: если уж приходится что-то делать, надо это делать хорошо – мальчики вперед, девочки назад.

Я взглянул на Натали, чтобы убедиться, что она не возражает. На ней было ярко-розовое пышное платье, а волосы уложены крупными волнами в стиле сороковых годов. За ее спиной я заметил агентов по недвижимости, которые оставили рабочие столы и прилипли к окну, чтобы лучше видеть происходящее.

Натали помахала мне с другой стороны машины:

– Все хорошо, я всю дорогу сюда ехала на заднем сиденье, садись. Мы с Мадлен отлично разместимся вместе.

Мы устроились на темных кожаных сиденьях, и, после нескольких мгновений непродолжительного всеобщего молчания, я задал ожидаемый всеми вопрос:

– Я знаю, Уилл, что тебе ужасно хочется рассказать нам о чем-то, так что давай, выкладывай. Что это такое?

Но ответила Натали, подавшись вперед, так что ее голова появилась между нами с Уиллом, причем как раз в тот момент, когда я застегивал ремень безопасности. Ее интонации оказались неожиданно похожими на манеру Уильяма:

– Этот автомобиль – переделанный «Фасель-2», собранный вручную великой – и слишком часто недооцениваемой – автомобильной компанией «Фасель-Вега» в 1963 году. Марка, конечно, французская» но под капотом у нас очень серьезный американский мотор «Крайслер V8». Мне до сих пор кажется, что это странное сотрудничество, Америка и Франция – но тогда, в начале шестидесятых, когда жизнь стоила того, чтобы ее прожить, это была настоящая Машина. На такой ездил Стерлинг Мосс[101] и как считают многие, специально для этого отпустил усы. Разгоняется до 110 миль в час. К сожалению, сейчас вторых «Фаселей» осталось всего около пятидесяти – причем только два или три из них с откидным верхом – и все, как и эта, переделаны по специальному заказу.

– Я и сам не рассказал бы лучше, – Уильям поправил перчатки и опустил ручной тормоз.

Мы миновали Паддингтонский бассейн и выехали на Уэствэй, двигаясь в направлении к выезду из города под кобальтовыми небесами и тяжелым июльским солнцем, которое расслабленно и вяло болталось на белых веревках, оставшихся от пролетевших реактивных самолетов. Справа расплывались изнемогающие от жажды бетонные многоэтажки. Слева прогибались растрескавшиеся кирпичные дома. Казалось, что вся уличная жизнь замерла, словно отчаявшись избавиться от испепеляющей жары, и лежала теперь где-то в тени тихо и недвижно. Разгар лета навалился на прекрасный Лондон как послеобеденный обморок.

Приборная панель выглядела как приборная доска самолета – измерительные приборы, рычаги и металл, притворяющийся лакированным деревом. Асфальт плавился у нас под колесами, когда мы ускорялись, ветер стонал и ревел в ушах, упрямые запахи кожи и моторного масла то ослабевали, то накатывали с новой силой. Все чувства были поглощены ездой. С каждой милей у меня становилось все легче на душе.

– Как далеко до Айлуорта? – поинтересовалась Мадлен, качнувшись вперед, когда мы притормозили перед светофором на Чизвик Хай-роуд.

– Еще пара миль, и все. За следующим поворотом реки, – ответил Уильям.

– Кто вообще ходит в такие места? Я уже сто лет на балу не бывала. Даже не помню, когда это было в последний раз. Может, в колледже. Я так волнуюсь. Здорово, что ты достал нам билеты, – на этот раз в ее голосе не было сарказма.

– На самом деле это была идея Джаспера. – Уильям помахал детям, которые прилипли к заднему окну идущего перед нами джипа. – Там будут несколько (совсем чуть-чуть, разумеется) теннисистов и их окружение. Затем судьи и прочие. Ну и, конечно, разнообразная модная тусовка и мелкие знаменитости…

– Мне нравятся теннисисты, – заявила Мадлен.

– …а что касается остальных, льстивые журналы зачастую называют их хорошим обществом, но, по сути, это внуки миллионеров, разбогатевших на продаже крема для обуви, или булочных баронов, или фотомагнатов.

– Или торговцев оружием, – добавил я.

– Звучит заманчиво, – вставила Мадлен. На светофоре загорелся зеленый свет.

– Фокус в том, чтобы развлекаться, невзирая на их присутствие. Или за их счет. Избегать фотографов. Притворяться в стельку пьяным, если кто-то обращается с вопросами. И симулировать абсолютное невежество в любых вопросах. К счастью, там всегда масса выпивки, хотя я – увы! – вынужден буду хранить трезвость, так как выдержанные вина и подержанные автомобили не сочетаются между собой.

– Вы туда каждый год ходите?

Уильям включил первую передачу.

– О, да. Мы с Джаспером взяли это за правило. Это одно из самых лучших мест на свете для ловли глупых дебютанток. Или их пресных мамаш. Или безмозглых друзей их пресных мамаш. В любом случае, там все очень легко.

– Жизнь Уильяма совершенно не похожа на жизнь нормальных людей, – встряла Натали с заднего сиденья, обращаясь к Мадлен. – Не обращай на него внимания – весь мир поступает именно так.

– В любом случае, это неправда, – я покачал головой. – Мы ездим туда не каждый год.

Надевание чехла на машину заняло не меньше двадцати минут – затянуть узлы, расправить материал, закрепить концы, натянуть, прижать, дернуть, повернуть – и наконец все готово. Мадлен и Натали пошли вперед, и после того, как Уильям проверил замки и систему сигнализации (дважды), мы двинулись следом за ними по направлению к дому.

По первым прикидкам, я бы сказал, что это здание было построено сравнительно недавно – может быть, во второй половине XIX века, в эпоху нового увлечения готикой. Холл, безусловно, подтверждал эти догадки – черно-белая плитка на полу, неизбежные деревянные панели и, прямо напротив входа, двойная лестница, загибавшаяся направо и налево и уводившая к трехсторонней галерее.

Предъявив приглашения, мы прошли к бокалам не слишком плохого шампанского по пути в главный зал. Пока мы шли, шум, который поднимали триста пятьдесят весельчаков, поддерживая оживленную беседу, становился все громче, приветствуя нас. На несколько минут мы приостановились на пороге бального зала – на первой из трех широких ступенек, спускавшихся вниз, к натертому паркету – потягивая вино и оглядываясь, в надежде найти Натали или Мадлен.

Зал, безусловно, производил сильное впечатление. Он, вероятно, простирался в глубь всего здания. Сейчас он был ярко освещен и заполнен людьми: некоторые уже сидели за столами, другие стояли компаниями и беседовали, третьи общались группами по два-три человека, смеялись, обменивались приветствиями. Женщины всех возрастов порхали туда-сюда – возбужденные, с блестящими губами, они высматривали знакомых или проверяли план рассадки, все еще трезвые и стеснительные, цепко придерживающие сумочки; мужчины явно чувствовали себя более мужественно в вечерних костюмах – они разговаривали более глубокими и низкими голосами, двигались с невероятной элегантностью, смеялись, предлагали дамам стулья. Официанты разносили вино. Бокалы тренькали и звякали. В дальнем конце зала, позади тридцати или около того обеденных столов, находилась низкая сцена, на которой, рядом с пустыми стульями, дожидались музыкантов их инструменты. Единственный микрофон располагался в центре, зловеще предрекая речи, предшествующие музыке.

К нам подошли три девушки, которые хотели вернуться в холл за шампанским, – наверняка студентки, все еще отравленные мыслью о бесплатной выпивке. Я невольно улыбнулся им и получил в ответ недовольно надутые губы, нахмуренные брови и улыбку. Проходя мимо нас, они демонстративно продолжали начатый ранее разговор.

Уильям внимательно всматривался в толпу собравшихся.

– Похоже, нам предстоит славный вечер, Джаспер, многое будет впервые – мы с тобой на вечеринке и надеемся избежать разговора с привлекательными особами – вдруг произойдет катастрофа, и разговор сложится удачно. Чертовски странное это дело – постоянный партнер, вот что я тебе скажу. Трудно поверить, что у людей это входит в привычку. Должно быть, у них яйца из стали.

– Я знаю, – я печально кивнул. – По-моему, это называют взрослением. – Какой-то старик прошел вперед следом за крупной и очень привлекательной молодой женщиной; он отчаянно старался выглядеть жизнерадостным и веселым и при этом не смотреть на ложбинку ее роскошной груди. – Или началом конца.

– Это одно и то же.

Акт первый (прием) плавно перешел в Акт второй (ужин). Точно так же Акт третий (несколько речей и показ призов) благополучно перетек в Акт четвертый (короткое, но прекрасное время, когда уносят столы и официально начинаются танцы, а дистанция между теми, кто пьян, и теми, кто не пьян, еще не превратилась в непреодолимую пропасть). Но после этого…

После этого все изменилось к худшему Мне, конечно, нужно было быть настороже; я побывал на достаточно большом количестве подобных мероприятий, чтобы понимать, что Акт пятый (слезы, признания, безумные поиски влаги в полупустых бокалах уродливые, качающиеся незнакомцы, без приглашения подсаживающиеся к вам и высказывающие правду в глаза) чаще всего заканчивается дракой. Но я понятия не имел, что это будет продолжаться так долго и примет столь личный оборот.

Я думал о своем, мирно сидя за столом. Музыканты играли мелодию, в которой я узнал одну из любимых песен Мадлен: Нина Симоне «Мой малыш не беспокоится о внешности…». Сама Мадлен куда-то скрылась вместе с Натали – может быть, они пошли танцевать. Самая ленивая часть моего сознания изучала суперформальный, сухой почерк, которым были написаны имена гостей на табличках, указывавших места рассадки, и размышляла о том, что человека, ответственного за это безобразие, следовало бы вывести во двор и хорошенько высечь. Другая часть (постепенно приобретавшая все большее влияние) пыталась оценить, достаточно ли я уже пьян, чтобы рискнуть потанцевать. Третья часть сознания подумывала добраться до столика с коктейлями и обеспечить работой персонал бара. А четвертая часть прислушивалась к приятным и редким звукам: Уильям в кои-то веки говорил почти совершенно серьезно, с тем чтобы вывести из себя Нила Бентинка, потного, краснолицего человека с взъерошенными волосами, который сел за наш стол «по ошибке» (так он заявил) и который (как он настаивал) вел колонку комментатора в политическом журнале – по-моему, второе по значимости преступление после решения носить расшитый блестками жилет.

– О, нет, нет, нет, – протестовал Уильям, – ты взялся за палку не с того конца; у меня есть убеждения. Я страстно верю в каждый аспект каждого аргумента; на самом деле именно с этого и начинается застой. Я верю в то, что интересные вина и несезонные фрукты должны быть общедоступны; и я верю в то, что дороги не должны быть переполнены грузовиками служб доставки. Я верю в путешествия и открытия, и в годы свободы для всех нас; и я верю в уменьшение числа аэропортов, зеленые зоны и снижение уровня загрязнения; я верю в абсолютную святость жизни и в абсолютное право на принятие решений, в снижение налогов и улучшение сервиса; и когда я торчу в дорожной пробке со своими предполагаемыми детьми, мне нравится идея переработки и очистки воздуха, чтобы нам не приходилось дышать выхлопными газами. И не надо принимать такой оскорбленный вид. Это более или менее совпадает с твоей позицией и с позицией, которую занимает большинство людей до сорока. Боюсь, все мы страдаем от хронического интеллектуального лицемерия – от невероятных двойных стандартов – и это именно такие люди, как ты, которые…

Я искренне наслаждался необыкновенно настойчивыми разоблачениями Уильяма, но последнего, решающего обвинения так и не услышал, потому что – именно в этот момент – комната наполнилась ужасным завыванием, визгом, переходящим в шипение, как если бы где-то поблизости умирал гигантский кролик, в скручивающей лапы и раздирающей челюсти агонии.

Вокруг нас все замолкали и оборачивались к сцене в испуге, изумлении, морщась и хмурясь, а некоторые даже затыкали уши пальцами.

Прекрасно одетый невысокий мужчина, лет сорока с небольшим, стоял перед хрипящим микрофоном с поднятыми руками, безо всякой необходимости призывая собравшихся к вниманию. На танцевальной площадке танцоры замерли в самых странных позах. Бал остановился. Наконец мужчине удалось на мгновение привлечь к себе взгляды всех гостей.

Хотя он ощутимо покачивался, он умудрился встать на нужном расстоянии от микрофона, и рев прекратился. Он заговорил – голос у него был густой и неровный, от слишком большого количества выпитого и рвущихся наружу эмоций.

– Извините… Дамы и господа… извините; извините, что прерываю вас, – он переступил с ноги на ногу, имитируя позу, которую он видел по телевидению. – Дамы и господа, я вас долго не задержу: надеюсь, вы наслаждаетесь… эээ… попойкой! – Он поднял большой палец. – Э… мое имя, как многие из вас знают, Стивен Брукс. И, как многие также знают, моя компания, «Брукс Бейли и Фошоу», гордится тем, что стала одним из крупнейших спонсоров сегодняшнего бала. Да здравствует лаун-теннис!

По комнате прокатился невнятный смешок.

– Ну, ладно, причина, по которой я стою здесь, наверху, заключается в том, что… эээ… я хочу сделать небольшое объявление, – его улыбка превратилась в гримасу. – Первое – первое объявление – я хочу сказать, что благодарю вас за то, что вы пришли, и еще: моя особая благодарность Чаду и Тане, которые заслуженно стали победителями среди мужчин и женщин, – его голос сорвался, – в одиночном разряде. Так держать!

Не вполне понимающие, являются ли они свидетелями комедии или продолжительной и сумбурной исповеди, триста пятьдесят человек колебались между двумя реакциями. Примерно половина зала захлопала. Другая половина – нет. То, что это внезапное вторжение в ход бала со стороны одного из периферийных спонсоров не было запланировано, стало очевидным по тому, что организаторы уже прокладывали путь к сцене сквозь толпу.

Но Брукс был намерен завершить свое выступление:

– Эээ… второе – я только что обнаружил – после десяти – нет, одиннадцати лет брака с моей прекрасной женой Селиной, что… ОНА – БЛЯДСКАЯ СУКА И ЛЖИВАЯ ШЛЮХА.

И вот, когда перешептывания, удивленные восклицания и бормотание ускорялись крещендо, среди нас появился дьявол; он взмахнул своим плащом и со зловещим смехом наполнил зал хаосом и злословием.

О, я всегда считал, что мне доводилось переживать весьма неприятные вечера и ночи, я всегда считал, что мне удавалось переживать их благодаря парочке личных козырей: самоуничижению, умению вводить в заблуждение, умению иронизировать по поводу собственных слов, готовности принять вину на себя, но, нет. О, нет. Те, другие моменты моей жизни, какими бы ужасными они ни были, вечера, полные чудовищной неловкости, оказались (теперь я понимал это) всего лишь скромными и приличными репетициями в костюмах, разогревом, легким недопониманием. Они были всего лишь немного неуклюжими, глупыми и смешными по сравнению… с Настоящей Проблемой. Потому что теперь это был совершенно другой жизненный опыт Но Настоящая Проблема только начинала вырисовываться.

Я более или менее сразу осознал значение того, что услышал, но у меня практически не было времени все обдумать. И я не мог в тот момент предвидеть, как развивающие обстоятельства повлияют на меня. Стивен Брукс сошел со сцены в сопровождении двух или трех организаторов. Музыканты снова заиграли. Кто-то вытащил из-за кулис испуганную певицу, скрывавшуюся там с того момента, как у нее отобрали микрофон. Танцоры снова пришли в движение, закрыв мне обзор. Люди проходили мимо, одни пили, другие чертыхались, третьи делали то и другое одновременно. Прошло всего минуты две – не более того – и в воздухе все еще резко пахло эмоциональным порохом, когда у меня за спиной раздался голос:

– Итак, Джей Джей, какая неожиданная встреча. Не возражаешь, если я сяду к тебе? Впрочем, прости, я уже села. Извините, что помешала вашему разговору, – заняв место Мадлен, она наклонилась вперед, опершись одной рукой на мое колено, и протянула другую руку сначала Нилу, а потом Уильяму, сидевшим рядом: – Привет, я Селина Брукс – одна из отвергнутых любовниц Джаспера – не так ли, Джаспер? Я широко известная сука и шлюха.

Селина была в невменяемом состоянии.

– Привет, – ответил покрасневший Нил.

Уильям, лицо которого выражало полнейшее непонимание, безмолвно кивнул головой.

Селина откинулась на спинку стула и пристально посмотрела мне в глаза. Улыбка, которая должна была изображать превосходство женщины, которая не считает себя пьяной, едва заметно приподняла уголки ее губ. Голова ее слегка покачивалась, и, не желая казаться пьяной, говорила она преувеличенно четко.

– Итак, ладно, Джаспер, я просто хотела узнать – то есть я просто хотела спросить – зачем ты рассказал обо всем моему чертову мужу?

Сказать, что я был потрясен ее заявлением, – значит, ничего не сказать.

– Я имею в виду: использовать меня для секса – это нормально – я тоже тебя использовала – собственно, ради этого все и затевалось, правда? – Над столиками вокруг нас воцарилась тишина. – Но я категорически не понимаю, Джаспер, зачем тебе понадобилось докладывать об этом моему чертову мужу и разрушать мой чертов брак?

Все больше голов поворачивалось к нам. Какая-то пара остановилась перед нашим столом. Селина нащупала на столе пачку иностранных сигарет, принадлежавшую Мадлен. Потом оглянулась вокруг.

– У кого-нибудь за этим столом найдется хоть одна чертова зажигалка?

Уильям наклонился вперед и протянул ей свою:

– Спасибо. – Она сделала глубокую, прерывистую затяжку, характерную для некурящего, а затем обратилась ко все расширявшейся аудитории. – Может хоть кто-нибудь здесь объяснить мне, зачем этот человек… – она указала на меня сигаретой, – захотел разрушить мой брак и сломать жизнь моих детей? Нет? Ну давай, Джаспер. Мы все так хотим знать. Зачем ты ему сказал? Я знаю, что он – урод, но представления не имела, что ты такой же дешевый и грязный ублюдок.

Я почувствовал, что где-то рядом возникла Мадлен. Давно она вернулась? Я не мог повернуть голову, чтобы Селина не догадалась, что именно с этой женщиной я сюда пришел, и не переключилась на нее. Теперь уже все и вся в радиусе двадцати футов вокруг смотрели только на нас. Ситуация становилась угрожающей. Я должен был куда-то увести Селину. Я начал было вставать, когда Мадлен мягко опустилась на стул Натали, рядом с Уильямом.

– Куда это ты собрался, сволочь? – Селина поднесла к глазам руку с побелевшими костяшками пальцев, хотя никаких признаков слез не было видно. – О, тебе-то хорошо. Трахать меня, потом, когда тебе это надоело, послать меня подальше, кто же станет беспокоиться о женщине с неудачным браком и тупым уродцем вместо мужа. Я СКАЗАЛА – СЯДЬ, Я С ТОБОЙ ГОВОРЮ.

– Селина, я не…

– О, да пошел ты, – Селина швырнула недокуренную сигарету в пепельницу, резко встала, покачнулась и взяла первый попавшийся бокал с вином. Я замер, полупривстав. Какую-то печальную, жуткую секунду мы смотрели друг другу в глаза – два взлетающих застывших в движении самолета, образовавших разорванную арку. А затем она выплеснула вино из бокала мне в лицо.

Когда Мадлен убрала пиджак, а я снял рубашку, она сказала:

– Ну и ну, все это немного в стиле статеек из «Космополитена», тебе еще повезло, что это было всего-навсего белое вино. Говоришь, она занимается рекламой?

Вино на лице редко является именно тем, о чем мечтаешь. Тем не менее, несмотря на то что вечер прошел далеко не блестяще, конец его оказался далеко не катастрофическим. К моему огромному удивлению, Мадлен оставалась со мной – и была необычайно милой; кроме того, мы пошли в дамскую комнату – гораздо более элегантную и комфортную, чем мужская.

– Само собой, я ничего не говорил ее мужу, – заявил я, чувствуя – как бы безумно это ни выглядело, – что это единственное, что по-настоящему важно. – Я имею в виду мужа Селины, я не…

– Я знаю, что ты не говорил. Ты слишком умен для этого. Думаю, они просто поссорились, вот и все. Скорее всего, она сама ему рассказала. – Мадлен взяла полотенце, намочила его и начала аккуратно и тщательно вытирать вино с лацканов моего пиджака. На свое отражение в зеркале она ни разу не взглянула. – И еще, знаешь, никто ведь не принуждает другого человека трахаться. Она ведь сама тебя хотела, правда?

– Нет, никто ее не принуждал.

– И знаешь, что я тебе еще скажу? Теперь, когда тебя публично разоблачили как мужчину, которому нельзя доверять, не говоря уж о том, чтобы симпатизировать тебе или жить с тобой, ты стал гораздо более желанным. Ты самый сексуальный мужчина на этом балу. Такова дурацкая женская природа. Так что наслаждайся.

Она протянула мне пиджак и начала замывать под краном воротник моей рубашки. Вошли две женщины и уставились на меня с неодобрением и любопытством. Мадлен многозначительно взглянула на них. Они одновременно закатили глаза. Женщинам слова не нужны.

– Значит, считаешь, мы можем остаться? – спросил я.

– Думаю, тебе следует держаться поближе ко мне, а я за тобой присмотрю. – Она включила сушилку для рук и подставила воротник под поток горячего воздуха. – Это слишком опасное место, чтобы ты мог бродить здесь в одиночестве.

Я стоял, обнаженный до пояса, в наброшенном на плечи пиджаке, чувствуя себя мужчиной-стриптизером из документального фильма, повествующего о плюсах и минусах этой профессии, и пытался оценить ситуацию. Бесспорно, мое первое Я чувствовало себя очень смущенным. Второе Я – все еще очень мокрым. Но – и это вдохновляло – мои третье и четвертое Я, отправленные в командировку для оценки влияния всего случившегося на Мадлен, вернулись с неожиданно благоприятными результатами. Прирожденный нарциссист – Я номер пять – даже в таких условиях чувствовал себя вполне комфортно. Шестое Я – тихий, но настойчивый интеллектуал, который вечно разрубал мириады гордиевых узлов жизни, гадал, зачем и как разоблачили Селину и почему она пришла к выводу, что ответственность за это несу я. Седьмое Я просто восхищалось тем, сколько Я помещается в моей личности. А тем временем Я номер восемь, не способное вынести все вышеупомянутое, хотело лишь одного: выпить залпом большой стакан чего-нибудь покрепче.

Итак, чтобы избавиться от последствий пережитого шока, очень развеселив Мадлен и доведя до белого каления всех остальных стоявших в очереди за коктейлями гостей, я прошел вперед, к бармену и потребовал «Талискер» с «Московским мулом». Такую смесь по многим причинам следует признать неправильной, вредной и недостойной уважения – сомневаюсь, что даже упрямый москвич, отдыхающий на острове Скай, смог бы перенести этот коктейль, но когда дело доходит до выпивки, я способен проявить настоящую решимость. Кокаин, экстази, травка, даже сигареты, – все это я могу попробовать – несколько ночевок, флирт, интрижка, романчик – ничего серьезного. Но выпивка – это истинная любовь: в богатстве и в бедности, в здравии и в болезни, пока смерть не разлучит нас и т. д. А человек, который начинает с «Талискера» и запивает его «Московским мулом», может через некоторое время потерять ориентацию в пространстве, но он, во всяком случае, будет помнить, что такое первый поцелуй.

И клянусь вам: я сразу почувствовал себя на сто процентов лучше. Великолепно. (В любом случае оплачивала мои эксперименты Мадлен.) Затем я взял горячительный «Кир-Рояль» (этот коктейль не в моем стиле, его предложила Мадлен, поскольку сама взяла такой же), за ним последовал охлаждающий «Том Коллинз». Он-то, при некоторой помощи водки и лайма, наконец распахнул врата восприятия.

– Хочешь потанцевать? – спросила Мадлен.

– Давай потанцуем.

Она подала мне руку и повела меня прочь от бара. Я проследовал за ней в главный зал – там царил бессмертный бог ритма, побуждающий разноцветных женщин и черно-белых мужчин двигаться. Дубовые стены смеялись надо мной, а люстры подозрительно косились, но они не могли сбить меня: я был сам ритм. Мы медленно обогнули роскошную колесницу нашего стола, улыбаясь во весь рот, и я по-дружески обнял за плечи Уилла, который, похоже, молча сидел в одиночестве. И тут я жестоко ошибся. Дело в том, что – поразительно – это был не Уилл. Уилл ушел. Как и Нил. И Натали тоже нигде не было видно. Человек, сидевший за нашим столом на месте Уилла, оказался кем-то иным, вовсе не похожим на Уилла. Совершенным не-Уиллом. Анти-Уиллом.

– Привет, привет, – сказал я вполне дружелюбно. – Вам одиноко? Веселей. Почему вы не идете потанцевать? Мы вот, например, как раз туда и собираемся. Это вам пойдет на пользу.

– Я жду свою жену, – ответил он. – Мы разводимся.

Я подумал: ну, что же. ваше дело.

– Извините, – сказала Мадлен, взяв меня за руку. – Боюсь, мой друг намерен покончить с собой. Пожалуйста, не обращайте на него внимания. Пошли, Джаспер, ты обещал мне танец. Идем.

Правильно, подумал я. Обещал танец. Вот и станцую, черт меня подери.

Но тут выяснилось, что Стивен Брукс, хотя и был коротышкой и совершенно не интересовался идеями Джона Донна о множественности личностей поэта, не терял времени даром, когда речь шла о парне, спавшем с его женой: первый его удар пришелся в солнечное сплетение, а второй в нос.

Я упал, теряя сознание, на руки своей любимой.

И после этого все стало совсем плохо. Когда я пришел в себя, опьянение заметно прошло, но вместо него пришла боль – много, много боли – о, да – очень много боли… На самом деле боли, как я обнаружил, просто нравилось топтаться по мне. Она скользила вверх и вниз по моим ребрам, выделывала странные пируэты на переносице, яростно давила на глазные яблоки. Когда я пришел в себя, моя рубашка была залита кровью; в отдалении шумел продолжавшийся бал; я лежал в кожаном кресле; у меня возникло ощущение, что я остался один в незнакомом кабинете; к тому же я был пьян; мне ужасно хотелось выпить еще; во рту был привкус железа; я переживал жуткий стыд; рядом со мной не было ни Мадлен, ни Уильяма, ни Натали, ни друзей, ни семьи.

Но зато была Люси.

Она сидела на стуле напротив меня в пурпурном бальном платье и смотрела на меня терпеливым взглядом человека, с которым дурно обошлись.

Несколько долгих мгновений, насколько я помню, я хотел встать, но побоялся, что она в таком случае сочтет меня достаточно окрепшим для новой атаки. А потому я остался там, где был, пока минутная стрелка на старинных часах, над пустым камином, мучительно ползла, пытаясь обозначить наступление очередного часа.

Два часа. Отбросим секунды. И где мы теперь будем сражаться? Как может мужчина, подумал я, защититься от женщины, желающей убить его? Каковы правила? Каков протокол? Безусловно, следует сдерживаться, но что, если она действительно настроена на смертоубийство? Испытывая тошноту, я осознал, что, когда дойдет до потасовки, настоящий мужчина не сможет найти в себе силы нанести ответный удар. Наверное, если такой момент наступит, я вынужден буду просто сдаться.

Люси медленно и размеренно моргала, словно считая движения век. Я опасался, что за ее спокойствием скрывается десяток штормов, борющихся с дюжиной ураганов. Мои немногочисленные уцелевшие «я», которые еще не умерли и не были ранены или полностью деморализованы случившимся, попытались слиться в единое целое, забившись в опустошенный угол моей размочаленной души. На решетке у ее ног я заметил совок, щетку и немного угля. Все собравшиеся во мне сущности всерьез обеспокоились.

Люси заметно похудела. Она выглядела более аскетичной, бледной и строгой – контуры скул заострились. А волосы были радикально обрезаны на уровне шеи, так что теперь свисали двумя асимметричными прядями чуть ниже подбородка. Когда она заговорила, я обнаружил, что и голос у нее стал выше, чем я помнил.

– Я хотела, чтобы ты знал, – сказала она наконец, ее губы двигались как-то замедленно, – что я была здесь. Я не должна была. Но я здесь.

Я мучительно собирал свои «Я». Она улыбнулась:

– Не беспокойся. Я не собираюсь бить тебя. Теперь я чувствую себя намного лучше, я даже не ожидала этого. Все нормально. Я рада, что пришла посмотреть на тебя.

Мне никак не удавалось восстановить ясность мысли. Я поднес руку к лицу, чтобы оценить, что осталось от моего носа. Из тумана выплывали некоторые вопросы:

– Сколько времени я здесь? Сколько времени ты… – Мой голос показался мне самому странным, хриплым и гнусавым, словно я находился на пике тяжелейшей простуды.

Она проигнорировала мои слова.

– Я знала, что ты будешь здесь. Я хотела прийти и убедиться, что со мной все в порядке, – знаешь – встретиться лицом к лицу. Я думаю, теперь со мной все хорошо. Кстати, ты выглядишь ужасно, Джаспер. Из носа кровь течет. И глаз заплыл.

С трудом преодолевая головокружение, я сел. Комната качалась и плыла у меня перед глазами.

– Я видела, что случилось с Селиной – ведь ее так зовут? – и с мужем Селины. Тебе повезло: повезло… что кто-то поймал тебя, иначе ты бы рухнул и ударился головой о стол. Ты мог бы подать на него в суд, – она улыбнулась, – только не проси меня быть твоим адвокатом.

Я покачал головой.

Она прикусила губу. Казалось, она внезапно приняла какое-то решение.

– Ладно, я лучше пойду, – она встала. – Прости, что звонила тебе. Я больше не буду. Я чувствую себя намного лучше, – на мгновение она заколебалась. – Но если… – она глубоко вздохнула, – … если позже – когда бы то ни было – ты захочешь позвонить мне – звони.

Я поднялся на ноги. Чувство вины квакало у меня в сердце, как огромная, распухшая жаба.

– Люси, послушай, мне очень жаль, что все так получилось. То, что случилось…

Но она уже стояла в дверях:

– Мне тоже жаль.

Некоторое время я не двигался с места. Оказалось, что стоять намного труднее, чем я мог себе представить. Комната вращалась – или, скорее, скользила против часовой стрелки. Я попытался представить себе, что она поворачивается по часовой, но эта идея не оправдала себя. Постепенно у меня сложилось впечатление, что больше всего мне хочется выпить. Боль, обжигавшая лицо, пронзавшая желудок, была невероятной. Я задумался о том, как найти других и что им сказать. Я высунул язык и медленно облизал верхнюю губу. Засохшая кровь. Я задумался о том, как найти других и что им…

В дверях появилась Мадлен. Она спешила, почти бежала ко мне. Брови ее были насуплены, губы плотно сжаты. Она несла вату и кусок мокрой фланели.

– Сядь.

Она заставила меня опуститься в кресло. Твердой, но заботливой рукой она начала вытирать мне лицо – Сестра Милосердия, опекающая самого своего закоренелого грешника, деловито, сосредоточенно и результативно.

– Голову назад, – распорядилась она.

Чернила перед моим мысленным взором растекались, и, заговорив, я не был уверен, что получатся слова:

– Где ты была?

– Ходила вот за этим, – она показала вату и мокрую ткань.

– Давно я здесь?

Ее ответ нельзя было назвать односложным, но и лишнего она тоже не сказала:

– Недолго. Минут двадцать максимум. Закрой глаза. Они собирались позвонить в больницу; но нашелся доктор, который помог перенести тебя сюда. Он сказал, что с тобой все будет в порядке. Тебе повезло. Нос не сломан, зубы не выбиты. А я успела поймать тебя, так что голову ты тоже не разбил.

– Спасибо, что поймала меня.

– Чистить твою рубашку – пустая трата времени Я чувствовал, что должен признаться ей.

– Знаешь, что…

– Расстегни воротник. Что?

Честность встала у меня костью поперек горла.

– Здесь одна из моих бывших подружек.

Мадлен продолжала вытирать кровь.

– Я заметила, – сказала она.

– Нет, не Селина.

– Нет?

– Нет. Селина никогда не была моей подружкой. Я имел в виду совсем другое. Она только что заходила сюда, но я понятия не имею, где она теперь.

Мадлен на мгновение остановилась и посмотрела мне в глаза. Ее красота поразила меня.

– М-да. И что она хотела сказать?

– Она немного странная.

– Так что она тебе сказала?

– Она сказала, что хотела прийти и убедиться, что все в порядке. Я в порядке. И она в порядке.

– И это все? – Я ошибочно принял ее тон за любопытство.

– Да. В общем и целом. Она сказала, что видела, как муж Селины ударил меня, и мне надо подать на него в суд.

– Что еще?

– Она хотела… сказать, что ей лучше и что больше не будет никаких молчаливых звонков.

– Молчаливых звонков?

– Она звонила и дышала в трубку.

– И это все, что она сказала.

– Все.

Мадлен снова посмотрела на меня. Она отложила в сторону вату и открыла бутылку с водой, а потом протянула бутылку мне:

– Пей.

Я сделал то, что мне было сказано.

– Итак, почему же ты назвал ее странной? – Мадлен забрала у меня бутылку и плеснула немного воды на фланель.

– Ой, как больно… Боже. Кровь все еще идет?

– Немного. Что ты имел в виду под словом «странная»?

– Не знаю… понимаешь, она такая хрупкая или что-то в этом роде. Когда мы расстались, она… была совсем потеряна, думаю так. Она постоянно звонила мне и ничего не говорила. Она обезумела.

Мадлен замерла.

– Все готово.

– Спасибо.

– Что ты ей сделал?

– Ничего.

– Да ладно, ты должен был что-то сделать. Люди просто так не впадают в безумие.

– Когда мы впервые встретились, она была…

– Что случилось?

– Ничего.

Мадлен настаивала:

– Ничего? Она просто на ровном месте сбрендила?

– Это долгая история.

– А ты расскажи мне краткую версию, – в ее голосе зазвенел металл. Я собрал остатки достоинства, но на дороге правды не бывает объездов.

– Люси думала, что я встречался с другой женщиной, когда мы были вместе. Это ее и взбесило.

– А ты был?

– Что?

– Ты был с другой женщиной?

– Да… Да, был.

Лицо Мадлен стало опустошенным, она, как мне показалось, долго смотрела на меня, прежде чем произнесла:

– Знаешь, Джаспер, выбирать людей, которым собираешься причинить боль, надо даже тщательнее, чем тех, кого собираешься любить.

21. Песня

О, не печалься, ангел мой,

Разлуку мне прости:

Я знаю, что любви такой

Мне в мире не найти.[102]

Я пережил этот бал избиения и отчаяния, наполненный женщинами и кровью. Поскольку Мадлен теперь была в курсе моих проблем, я мог больше не бояться внезапного визави с Селиной, Люси или кем-либо еще. Ни о ком из них мы больше не говорили. И отношение Мадлен ко мне не изменилось. Теперь, когда с моим прошлым было покончено, создалось впечатление, что она расслабилась. Казалось, для нее имеет значение только то, что я делаю сейчас и насколько хорошо ей со мной, а мне – с ней. А меня одна мысль о том, что ее может не быть со мной рядом, приводила в ужас. Каждый раз, когда я задумывался об этом, мне казалось, что где-то в закоулках моего сознания уже формируется решение.

Через несколько дней после того уикенда с балом, в августе, она уехала – назад в Иорданию, чтобы еще что-то разведать в Аммане. Сразу после этого она снова уехала, на этот раз в Америку – как она сказала, в Сакраменто проходил какой-то крабовый фестиваль, и она писала о нем для«Санди таймс». Мы провели вместе всего один уикенд между этими поездками – но все равно мои воспоминания о лете сливаются в одну сплошную ночь в постели, с перерывами только на работу и сон. Мне трудно поверить, что мы так много времени провели врозь.

В августе я тоже много работал: семь дней в неделю, по десять часов в день и даже больше, закончив «Проклятие», «Тройного дурака», «Прощание, запрещающее грусть» и «Твикнамский сад». Наконец передо мной забрезжило – отдаленное, слабое, нечеткое – понимание того, о чем на самом деле написаны «Песни и сонеты».

Моя бастарда[103] становилась все более беглой и уверенной, я все лучше владел пером; появилась даже необходимость следить за тем, чтобы не уходить слишком далеко от более напыщенного стиля, который я использовал в первых стихотворениях. Я повесил «Воздух и ангелы» и «Неразборчивого» на стену над доской, чтобы постоянно сверяться с композицией этих листов и стараться, чтобы вся работа была выдержана в едином ключе. Я был уверен, что все тридцать стихотворений будут выставлены в одном месте, и – вопреки всему – стойко придерживался принципов художественной логики. кто-то должен стоять на страже искусства.

Мадлен никогда не связывалась со мной во время своих отлучек – она говорила, что работает, а никто не посылает домой открытки из офиса. Но в тот четверг, вечером, в середине августа, когда она вернулась с Ближнего Востока, она позвонила мне сразу, как только самолет приземлился, и приехала на Бристоль Гарденс прямо из Хитроу, захватив с собой и чемодан, и ноутбук.

Погода стояла не слишком летняя, а потому мы проигнорировали уговоры сырого и теплого Лондона и объявили об окончании июльского режима исследования города. В пятницу она на несколько часов ушла к себе, чтобы сделать деловые звонки и узнать о продвижении ремонтных работ, а я тем временем отнес ее вещи в прачечную и даже убедил постирать самые нежные из них в суточном, особо деликатном режиме. Суббота стала повторением наших самых ленивых июльских дней. Но вечером я встряхнулся и приготовил великолепную рыбу-монаха с тимьяном, пока Мадлен принимала очередную ванну, длинную как скандинавский эпос. Затем мы уселись перед телевизором, чтобы наблюдать кошмар, который представляла собой субботняя программа передач.

По крайней мере, мы пытались. Честное слово, не поверил бы, если бы не видел своими глазами: в течение двадцати минут нас терзала криворотая телевизионная блондинка лет тридцати с похожей на бутылку фигурой – искусственный нос, искусственная грудь, искусственные губы, искусственные волосы, искусственное лицо, искусственные зубы и все равно похожа на мешок подгнившего лука-шалота. Она проводила какой-то кошмарный конкурс с двумя участниками (вытащенными из зрительного зала в студии после серии подмигиваний, вздохов и кривляний) в качестве прелюдии к… но к чему? Трудно было ответить на этот вопрос. В качестве прелюдии к чему-то вроде розыгрыша нового дома, окруженного профессионально разбитым садом и обставленного по проектам лучших дизайнеров. На кухне был шеф-повар, подробно обучавший телезрителей готовить вареные яйца, мамочке и деткам обещали ежевечерне делать новую прическу, кроме того в передаче участвовали специалист по внутреннему декору и соседи победителей, которые тоже оказались телевизионными знаменитостями, а также эксперт по оформлению патио… О, боже! Кто знает, что мог бы еще показать нам этот Крысолов из черного ящика?

К девяти вечера наше терпение иссякло. Вино подошло к концу, а нам необходимо было срочно поднять настроение, поэтому я предложил сделать пару коктейлей.

– Хочешь розовый джин?

Ее голова лежала у меня на коленях, так что ей пришлось повернуться, чтобы посмотреть вверх:

– А что это такое?

– Что-то вроде джина с горькой «ангостурой».

– Звучит ужасно. Но давай попробуем. Меня всегда занимал вопрос, для чего ты используешь «ангостуру».

– Отлично, если ты в подходящем настроении, – я попытался встать и пойти на кухню, но она поймала меня за ноги своими ногами и притянула к себе.

– Ты в ловушке, – сообщила она, вытаскивая из-под себя пульт дистанционного управления. – Ты знаешь, где находится Ангостура?

– Нет. – Я на мгновение задумался, но так и не смог вспомнить. – Похоже на Тибет или Непал или что-то в этом роде. В каком-нибудь месте, где разводят коз или стригут шерсть?

– Двоечник. Это вообще на другом континенте: в Венесуэле – на реке Ориноко. – Она отпустила меня. – Ступай на кухню, невежественный раб.

Когда я вернулся с двумя бокалами в руках, она стояла у открытого окна и играла с растущей в горшке мятой. Я передал ей напиток.

– А есть на свете место, где ты не была?

Она с упреком глянула на меня, словно хотела указать, что задавать подобный вопрос путешественнице – значит, отрицать обширность земного шара и бесконечность перспектив развития ее карьеры.

– Конечно. В сотнях мест: на Украине, в Азербайджане, Индонезии, на Аляске, в Уругвае… Нет, правда, действительно в сотнях мест. Афганистан.

– А что Европа?

– И снова: да. Ни в одной из стран Балтии – ни в Эстонии, ни в других. В Польше. По-настоящему не была в Португалии, во всяком случае за пределами Лиссабона. Не была в Турции, на Кипре или на Сардинии, или… множество мест: на самом деле, в Риме, на Мальте и, боже мой, даже в…

– Рим. Ты не была в Риме?

– Нет. Никогда, – она сделала глоток и облизала губы. – Чудесно. Мне нравится этот коктейль, – она снова провела кончиком языка по верхней губе. – Ты из этого окна за мной шпионил?

– Нет. Обычно из студии.

Она медленно кивнула:

– Очень романтично. – Ее тон был насмешливым лишь отчасти. – Мои пальцы пахнут теперь твоей мятой, – она протянула мне руку, которую я поцеловал. – Но, конечно, все это неправильно.

– Что ты хочешь сказать?

Некоторое время она изучала мое лицо.

– Ты переписывал любовные стихи у окна, а я загорала в саду.

– Что в этом неправильного?

– Ну, я должна была находиться наверху, в окне а ты – внизу, в саду, меланхолично бродить – так это называется? – меланхолично бродить туда-сюда под моим окном. Как настоящий человек Возрождения.

– Я понял. – Я пересек комнату, чтобы поставить музыку. – Только я не слишком хорошо пишу сонеты, и мы живем не четыреста лет назад, и это, вообще-то, не совсем любовные стихи.

Она по-детски прихлебывала коктейль.

– Боже мой, Джаспер, какая приземленность. Что случилось?

Я присел на корточки, чтобы выбрать нужный диск.

– Прости. Эта перемена была непреднамеренной. Мой внутренний Дон Кихот медленно удаляется. Думаю, это своего рода мужская менопауза. Хотя Рой Младший утверждает, это все из-за того, что я ем слишком много рыбы. Я становлюсь более нормальным… очевидно более приятным, – я покачал бедрами. – Теперь я жалею, что спал с чужими женами. И еще я подумываю о том, чтобы расставить музыкальные диски по алфавиту – или, может быть, в порядке приобретения – или по композиторам.

– Но ты прав. – Она подошла и встала прямо у меня за спиной, слегка надавливая коленками мне на спину.

– Я знаю, – вздохнул я. – И в чем же именно?

– В том, что это не совсем любовные стихи. В этом я с тобой согласна. Я прочитала экземпляр, который ты дал мне, пока была в Аммане, – читала, когда возвращалась в отель. Несколько раз прочла. Они такие… такие трудные – как головоломки. Но лучше читать их, чем терпеть приставания ужасных толстяков в местном баре. А теперь, как ни удивительно, я чувствую, что ко мне пристает Донн. И это очень странно. Он ведь не был ужасным старым толстяком, правда?

Я сосредоточился на процессе раскладывания дисков по их футлярам – задача, которую Мадлен была совершенно неспособна выполнить.

– Нет. Насколько я знаю, нет. Он был довольно худой. Нормального телосложения. Но пользовался большой популярностью у дам. – Я достал из проигрывателя диск Шуберта и поставил вместо него запись Билли Холидея, принадлежащую Мадлен. – Может, позже, когда он позволил загнать себя в угол женитьбой и детьми, и религией, и всем прочим, – когда он уже служил в соборе Святого Павла, – может, тогда он и начал набирать вес. С людьми такое случается, когда обстоятельства сильнее их, – это способ отрешиться от собственной сексуальности. Но я точно не знаю. Возможно, он до конца жизни оставался худощавым. Во всяком случае, он так и не прекратил бороться с Господом и бить баклуши в обществе других мужчин.

– Думаю, он оставался худым, – еще одно движение коленей. – Но о чем они, Джаспер? Мы ведь оба сошлись на том, что они не о любви? – Это слово она произнесла сардоническим тоном, но вопрос все равно получился искренним.

Я встал и посмотрел ей прямо в лицо:

– Если честно – я все еще не знаю. Ведь нельзя сказать, что они и не о любви. Проблема с Донном заключается в том, что все его стихи обо всем одновременно. Или, вернее, все заключено во всех его стихах: верность, неверность, верность, неверность; правда, обман, правда, обман… Именно это он называет «мучительным искусством».

Она с насмешкой взглянула на меня:

– «Мучительное искусство»?

Я проигнорировал ее иронию.

– Это цитата из одного его стихотворения. Он обращается, как обычно, к себе: «Но ты, что так самозабвенно искусно мучаешь меня…»

– Так в чем его проблема? – перебила она. – Женщины?

– Не женщины как таковые – хотя никто не склонен недооценивать количество неприятностей которые привнесли в его жизнь женщины. Скорее, я думаю, его проблема – если ты предпочитаешь называть это так – в том, что связано с «обладанием».

Она рухнула на диван, удерживая на весу бокал, чтобы не пролить его, а потом подобрала под себя ноги, как делала в первый раз, когда пришла сюда.

Я сел рядом с ней и положил ноги на низкий столик.

– Когда он постигал, интеллектуально овладевал чем-то, это переставало иметь для него значение. Так было с религией, с путешествиями, так было и с женщинами. Но прежде всего так было со стихами. Порой чувствуется, что он не слишком заботился о концовках, потому что когда большая часть стихотворения оказывалась на бумаге, он терял к нему интерес. Это отвращение к обладанию.

– Правда? Я их не читала – то есть – я не воспринимала их как стихи об обладании.

Я на мгновение задумался:

– Нет, в некотором роде ты права: они действительно не об этом. Это скорее то, что в них – ну, не знаю – обыгрывается. А то, о чем они… может быть, об изменчивости и превратностях. Можно сказать, что более всего Донна занимало непостоянство: в мире вокруг него, в женщинах, с которыми он встречался, и прежде всего в самом себе. Но и о любви там тоже сказано немало – особенно о любви к его жене.

– Кем она была?

– Ее звали Энн. Он женился на ней тайно, полагая, что выйдет сухим из воды, но ошибся насчет реакции ее отца и попал в большую беду. Она была совершенно не его круга – его отовсюду выгнали, им пришлось уехать и жить в уединении, в крошечном домике, вдали от Лондона… вдали от всех событий, долгие годы. Но когда она умерла, он написал, что стал dolore infans – от горя утратил дар слова.

– Печальные слова для поэта. Сколько ему было лет, когда он женился?

– Двадцать девять лет, по-моему, или тридцать.

Мне гораздо лучше думается по ночам – возможно, потому что темнота и тишина гораздо ближе к природе вселенной. Звезды – включая наше молодое солнце – только зря привлекают к себе внимание своим светом, жаром, шумом, они не способны ничего противопоставить огромным пространствам разделяющим их. Но по ночам вы можете слиться с глубочайшей истиной. Вы можете принимать решения.

Хроническое невнимание, которое многие люди демонстрируют к жизни, тоже больше всего поражает меня именно ночью. Как будто достаточно просто жить. «О, – говорят они с такой характерной для самозваной мудрости многоречивостью, – но ведь все самые важные решения принимают за нас другие». А на самом деле это всего лишь форма трусости и уклонения от ответственности. Потому что в действительности все важные решения – ваши и только ваши. Нет Бога, нет справедливости, нет поддающихся контролю извне правоты или неправоты, и вам не в чем винить своих родителей. (Они понятия не имели, во что ввязываются.) Нет, – вопреки громогласному хаосу всех этих безрассудных генов, унаследованных от бесконечной череды безымянных предков внутри нас, и вопреки безмерному, молчаливому безразличию вселенной вокруг нас, вы и только вы, без надежды на вознаграждение и испытывая уверенность, что впереди вас ждет смерть, должны найти свой жизненный стержень – свой горный хребет – и занять определенную позицию. В противном случае вас ждет унизительное рабство: вас будут толкать и торопить, понукать и тянуть через заболоченные долины к людям, которые вам безразличны. А в итоге вы становитесь не чем иным, как дышащим воплощением всех своих несбывшихся желаний и упущенных решений. И тогда вам остается только хроническое невнимание.

И если была одна-единственная ночь, когда я сделал выбор, то это была та ночь в августе. Мы засиделись допоздна – болтали, пили, ничего не делали. Часа в три или четыре я все еще бодрствовал, лежа рядом с ней, – а она уже спала. Я помню, что погода доводила меня до безумия, дождь все бродил, спотыкаясь, за окном, как маленький ребенок, которому в шутку налили виски. Мое решение не было патетическим или громогласным – скорее осторожным и приглушенным – я стал иначе думать о ней, иначе думать о самом себе. Но в конце концов это, наверное, и есть любовь: неизвестный риск, на который идешь в ночной тьме, при самой неблагоприятной погоде. И в любом случае, я уже давным-давно собирался повидать бабушку.

Естественно, в воскресенье, когда я проснулся, и комната была залита светом, а она перевернулась на другой бок, волосы ее свесились с подушки, плечи казались узкими и хрупкими, а снаружи доносился шум камнедробилки… естественно, когда я проснулся, раздавались уже другие, более игривые голоса: «О, пожжалуйста, Джексон. Неужели нельзя обойтись без этих дурацких вопросов? Нет у нас нет времени на всю эту чепуху Ну давай, прекрати. В наши дни человеческая раса двигается слишком быстро, чтобы так глубоко погружаться в изучение души. Конечно, ради собственного спокойствия мы с нашими приятелями из новой эры можем остановиться ненадолго, раз уж это так необходимо; эй, кто знает? – может, по чашечке зеленого чая, способствующего самопознанию, дважды в день, как это делали в древнем Китае? Но что касается серьезных дел – природа Любви, например – бога ради, все эти любовные лирики – да пошли они. Пошли они все. Никаких шансов. Не сейчас, Джексон. Все остальное человечество сидит на стероидах, соблюдает специальную, исключающую еду диету, и нечего попадаться им под ноги со своими идиотскими, бессмысленными вопросами. Это гонка. Держи темп. Не выпадай из общего ритма. (И делай деньги, ради бога, делай деньги.) «Влюблен» – ну кто сегодня понимает, что это значит?

(А) Уверены ли вы, что ваш партнер настолько хорош, что вы в состоянии проигнорировать скрытые пороки его/ее личности? (Б) Можете ли вы вспомнить моменты, когда он/она был(а) проявлял(а) заботу по отношению к вам – дарил(а) подарки, например? (В) Является ли он/она более или менее милым(ой)/приемлемым(ой), по сравнению со всеми остальными, с кем вы встречались или, возможно, будете встречаться; неужели вы всерьез сомневаетесь, что другие люди не способны смириться с вашей поразительной ненадежностью и ужасающим невежеством? (Г) Превышает ли коэффициент сексуальности данного индивида средний показатель для лиц противоположного (или того же) пола? (Е) Вы серьезно опасаетесь, что больше никого не встретите? Итак, если вы дали более пятидесяти процентов ответов «да»… ну, что ж, вперед! Вы влюблены! Так что можете сообщить родителям (если у вас есть таковые); купить дом; жениться/выйти замуж; завести детей; начинайте шоу сначала. Гениально!

Таков был голос утра.

Но, как я уже отметил, ночные голоса звучат куда глубже, яснее, отчетливее. Так что мое решение устояло. Даже когда она запаковала чемодан, чтобы отправиться в Сакраменто, и посмотрела на меня, уже готовая к отъезду, стоя в изножье кровати, положив руки на бедра. Особенно когда она запаковала чемодан, чтобы отправиться в Сакраменто и посмотрела на меня, уже готовая к отъезду, стоя в изножье кровати, положив руки на бедра. Мое решение устояло.

– Спасибо, что постирал мои вещи, – сказала она. – Итак, увидимся через пару недель?

– Ага, – я встал с кровати. – А потом я хочу организовать для тебя нечто особенное. Что-то вроде маленького отпуска – насколько я знаю, леди это любят.

Она усмехнулась:

– Особенно те, кто пишет о путешествиях.

– Это место, где ты еще не бывала.

– Ну, скажи.

– Придется подождать до твоего возвращения.

– Можно я попробую угадать?

– Можно – но я не скажу тебе, угадала ты или нет. – За окном загудел клаксон такси.

Она поцеловала меня.

– Ладно, мне пора идти. Сегодня, чтобы тебя допустили к полету в Америку, нужно провести пятьдесят тысяч часов на досмотре. – Она взяла сумки и несколько секунд стояла без движения. – Как идут дела?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты знаешь: я-не-могу-идти-мне-надо-еще-за-кончить-три-или-чуть-больше-стихов.

– Ах, ты об этом! Сейчас я работаю над строками: «О, не печалься, ангел мой, Разлуку мне прости: Я знаю, что любви такой Мне в мире не найти».

– Вот как, – она улыбнулась. – Именно это я и хотела сказать.

Я удержал ее еще на мгновение:

– Ты не слишком прилежна.

– Я почитаю его поподробнее и тогда смогу с тобой спорить более аргументированно.

Готов спорить, что «Песня» – самое прекрасное стихотворение, написанное на английском языке, Но, как и в случае со «Сном», я так же сильно поражен смятением на пути к заявлению в последней строфе, как и самой строфой:

Мне вещим сердцем не сули

Несчастий никаких;

Судьба, подслушавши вдали,

Вдруг да исполнит их?

Представь: мы оба спим,

Разлука – сон и блажь,

Такой союз, как наш,

Вовек неразделим.[104]

22. Экстаз

Как меж двух войск победы дело

Не решено еще судьбой,

Так души наши, бросив тело,

Простерлись меж тобой и мной.[105]

Итак, в Рим. Вечный город любви и веры, Венеры и Ватикана, причастия и святотатства. Там сходятся все пути. И там живет бабушка. В Рим.

Проезжая по Виале ди Трастевере,[106] мы стояли возле самых дверей, держась за подвесные ремни и раскачиваясь в нелепом, неритмичном танце, который трамваи по всему миру навязывают своим пассажирам.

– Где мы выходим? – поинтересовалась Мадлен, намеренно наклоняясь сильнее, чем требовалось, так что каждый раз, когда трамвай качался, ее лицо прижималось к моему. Мы миновали фасад Министерства народного образования с многочисленными портиками.

– На площади прямо перед рекой – осталось еще две остановки, – ответил я.

– Река – это Тибр?

– Угу, хотя здесь его называют Тевере; отсюда полагаю, и Трастевере.

– Попробуй уложиться в три предложения.

– Ты о чем?

– О предисловии к твоему сочинению: «Сорок восемь часов в Трастевере».

– О… гм, допустим, так: Трастевере – один из немногих районов в Риме, имеющих свое лицо. В лучших традициях контркультуры, он расположен за рекой, на противоположном берегу от исторического центра города, как Левый Берег в Париже, и заслужил примерно такую же репутацию среди богемы и художников. – Я выдержал паузу. – Вообще-то, скорее всего, это ерунда. Я думаю, это просто бедная часть города – своего рода трущобы, в том числе и для художников-неудачников. Место, которое не следует посещать после наступления темноты. А сейчас, поскольку район очень хорошо сохранился, все туристы непременно приходят посмотреть на него – знаешь, как это бывает – выглядит он действительно здорово – и отличается от всего остального Рима.

– Не слишком содержательно – с предисловиями всегда так. Но общая картина мне ясна.

Наш трамвай ехал по рельсам, а по обеим сторонам от него мчались автомобили, ускоряясь на пути вперед, к центру города, мелькали мотороллеры, проскакивая в малейшие просветы в потоке машин. Трамвай подошел к остановке, пассажиров качнуло вперед.

– Осталась еще одна остановка, – сообщил я.

Организовать поездку оказалось легко: я позвонил бабушке, и мы пустились в наш обычный телефонный марафон, в ходе которого я объяснил, что с вдохновением работаю над Донном, но чувствую необходимость передохнуть и подумываю, не приехать ли мне к ней на выходные… с подругой. (О, эти эвфемизмы семейной жизни.) А поскольку бабушке доводилось читать лучшие образцы средневековых рукописей, я хотел бы посоветоваться с ней о том, в каком направлении мне двигаться. Кроме того, я мог бы заглянуть в библиотеку, чтобы подобрать какие-нибудь идеи относительно общего рисунка, – если она договорится о разрешении для меня; и, ах, да, я спросил у нее, не знает ли она какого-нибудь симпатичного места, где мы смогли бы остановиться, – вроде той квартирки в Ватикане, где она поселила меня в прошлый раз, – потому что, если так, мне не придется стеснять ее. Я сообщил ей предполагаемую дату приезда, а она ответила: какая досада, но ей как раз в это время придется уехать на целый день в Орвието (с профессором Уильямсом), и она вернется оттуда только во второй половине дня, но после этого она рада будет повидаться со мной: почему бы не пообедать вместе вечером в субботу? И конечно, она найдет, где нам переночевать, и попросит кого-нибудь из своих подчиненных в библиотеке – может быть, отец Седрик будет так любезен – встретить нас в субботу и провести в Ватикан, потому что на получение официального разрешения уйдет целая вечность. Я сказал, что это было бы отлично, и она пообещала прислать мне всю необходимую информацию по электронной почте – где забрать ключи и все такое, а еще ссылки на хорошие образцы бастарды – и все это при одном условии: я должен привезти с собой то, что уже сделал, чтобы она могла посмотреть; и поклясться непременно приехать в Рим на Рождество, что было, собственно говоря, уже вторым условием, она сама это знала, но когда тебе за семьдесят, Джаспер, – сказала она, – уже не обязательно соблюдать все правила.

Подошла к концу третья неделя сентября, и Рой Младший отвез нас в аэропорт, столько раз срезав углы, что дорога заняла гораздо больше времени, чем обычно.

В глубине души я боялся столь частой задержки вылета часов этак на четырнадцать, когда авиакомпании начинают торопливо впихивать пассажиров с разных рейсов в один самолет. В итоге всегда оказываешься зажатым в дальнем конце салона и с ужасом наблюдаешь, как соотечественники – худшие путешественники в мире – демонстрируют все самые неприятные национальные черты. Но не возникло ни осложнений, ни задержек. К тому же я совершенно не представлял, насколько спокойно себя чувствуешь, когда летишь в компании почти профессионального путешественника: все мелкие разочарования куда-то исчезают; такой человек всегда воспринимает людей, места и события с одинаковым спокойствием, граничащим с безразличием, а сообщения об отмене рейсов волнуют его не больше, чем неудачно приготовленные коктейли. В конце концов, как отметила Мадлен, с начала года она побывала в аэропорту уже никак не меньше тридцати раз.

Пройдя контроль – при этом я не мог не восхититься этим толстым альбомом для вырезок, полным записей на незнакомых мне языках и наклеек всех цветов радуги, который Мадлен легкомысленно предъявила в качестве паспорта (в нем были даже визы стран, которые уже не существовали), – мы вылетели по расписанию и двинулись на юго-восток, перелетели Альпы, спустились к итальянскому побережью, а в ровно в шесть приземлились в Риме. Первый взгляд на город открылся перед нами с воздуха: здания цвета охры, омытые вечерним светом, ничего слишком высокого или сверкающего, только церкви, дворцы и триумфальные руины ворот, – и все это выглядело так прекрасно, как бывает только в Вечном Городе.

Я был рад, что предложил поехать на трамвае по Виале ди Трастевере, когда поезд из аэропорта доставил нас к одноименной stazione [107]. Это более интимный способ первого знакомства с городом, чем такси. По той же причине, когда мы ступили на мостовую, я не повел Мадлен прямиком к месту нашего рандеву на площади Сан-Эдиджио, но предпочел пройти с ней чередой обветшалых улочек, чтобы ее первое впечатление о городе было как можно более ярким.

Мы быстро шли вперед, колеса чемоданов постукивали по мостовой за нашими спинами, я видел, как она буквально впитывает все, что ее окружает: старые дома по обеим сторонам улицы, выстроившиеся неровными рядами, выглядевшие необычайно сексуальными и загорелыми, представляя все разнообразие оттенков коричневого – миндального янтарного, карамельного, орехового, табачного, сиены или глубокого, темного оранжево-желтого; то тут, то там между ними мелькали фасады розового цвета. Некоторые здания были недавно отремонтированы, другие утопали в строительных лесах, но во всех присутствовала какая-то небрежность – деревянные ставни-жалюзи, нуждавшиеся в покраске, терракотовые черепицы, которые слишком долго жарились на солнце и растрескались, элегантные итальянские арки, слегка расколотые и потрепанные временем. Мы миновали пару ресторанов: стулья аккуратно расставлены на улице перед входом, так чтобы максимально увеличить количество столов, а меню было отчетливо написано мелом на досках – пусть проходящие мимо только посмеют пройти мимо. Мы восхищались вьющимся по стенам виноградом, цветочными горшками в окнах, веревками с бельем, висевшими над нашими головами, а я показал ей фонтаны с питьевой водой, бившей днем и ночью, – гордость каждого истинного римлянина. На Виа делла Пелличчиа мы остановились, чтобы пропустить проезжавшее мимо желтое такси, а затем наблюдали, как пожилая женщина, в одежде традиционного черного цвета, прямо и невозмутимо стояла, пока водитель выгружал ее покупки. Из прачечной вышел возмущенный молодой человек со шваброй в руках.

– Как называется то место, где мы должны забрать ключи? – спросила Мадлен.

– Омбре Россе. Это лучший бар в Трастевере. Моя бабушка часто пропускает там стаканчик. Мы должны спросить Массимо. Это вон там, чуть наверх. Он ждет нас.

Мы вышли на площадь Сан-Эдиджио.

– Отлично, мы на месте, – я взглянул на часы. – Хочешь подождать здесь с сумками, пока я схожу и принесу ключи?

– Конечно, – кивнула она, доставая сигареты из нагрудного кармана. – Но что мне делать, если появится красивый молодой римлянин и собьет меня с ног?

– Этого не случится. У них у всех комплекс Мадонны. Чем лучше выглядит женщина, тем меньше действий они предпринимают в ее отношении. Я буду через минуту.

Квартира казалась больше размером, чем была на самом деле, потому что вся состояла из одной, необычайно вытянутой комнаты. Небольшую часть ее занимала кухня, потом стоял обеденный стол, жилая зона, а затем, в самом конце квартиры, низкая кровать, по бокам которой размещались два одинаковых платяных шкафа. Пол был покрыт плиткой кирпично-красного цвета; два высоких окна справа выходили на улицу; вдоль потолка тянулись массивные дубовые балки. В квартире было прохладно, свежо, как будто она была облицована мрамором. Мы не стали терять время.

– Дай мне три минуты, – попросил я, – и у нас будет стоящая выпивка.

Подхватив ключи, я снова вышел на Виа делла Скала и отправился в маленький винный магазинчик, где купил единственную имевшуюся у них бутылку марочного «Лоран Перрье» и немыслимо дорогое но зато холодное белое бургундское. Тем временем Мадлен, должно быть, распаковала чемодан, извлекла оттуда своего любимого Оскара Питерсона, нашла стереопроигрыватель и подключила его. Потому что к моему приходу она уже танцевала под мелодию «Вино и розы». Я отыскал два бокала, и, после того как она заново поставила ту же песню, мы босиком встали на постель, переплели руки и залпом выпили вино. Потом пришлось заново наполнить бокалы, а за этим последовал еще один шуточный танец под джазовую музыку – на этот раз «Для меня ты выглядишь хорошо», который плавно перешел в стриптиз.

В девять часов я встал, чтобы проверить температуру «Лоран Перрье».

– У нас еще есть время подняться на холм позади Пьяццале Гарибальди – если ты хочешь увидеть город на закате, – предложил я, сожалея, что морозильник так мал. – Столик заказан на десять тридцать, а идти до ресторана максимум полчаса.

– А какая альтернатива?

– Ну… Можно снова предоставить слово Оскару, а мы будем валяться, пока не стемнеет или пока эта бутылка наконец не охладится настолько, что ее можно будет открыть. Не знаю, что случится раньше.

– К черту Гарибальди.

За исключением короткого и странного момента, который я мог бы с определенной долей уверенности охарактеризовать как вспышку ревности с моей стороны, тот первый вечер в Риме прошел хорошо. Более чем хорошо. Воздух был ароматным, уличные фонари освещали Понте Систо. Мы остановились посередине моста, чтобы полюбоваться открывающимся видом: вверх по реке, в сторону безумного зубчатого Замка Сан-Анджело и приземистого контура собора Святого Петра, выглядевшего особенно зловеще в странном, приглушенном свете прожекторов, превращавших купол в подобие кардинальской шапки; вниз по реке, на старый госпитальный остров, прижатый к берегу и в то же время отсеченный от него потоком.[108] Тощий Тибр под нами, казалось, спешил даже меньше, чем обычно; вечно бредущий через город мудрый старик, с которым уже давно никто не считает нужным советоваться.

Еще в Лондоне мы занялись своей одеждой: современная жизнь неразрывно связана с постоянным переодеванием. Мы решили обновить гардероб. В итоге теперь я был облачен в свой лучший темно-синий однобортный пиджак классического покроя с отворотами (костюм был сшит китайским портным, работающим на чердаке дома по улице Карнаби), неизменные нью-йоркские туфли, белую рубашку и шелковый галстук. Мадлен, напротив, оделась необыкновенно кокетливо: вишневое платье от Анны Молинари с глубоким Y-образным вырезом на спине (казалось, оно все время шуршало у ее колен) и пара туфель без задников с множеством ремешков.

Мы не успели допить бутылку «Лоран Перрье» а поскольку вино было слишком хорошим, чтобы оставлять его окисляться в комнате, мы захватили его с собой. Я сделал большой глоток, передал бутылку Мадлен, и мы двинулись дальше по мосту.

– Я рухну к тому времени, когда мы доберемся туда, – сказала она, пока мы ждали зеленого света, чтобы перебраться на другую сторону.

– Разве это имеет значение?

– Нет, но ты не должен этим воспользоваться, – Она вернула мне бутылку и тепло улыбнулась: – Или в следующий раз, когда мы отправимся на бал, бить тебя буду я.

– Я мог бы придумать что-нибудь похуже.

Мы свернули налево, вниз к Виа Джулиа, где жил когда-то Рафаэль, а потом повернули направо, на Виа дель Машероне. Примерно через каждые двадцать шагов озеро света, окружавшее очередной фонарь, озаряло какую-нибудь часть фасада ярче остального куска стены, и тогда деревянные оконные рамы представали во всех подробностях, а потом тени снова углублялись, а четкие очертания сменялись призрачными силуэтами. Из темного прохода выскочила кошка, и Мадлен чуть подалась вперед, потянув мою руку, и шикнула на нее. (Ее нелюбовь к кошкам, как я начинал понимать, уступала только ее отвращению к собакам – «грязные, отвратительные животные».) Мы снова остановились, чтобы выпить воды из старинного фонтана на площади Фарнезе, на которой царила полная пустота, если не считать пары молчаливых охранников, куривших под неподвижно свисавшим французским флагом.

– Считается, что это самый красивый из всех дворцов Рима эпохи Возрождения, – сказал я, глядя на обширный фасад палаццо. – Французы арендуют его за символическую сумму, взамен предоставляя итальянцам здание в Париже. Интересно, что там' внутри.

– Итальянское посольство в Париже расположено на улице Варенн, – отозвалась она, зажигая очередную сигарету. – Но должна сказать, что сделка явно в пользу французов – как обычно.

– Конечно. Ты была там?

– Да. Мой отец работает в Париже, и…

– Да, ты же говорила.

– …он, как правило, брал меня в отель «Галифе», где устраивают приемы итальянцы, когда я приезжала на каникулы из школы, чтобы я сильнее ждала встречи с ним. – Она секунду помолчала. – Чувство вины.

– Ты его не любишь?

– Нет, – она пожала плечами. – Ну, знаешь, разве что иногда. Он такой красноречивый, умный человек. Его часто называют блестящим. Всегда первый. Но он просто даром занимает место, он лицемер самого худшего толка. Все время треплется со своими высокомерными дружками о приличиях, а на самом деле всю жизнь вел себя как обыкновенный жалкий ублюдок. Все самое важное он профукал.

– Ты знала свою мать?

– Практически нет. Она растила меня первые месяцы, а потом спилась. Алкоголь и таблетки. Впечатляет, не правда ли?

Я медленно кивнул.

Она помолчала, а потом спросила:

– А ты думаешь о своих родителях?

– Да, конечно. Время от времени. Но, знаешь трудно скучать о том, чего никогда не имел, так что я не могу сказать, что испытывал чувство утраты или что-то в этом роде. Люди думают, что сироты проводят всю жизнь в печали и одиночестве, но к отсутствию родителей нетрудно привыкнуть, если всю жизнь обходишься без них и не знаешь, в чем разница. На самом деле, в некотором смысле, ты даже свободнее своих сверстников – по крайней мере, у тебя больше ресурсов. И ты легко находишь общий язык с теми, кому за шестьдесят, вроде моей бабушки и ее приятелей, потому что и ты, и они считаете, что поколение между вами состоит из сплошных идиотов.

Мадлен улыбнулась:

– Не могу дождаться встречи с ней.

– Тебе она понравится.

Мы вышли на Кампо деи Фьори, миновали несколько компаний громкоголосых и эффектно одетых итальянских мужчин, пересекли заполненный машинами Корсо Витторио Эмануэле II, прошли через площадь Навона и, допив последние капли вина, нажали дверной звонок ресторана «Иль Конвивио». Сначала появился метрдотель – живое воплощение мужской добродетели, требующей наличия полированных ногтей и дорогих кремов, – он провел нас к нашему столику (щегольской блеск льна и серебра) и предложил Мадлен подставку для сумочки высотой до щиколотки. Но героем вечера стал не он, а официант. Человек с изящными усами преподнес нам меню (причем цены были проставлены только в моем) с таким почтением, словно это были скрижали Моисея, а затем произнес столь оживленную, страстную и цветистую речь о прелестях разнообразных рыб, птиц и грибов, которые он мог нам предложить – о том, как они могут быть приготовлены, приправлены и сервированы, а также о том, сколько поваров будет работать над каждым из блюд, что я начал опасаться, что мы трое навеки увязнем в его эпикурейской поэме. Наконец Мадлен остановилась на каракатице с розмарином и рисом, окрашенным в черный цвет чернилами все той же каракатицы, а я выбрал испанскую тушеную утку, приготовленную с диким тимьяном, грецкими орехами и малиной!

Обсуждали ли мы за ужином наши семьи? Нет. Я уверен, что нет. Я бы запомнил. Прозвучал один вопрос о моей бабушке – но только о том, где мы встречаемся с ней на следующий день. Естественно, я больше ни о чем не расспрашивал Мадлен: мне показалось, что разговор об отце или матери расстраивает и подавляет ее, а у меня не было ни малейшего желания делать это.

Слегка пьяные и более чем сытые, вскоре после полуночи мы прошли по широкой Виа ле ди Трастевере в сторону «Большой Мамы», джаз-бара в подвальчике – похожее на пещеру, темное помещение без окон с квадратными колоннами, которые перекрывали обзор посетителям, и неоновыми вывесками в стиле пятидесятых на стенах. Вечером в пятницу толпа состояла, в основном, из итальянской молодежи в джинсах и специально-выбранных-для-уикенда рубашках с длинными рукавами – все курили «Мальборо лайт», но среди них были два-три серьезных на вид завсегдатая, сидевших за столиками у самой сцены и куривших что-то гораздо более крепкое. Мы смотрелись довольно странно в своих вечерних туалетах. Но, с другой стороны, это было чертовски круто.

В течение получаса мы стояли у задней стенки, потягивали «Джек Дэниэлс» и колу – этакие Бонни и Клайд, оттягивающиеся перед очередным серьезным налетом, – и слушали парня с нечесаной бородой, игравшего блюз. Он был в ударе, и публика с удовольствием слушала его. Мы искренне пожалели, что не пришли сюда раньше, потому что вскоре он закончил выступление (последним номером стал «Эй, Джо»), хотя было очевидно, что ни он сам, ни его группа не горели желанием уходить. Когда наконец ударник в последний раз ударил по цимбалам, весь зал испытал то же чувство сожаления, которое переживаешь по окончании фильма в течение одной-двух минут, пока толпа не выходит на улицу. А потом все поспешили к барной стойке или собрались группками вокруг столиков, и ночь пошла дальше своим чередом.

Именно в этот момент я и потерял из вида Мадлен – она пошла к автомату, продававшему сигареты, – я остался возле колонны и смотрел на юношу с совершенно младенческим лицом, обнимавшего подружку и одновременно болтавшего с приятелями. Это была медленная агония, как замедленный показ падения лыжника с горы. Она была юной, смуглой и хорошенькой – и позволила ему совсем расслабиться, но потом решительно оторвала его руку от своей талии и переложила ее на нейтральную территорию. Я поймал ее взгляд, и она тут же смущенно отвернулась.

Когда я в следующий раз увидел Мадлен, она стояла возле бара и разговаривала с басистом из ансамбля. У него были длинные светлые волосы, красивое загорелое лицо. Он немного напоминал танцора фламенко. И она покупала ему выпивку.

Ревность нахлынула без предупреждения, из ниоткуда. Но ошибки быть не могло: жар и жалящая боль – внезапные уколы стрел с зеленым наконечником, а следом за этим поток яда. Почему-то я не трогался с места. Я стоял, невидимый, и наблюдал за ней. Вот она смеется над каким-то его замечанием. Вот она касается рукой его плеча. Вот она шепчет ему что-то на ухо, как будто иначе он бы не расслышал ее из-за громкой музыки. А ведь она отошла от меня всего минут десять назад – или даже меньше.

Признаюсь честно, следующие несколько минут были гораздо хуже, чем мне хотелось. Они были гнусными и отвратительными, и все это время я ненавидел сам себя. Но сила накативших чувств застала меня врасплох: гнев, паника, ярость, возмущение, беззащитность, оскорбление, унижение, внезапный страх потери – все это нахлынуло разом, вполне обоснованно (только посмотрите на нее) и совершенно безосновательно (она была со мной, мы были в Риме, это была с ее стороны всего лишь игра, все в порядке). Так вот какова ревность, подумал я: ядовитый напиток, составленный из равных частей разумного и неразумного, и истинный источник ее власти состоит в том, что вы перестаете понимать что разумно, а что нет, – и начинаете сомневаться в собственных суждениях.

Когда я подошел, она оторвалась от его уха и повысила голос:

– Привет, Джаспер, это Марко. Я собираюсь переспать с ним сегодня. Он говорит, что вы можете развлекаться со мной по очереди, если ты не возражаешь. Он очень умный, правда? А еще он говорит, что может трахаться без резинки. По-моему, это классно.

Я открыл рот, но голоса не было. Я знал – хотя ничто в ее тоне не позволяло предположить шутку, или сарказм, или лукавство – я знал, что должен рассмеяться или, по крайней мере, сказать что-нибудь, что заставит ее признаться в розыгрыше. Но я не мог. Мое чувство юмора испарилось, как вода на песке пустыни. Я понимал, что на самом деле она не хочет ничего такого; и все же то, что она сказала, – как мне казалось – на мгновение я даже растерялся – было ничем не спровоцированным актом чистого психологического насилия. Уровень адреналина у меня в крови стремительно рос.

Марко заговорил – его английский был почти безупречным, но акцент походил больше на швейцарский, чем на итальянский:

– Привет, как дела? Я хочу сказать, парень, мне эта идея очень нравится. – Он улыбнулся Мадлен: ему, судя по всему, и в голову не приходило, что она шутит. – Я никогда раньше не занимался этим с двумя людьми сразу – а ты?

– Да, – медленно произнес я, – я занимался. – Я жестом привлек внимание бармена. – Но, боюсь, Марко, никто не коснется этой женщины кроме меня. – Мой паралич начинал проходить. – Извини. Она моя, это так и только так. Ты можешь купить ее на час, но это тебе будет стоить кучу денег, а она не особенно склонна к сотрудничеству. На самом деле она редкая стерва. Кто хочет выпить?

– Мне то же самое, – распорядилась Мадлен. Она была несколько шокирована мои словами, но в глазах горел азартный блеск.

– А ты? – спросил я у Марко.

– Конечно, – кивнул он, – пиво было бы кстати.

– Отлично.

Я сделал заказ, а затем развернулся спиной к бару. Мадлен встала с табурета, позволяя платью свободно скользнуть вниз и расправиться, затем она снова села, вызывающе закинув ногу на ногу. Тем временем Марко сложил руки в молитвенном жесте итальянского футболиста, возмущенного решением судьи.

– Ой, дружище, какая досада. А я подумал, что сегодня мой счастливый день. Четыре года я играю блюз в этой группе, и никто еще никогда не предлагал мне секс после шоу. Даже оральный. Даже в Венгрии. Я подумал, может быть, один раз Господь решил мне помочь. Ужасно обидно.

– Мне тоже, – сказала Мадлен. Она выглядела очень несчастной, но потихоньку подмигнула мне. Когда я передал ей еще одну порцию «Джека Дэниэлса» с колой, я почувствовал, как ее свободная рука легла мне на бедро.

Ревность прошла так же быстро, как нахлынула. Но я все еще удивлялся тому, как я был потрясен такой ерундой. Я приобрел опыт: после того, как ревность занесла твой адрес в лист рассылки, отписаться от нее уже нельзя.

Остаток ночи был слишком безумным и пьяным а потому теряется в тумане. Часа в три мы вывалились на улицу – снова рука об руку, под звездами, которые мерцали, стоило нам отвести от них взгляд, и луной, которая раскачивалась из стороны в сторону, если мы смотрели на нее, – а потом побрели назад по Виа ле ди Трастевере, стараясь не приближаться к бормочущим наркоманам у грязных забегаловок, и постоянно прислушиваясь, чтобы не попасть под колеса какому-нибудь из мальчишек на мотороллерах, которые как безумные носились по площади, как будто в поисках особо эффектного столкновения, способного отрезвить всех нас, заставить забыть о ребячествах ночи и приступить, наконец, к серьезным занятиям завтрашнего утра. Мы свернули в боковую улицу, и брели, и спотыкались, и искали дорогу на ощупь, проходя мимо теплых каменных стен, – то шептались, то кричали, то хихикали, то целовались – потом еще поворот, и мы оказались на сумрачной Виа дель Моро, а оттуда прошли к теряющемуся в темноте, но по-прежнему массивному святилищу «Звездной пыли», последнему из ночных прибежищ для тех, кто отказывается верить в восход солнца.

Когда они выставили нас вон, в воздухе чувствовалась предутренняя свежесть, а ночное небо начинало светлеть. Мы, покачиваясь, потащились домой, я вспоминал итальянские ругательства и тут же обрушивал их на голову Мадлен, а она хихикала, шла передо мной задом наперед, надувала губы, насмешливо поднимала подол платья и дразнила меня:

– Ты наслаждаешься выходными, Джаспер, ты наслаждаешься мной? Да? Нет? Да… О, думаю, да. Но с тобой трудно говорить, правда? Это так. Потому что ты… мужчина. Такой серьезный. Мужчина! А настоящий мужчина никогда не покажет, что думает и чувствует, так ведь? Нет, никогда. Но женщина всегда сможет догадаться; и в этом наше колоссальное преимущество. Для женщины мужской ум – как утомительная игра в крестики-нолики, и единственное, что может удивить нас, что вы просите о новом раунде. В мужчинах нет ничего сложного или непостижимого. Так иди и возьми меня, если это то, чего ты хочешь.

Я хотел. И взял.

В сумраке, за закрытыми ставнями, она спросила меня, сплю я или нет. Нет, ответил я, и встал, чтобы принести ей воды. Она села на кровати и залпом выпила целый стакан, и тогда я пошел, чтобы принести еще.

23. Канонизация

Молчи, не смей чернить мою любовь…

Без страха мы погибнем за любовь;

И если нашу повесть не сочтут

Достойной жития, – найдем приют

В сонетах, в стансах – и воскреснем вновь.

Любимая, мы будем жить всегда,

Истлеют мощи, пролетят года —

Ты новых менестрелей вдохнови! —

И нас канонизируют тогда

За преданность любви.[109]

– Ради Бога, Джаспер, который час? – Мадлен на мгновение приподнялась и посмотрела в ту часть комнаты, где я только что успешно, но довольно шумно вскипятил молоко.

– Девять.

– И какого черта ты делаешь? – Она перекатилась на другой бок и зарылась лицом в подушку.

– Я пытаюсь заставить эту кофеварку варить кофе. – Первые темно-коричневые капли упали в белую чашку, которую я отыскал на кухне. – Ага, вот как она работает. Фантастика.

– Ты не можешь немного потише? Кое у кого жуткое похмелье.

– Это не я издаю шум. Это кофеварка.

– В котором часу мы должны встретиться с твоим священником?

– Не раньше половины одиннадцатого. – Я убрал на четверть заполненную чашку и подставил другую. – Хочешь капуччино?

– Только если ты пообещаешь мне сначала достать из моей сумки парацетамол и дать его мне вместе со стаканом воды.

– Конечно. – Это означало, что ее кофе может остыть, так что я осторожно перелил его в свою чашку, сделав себе двойную порцию, а потом добавил молоко и сделал большой глоток. Неплохо для первого опыта с незнакомой кофеваркой. Я налил в стакан холодной воды из-под крана, бросил туда несколько кубиков льда и принес ей питье. – Вот, возьми. Очень плохо?

– Бывало и хуже. Таблетки у меня в косметичке. Принеси лучше всю сумку, я сама найду. Она в ванной.

Ванная комната была ненамного больше обычной кладовки – эдакий стенной шкаф, в который можно войти. Я включил свет и шагнул внутрь.

– Как получилось, что ты одет? – спросила Мадлен.

– Я сходил на рынок и купил кое-что на завтрак. И еще ингредиенты для «Кровавой Мэри», на случай, если тебе захочется. Хотя, увы, даже в английском магазине на площади Сан-Козимато не оказалось уорчестерского соуса. – Я вышел из ванной и подал ей сумочку.

Она начала рыться в ней:

– У нас что, действительно намечается пикник?

– Не уверен. Но я взял нектарины на завтрак, а еще натуральный йогурт и неплохой мед. – Внезапно меня охватило дурное предчувствие, рецидив из прежней жизни. – Если, конечно, ты не хочешь чего-то другого.

Она отхлебнула воды» запрокинула голову, чтобы проглотить таблетку, а потом кинула в сторону пустую упаковку. Потом спустила ноги на пол и села на край кровати, прижав ладонь ко лбу. Поморщившись, она сказала:

– Твоя зацикленность на завтраках меня достала, Джаспер. Я съем все что угодно. Но сначала мне надо принять душ, чтобы отец Как-его-там получил меня свеженькой.

Тут двух мнений быть не может: отец Седрик был большой шишкой. А что касается умерщвления плоти, с которым связана его работа, я не могу его винить: если бы мне было сорок девять лет и меня бы заставляли дважды в день надевать платье и работать по воскресеньям, я бы тоже полюбил копаться в книгах. Да, к тому же спиртное. На самом деле мне трудно сказать, что хорошего в том, чтобы быть человеком сутаны в наши дни. Никто не верит ни одному вашему слову, рабочее время не определено, деньги совсем не такие, как хотелось бы, а девочки по-разному относятся к пасторским воротничкам. Кроме того, большинство людей думают, что вы алкоголик или тайный педофил, или то и другое сразу, и это – будь то правдой или нет – сильно усложняет общение с окружающими вообще, и с паствой, в частности. А что касается так называемых таинств, едва ли кому-то удается сохранить невозмутимое лицо, когда вы стоите у алтаря и мямлите что-то себе под нос; и кто из прихожан по-настоящему жаждет прощения или избавления ада или прочей чепухи? Никто. Они хотят греха, да побольше, только, пожалуйста, чтобы была кнопка «пауза». И на слова уважения вы можете рассчитывать только тогда, когда тебя вызывают посреди ночи, чтобы окропить одеколоном умирающую восьмидесятилетнюю вдову – которая, по трагическому стечению обстоятельств, была едва ли не последней из оставшихся на планете людей, все еще желающих проводить в твоем обществе выходные дни. Это мало похоже на счастливую жизнь. Но, по крайней мере, отец Седрик сумел вытащить счастливый билетик и оказался предельно близко к главному месту действия: если решите стать священником, перебирайтесь в Ватикан.

Наверное, прошло несколько минут после назначенного времени, когда я увидел, как он спешит к нам. Мы ждали прямо перед швейцарскими гвардейцами, стоявшими на посту на Виа ди Порта Анжелика, которая идет к северу от площади Сан-Пьетро. Я наслаждался приятным послевкусием «Кровавой Мэри» (раньше я считал, что этот коктейль крепковат, но сейчас он возвращал мне мир и гармонию). Мадлен приканчивала второй литр минеральной воды. В качестве насмешки над моими усилиями убедить ее одеться как можно более консервативно, она надела туфли-лодочки, белую рубашку, плиссированную юбку из верблюжьей шерсти, цветной платок и солнечные очки в черепаховой оправе. Мы свели разговоры о прошедшей ночи к минимуму из-за похмелья, но я постарался объяснить ей, как важно найти компромисс между скромностью и легкостью – пустая трата времени.

– Здравствуйте, здравствуйте! Вы, должно быть, Джаспер! – Отец Седрик стоял перед нами, с головы до ног в черном, тело выше пояса все в складках жира, а сам пояс едва обхватывал его талию. Краснолицый, в очках, с большой тонзурой, говорил он, как я невольно отметил, с сильным ирландским акцентом. Речь у него была немного слишком напевная, как часто бывает у людей, которые постоянно говорят с окружающими не на родном языке. А кроме того, он ужасно запыхался.

– Миссис Джексон сказала мне, что надо искать молодого человека с очень черными волосами! Какая бесполезная примета – подумать только, в Риме! Но я знал, знал, что это вы, я догадался потому, что с вами такая прекрасная молодая леди!

– Это Мадлен, – произнес я.

Она сняла черные очки и улыбнулась ему так, что, несомненно, отцу Седрику придется сегодня прочитать несколько дополнительных молитв.

Он пожал ее руку обеими ладонями:

– О. Да! Миссис Джексон рассказывала мне о вас обоих. Рад вас приветствовать!

Лжец, подумал я.

– Ну и как, до сих пор все было хорошо, вам у нас нравится? – поинтересовался он, не глядя на меня.

– Отлично, спасибо, – ответила Мадлен, тоже не глядя на меня. – Мы с Джаспером видели много церквей.

Окружен лжецами, и это перед тем, как войти в храм. По крайней мере, мы все чувствуем себя вполне комфортно.

– О, как чудесно! – Отец Седрик хлопнул в ладони и качнулся на месте, словно отмечая какой-то свой личный триумф. – Но здесь так много… так много красивых церквей в Риме. Трудно сказать, какая из них нравится мне больше всего. Очень трудно.

Я быстро вступил в разговор:

– О, мы оба большие поклонники церкви Сан-Пьетро ин Винколи – в особенности, Микеланджело.

– Да, она прекрасна. Просто прекрасна, – он поправил очки. – Моисей с рогами: неправильный перевод с древнееврейского, в действительности текст означает что-то вроде «лучи света», я так думаю. Но так прекрасно исполнено. Даже великие совершали ошибки – и это утешает…

– Мы оба взяли с собой паспорта, – снова встрял я, пытаясь избежать опасности. – И хотели узнать, можно ли поставить в них штампы?

– О, да. Как вы думаете, гвардейцы проштампуй ют мой паспорт? – Вероятно, вода облегчила боль, потому что Мадлен вдруг оживилась, как школьница. – Просто я их коллекционирую и очень хотела бы получить штамп Ватикана!

– Ну, посмотрим, конечно. Мы можем их попросить. Следуйте за мной, следуйте за мной.

Получив отметки в паспорта и заполнив все необходимые бумаги (при посредничестве нашего гида и поручителя), мы пошли – отец Седрик в центре, мы по бокам – через сады, под арку папы Юлия II в просторный двор Бельведера. Отец Седрик поднял руку, указывая на поднимающийся наверх проход, по которому туристы проходили в Сикстинскую капеллу. А затем он жестом предложил нам следовать за ним:

– Мадлен, Джаспер, я рад, что мне досталась привилегия провести вас внутрь. Вот сюда – мы пришли, мы пришли: Апостольская библиотека Ватикана.

Под опекой Седрика мы проследовали мимо хмурого привратника, сдали в камеру хранения сумки, получили пропуска у вице-префекта и вошли в лифт следом за нашим грузным гидом.

Эта короткая поездка доставила нам кучу неприятных обонятельных ощущений. Но посещение библиотеки стоило того: чистейшая, небесная красота Возрождения, длинные аркады, через которые лился ясный свет (словно прямо с небес), игравший на мраморе и алебастре, добавляя глубокие тона в краски фресок мастеров на сводах потолка. И книги… открытые стеллажи с книгами повсюду, нашпигованные знаниями, дразнящие воображение и интеллект.

Отец Седрик провел нас – онемевших, пораженных – в зал рукописей в дальнем конце библиотеки. Хотя читателей нигде не было видно, он заговорил приглушенным и отчетливым голосом – фирменный знак профессионального библиотекаря:

– Вот бланки, в которые вы должны вписать заглавия нужных вам манускриптов. Отдайте их тому человеку за столом, мимо которого мы прошли раньше – в главном зале. К сожалению, вы можете заказать за один раз только три рукописи. Кроме того, часть книг находится в открытом доступе в этом зале, на полках и на витринах, они могут оказаться вам полезны, – он указал на стену, целиком закрытую стеллажами, а затем взглянул на меня, озабоченно нахмурившись. – Мне кажется, Джаспер, вы собирались посмотреть что-то определенное, так сказала миссис Джексон?

– Да, конечно. У меня выписаны шифры, которые я нашел по каталогу.

– Вам повезло, что у миссис Джексон такая блестящая память. Это сэкономит вам кучу времени.

– Я знаю.

Он снова поправил очки.

– Миссис Джексон рассказала мне, что вы – каллиграф, профессионал. И что вы готовите тексты Джона Донна для американца. Случайно, не «Священные сонеты»?

– Нет. Это любовная лирика…

– Он происходил из семьи известных католиков, знаете ли – стойких в вере. – Его манера речи становилась все более доверительной. – В то время это могло стоить человеку жизни. Его дядя возглавлял тайную иезуитскую миссию. И конечно же, его брат погиб в тюрьме, куда был заточен, – отец Седрик позволил себе сделать особое ударение на последних словах: – за то, что укрывал священников.

– Да, я читал об этом…

– Вот почему он такой – то есть был таким – таким несчастным, таким сердитым на самого себя, ведь он так и не смог по-настоящему простить себе отречение от веры и переход в протестантизм, чтобы преуспеть – завоевать положение – в конечном счете стать настоятелем собора Святого Павла. Должно быть, это было трудно. Очень трудно, – он слегка вздохнул. – Я перечитал несколько строк, когда ваша бабушка сказала мне, что вы приезжаете… как там? «Чтоб сбить меня с пути, противоречья/ сошлись в одном:/ непостоянство стало/ Привычным постоянством». – Он задумчиво кивнул своим мыслям. – Мой самый любимый из «Священных сонетов». И вероятно, ключ ко всему циклу… Ну, а теперь я вас оставлю на полчасика – боюсь, в меньшее время они не уложатся. Потом я вернусь проведать вас… – Он подмигнул, как добрая фея-крестная. – …И, если хотите, могу показать Мадлен самые интересные места… пока вы занимаетесь зарисовками и записями, так, Джаспер?

– О, это было бы чудесно, – слишком громко прошептала Мадлен. – Частная экскурсия по Ватикану. Джаспер говорил, что здесь хранятся многие секретные документы, вроде предсмертного обращения Генриха VIII, а еще орудия пыток инквизиции.

Отец Седрик рыцарственно кивнул:

– Ну что же, мы не сможем побывать везде, но я сделаю все, что в моих силах, чтобы показать вам кое-что из наших маленьких сокровищ.

– Спасибо, святой отец, – сказал я. – Думаю, мне понадобится не больше полутора часов – так что к обеду мы сможем освободить вас от хлопот. – Я прокашлялся, чтобы смягчить неискренность произнесенной фразы.

– Никаких хлопот. – Он энергично потер руки, улыбнулся одновременно лучезарно и задумчиво и потом ушел.

Я сел за стол, чтобы заполнить требования, выписав шифры и названия по запискам, сделанным заранее, в Лондоне. Когда я передал требования сотруднику, мы смогли немного побродить по библиотеке, разглядывая стеллажи, потолок, высокие ясные окна, рукописи, лампы, стараясь при этом говорить совсем тихо. И хотя легенда о том, что в Рим я поехал, чтобы поработать с рукописями, отчасти была вымышленной – в Британском музее есть практически все, что может понадобиться каллиграфу, – теперь я не мог сдержать восторга от того, что меня окружало такое количество истинных произведений искусства. Каждый раз, когда я вижу – держу в руках – работу настоящего мастера, жившего сотни, а может быть, тысячи лет назад, мне чудится, что я могу поговорить с ним, как будто писец только что отложил в сторону перо и вышел в соседнюю комнату за хлебом и сыром и с минуты на минуту вернется. И разделяющие нас столетия растворяются. У произведений, созданных истинными художниками, совершенствовавшими свое искусство изо дня в день, есть удивительное свойство: строки, созданные ими, кажутся написанными без всяких усилий, одним движением пера – благодаря этому слова кажутся только что написанными. К сожалению работа большинства современных каллиграфов характеризуется скорее судорожной неловкостью. Более чем в любой другой художественной форме вы видите и чувствуете процесс создания отдельных составляющих произведения, даже глядя на законченную работу во всем его великолепии. И это одновременно возвышает и смиряет дух.

– Боже мой, что это? – приглушенно воскликнула Мадлен, указывая на отдельный лист, зажатый между двумя тонкими пластинами оргстекла. – Кто способен прочитать такое?

Я подошел ближе к ней.

– Этот шрифт называется равеннский канцелярский.[110] Я знаю, выглядит так, как будто по странице пробежал паук.

– А какая это эпоха? – Она осторожно взяла в руки стеклянную пластину. – Это кажется настоящей драгоценностью.

– В точности не знаю, надо спросить отца Седрика. Но похоже на позднероманское письмо, названное так из-за того, что оно появилось на территориях варварских королевств, созданных на обломках Римской империи. Я бы рискнул предположить, что рукопись датируется периодом между 500 и 700 годами – или около того.

– Ты можешь это прочитать?

– Я могу разобрать слова, да. Но мой латинский не настолько…

– О чем здесь говорится?

– По-моему, это какой-то список, – объяснил я. – Видишь, писец использовал систему, которую мы назвали бы таблицей сокращений – вот эти длинные тонкие завитки под словами. Речь идет о каком-то регистре или свидетельстве. Не думаю, что этот документ сам по себе представляет огромную ценность – с точки зрения содержания, я имею в виду, – но он важен как образец.

– Но почему его так трудно прочесть?

– В свое время это было не так уж трудно. Во всяком случае, для тех, кто жил в Равенне, потому что этот почерк был их собственным изобретением – им он нравился: такой красивый и особенный, ни на что не похожий.

– Вид у него безумный.

– Это всего лишь предубеждение. Каждая область развивала свой уникальный стиль письма и чрезвычайно гордилась им. Это как разнообразные диалекты или различные местные особенности архитектуры, у каждой есть свои странности, но, естественно, люди путешествовали, и все это смешивалось, так что постепенно возникали гибриды, и взаимные смещения, и вариации, и все такое прочее – знаешь, как люди, которые говорят в Эльзасе по-французски с немецким акцентом.

Я тоже начал говорить библиотекарским шепотом.

– Равенна прославилась, в частности, благодаря очень компактному письму – изысканно заостренному – полному связок между буквами и сокращений. Они усовершенствовали более ранний курсив, который римляне…

– Курсив? Что это такое?

– Курсив – это почерк, придуманный для ускорения письма – в нем больше связок между буквами и специальных приемов, называемых лигатурами: например, здесь это соединение букв А и Е – и еще множество петель. А Равенна сделала этот тип письма весьма элегантным и формализованным – скажем, их высокое L, или изгиб линии R, или способ украшения концов слов особыми завитками, как будто буква расцветает. Именно это делает почерк таким особенным: сочетание легкости и продуманности.

– А ты можешь так написать? – Она испытующе смотрела на меня.

– Нет. Не сразу. Я никогда, не изучал равеннский канцелярский почерк, но я мог бы – если попрактиковаться некоторое время. Это как изучение новой музыкальной пьесы. Надо разделить целое на элементы и изучать их фрагмент за фрагментом. Уходит куча времени, но, когда осваиваешь базовые приемы, совершаешь резкий прорыв.

– Тогда покажи мне почерк, которым ты владеешь.

– Вот… – Я наклонился над книгой в кожаном переплете, лежавшей на столе в открытом виде. – Это Часовник – своего рода справочник по молитвам, такую книгу мог иметь знатный человек. Их сохранилось довольно много. Этот тип письма называется каролингский минускул. Профессиональные каллиграфы осваивают его одним из первых, так как это своего рода образцовая система. В конце 700-х годов из пределов королевства Карла Великого этот почерк стал распространяться по всей Европе, потому что – взгляни, ты сама увидишь – он был более собранным и регулярным, более простым для чтения, чем все остальные. Можно сказать, что это была одна из первых попыток стандартизации – ответ на твой вопрос о равеннском канцелярском письме, если хочешь.

– Этот почерк очень красивый. Я даже могу что-то прочитать: admirabile est nomen. И взгляни на эти иллюстрации, – она осторожно провела пальцем по краю пергаментного листа. – Они все еще яркие – должно быть, на одну картинку уходили недели работы.

– Для иллюстраций они использовали специальные краски. Вот эта голубая – лазурь. Ее привозили из Персии, это был самый дорогой пигмент из всех тогда известных: цвет небес и одежды Богоматери. А что касается времени – да, над иллюстрациями работали подолгу. Но это был труд особых мастеров – не тех, кто писал текст.

– А ты будешь иллюстрировать стихи?

– Нет, – улыбнулся я. – Я только стилизую и украшаю инициалы первых строф. Иллюстрации заняли бы у меня год или два, не меньше, – если бы я решил сделать их для всех тридцати стихотворений. В любом случае, для Донна это не подошло бы. Он должен быть строгим и черно-белым, твердым и непоколебимым. Но последняя вещь, над которой я работал, – сонет Шекспира – была иллюстрирована: купидоны и все такое.

– А как называется почерк, который ты используешь сейчас? Готический бастард или как ты говорил?

– Бастарда. Он называется бастарда. – Я прошел вдоль полки и достал несколько книг. Это был настоящий рай для каллиграфа: рустикальный романский маюскул, полуунциал, курсив полуунциал, новый романский курсив; потом нечто похожее на равеннский – может быть, меровингский канцелярский; причудливый тип письма, который я раньше никогда не встречал;[111] множество примеров «литера документалис понтификалис»[112] – специально разработанного для документов папской курии; и так да лее, и так далее. – Я не могу найти образец бастарды, – признал я через некоторое время. – Но я только что заказал несколько книг, где он должен быть. Так что я покажу его тебе чуть позже, если отец Седрик не похитит тебя и не запрет в келье, чтобы вечно наслаждаться тобой. Или, хуже того, не заставить тебя исповедаться.

Позднее, вскоре после двух, когда мы стояли в удивительно короткой очереди на вход в Колизей – или, точнее, когда я стоял в очереди, а Мадлен ходила за водой (каким-то загадочным образом это заняло у нее ровно столько времени, сколько потребовалось мне, чтобы добраться до кассы), – я спросил ее небрежно, о чем с ней разговаривал отец Седрик.

– Стало совсем жарко, – сообщила она, игнорируя мой вопрос. Я как раз платил за вход.

– После Колизея поймаем такси, – предложил я. – А потом ничего не будем делать до самого вечера.

– А как насчет Моисея с рогами? – спросила она, поправляя шарф, прикрывающий голову. – Я хочу его увидеть, раз уж о нем зашла речь.

– Отлично, пойдем поздороваемся с Моисеем. Он здесь, через дорогу. А потом расслабимся.

Мы вместо прошли сквозь помпезный вход, воображая, согласно предложению Мадлен, что сейчас увидим казнь христианских мучеников. Несколько шагов под аркой, и вот мы уже стоим на самом краю арены, а гигантские ярусы из травертина[113] серого и песочного цвета вздымаются со всех сторон, приветствуя нас, – угрюмые, полуразрушенные, но все еще могучие – в каждой арке кусочек голубого неба. Мы стояли возле ограждения, на краю огромного овального провала и смотрели вниз, на лабиринт узких проходов, где под деревянным полом содержались звери и рабы.

– Мы говорили о самых разных вещах, – сказала Мадлен, закуривая сигарету. – Например, отец Седрик рассказал мне немного о тебе и твоей бабушке.

– Он ничего обо мне не знает.

– Он знает то, что ему рассказывала твоя бабушка.

– Сомневаюсь, что это много.

– Они видятся каждый день. И, очевидно, работали вместе в прежние годы – в Оксфорде. Как-то летом он сдавал там какие-то библиотечные экзамены.

– Да ну?

– Например, он знает, что ты рисовал портреты разных людей.

– Они мне не особенно хорошо удавались.

– А Седрик думает иначе. Он сказал, что ты обычно сидел в библиотеке и делал наброски карандашом и что ты выиграл какое-то соревнование.

Я покосился на нее:

– Ничего подобного. Я выиграл какой-то дурацкий приз, который разыгрывала местная газета. И мне тогда было шесть лет.

– А еще один приз ты получил в Кембридже – стипендию на год, и…

– Боже мой. Это тоже ерунда. Мадлен, серьезно там было всего двадцать участников. Эту стипендию учредили специально для поддержки бедных студентов, которые учились только на гранты.

– Да, но ты ведь выиграл, правда? Разве нет?

Она развернулась спиной к ограждению, и мы постепенно продвигались вперед, пока не достигли широкой окаймляющей доски, которая шла вдоль всей арены вплоть до величественных ворот смерти в дальнем конце Колизея. Мы остановились близко к центру и огляделись.

Когда мы возвращались, она сказала:

– А еще он говорил о твоей матери.

– Что о моей матери?

– Что она была актрисой. Что у тебя есть фильмы с ее участием, но ты никогда их не смотришь. Поэтому у тебя нет видеомагнитофона или…

– Нет. И откуда, черт побери, Седрик знает, смотрю я или не смотрю фильмы моей матери?

– Предполагали, что она станет настоящей звездой, не правда ли – незадолго до ее смерти?

– Да. Это так.

Мы молча шли следом за тысячами американских кроссовок, по ступеням Колизея и вдоль галереи, а потом оказались на самом солнцепеке, примерно посередине выступа-террасы. Мы сделали полукруг, обнаружили пустую, полуразрушенную каменную нишу и там уселись, прижавшись спинами к железному ограждению. Я открыл сумку и достал сэндвичи, трофеи утреннего набега на рынок: свежий хлеб, помидоры, пучок базилика и оливки, а также священная prosciutto di montagne [114]. Мы перекусили, воображая, что смотрим на торжество смерти. Расстояние от нашего места до песчаного покрытия арены казалось сверху гораздо большим, чем снизу.

– За неизвестных матерей, – провозгласила она.

Мы чокнулись бутылками с водой:

– За неизвестных матерей.

Место, выбранное бабушкой для встречи, оказалось неброским, семейным, накрытым полосатыми тентами рестораном, занимающим одну из сторон маленькой площади возле Театро Марчелло.[115] Двойные кусты розмарина в огромных горшках обрамляли вход, а ножки столиков носили следы поспешного ремонта. И хотя заведение находилось за углом от дома, где она снимала квартиру, а мы прибыли точно в назначенное время, ни бабушки, ни профессора Уильямса не было видно.

Я назвал имя бабушки женщине, которая вышла нам навстречу, улыбаясь так широко, словно я рассказал ей смешной анекдот, который она не вполне поняла. Миссис Джексон всегда занимает столик в углу, сообщила она, ближайший к фонтану.

Мы сели, а женщина принесла хлеб, оливки и тарелку маринованого чили. Мадлен принялась за чили, как будто никогда не ела ничего вкуснее, а я взял написанную от руки карту вин и пытался вспомнить, что предпочитает бабушка.

– Думаешь, сортов оливок столько же, сколько сортов винограда? – поинтересовалась Мадлен.

– Без сомнения.

Она взяла еще один чили и принялась высасывать из него сок.

– Ты когда-нибудь думал о том, чтобы переехать сюда жить?

– Все время об этом думаю.

– Сколько лет твоей бабушке?

– Семьдесят восемь. Давай, доедай последний – они нам еще принесут.

С того самого момента, как мы выбрались из Трастевере, Мадлен была необыкновенно разговорчива; она читала вслух названия улиц, болтала о том, что сама определила как «моя музыка и твоя музыка», тянула меня в магазины посмотреть на туфли или одежду, которую не собиралась покупать. Возможно, дело в моем воображении, но мне показалось, что она нервничает. И вероятно, я тоже был взволнован.

– Давай закажем белое вино, пока ждем, – предложил я. – Я бы предпочел что-нибудь легкое и…

– Вы уже здесь! – ломкий голос перекрыл шум фонтана. – Простите, что опоздала. Привет. О, чудесно, чудесно, самый лучший столик. – Бабушка шла через площадь невероятно быстро. Помимо пары стильных темно-серых брюк из кашемира, на ней были модные белоснежные спортивные туфли и нечто напоминающее шерстяную шляпу-колокол. – Простите, что опоздали. Там, перед моей квартирой, случилось ужасное происшествие: два человека подрались из-за места на парковке, и вся площадь наблюдала за этой сценой. Мы не могли пробиться сквозь толпу. Это просто bellafigura [116], да и только!

Я встал и обнял ее. Она стала легкой и маленькой, но по-прежнему несгибаемой. Глаза ее сияли от удовольствия. А я был немного выбит из колеи, потому что никогда раньше за всю жизнь она не употребляла в отношении себя первое лицо множественного числа, несмотря на то что славный профессор Уильямс был ее «доблестным эскортом» не меньше двадцати пяти лет.

Сам он появился следом и стоял рядом с ней, улыбаясь и терпеливо дожидаясь, когда мы закончим обниматься.

– Привет, Джаспер, – сказал он, сердечно приветствуя меня и пожимая руку. – Давно не виделись. Грейс говорит, что ты процветаешь.

Я рассмеялся. Оптимизм профессора был несокрушим.

Мадлен тоже стояла. Я повернулся к ней:

– Бабушка, профессор Уильямс, это Мадлен, она…

– Привет, Мадлен, как я рада, что мы наконец познакомились, – бабушка наклонилась и трижды поцеловала ее. Итальянский стиль. – Боюсь, Джаспер предпочитает скрывать вас от всех, но я рада, что он все же решил поделиться с нами – хотя бы на сегодняшний вечер. Мы, старики, любим, когда нам напоминают, как чудесно мы выглядели в вашем возрасте.

Мадлен заметно покраснела.

– Мне тоже очень приятно познакомиться с вами – Джаспер все мне о вас рассказал.

Это не вполне верно. Никто не может рассказать человеку все о другом. Но я отметил про себя, что именно бабушка, а не Мадлен, нашла способ сделать правду – в данном случае мое молчание – красноречивой.

Профессор Уильяме протянул ей руку:

– Называйте меня Фергюс.

Еще один шок. За все время нашего знакомства с профессором я ни разу не слышал, чтобы он по собственной воле называл свое имя.

Во время последовавшей за этим приятной и непринужденной беседы и обмена любезностями, восклицаний и общих фраз, характерных для любой долгожданной встречи, тем более в предвкушении ужина на свежем воздухе, мы постепенно расселись, а бабушка заказала нам первую бутылку вина.

– Итак, вы оба наслаждаетесь жизнью? Надеюсь, Джаспер был прилежным гидом? – Бабушка обращалась к Мадлен, снимая шляпу; со времени нашей последней встречи она сделала короткую стрижку и помолодела– или скорее стала выглядеть женщиной без возраста, как старшие богини в голливудских фильмах о горе Олимп.

– О, да. Он мне все показал. Сегодня мы были в Ватикане и в Колизее, а еще возле статуи Моисея – я забыла, как называется та церковь. И отец Седрик просто чудо. – Мадлен постепенно обретала привычную уверенность в себе. – Мне кажется, я мало его благодарила. Он так много знает и такой восторженный. Он подробно мне рассказал про все картины, никто другой этого сделать не мог, да к тому же привел полный список кардинальских добродетелей и рассказал, кто из английских королей был тайным католиком. Я даже надеялась, что он даст мне посмотреть на Папу, но, похоже, он скорее мертв, чем жив.

– Мадлен выкачала из него всю информацию, которую только можно было из него извлечь, – отметил я несколько обиженным тоном.

– Вовсе нет, Джаспер, – горячо возразила Мадлен. – Он упомянул о твоей победе в художественном конкурсе лишь потому, что мы вместе осмотрели такое огромное количество картин. Это правда: мы действительно порой проводили сравнение, но в конце концов пришли к выводу, что из вас двоих Караваджо все же более интересная личность.

Бабушка хмыкнула:

– А как квартира?

– Отлично, – ответил я.

– Совершенно великолепная, – подтвердила Мадлен. – Я уже жалею, что мы не можем задержаться здесь подольше. Наверное, сразу начну скучать и мечтать сюда вернуться.

– Так и должно быть, – улыбнулась бабушка.

– Ага, вот и вино, – воскликнул профессор Уильяме, провожая глазами бокалы, которые перекочевывали с подноса на стол.

Женщина, которая приветствовала нас на входе, налила немного в бабушкин бокал, предлагая ей попробовать и оценить напиток; но бабушка не стала делать этого, жестом приказав разливать вино всем.

Всем нам потребовалось некоторое время, чтобы как следует подружиться с «Орвието». Затем профессор Уильямс нарушил тишину:

– Грейс говорила, что вы много путешествуете Мадлен?

– Да, в основном по работе. Я только что вернулась из Америки.

– И как вам Нью-Йорк?

– Очень странно: совсем иное ощущение, чем раньше. Близости стало больше. Теперь каждый, приехав в Нью-Йорк, сразу осознает себя нью-йорк-цём. Это то, что лежит на поверхности, – Мадлен говорила очень быстро. – Но в этот раз я была в городе всего лишь один вечер, между двумя рейсами. Так что у меня не было возможности как следует… А потом я сразу отправилась в Сакраменто. Вот там вообще ничего не происходит. Разве что с раками.

– Понятно, – кивнул профессор Уильямс, казалось, он устал произносить слова и стремился к предельной краткости. – Я был в Сакраменто. Лекционный тур. Не слишком веселое местечко, не так ли? А как праздник?

– Его устроили в маленьком городке в семидесяти милях к северу. А до этого я была в Аммане, в Иордании, тоже по работе.

– Вы пишете книгу? – вмешалась в разговор бабушка.

Мадлен, как всегда, когда речь заходила об этом предмете, продемонстрировала скромность:

– Это трудно назвать книгой, скорее нечто вроде литературного путеводителя. По крайней мере, я надеюсь, что получится именно это.

Мадлен покосилась на вторую миску с чили, которую только что принес официант.

– Ну, ее же будут рекламировать, – сказал я. – Издатели позаботятся о твоем успехе. Они делают на тебя ставку.

Мадлен скрестила пальцы.

– И что вы там описываете? Не знаю, можно ли так сказать, что-то я запуталась, – бабушка чуть заметно нахмурилась, как будто всю жизнь провела в отчаянных попытках преодолеть языковые трудности.

– В основном, речь идет о Сирии, но немного и об Иордании. Это что-то вроде путеводителя для женщин.

Профессор Уильяме снова включился в беседу:

– А могу я спросить: почему именно дляженщин?

Бабушка ответила за Мадлен:

– Потому что мужчины не стоят того, чтобы для них писать, Фергюс. Они думают, что сами все знают.

Мадлен усмехнулась:

– Причин много. Во-первых, в книжных магазинах и без того хватает обычных путеводителей, так что еще один издатели покупать не станут. Во-вторых, многие считают, что женщинам трудно путешествовать по этим странам, а меня это раздражает. Мне хотелось бы чуть-чуть приоткрыть эти места, сказать: смотрите, здесь есть все, что вам может понадобиться, если только вы знаете, где искать. – Она взяла еще чили. – Ну, а главное, мне просто нравится писать для женщин, что-то в этом есть – мне кажется, женщины читают книги гораздо внимательнее.

– Нет, ну слушай, – я отхлебнул немного вина. – Так нельзя говорить, мужчины точно так же…

– А вот и нет, – перебила меня Мадлен. – Мужчины тратят все силы на поиски скрытого смысла, а женщины воспринимают все гораздо проще. Правда. Женщины просто читают, вот и все, – она обернулась и улыбнулась мне. – И вообще, откуда тебе знать? Ты ведь читаешь только книги, написанные другими мужчинами сотни лет назад, и ты сам говорил, что понятия не имеешь о том, как пишут о путешествиях – и вообще обо всем, что не имеет отношения к Европе. Для тебя даже поездка в Португалию – целое приключение.

Бабушка и профессор Уильяме рассмеялись. Я поднял руки:

– Я ничего об этом не знаю. Это правда. – Я был пристыжен.

– Не бери в голову, – сказала бабушка с притворным сочувствием. – У тебя впереди еще масса времени, чтобы начать учиться.

Дальше беседа потекла гладко, в ритме журчания фонтана. Я наблюдал и слушал, но в разговоре не возникало ничего кроме доброго юмора и искренней симпатии в глазах. И хотя я никогда не пытался отгадать, что на уме у моей бабушки – и тем паче у Мадлен, – мне казалось, что они поладили между собой. (Я подумал, что только полный идиот мог ожидать чего-то иного.) По предложению Мадлен бабушка заказала еще выпивку для всех, и лишь около полуночи мы достигли травянистого безумия «Аверны» – ликера, который по праву можно назвать ликером всех ликеров.

Когда мы уже уходили, бабушка спросила:

– А твой друг Уильям, как у него дела?

– Совсем забыл сказать: он собирается жениться.

Мы дошли до угла Виа Джустиниани, где находилась бабушкина квартира: это была плохо освещенная улица, которая, вероятно, не меняла свой облик на протяжении последних четырех столетий. «Мы представляем собой забавную группу», – подумал я, когда мы остановились перед огромной входной дверью с массивными железными петлями и рядами фигурных металлических скоб, покрывавших всю деревянную поверхность. Бабушка достала ключ, до смешного большой (словно он был изготовлен для какой-то средневековой сокровищницы), и вставила его в замок.

– Тут есть одна хитрость, – объяснила она. – Надо немного потянуть на себя – буквально на пару миллиметров, и тогда он легко поворачивается влево.

Она замешкалась на секунду. Потом меньшая по размеру дверь, врезанная в большую, бесшумно открылась, и мы друг за другом вошли внутрь. Воздух пах по-другому – старым камнем и кипарисом, растущим во дворе. Мы немного прошли в темноте, потом бабушка включила свет, и мы начали восхождение по скрипучей деревянной лестнице, которая вскоре свернула налево.

– Увы, мы с Джаспером всегда жили на самом верхнем этаже, – сказала бабушка, обращаясь к Мадлен, когда мы остановились на одном из пролетов лестницы, чтобы перевести дыхание. – Понятия не имею, почему так сложилось. Это сплошная мука. Особенно в моем возрасте. Но, по крайней мере, это означает, что визиты нам наносят только те, кто очень нас любит. Не правда ли, Фергюс?

Через некоторое время свет на лестнице погас. Я услышал, как профессор Уильяме щелкнул выключателем у меня за спиной.

– Правда, – ответил он, задыхаясь. – Совершенно верно.

По римским стандартам квартира у бабушки просто восхитительно просторная. Но все равно горы книг и манускриптов громоздились повсюду – они полностью покрывали огромный обеденный стол (за которым никто никогда не обедал), тянулись стопками вдоль всех стеллажей (там книги были сложены є уверенной небрежностью и практицизмом бывалого библиотекаря), возвышались башнями и пирамидами под ее любимой настенной картой («Европа: 1492 год»), лежали кучками вокруг ее любимого кожаного кресла, в котором она всегда читала, и постепенно, но неотвратимо захватывали комнату – и это несмотря на то, что в квартире был и отдельный кабинет, и спальня, тоже полная книг. А на место в бабушкиной квартире претендовали не только книги.

– Что делают здесь эти статуи? – поинтересовался я.

– И как вам удалось поднять их сюда? – добавила Мадлен.

Профессор Уильяме многозначительно прокашлялся.

Вдоль всей стены, сразу возле входной двери, стояла коллекция из пяти белокаменных статуй высотой примерно мне по плечо, под ногами у них лежал и страницы газеты «Стампа». Вокруг статуй на полу, тоже на газетах, валялось несколько фрагментов скульптур: рука, голова, кусок бедра, ухо.

– Ах, это. Я храню их для одного человека, – пробормотала бабушка, включая многочисленные светильники. – Не беспокойтесь, это не римские древности, и могу вас заверить: я их не крала. Это шестнадцатый век, второстепенный мастер. Теперь сварю кофе, а затем мы…

– Мадлен, – профессор Уильяме прервал ее на полуслове. – Я хочу выкурить трубку на террасе. Не присоединитесь ко мне? К сожалению, Грейс не разрешает курить в доме. Кажется, это вредно для рукописей. Но снаружи можно делать все, что вздумается. Мы вдоволь накуримся, чтобы потом перетерпеть еще часок, а я вам покажу панораму города.

– Это было бы здорово, – Мадлен сказала это с искренним энтузиазмом.

Они открыли двери, ведущие на террасу и расположенные в дальнем конце комнаты, и на мгновение в квартиру проник далекий городской шум. А потом двери закрылись, и все снова стихло.

Я прошел в кухню следом за бабушкой и смотрел, как она роется в буфете, где у нее хранился кофе.

– Тебе помочь? – предложил я.

– Нет-нет. Конечно нет. Как думаешь, что лучше: «Кибо-чагга» или «Сан-Августин»? Что предпочтет Мадлен?

– Ей понравится все, что бы ты ни приготовила.

– Это я понимаю, Джаспер. Я просто хотела бы подобрать – ну, ты понимаешь – оптимальный вариант.

– «Кибо-чагга».

– Отлично, – Бабушка взяла нужный пакет, раскрыла его и насыпала зерна в электрическую кофемолку. – Значит, будет «Кибо-чагга».

Высокий резкий гул заполнил кухню. Бабушка встряхнула кофемолку и еще раз на мгновение включила ее. Она обернулась ко мне, одновременно поднося перемолотый кофе к носу.

– И не спрашивай меня, что я о ней думаю, Джаспер, потому что это нечестный вопрос.

– Что ты о ней думаешь?

Она улыбнулась:

– Я ничего не думаю.

– Нет, думаешь. Ты всегда и обо всем думаешь.

– Не будь дурачком и не остри.

– Извини. Но все равно: что ты думаешь?

Она достала чашки для эспрессо и пожала плечами:

– Что ты хочешь от меня услышать? Ты хранишь молчание в течение десяти лет обо всех своих отношениях – ты прилагаешь серьезные усилия, чтобы твоя частная жизнь оставалась по-настоящему частной, – и я тебе за это благодарна. А потом в один прекрасный день ты вдруг появляешься… с кем-то. Очевидно, ты испытываешь сильные чувства. Более того. Очевидно, что ты испытываешь очень сильные чувства – Она включила кофеварку. – И я не имею никакого права сомневаться в твоих решениях. Я доверяю твоим чувствам, потому что я знаю… Я знаю, что ты не склонен к необдуманным выводам.

– Ладно, бабушка, перестань изъясняться загадками. Что все это должно означать?

– Только то, что я уже сказала. – Она поставила чашки на крышку кофеварки, чтобы они прогрелись. – Правда, Джаспер, сам перестань. Я знакома с Мадлен меньше пяти часов. – Она проверила пар. – Может, взбить молоко?

– Не обязательно, – отмахнулся я.

– Хорошо.

– Я не прошу тебя делать глубокие заключения. Просто скажи: она тебе нравится?

– Повторяю, Джаспер, мое мнение не имеет никакого значения. Я умру…

– Бабушка!

– Я умру довольно скоро. А тебе придется жить с последствиями любого принятого тобой решения. Именно поэтому только твое мнение имеет значение. И дело в том… – Она нажала магическую кнопку, заставляющую пар устремляться в металлический сосуд и обрабатывать перемолотые зерна. – Дело в том, что я знаю: ты уже принял решение. Я вижу это по тому, как ты с ней обращаешься. И я рада за тебя.

Ее аргументация была настолько ясной и четкой, что я почувствовал себя обязанным возразить ей:

– Я вовсе не принял никакого решения!

Она внимательно посмотрела на меня, прежде чем вернуться к хлопотам вокруг кофе.

– Нет, принял. Ты совершенно определенно его принял. Иначе ты не стоял бы здесь и не спрашивал бы меня, что я думаю. Ты спрашиваешь, что я думаю, только в том случае, когда ты сам прекрасно знаешь, что думаешь ты. Так что не надо лгать – а если тебе так этого хочется, лги поубедительнее.

– Я запрещаю тебе говорить о том, что ты скоро умрешь. Это…

– Правда. Это правда, – она улыбнулась – без характерной для нее иронии, мягко и спокойно. – Джаспер, пора тебе перестать быть таким романтиком. Послушай меня, – она развернулась и посмотрела мне прямо в лицо. – Конечно, она мне очень понравилась. Да, да, это так. Я думаю, она умная и тебе никогда не будет с ней скучно. Полагаю, ты всегда будешь считать ее привлекательной, а это очень важно. Уверена, что она способна поладить с тобой, а ты с ней. Я думаю, она… как бы найти точное слово… она подходит тебе. В моем возрасте появляется инстинкт: чувствуешь, что людям по-настоящему нравится, потому что уже много раз видел нечто подобное. Да, она во многих отношениях равна тебе.

– Но что? Она вздохнула:

– От тебя ничего не скроешь, да?

– Но что?

– Но я думаю, возможно, ты будешь не слишком… не слишком удовлетворен.

– И что это должно означать? Бабушка, ты не можешь вот так сказать это и не…

– Джаспер, не надо злиться. Я…

– Я не злюсь. Я просто… Я просто хочу знать, что ты на самом деле думаешь, потому что… потому что мне важно знать, что ты думаешь. Я хочу – хочу знать – я…

– Хорошо, хорошо. О Боже, Боже, Боже мой. – Чашки были наполнены, но она не трогала их. – Если так сильно хочешь знать, – она покачала головой, – я думаю, что Мадлен несчастлива, и она использует тебя как средство преодолеть это – что, кстати, она никогда не признает. Может быть, родители. Может быть, просто глобальное невезение. Я не знаю. Она еще очень молода, а большинство людей испытывают значительное влияние родителей на протяжении первых сорока лет жизни, чем бы они ни занимались. И вполне возможно, что она начнет мучить тебя – чтобы хоть немного отдохнуть от собственных мучений, если хочешь. Следовательно, единственный вопрос, который ты должен задать себе: можешь ли ты мириться с этим? И если да, то как долго? Год? Десять лет? Всю оставшуюся жизнь? Потому что, как мне кажется, ты должен быть очень сильным и готовым перенести множество… превратностей, – бабушка глубоко вздохнула. – Я могу предположить, что она никогда не позволяет себе полностью расслабиться в эмоциональном смысле – правда? Она никогда не говорит тебе, что любит тебя, или даже, что она заинтересована в тебе; ты тратишь массу времени, пытаясь угадать ее чувства? – Я медленно кивнул. Бабушка продолжала: – С этим трудно жить – особенно мужчине. Я уверена, что у вас будут моменты близости – у всех они бывают, но большую часть времени она будет далека от тебя, как горизонт. И ты должен быть готов к тому что тебе придется годами заботиться о ней, в то время как она и не подумает заботиться о тебе.

Она помолчала, позволяя этим словам улечься в моем сознании, а затем на мгновение в ее глазах блеснула хорошо мне знакомая ироническая искорка:

– С другой стороны, она может оказаться именно тем, что ты всегда пытался – скажем так – найти. Человеком, который отвлечет тебя от собственной личности, раз и навсегда. Возможно, это тебе и нужно. И знаешь ли, не только худшие, но и лучшие браки – отношения, партнерство, называй это как угодно – основываются на взаимной необходимости и зависимости. Иногда это превращается в непрерывную борьбу. Иногда – в полное блаженство. Но с ней, полагаю, ты можешь быть уверен: у вас никогда не будет безмятежно спокойной и счастливой жизни, – она подняла руку, чтобы не дать мне перебить ее. – Да, я знаю, ты думаешь, что спокойная и счастливая жизнь – это нечто непереносимо скучное, и ты бы лучше умер, чем стал заурядным, или безразличным, или посредственным, – это моя вина. Я научила тебя так думать – но теперь сама я считаю иначе. Я чувствую, что многое можно сказать в пользу простоты, радости и реализованности – есть свое очарование в повседневности, которое часто недооценивают. Во-первых, так проще добиться результатов в любом деле. Во-вторых, так легче добиваться прогресса в других сферах жизни. Подумай об этом. Как бы то ни было, они уже возвращаются. Это все, что я могу сказать. Тебе пора назад, и придется снова приехать сюда, если захочешь еще что-нибудь от меня услышать. А с этого момента мои уста сомкнуты.

– Спасибо, – произнес я и обнял ее за плечи. – Я тебя понял.

– Нет, не понял. Кофе остыл, Я сделаю свежий. И, кстати, я не забыла: завтра я хочу взглянуть на твою работу.

После этого мы пошли в ночной клуб – там мы оставались часов до четырех или даже дольше – где-то в районе Тестаччио. На обратном пути я немного заблудился, и мы попали в Трастевере, пройдя через рынок на площади Сан-Козимато. Прилавки уже были установлены – женщина доставала из грузовика инжир, а продавец цветов расставлял лилии. Рука об руку, изрядно усталые, мы прошли дальше. На площади Санта-Мария начался дождь.

Часть пятая

24. Прощание с любовью

Всю жизнь в пути,

В любви я чаял божество найти,

Я ждал его благоговея…

Как атеисты в час предсмертный свой

Трепещут перед тайной роковой,

Так истину искал везде я![117]

Тот способ, который она избрала, даже нельзя назвать жестоким. Тихий убийца-ассасин, занимающийся рутинной повседневной работой по приказу горного старца: шорох невесомого плаща, интимный блеск тонкого как бритва кинжала, первый надрез, рука, закрывающая рот, внезапный удар слева, разрез справа, небольшой замах для последнего удара, который проходит между ребрами и проникает в сердце; жертва оседает на землю, но убийца уже растворился в толпе и скрылся во мраке.

Она должна была прибыть в мой дом на Бристоль Гарденс около семи. Очевидно, она пришла раньше, потому что я еще был в ванне (дверь в спальню оставалась открытой, чтобы я мог слышать сюиту до-мажор Баха), когда раздался сигнал домофона. Без раздражения, я встал, торопливо вытерся и поспешил в прихожую. Замок внизу тихо щелкнул. Я спустился, чтобы подождать ее на лестнице.

Это была последняя пятница сентября. Прошла неделя после нашего возвращения из Рима. Мы хотели вместе пойти на фейерверк. Нет, мы не собирались уходить далеко. Надо было просто спуститься в сад, на пикнику огня, организованный ассоциацией домовладельцев. (Этот праздник проводили ежегодно, в последнюю неделю сентября. Согласно брошюре, которую прислали нам обоим, объявленная цель этой календарной акции заключалась в том, чтобы помогать местной пожарной охране в том, чтобы «распространить традиционный риск возгорания, связанный с 5 ноября, на весь год, с тем чтобы обеспечить более экономичное и эффективное реагирование в отдельных случаях возникновения риска возгорания».) Да, я знаю, знаю, знаю: перспектива собрания ассоциации домовладельцев, фейерверка, открытого огня, искр от костра, возможности держаться за руки под любовным венком звезд – все это должно было привести к массовому пьянству и обратной перистальтике. Но чертова любовь – больной, маленький сукин сын, и его последний вальс всегда оказывается самым сальным.

Я открыл входную дверь, облаченный лишь в полотенце. Она улыбнулась, и я поцеловал ее. Я заметил, что на ней более практичная одежда, чем обычно: темные брюки, черные легкие спортивные тряпичные туфли, тонкий джемпер из шерсти мериноса и кожаный пиджак, которого я раньше не видел. Погода уже впадала в привычное сезонное безумие, и день был необычайно холодный. Я помню приятные мысли, которые приходили мне в голову: целую зиму я буду снимать с нее кучу разнообразной одежды.

– Извини, – сказал я, делая шаг назад, чтобы дать ей войти. – Я еще в ванной, но скоро вынырну. Там на столе есть открытая бутылка вина. – Я захлопнул дверь и пошел по лестнице вслед за ней.

– Все в порядке, нет никакой спешки, – бросила она через плечо. – Они только начинают разжигать огонь. Я видела из окна, как они несли канистры с парафином.

– Это означает, что вскоре они займутся приготовлением закусок. Мне надо поторопиться. – Но я медлил, глядя на нее через проем двери из своей спальни, заново пораженный невниманием красоты к себе самой.

Она достала из кухонного шкафа бокал и сказала:

– Уборщик пришел рано, так что я управилась со всеми делами к пяти. Я подумала, что могу прямиком пойти к тебе.

– У тебя теперь есть уборщик?

– Нет, это разовый вызов. Приятный парень из новой студенческой компании. Он выполнил работу исключительно аккуратно.

Она подошла ко мне и положила руку мне на грудь, растопырив пальцы и надавив на кожу, так что я почувствовал ее ногти. Но поцеловала она меня нежно.

– Я думаю, сегодня надо надеть мой изумрудный саронг; как ты считаешь?

– Нет. Категорически нет.

Я на мгновение задумался.

– Полагаешь, лучше что-нибудь коричневое?

– Или черное. – Она оставила меня и пошла за бутылкой.

Я развернулся, но стоило мне войти в ванную, звонил телефон.

Мадлен сняла трубку.

Она просунула голову в дверь и сказала:

– Это Рой Младший.

Я нахмурился. Рой звонил только в случае, когда был готов очередной заказ и его следовало забрать, но я ничего не заказывал.

– Что ему нужно?

Она пожала плечами.

– Скажи, что я перезвоню.

Я вытащил пробку из ванны и включил душ.

Клавесин Баха начал свой медленный и торжественный марш за спиной у охваченной горем скрипки.

Мы пробились сквозь нескончаемую стену машин (в основном, припаркованных по краю дороги и на мостовой) и прошли к главным воротам сада. Импровизированный проход был устроен между спинками двух деревянных скамеек, и люди выстроились в короткую очередь. Когда мы подошли к контрольному пункту, пришел черед продемонстрировать красные билеты жильцов района пожилому мужчине, стоявшему на посту. Он кивнул и поднял глаза. Я ответил ему улыбкой и легкомысленно обнял Мадлен за талию.

Сад был разделен на три части. Большинство людей собралось у входа, где были установлены передвижные столы. Горячий пунш, горячая картошка, горячие сэндвичи с сосисками, подогретое вино с пряностями и нечто, подозрительно напоминающее имбирные пряники, – все это было разложено на столах.

Чуть дальше находился сам костер – как оказалось, совсем небольшой, а дальше огороженная веревками территория, в пределы которой допускались только трудолюбивые и ответственные организаторы празднества, чьим делом было порхать туда-сюда в пастельного цвета костюмах и заниматься фейерверком.

Собралась уже изрядная толпа, наверное, не меньше полутора сотен человек. Дети сидели на плечах отцов, стоявших вокруг костра, или крутились около своих нарядно одетых матерей, сжимая влажными ручками замусоленные куски торта. Тем временем старшие дети бегали по саду, рискуя опрокинуть столы с закусками, налететь друг на друга или споткнуться о слишком длинный шнурок и полететь в огонь головой вперед. Как обычно, было совершенно невозможно определить возраст подростков, а потому возле винных столов господствовала система избирательной и субъективной оценки – кому можно, а кому нельзя наливать спиртное. Разливом занимались два мужчины лет пятидесяти, они ловко орудовали бутылками и пластиковыми стаканчиками, отпуская параллельно оживленные реплики: «Полегче, сынок, это уже третья», или «О, привет-привет, Джонатан, снова здесь? Знаешь, это сильно скажется на твоей работе», или «Ну, ладно, Луиза, только не рассказывай маме», или «Прости, Стейси, но тебе придется еще пару лет обходиться фруктовым пуншем. Да не расстраивайся, успеешь еще напробоваться».

Уже совсем стемнело, и подъемные краны в Паддингтонском бассейне рассекали небо, как жуткие инопланетные существа из комического фантастического фильма. Каждые несколько минут с приглушенным тарахтением от вокзала отъезжал очередной поезд.

В течение первого часа мы бродили на ограниченном участке сада, изучая предложенное угощение, обмениваясь любезностями, дрейфуя во всеобщем круговороте. Мадлен выпила свое вино, потом мое, потом опять свое и еще чуть-чуть моего (я не мог пить эту гадость), а я съел легкомысленную картошку в мундире и кусочек имбирного пряника.

Немного позже мы стояли у огня, лениво разговаривая с унылой четой лет тридцати с небольшим. (Женаты уже давно: вместе навсегда, но все же иногда оплакивают свою уходящую сексуальность.) Потом прошел слух, что начинается фейерверк, и мы воспользовались общим смятением, чтобы присоединиться к зрителям, спешившим занять лучшие места.

Потом начался свист и звон, отчаянные вопли, похожие на плач баньши, и канонада, неотличимая от той, что мы слышим, когда по телевизору передают репортажи из горячих точек. Всполохи света озаряли чернильное небо – сначала синеватые, затем карминно-красные, потом мягкого серебристо-серого оттенка, ярко-белые магниевые, кремовые, ярко-зеленые, кадмиево-желтые… Все перешептывались, восклицали, показывали пальцами на особенно эффектные вспышки фейерверка, отчасти для того, чтобы привлечь к ним внимание детей, отчасти потому, что вопреки собственному желанию были захвачены тем, что когда-то считалось магией. (Перехватывает дыхание, как при взмахе волшебной палочки, внезапно учащается сердцебиение, словно тебя касаются запахи из ведьмовского котла, где варятся зубы ящериц и голубиный зоб…) Мы стояли бок о бок в небольшой, но довольно плотной толпе и распахнутыми глазами смотрели на небо, приоткрыв рты, – ведь именно так все человечество глядит на фейерверк, независимо от возраста, пола, вероисповедания или обстоятельств.

В каком я был настроении? Помимо картошки и цветовых ощущений, я не могу вспомнить ничего о первой части вечера. Полагаю, что в тот момент я ни о чем не думал, не загадывал на будущее, не оглядывался на прошлое и даже не смотрел по сторонам; я просто жил и наслаждался. Без сомнения, я надеялся, что потом мы отправимся в постель. Но даже это не было больше острой, настоятельной необходимостью; мы с Мадлен были вместе уже несколько месяцев, и стрелка на эмоциональном барометре поднялась на несколько делений, предвещая менее бурное море и большее спокойствие стихий. И если бы мне пришлось погрузиться в воспоминания, я бы сказал, что был… скажем, доволен. Я точно помню, что думал о том, чтобы взять Мадлен на Рождество в Италию – после того, как я закончу цикл стихов.

В каком она была настроении? M-да, это вопрос. В каком настроении была Мадлен Бельмонт? Я могу сказать, каким казалось ее настроение: расслабленность, уют, комфорт, спокойствие и легкость. Я бы даже рискнул сказать: дружелюбие. И я готов поклясться, что она сжала мою руку, прежде чем спросила, пойду ли я с ней на лужайку.

Фонари отбрасывали призрачный свет сквозь лилейно-белые занавески, висевшие теперь в дверях ее нового патио. Я вдохнул пахнущий дымом ночной воздух. Она достала ключи и отомкнула замки один за другим: клик, клик, клик.

Первой мыслью, пришедшей мне в голову, была такая: должно быть, она спланировала возвращение в ее квартиру заранее, чтобы мы провели эту ночь в ее постели – мы никогда этого не делали – чтобы получилось своего рода священнодействие. Хотя там все еще не было книг или других реальных следов ее присутствия, главная комната выглядела совсем готовой. Там, где раньше были только подвешенные провода, теперь находились медные краны и выключатели, а там, где были только дыры и штукатурка, стены сияли чистотой и теплом кремовой краски, контрастирующей с темным, мореным деревом полированного пола, который, когда я снял туфли, оказался гладким и немного скользким на ощупь. У стола висел рисунок с изображением силуэтов Нью-Йорка.

– Садись, Джаспер, – сказала она, указывая на бесстыдно новый, покрытый набивным ситцем диван возле окна. Я выполнил это распоряжение, принимая ее серьезный тон за очередную игру. Она прошла в зону кухни.

– Где ты это взяла?

– Заказала по Интернету. Хочешь выпить?

– А что у тебя есть?

– У меня есть вода.

– Отлично. Звучит заманчиво, – я откинулся назад. – Эй, знаешь, для раскладного дивана совсем неплохо, довольно удобно. Я никогда не умел их раскладывать.

Она не ответила. Я все еще думал, что она готовит мне небольшой сюрприз – новая одежда, подарок, новая кровать. Я оглянулся туда, где она стояла, спиной ко мне, ломая кубики льда. Часы над плитой показывали 10.35.

Она вернулась с двумя стаканами воды и поставила их, не взглянув на меня.

– Спасибо, – произнес я. – Квартира выглядит потрясающе. Тут все так изменилось.

– Ты просто не был здесь некоторое время, только и всего, – она поставила свой стакан и прошла в сторону прихожей, оказавшись у меня за спиной. – Все закончено.

Я слышал шум воды в ванной комнате. Я глотнул охлажденной воды из стакана. Вместе со льдом она положила в стакан и кусочек лайма, как я любил. Я подумал, не включить ли музыку, и огляделся в поисках ее небольшого, переносного плеера. Его нигде не было видно.

Когда она вернулась через пару минут, я был немного удивлен, потому что она не переоделась. Она бросила куртку на спинку одного из обеденных стульев и обошла кругом другой, чтобы сесть напротив меня. Лампа была у нее за спиной. Она потянулась к пепельнице, стоявшей на обеденном столе, и переставила ее на пол перед собой. Выражение ее лица было бесстрастным. Но кожа блестела. Я понял, что она только что умылась.

Некоторое время она сидела молча, но смотрела на меня совершенно пустым взглядом – неподвижные глаза, плотно сжатые губы, язык двигается вдоль зубов. Сначала я тоже сидел молча. Но через некоторое время я протянул руку, чтобы коснуться ее лица и спросить, что не так. Спокойно и твердо она перехватила мое запястье и убрала мою руку.

А затем размеренным голосом заговорила:

– Джаспер, я хочу поговорить с тобой о Люси.

– Люси?

– Да. Люси.

– Какая Люси?

– Та самая Люси, с которой ты был до меня, Джаспер. Та самая Люси, которая приходила посмотреть на тебя на балу – когда я пыталась тебя отмыть. Люси Гиддингс.

– Люси, с которой я встречался?

– Люси, на которой ты обещал жениться.

– Я никогда не говорил… – И только теперь я наконец понял.

Мадлен произнесла негромко:

– Люси – моя сестра.

25. Проклятие

Яд старых дев и ярость игроков,

Тиранов злые замыслы, как глыбы,

Все, что рождают звери, рыбы,

Всю огненную силу гневных слов

Пророков и поэтов – я готов

Обрушить на него со всею силой…

Но если враг Она, то уж проклятье было:

Природа здесь меня давно опередила.[118]

Моя голова шла кругом, раскалялась, гудела от перекрещивающихся потоков паники и гнева, растерянности и чувства вины; внезапная лихорадка стыда, как у ребенка, которого поймали за чем-то совершенно ужасным.

– Джаспер, послушай, у нас мало времени. Наверное, надо было уйти пораньше… – Она наклонилась вперед, оперлась локтями на колени, немного ссутулилась, сжала ладони, переплетая пальцы.

Мой голос прозвучал неожиданно высоко, непривычно даже для моего собственного слуха:

– Твоя сестра? Я не понимаю.

– Один отец, – мягко сказала Мадлен. Она закурила и бросила потухшую спичку в пепельницу. – Нет, по-хорошему все равно не получится. Так что я скажу тебе прямо: мы с Люси все спланировали, Джаспер, вплоть до того, сколько дней я заставлю тебя ждать у Данило. Шепердс Буш, этот идиотский вечер в моей квартире с двумя придурками, которых я выбрала, – Боже мой, как все это было утомительно, и ты даже представить не можешь, насколько грубой мне пришлось быть, чтобы изгнать их потом из своей жизни, – солнечные ванны в саду, то платье, подбор дней для появления там, – она жестом указала в направлении сада, – и времени пребывания под твоим окном. Мы все спланировали. Мы знали, что ты увидишь меня из своей студии. Мы знали, что ты не сможешь устоять. Мы знали, что ты проглотишь эту приманку, – она чуть улыбнулась. – Мы даже угадали, куда ты поведешь меня обедать. Единственное, что удивило нас, это то, насколько ты был осторожным, как долго ты… Неважно, суть вот в чем: мы спланировали все – или почти все. Зонтик, например, не был нашей идеей. – Она чуть выпятила нижнюю губу и выпустила колечко дыма, которое медленно поплыло к потолку, в сторону от меня. – Извини. Но ты этого заслуживал.

Теперь она колебалась, словно ожидала, что я заговорю, но смертельный холод пробирал меня до костей, я был парализован и нем.

Тогда она продолжила:

– Я солгала насчет своего имени. На самом деле, никто не зовет меня Мадлен. Меня обычно зовут Белла. Это мое второе имя. Полагаю, я была Беллой с момента смерти моей матери… очевидно, ты уже понял, что это я жила с Люси, когда вы были… когда ты был с ней. Мы с ней снимали квартиру. Я – Белла. – Она испытующе взглянула на меня. – Люси называет меня Беллой, как и все остальные. Я использую свое первое имя только для статей и для книги, но только отец зовет меня Мадлен, когда обращается ко мне. А теперь и ты.

Она снова помедлила.

– Ты понимаешь… ты знаешь, что Люси была больна? Из-за тебя. Из-за твоего поведения. – Внезапно ее ярость хлынула наружу – как будто чудовищное количество энергии, требовавшееся ей, чтобы подавлять ее истинные чувства, теперь наконец выплеснулось на свободу. – Ты причинил ей вред, гораздо больший, чем ты можешь даже предположить. Она, естественно, узнала о Селине и готова была простить тебе это; но потом появлялись другие. Боже, ты, вероятно, держал ее за полную дуру. А потом – когда она была совсем разбита – ты взял и написал ей письмо, хвастаясь тем, как ты трахался направо и налево.

– Я знаю, – у меня пересохло горло. – Я знаю, это…

– Нет. Ты. Не. Знаешь. – Она резко подалась вперед, и мне показалось, что она хочет ударить меня или ткнуть в лицо сигаретой. – Когда я вернулась, через день после того, как ты помогал ей переезжать, она была в полном отчаянии. Она не могла ходить на работу. Она почти не могла разговаривать. А потом ты сообщил ей, что не стоит беспокоиться, потому что – о! – все было гораздо хуже, чем она думала, и…

– Мне жаль, что…

– Дай мне закончить. После того, что случилось… того, что ты сделал с ней, моя сестра пережила нервный срыв. Ты ее буквально уничтожил. Именно ты сделал это с ней. Она не была глупой или одержимой собственницей, она не пыталась вторгаться в твою жизнь, она не просила тебя ничего менять ради нее. Возможно, с ней вообще все было бы в порядке, если бы ты только сказал ей правду. Но ты обращался с ней так, как будто она была – была ничем. Барахлом, которым ты просто пользовался. Джаспер, она заботилась о тебе. Она бы сделала для тебя все, что угодно. Никто не заслуживает того, чтобы с ним так обходились. Ни одна женщина. Ни один человек.

Чувство вины грызло меня изнутри, с корнем выламывало зубы.

Она отвела взгляд, затем посмотрела на часы. Когда она снова заговорила, голос снова слушался ее.

– Люси все мне о тебе рассказала. Она вообще очень много о тебе говорила. Она – так оно и было – она любила тебя. И не слепо, не безрассудно, не по-детски… Она думала, ты собираешься жениться на ней.

– Я никогда ей этого не говорил.

Мадлен проигнорировала мои слова.

– Нам пришла в голову эта мысль, когда она лечилась. Думаю, это началось как своего рода терапия для нее. Я тебя не знала и ненавидела.

– Я не понимаю… – Несмотря на шок, я чувствовал, как во мне закипает гнев. И у меня тоже были вопросы. – Ты хочешь сказать, что купила эту квартиру только для того, чтобы…

– Нет, конечно, нет Я купила эту квартиру, потому что это хорошее место: дешево для этого района, удачное вложение денег. Но, естественно, именно Люси сказала мне об этой квартире. Она сама ее чуть не купила. Я не смогла посмотреть ее заранее, потому что была в Штатах. Мне нужно было быстро что-то приобрести, и я положилась на ее слово. Не было смысла прочесывать Лондон, она уже сделала за меня всю работу. Моей сестре можно доверять. – Ее деловитый тон был не менее враждебным, чем открытый выплеск гнева, – клыки разжались, но за дело принялся яд. – А потом, когда я ее купила… это была такая блестящая возможность, жаль было упускать ее. Я обязана Люси за то, что она уберегла меня от замужества с тем мерзавцем в Буэнос-Айресе, когда я была моложе. Мне нужно было провести здесь несколько месяцев, чтобы сделать ремонт… и, знаешь, мы просто хотели посмотреть, как далеко сумеем зайти в этом деле с тобой, заставить тебя страдать. Это был проект, рассчитанный на лето. И мне нравилась мысль о том, чтобы причинить тебе боль. Правда, мы беспокоились, потому что Люси много рассказывала тебе про меня – что я работаю в газете, и так далее – но ты так и не догадался. Даже на балу, когда она настояла на том, чтобы прийти и посмотреть на тебя после того, как тот тип ударил тебя, – это, кстати, было ошибкой.

С меня было достаточно.

– Ты говоришь, что все это было… – я встал. И внезапно я наклонился над ней и закричал: – Ты сказала, что вы с ней развлекались таким образом. Ты спала со мной исключительно ради мести!

На секунду я увидел, как в ее глазах мелькнул страх, но потом она успокоилась и ответила на мою агрессию тихим, колючим сарказмом:

– Да. Игра, если хочешь. Слово месть звучит очень напыщенно, Джаспер, но да – полагаю, это точное определение, – она посмотрела мне прямо в глаза. – Мне нужно было где-то остановиться на время ремонта. Когда ты пригласил меня к себе после обеда, я подумала: ну, что же, отлично, я смогу по-настоящему позабавиться, развлечься.

Меня трясло.

Наступила тишина.

– Джаспер, мы рассчитывали, что все это будет гораздо быстрее – просто шутка, – никто не предполагал, что все обернется именно так, – она потянулась за очередной сигаретой. – Теперь уже наступает октябрь, и агенты по недвижимости с твоей улицы сдали мою квартиру со следующей недели. Вот и все. Теперь мне пора уезжать. Я и так задержалась дольше, чем планировала, – она встала. – У меня самолет.

Теперь мы стояли лицом к лицу в горькой пародии на пару, собирающуюся поцеловаться. Ее самообладание убивало меня. Мне хотелось ее ударить.

– Куда ты собираешься?

Она держалась прежнего тона:

– Я собираюсь в Нью-Йорк.

– В Нью-Йорк? Прямо сейчас? – Опустошение, произведенное в моей душе ее признаниями, было немыслимым, и я не был готов к тому, что положение может стать еще хуже. – Ты отправляешься в очередную поездку и решила рассказать мне все это дерьмо за две чертовых минуты до отъезда?

Она встретила мой гнев еще большим спокойствием, а в голосе ее звучала решимость:

– Нет, это не просто поездка. Нет, Джаспер. В действительности, правда в том, что… настоящая правда в том, что я выхожу замуж.

Я рассмеялся ей в лицо:

– Выходишь замуж?

– Да. Я выхожу замуж.

В первый раз за все время нашего знакомства ее лицо было просто искренним.

Загудел ее домофон.

– Черт. Это мое такси, – она шагнула в сторону, пересекла комнату и сняла трубку. – Вы приехали немного раньше, можете дать мне пять минут?

Потом она надела пальто.

– Джаспер, у меня нет времени на объяснения. Я уже давно помолвлена. Моя свадьба назначена на март – через несколько месяцев. Я уже уложила все вещи. Я уезжаю сегодня. Ремонт закончен. Вообще, все закончено. С понедельника квартира уже сдана. Я не собираюсь больше сюда приезжать, – она пожала плечами. – Извини. А теперь, прошу тебя, Джаспер, ты должен уйти.

Мой гнев сменился паникой. Я больше не мог думать. Я произнес первое, что пришло мне в голову:

– Я не уйду.

– Джаспер, ты должен уйти.

– Передумай.

– Нет.

– Передумай.

– Нет.

Я подошел к ней вплотную:

– Мэдди, передумай. Не уезжай. Как же все то, что было между нами, как же…

– Нет. Я знаю, что ты думаешь. Но ты ошибаешься. Я приняла решение. Я… Это все было забавно. Но я не передумаю. Я не могу передумать. Я собираюсь выйти замуж. – Наконец в ее голосе зазвучали человеческие нотки: – О, боже, может быть, мне надо было просто уехать в аэропорт, не пытаясь… Извини, Джаспер.

Я взял ее за плечи. Откуда-то появились слезы, и как бы я ни моргал, мне не удавалось остановить их. Она заговорила мягче, посмотрела мне прямо в глаза:

– Я не хотела, чтобы все вышло так… так быстро. Но лучше будет, если я просто уеду. Для всех лучше. Правда, Джаспер, мне очень жаль. Ты знаешь, что я не вру. Мне жаль… Мне жаль, что я была такой… Я не знаю, какой. Извини.

Она отступила, высвободившись из моих рук, и собралась с силами:

– Не думаю, что нам стоит видеться. Я серьезно. Когда я уеду, пожалуйста, не пытайся найти меня. Если ты узнаешь мой адрес или номер телефона, я не буду распечатывать твои письма или отвечать на твои звонки. Если ты пришлешь что-либо на мой компьютер, я сотру это, не читая. Если ты будешь докучать мне или преследовать меня, я обращусь в полицию. Я сделаю это, Джаспер. Ты знаешь, что сделаю. Прошу тебя, пойми: я говорю все это совершенно серьезно. Не ищи меня, – она говорила с нажимом. – Я не хочу больше тебя видеть, Джаспер.

Домофон снова загудел.

– Проклятые таксисты.

– Мадлен, это безумие. Я…

Она сняла трубку домофона:

– Да, я знаю. Просто подождите еще пару минут. Я выйду ровно в одиннадцать.

– Это все просто ерунда.

– Джаспер, я должна все здесь запереть.

– Передумай.

– Джаспер, пожалуйста, – она подошла и попыталась насильно развернуть меня к дверям, ведущим в патио. – Прошу тебя.

– Это не конец.

– Уходи.

– Мадлен.

– Уходи.

Я взял туфли и вышел в сад, где еще потрескивал догорающий костер.

26. Твикнамский сад

В тумане слез, печалями повитый,

Я в этот сад вхожу, как в сон забытый;

И вот – к моим ушам, к моим глазам

Стекается живительный бальзам,

Способный залечить любую рану;

Но монстр ужасный, что во мне сидит,

Паук любви, который все мертвит,

В желчь превращает даже Божью манну;

Воистину здесь чудно, как в Раю, —

Но я, предатель, в Рай привел змею.

Уж лучше б эти молодые кущи

Смял и развеял ураган ревущий!

Уж лучше б снег, нагрянув с высоты,

Оцепенил деревья и цветы,

Чтобы не смели мне в глаза смеяться!

Куда теперь укроюсь от стыда?

О, Купидон, вели мне навсегда

Частицей сада этого остаться,

Чтоб мандрагорой горестной стонать

Или фонтаном у стены рыдать!

Пускай тогда к моим струям печальным

Придет влюбленный с пузырьком хрустальным

Он вкус узнает нефальшивых слез,

Чтобы подделку не принять всерьез

И вновь не обмануться так, как прежде;

Увы! Судить о чувствах наших дам

По их коварным клятвам и слезам

Труднее, чем по тени об одежде.

Из них одна доподлинно верна, —

И тем верней убьет меня она![119]

27. Разбитое сердце

О, сердце! Жалостный предмет,

Когда в руках любви забьется!

И сколько рок ни шлет нам бед,

Всегда их слишком много остается.[120]

Неряшливый конверт лежал на хлипком почтовом столике холла на первом этаже. Почерк казался детским, а буква J в моем имени напоминала крюк для подвешивания мяса. Я прочитал записку:

Джаз – звякни мне завтра в магазин. Это по поводу твоей птички. Она тебе голову дурит приятель. Видео доказательства. Подумал ты должен знать.

Рой.

Домашнее тепло накатило на меня, защипало в глазах. Я разорвал листок дешевой бумаги и выбросил его в мусорную корзину. А потом, без всякой на то причины, побежал по лестнице наверх, перепрыгивая через ступеньки.

Но, уже вставив ключ в замок, я остановился, внезапно похолодев. У меня в квартире был включен телевизор. Я громко захлопнул за собой дверь. Звук резко прекратился. Я замер. Кто-то шел ко мне навстречу.

– Джаспер?

Я пошел наверх.

Уильям пристально смотрел на меня, но ничего не говорил.

Я прошел мимо него в студию и направился к окну. Свет в ее квартире уже не горел. Она погрузилась в полную темноту. Я стоял и смотрел вниз, в сад.

Из освещенного дверного проема тихо заговорил Уильям:

– Я только что видел Люси. Она позвонила мне. Она мне все рассказала. Я сразу пошел к тебе. Я воспользовался запасными ключами, которые ты мне давал…

– Я не верю в это, Уильям. Я ей не верю. Я не могу поверить, что она это сделала. Она не могла зайти так далеко и все бросить. Она, наверное, остановилась где-то в городе. Не может быть, чтобы она…

– Ее самолет вылетел пять минут назад. Она уже в воздухе. Она уехала.

– Откуда ты знаешь?

– Люси сказала, – он скривился, но его голос оставался ровным и размеренным: – Люси не была уверена в том, что Мад… Люси не была уверена, что Белла все тебе расскажет. То есть – Люси думала, что она может просто исчезнуть без объяснений или придумать какую-нибудь дурацкую историю, и мне кажется, Люси хотела… Мне кажется, Люси решила, что будет лучше, если ты узнаешь обо всем от меня.

– Который час?

– Час ночи. – Он помолчал. – Где ты был?

– Сидел на скамейке там, снаружи, – я отвернулся от окна. – Люси зря беспокоилась. Эта стерва все очень хорошо объяснила.

– На самом деле, я думаю, именно это и тревожило Люси. Что Мадлен тебе все расскажет.

– Уилл, она врала всем на протяжении нескольких месяцев. Мне. Ему. Тебе. Она совсем сумасшедшая. Но – знаешь что? – мне кажется, она не врет: то есть она действительно собирается выйти замуж за того парня. Я не должен был уходить от нее. Я должен был остаться с ней. Я должен был… Я должен был сесть вместе с ней в это проклятое такси.

– Я знаю, – Уильям переменил позу. – То есть – я знаю про того, другого. Я знаю, что она не врала. Люси мне все рассказала.

– Кто он? Кто он, черт его подери? – Я прямо посмотрел в глаза Уильяму. – Как долго… Люси сказала тебе?

Он сказал правду, не отводя глаз и не меняя тона:

– По словам Люси, три года.

– Боже мой.

– Они познакомились по работе. Люси больше ничего не говорила. Она сказала, что это не важно. Она сказала: то, что ее сестра намерена сообщить тебе о своей американской жизни, это ее личное дело. – Уильям оживился. – Слушай, Джаспер, в любом случае, я сегодня собирался поехать домой – я имею в виду дом в Норфолке. Я должен взять машину. Поехали со мной. Остановишься у нас на несколько дней или недель или на то время, которое ты захочешь там провести, – там полно комнат, и мои родители все равно в Лондоне – ты можешь занять целое крыло дома, если захочешь. Ты никого не стеснишь. Возьми с собой все, что тебе нужно для каллиграфии. Серьезно. Я взял машину, на которой ездит наша музыкальная группа. Мы загрузим все в багажник – там хватит места для целого оркестра из крышек от мусорных бачков, мы могли бы засунуть туда даже твою доску – и все прочее, что тебе понадобится. Давай загрузимся и поедем. Я помогу. Скажи, что ты хочешь взять. Собери одежду. Уезжай из Лондона. Закончи свою работу. Обдумай все. Тебе нужна ясная голова. И все такое прочее.

Я должен был вернуться к ней.

Но в саду я заколебался. Я поворачивал снова и снова. Я чувствовал кислую, закручивающуюся спиралью боль в желудке. Мне показалось, что меня вот-вот вырвет. Я добрался до главных ворот – лихорадочно заглатывая воздух и думая, что надо как можно скорее оказаться дома, – но на мостовой снаружи я снова развернулся, игнорируя нарастающие спазмы желудка, и почти побежал назад, в сад.

Мимо меня шли люди: подростки, парочки, молодые семьи. Я проталкивался сквозь встречный поток, пугая матерей, раздражая отцов, но не обращая внимания на их протесты.

Впереди двое мужчин поливали деревья вокруг костра водой из шланга.

Я потряс ее замок, постучал в окна, но свет был выключен. Она ушла. Я знал, что все это безнадежно, но я продолжал – колотить, скрести, трясти ручки дверей – пока наконец не появился старик с фонарем и не наградил меня сияющей улыбкой.

Я пробормотал невнятные извинения и ушел. Но я не мог заставить себя вернуться домой, я не мог представить себе, что буду делать там. А потому я сел на скамью и ждал, пока шланги не залили остатки костра. К полуночи сад опустел.

Грузовик «транзит» ехал медленно и шумно Но на дорогах было спокойно. Мы быстро выбрались из Лондона, проехали по призрачному городу на восток и повернули на север, к Кембриджу. Мотор глухо урчал, и даже на четвертой скорости мы не могли разогнаться больше, чем до шестидесяти пяти миль в час. Обогреватель лязгал и жужжал, руль дергался в руках Уильяма. Время от времени в зеркале заднего вида мелькали другие машины, и Уильям прижимался к обочине, чтобы дать им проехать.

Почти два часа никто из нас ничего не говорил. Я сидел, наблюдая за мелькавшими огнями, всматриваясь в густую тьму, стеной стоявшую за границей слабого света наших фар. Дворники скрипели и мешали слушать радио. Поэтому мы его выключили.

Шоссе сменилось более широкой магистралью, а еще через полчаса мы повернули на восток и поехали мимо болот. Мелкий дождик прекратился, начало холодать.

– Знаешь, мне кажется, в бардачке есть курево, оставшееся от моих музыкантов, – сказал Уильям, покосившись на меня. – Если хочешь.

– Нет, на фиг. А выпить есть?

– Сомневаюсь: ребята никогда не оставляют выпивку Боюсь, это не в обычаях у настоящих бродяг.

– Надо было что-нибудь захватить с собой. Я не подумал. – Я выглянул в боковое окно. Проявившаяся на три четверти луна скользила между облаками, мелькая в просветах серебристыми краями и снова исчезая во мраке. Потом она скрылась. Интересно, когда она снова появится. Подмораживало. Клубы тумана плыли слева за болотами. Я сунул под себя озябшие руки.

Внезапно Уильям выругался:

– Мать твою! Я только что вспомнил, что у меня в сумке могли остаться маленькие бутылки. Я взял их в самолете – на прошлой неделе. Они должны быть в боковом кармане – та сумка, которую я беру с собой в качестве ручной клади, – по-моему, я их не вынимал. Пролезешь туда, или мне лучше остановиться? Я уже расстегивал ремень безопасности и карабкался через спинку пассажирского сиденья. Я быстро нашел сумку Уильяма и стал рыться в ней, стараясь ни обо что не стукнуться.

– Две бутылочки водки, джин и бренди. Всего четыре штуки, правильно?

– Вроде бы да.

Я перелез обратно, на сиденье.

– На твоем месте я бы начал с водки. Затем перешел бы к бренди. – Уильям переключил скорость. – Благодаря этому, когда очередь дойдет до джина, ты уже не почувствуешь его вкус.

– Хорошая мысль.

В течение некоторого времени мы не видели никаких машин. У знака «стоп» мы резко свернули налево, на проселочную дорогу. Перед нами возник горбатый мостик. Уильям еще раз переключил скорость. Впереди стеной стоял туман. Вскоре его языки протянулись к нам и охватили машину со всех сторон – плотные, влажные и зловещие.

– Боюсь, нас ждет еще миль тридцать такого дерьма, – проворчал Уильям, который теперь ехал совсем медленно, вглядываясь в дорогу. – Мы пересекаем Уэнсумские болота. По крайней мере, здесь одностороннее движение, так что нам навстречу точно никто не выскочит. Будем надеяться, что этот проклятый грузовик не сломается. Ты только посмотри, что там делается. Не хотелось бы мне идти пешком. Этот чертов туман до костей пробирает.

Я открыл бутылочку водки и попробовал.

– И в каком состоянии была Люси?

Уильям неотрывно смотрел вперед:

– С ней все в порядке – пришла в чувство. Была в депрессии из-за тебя и всего, что случилось, – но пена изо рта не идет, галлюцинаций нет, вены она тоже не резала. Просто настаивала на том, чтобы я нашел тебя. Я позвонил тебе от нее около девяти. Но ты не отвечал, и поэтому я решил поехать к тебе. Я некоторое время наблюдал за этим дурацким фейерверком и боялся, что ты вернешься вместе с Мадлен – я не могу называть ее Беллой, это смехотворно, – и окажешься умнее всех. Один Бог знает, что бы я вам тогда говорил.

– Люси объяснила про ее имя?

– Да. Сначала я подумал, что это имеет какое-то отношение к ее фамилии – Бельмонт, но выяснилось, что это не так. Ее второе имя – Изабелла. И все называют ее…

– Знаю.

– Люси рассказала мне обо всем этом безобразии, которое они называют своей семейной историей.

Я сделал большой глоток.

– Она объяснила тебе, каким образом они оказались сестрами?

– Один отец. – Дорога была абсолютно прямая, и Уильям рискнул прибавить скорость. Туман клубился вокруг нас – другого слова не подберешь.

– Именно так и сказала Мадлен. – Я прикончил первую бутылочку. – Но я же знаком с отцом Люси – с Дэвидом. Его зовут Дэвид. Не может быть, чтобы он… Он не имеет ничего общего с Мадлен. Он…

– Это не настоящий отец, Джексон. А настоящий отец Люси не кто иной как Мистер Иностранные Дела во плоти. Отец Мадлен. Она тебе о нем рассказывала, не так ли?

– О, боже! – Я присвистнул.

– Вот именно. Его имя – Джулиан Бельмонт, – Уильям покосился на меня. – Он сейчас номер три в Париже, так сказал мне Дональд. Этот тип всегда трахал все, что движется. И продолжает в том же духе.

Я невольно напрягся:

– Ты просил Дона разузнать про отца Мадлен?

– Нет. Не просил. Дональд писал мне по другому поводу. Я собираюсь в следующем месяце в Нью-Йорк, подготовить наш рождественский концерт. И как-то к слову он упомянул Бельмонта. Вот и все.

Я открыл вторую бутылочку водки.

– Не понимаю. Каким образом этот Джулиан оказался отцом Люси?

– Ну, хорошо. – Уильям опять сбросил скорость и протер рукавом стекло перед собой. Туман просачивался внутрь. Он включил печку на полную мощность и заговорил громче, чтобы перекрыть гул. – В горячие деньки в начале семидесятых Джулиан Бельмонт женился на матери Мадлен – ее, кстати, звали Магдалена, на случай, если ты не знал, и, по словам Люси, она тоже получила свою долю физического недостатка, называемого женской красотой. Короче, молодая и счастливая чета прожила в Лондоне около года, когда миссис Бельмонт обнаружила, что находится в ожидании… нашей сладкой маленькой Мадлен Изабеллы.

Вскоре после этого – в соответствии с прежними привычками и несмотря на то, что его жена выглядела как Елена Троянская, – мистер Б. снова вышел на поле. И как ты думаешь, кто оказался его очередным завоеванием? Мать Люси. Которая, к несчастью, уже была замужем за другим – приятным человеком, которого Люси и называет отцом.

– Дэвид?

– Дэвид. Ведь так называет его Люси? Дэвид? Всегда подозрительно, если ребенок зовет одного из родителей по имени…

Через дорогу прямо перед нами перебежал кролик. Уильям резко затормозил, и моя доска и коробки в багажнике полетели вперед. Обезумевшее животное в диком темпе мчалось вдоль дороги, металось и подскакивала, отчаянно пытаясь покинуть освещенное фарами пространство. А потом, так же внезапно, кролик исчез.

– Извини. Твои вещи в порядке?

– Не беспокойся, все самое важное упаковано в футляры. Давай дальше.

– Итак, Мадлен зачали, Люси зачали: разные матери, один отец. Лондон не считается с условностями, но, судя по всему, в семействе Бельмонт что-то не так. Магдалена подозревает, что ее супруг занимается грязными делишками и пьянствует, пытаясь доказать это. А тем временем мать Люси…

– Вероника.

– Мать Люси, Вероника, лезет на стенку от своей тайной любви к лихому мистеру Б.

– Боже.

– И вот одной темной и недоброй ночью она – Вероника – пошла искать своего любимого мужчину и с удивлением обнаружила, что на звонок в дверь ответила его дражайшая жена.

– Представляю себе, что началось.

– Само собой. Мистер Б. вернулся после тяжелого дня, уставший от возни с бумагами, и застал дома не одну, а двух несчастных беременных женщин, ожидающих его прихода. Далеко не священный союз. Как говорится, канализация засорилась.

Я сморщился. По крайней мере, хорошо, что есть водка.

А Уильям продолжал рассказ:

– Опять же, все это я знаю только со слов Люси: Дэвид и Вероника не могли иметь детей, и потому Вероника решила признаться Дэвиду во всем. Это признание прошло весьма скверно. В итоге, оставив мужа собирать с полу осколки, Вероника подумала, что самое время сообщить ее дорогому Джулиану о том, что она бросила бедного старину Дэвида. Она воображала, что они вдвоем – Вероника и Джулиан – унесутся на крыльях любви навстречу восходу. Но тут вдруг выяснилось, что Джулиан уже женат, – и суть не в том, что скажет мистер Б., а в том, что скажет по этому поводу красивая полуитальянка и алкоголичка, являющаяся его женой.

– Полуитальянка?

– Похоже на то. Римлянка. В любом случае, главное, что Магдалена совсем съехала с катушек – отказывалась говорить с мужем или выходить из дома вместе с ним – не самая лучшая новость для карьерного дипломата. А что еще хуже, она совсем запила – ребенок, не ребенок – и месяцев через десять решила закусить вечернюю порцию граппы коробочкой снотворных пилюль. И готово: мертва.

– Бедная женщина.

– А тем временем другая сторона – мать Люси – которая теперь получила ясное представление о Джулиане и возненавидела его самого и землю, по которой он ходил, начала страдать послеродовой депрессией и тоже чуть не дошла до ручки. Вот так грехи матерей падают на дочерей, – Уильям покачал головой. – На самом деле единственным приличным человеком во всей этой истории оказался мистер Дэвид Гиддингс, который нашел в себе силы простить жену и воспитывать Люси как собственную дочь – включая оплату школы, подарки на дни рождения и все такое прочее.

В возрасте тринадцати лет девочек – Люси и Мадлен – послали в закрытую школу: оплачивал все это раскаявшийся Джулиан из Парижа. Мать Люси приняла от него деньги, но настаивала, чтобы Люси рассказали всю правду, поскольку она уже достаточно взрослая. Кроме того, как уверяет Люси, Вероника думала, что Люси лучше знать, что у нее есть сестра и что она учится в той же школе – на случай если она почувствует себя одинокой или затоскует по дому, – она совершенно не хотела, чтобы Люси умчалась в Лондон, как только ей станет грустно. Этот план сработал. Люси и Мадлен стали лучшими подругами на всю жизнь. Они обе были крайне низкого мнения о своих матерях, совершенно не доверяли отцу, и, как я подозреваю, эти невыявленные, но тем не менее серьезные проблемы привели к возникновению тяжелого психоза на почве молодых людей. И тут появляется Дж. Джексон, эсквайр.

Я перешел на бренди.

В каком-то темном и грязном месте, которое, на мой взгляд, ничем не отличалось от всех других, которые мы уже проезжали, Уильям включил поворотник.

– Люди этого не понимают, но при некоторых обстоятельствах можно сигналить поворотником иронически, – сказал он. – А теперь, прошу тебя, дай мне прикончить это бренди, Джаспер, я больше не могу этого выносить. – Он резко свернул налево. – Следующие двенадцать миль – это частная территория, и если хоть одна сволочь попробует остановить меня за вождение в пьяном виде, пусть разбираются с Эдуардом II.

Я передал ему бутылочку с остатками бренди.

28. Ноктюрн в день святой Люсии

Любовник будущий, смотри, каков я,

И вспомни в час, как будешь ты влюблен:

Я прах, который претворен

Алхимиком, сиречь Любовью.

Смотри, сколь мощен тот,

Кто квинтэссенцию воссоздает

Из тьмы, утрат, отсутствий и пустот.

Я им убит – и воскрешен, однако,

Из несуществованья, смерти, мрака.[121]

В течение двух недель я усердно работал вороньими перьями – медленно, терпеливо, добавляя самые изысканные, филигранно тонкие детали к написанным строкам, во второй раз проходя все стихотворения, одно за другим. Я не могу допустить ни одной ошибки – малейший промах означает, что все стихотворение придется переписывать заново. Но моя сосредоточенность не ослабевает ни на мгновение, я более чем точен.

Снаружи тополя гнутся и качаются под порывами октябрьского ветра, клочья утреннего тумана плывут над лугами. Небо Норфолка цвета сильно разбавленных чернил постепенно светлеет; но когда рассветет и осеннее солнце взберется чуть выше, я смогу видеть пейзаж на несколько миль – рощу рододендронов, реку за ней, потом болото и наконец море.

Еще очень рано и довольно холодно. Когда мы приехали, Уильям предложил мне развести огонь – в камине уже лежали дрова и растопка – но я боялся, что дым повлияет на пергамент. Поэтому Уильям выдал мне несколько старых масляных обогревателей, и я включил их все. Они невероятно горячи на ощупь, и все равно я никак не могу избавиться от ощущения, что из-за них в комнате становится холоднее. Может быть, все дело в циркуляции воздуха и высоких потолках. Может быть, я по глупости поставил свою доску у этого сквозящего холодным ветром окна-эркера. Но мне категорически необходим свет, и я нашел себе пару митенок.

Сегодня я заканчиваю последнее стихотворение: «Женское постоянство». Хотя срок окончания работы был назначен на 25 октября, я хочу последнюю неделю провести в Лондоне и поработать над рукописями с лупой. Кроме того, я собирался пораньше доставить их в фирму «Грубер и Грубер», занимавшуюся окантовкой работ, на случай, если им придется заказывать материал. Сегодня суббота, и я должен закончить через час или два.

Первые несколько дней тянулись невероятно долго. Настояв на том, чтобы я оставался у него дома, Уильям вернулся в Лондон в понедельник, поскольку его ждали дела. А я подружился с Элли, домоправительницей семейства Лейси, и ее мужем Джимом. Когда я не работал, я сидел перед камином, ел уэльские гренки с сыром, поставив тарелку прямо на колени, и осваивал библиотеку отца Уильяма. Я рассеянно читал и выключал телевизор, если в фильме ожидалась романтическая сцена. Я прогуливался вокруг озера в сторону деревни и там обсуждал кораблекрушения с барменом, который долго жил в Таллахасси. Время от времени я подумывал о том, чтобы украсть ключи от одной из машин и поехать прямиком в Рим – и спать с каждой женщиной, которую встречу по пути.

Мысли собирались медленно и болезненно, выползали с грязного поля боя, одна за другой, под покровом тьмы – раненые, грязные, изуродованные. Но вскоре их скопилось такое множество, что пришлось наводить порядок.

Я лежал, глядя на тени деревьев, и старался быть методичным, в основном чтобы избежать помешательства, но еще и потому, что хотел установить, способен ли мой разум прийти к согласию с сердцем в решении вопроса, что делать дальше, или я вынужден буду действовать независимо от обстоятельств. Изначально я не был уверен в том, что сильнее оскорбило – и напугало – меня больше всего: холодность или масштабы обмана Мадлен. Случайно так получилось, или все было запланировано, но ее способность к фальши и притворству поражала. Все, что случилось, я теперь оценивал заново, подозрительно пересматривая каждое событие. Я решил, что она, должно быть, знала той ночью, что звонила мне именно Люси – когда стояла и слушала, а я делал вид, что говорю с Уильямом. Вот почему она выдернула телефонный провод из розетки – хотела сперва сама поговорить с сестрой. (Дрянь. И каким же дураком я выглядел, когда лопотал всякую чушь в трубку.) Потом, конечно же, эти заграничные поездки, которые, как я теперь понимал, она тоже отчасти выдумала: Амман, наверное, был правдой, но вот как насчет войн толстяков в Филадельфии? А фестиваль раков? Это точно была ложь; она просто ездила к нему. Я вспомнил, как она перевела разговор на другую тему, когда профессор Уильямс проявил повышенный интерес к Сакраменто. Она, судя по всему, была там не больше одного раза.

А он приезжал в Лондон? Должно быть, так. Потом я подумал: наверное, он приходил посмотреть на ее квартиру перед ее отъездом. Наверное, Рой застукал их и снял на видеокамеру. Чувствуя приступ тошноты, я вспомнил, что ночь накануне праздника огня Мадлен «провела у отца». Сколько раз до этого она исчезала под тем же предлогом? Сколько всего раз Мадлен отправлялась повидать «отца»? Я не мог точно сосчитать. (Была ли вообще квартира в Лондоне у ее отца? Зачем ему это? Он ведь живет в Париже.) Я убедил себя: каждый раз, когда она была не со мной, она была с ним. Сколько ночей провели они вместе? Сколько ночей провели через сад от меня, на ее спартанском ложе профессионального убийцы? Я не знал. Конечно, даже для нее это был слишком большой риск. Но у нее могло хватить дерзости на такое, тем более что ее окон не было видно из моей квартиры.

Естественно, я понимал, каким оскорбительным для меня было ее хладнокровие. В течение нескольких месяцев мы были вместе, и единственный раз когда она смутилась и не знала, что сказать, был вскоре после нашей первой «встречи»: я спросил как ее обычно называют – мы тогда возвращались из Кэмдена на катере, и я пытался выяснить, есть у нее друг. (Истерический смех запоздалого озарения: я знал… в глубине души – я знал.)

Хуже всего была психологическая пытка, которой она, должно быть, более всего наслаждалась – смаковала ее – управляя мной. Ее легкий флирт в Риме казался безобидной шуткой по сравнению с графиком жестокостей, который она старательно соблюдала. А потом эти бесконечные «Что ты ей сделал?» на проклятом балу… Бал. Тут мои мысли обратились от ярости и унижения к чему-то иному, не надежде, конечно, но чему-то менее мучительному, чем все остальное.

Я предположил (так много предположений!), что в ту ночь Люси и Мадлен поссорились. Вероятно, злость Мадлен, когда она пришла в комнату, была направлена вовсе не на меня. Вероятно, их ссора была вызвана как гневом Люси на сестру (Люси своими глазами увидела, как далеко все зашло при попустительстве Мадлен), так и гневом Мадлен на Люси из-за того, что та захотела остаться со мной наедине после того, как меня ударили.

Боже мой. Неужели они и это спланировали? Или избиение было своего рода бонусом? Они не могли знать, что там окажется Селина. Или могли? Неужели они действительно могли подстроить все это? Или она просто внезапно появилась, а Люси каким-то образом узнала об этом? Но как? Люси видела меня с Селиной? Когда? Опять же, у меня не было возможности выяснить это. Разве что она выследила меня раньше… или где-то видела с Селиной… или… что? Паранойя прогрессировала.

Главный вопрос, сказал я себе, состоит вот в чем: намеревалась ли Мадлен изначально спать со мной? Нет, я так не думал. Неужели эти сводные сестрицы (смеясь и шутя) считали возможной физическую реальность сексуальной мести? Неужели одна из них радостно оставалась в тени, пока другая (с подпихиванием локтем и подмигиванием) занималась любовью с тем самым мужчиной (только что признанным предателем и разбивателем сердец) только во имя справедливости? Конечно, ревнивые состязания между людьми существовали во все времена – эти ночи с ни в чем не повинными случайными знакомыми из цикла я-покажу-этому-ублюдку-что-в-эту-маленькую-игру-могут-играть-двое, курортные романы по принципу ты-только-подожди-и-узнаешь-что-мне-на-тебя-наплевать… Но в большинстве случаев участниками таких оказываются одна женщина и двое мужчин – мужчина, которому она хочет навредить, и мужчина, которого она использует, чтобы навредить первому. Другие варианты крайне редки. Не слишком часто встретишь треугольник из одного мужчины и двух женщин. И еще реже эти женщины оказываются сестрами.

Ну, хорошо, допустим, между ними существует особая близость, истинное родство душ, просто умилительная женская дружба. Представим себе двух неразлучных сестер, противостоящих всему остальному миру. Предположим, что две оторванные от дома, одинокие девочки выросли, пестуя и лелея двойную печаль и ненависть. Что сделают эти двое, столкнувшись с живым воплощением того, что они более всего презирают, чему не доверяют, чего опасаются? Заставят заплатить этого болтливого, лживого ублюдка – да. Обмануть, дважды, трижды обмануть его; дергать его за нервы – да. Подцепить его на крючок, управлять им, запутать его, сбить с ног водить и водить его кругами – да и еще раз да. Но затащить его в постель и заниматься с ним любовью снова и снова, пока он едва не утратит способность ходить? Что же это за наказание?

Нет, Мадлен никогда не намеревалась спать со мной. Она сделала это потому, что – под влиянием момента – решила, что хочет этого. Затем она сообщила Люси, что это произошло всего раз или два. Но по мере того, как наши отношения углублялись – или, по крайней мере, продолжались – она обнаружила, что вынуждена лгать своей сестре – о том, как часто оставалась в моей квартире, о своих чувствах, о том, что происходит на самом деле, более или менее обо всем. Она обнаружила, что задерживается в Лондоне дольше, чем планировала; и что ей нравится компания, в которой она проводит время ожидания. (А ей действительно нужно было ждать? Ее квартира действительно так долго находилась в ремонте?) И где-то в разгар этих событий, совершенно случайно, она забыла, что должна ненавидеть меня, и время было упущено. Вот почему она и умчалась так стремительно, не откладывая отъезд ни на минуту.

А теперь, как все прочие смертные, она лжет сама себе.

А может быть, и нет. Может быть, я ошибаюсь. Геката обладала сердцем из застывшего яда, и даже если бы нашелся мужчина, способный растопить его, он бы неминуемо погиб, отравившись его испарениями. Может быть, проникающая в душу близость была для Мадлен просто психологической подготовкой перед последним пинком. И когда мы расставались, в глазах ее было раскаяние, а не любовь. Или не так?

И мои мысли опять закружились в водовороте. Уносясь в темный, глубокий омут.

Сейчас за окном уже прояснилось. Туман, в основном, уже вернулся назад, к реке. Масляные обогреватели наконец справились со своей задачей; они тихонько урчали, словно вели между собой странный разговор на чужом языке. Света стало больше, и я возвращаюсь к «Женскому постоянству».

Мне обычно не нравится буква N – на мой взгляд, в ней есть какая-то чрезмерная строгость или неприятная поза: худой и обиженный младший братец буквы М. Но я горжусь тем, что сделал, чтобы заставить запеть ее.

Уж сутки любишь ты! Но что ж

Ты завтра скажешь мне, когда уйдешь?

Я ужасался при мысли о том, что Мадлен могла оставить в городе часть своих вещей – в ванной комнате, в кухне, в спальне. Я боялся вида собственной студии. Я молился, чтобы моя квартира не присоединилась к отступающим, сдающим боевые позиции батальонам моей памяти.

Если женщина говорит, что не хочет вас больше видеть, поверите ли вы ей на слово? Или вы сочтете, что знаете ее лучше, чем она сама себя знает? Осмелитесь ли вы утверждать, что лучше знаете, что хорошо для вас обоих? И что вы докажете, если поползете по ее следу: что любите ее или что вы слишком слабы, беспомощны и убоги, чтобы заслужить ее любовь? И во имя чьей выгоды и счастья стоите вы на коленях? Ее? Конечно, нет. Истинная любовь – это на три четверти эгоизм и на одну четверть идолопоклонничество.

Но храбрецы и дураки всегда идут на это. Может быть, нам кажется, что мы в состоянии сказать ей что-то особенное, совершить некий благородный жест, нечто, способное представить все в новом, более ясном свете, нечто, способное изменить ее отношение…

Во всех рукописях стихов начертание буквы N было моим собственным изобретением. Мне осталось сделать еще три штриха, но я хочу немного подождать. Если и есть что-то, без чего каллиграф не может обойтись, так это твердая рука.

И тогда работа будет сделана.

На следующей неделе я проверю все с лупой в руках, но думаю, что я справился с заданием: тридцать стихотворений, и ни одной ошибки. Хотя что-то все-таки есть в этом «Женском постоянстве».

29. Прощание, запрещающее грусть

Связь наших душ над бездной той,

Что разлучить любимых тщится,

Подобно нити золотой,

Не рвется, сколь ни истончится.

Как ножки циркуля, вдвойне

Мы нераздельны и едины:

Где б ни скитался я, ко мне

Ты тянешься из середины.

Кружась с моим круженьем в лад,

Склоняешься, как бы внимая,

Пока не повернет назад

К твоей прямой моя кривая.

Куда стезю ни повернуть,

Лишь ты – надежная опора

Того, кто, замыкая путь,

К истоку возвратится скоро.[122]

Я вернулся в свое логово, и тут, к моей радости, оказалось, что все решения уже приняты за меня. Еще нет шести утра, а я уже пью чай и слушаю «Короткую мессу» Моцарта. Писем не было. И телефон молчал, точно так же, как и прочие предметы мебели. Нет, моя квартира вела себя совсем не так плохо, как я боялся. А я сразу перебегал на другую сторону дороги, как только видел, что ко мне направляется моя память. И вообще, невозможно чувствовать себя несчастным в обществе Моцарта.

После пребывания в доме Уильяма оказалось, что я самый настоящий «жаворонок». Я отправлялся в постель в половине десятого с Джоном Донном и просыпался в пять утра вместе с моими скептическими товарищами, жителями Лондона, – ироничными поклонниками утреннего бега, ухмыляющимися мусорщиками в грубых перчатках, загрубевшими торговцами овощами, которые недоверчиво качали головами и бормотали себе под нос что-то, разглядывая нелепые тела пастернака. Нам обещан рассвет. Но нас не так легко убедить: мы поверим в него, когда увидим своими глазами. Холодная, сырая, тусклая и темная, жизнь кажется одной бесконечной сатирой на саму себя. Это «Путешествия Гулливера», у которых нет читателей. Завтра начинается ноябрь, и уже мрачной поступью приближается Рождество. Жирный Маммона поцеловал дорожный асфальт, и они вместе проверяли теперь лампочки красных фонарей.

А что касается меня, то я еду в Нью-Йорк. Я еду в Нью-Йорк. Завтра.

У меня не было выбора. Я позвонил Солу, как только вернулся.

– Где ты был, Джаспер? – воскликнул он, и в голосе его слышалась одышливая астматическая паника. – Тут весь Нью-Йорк вне себя от беспокойства и предвкушения. Мы уж думали, у тебя творческий кризис или что-то вроде того. Например, скрылся в Танжере в приступе ярости.

– Предвкушения?

– Из-за открытия.

– Открытия?

– Ох, Джаспер, Джаспер, Джаспер – если бы мы только могли связаться с тобой. Если бы только ты, во имя всего святого, отвечал на телефонные звонки или установил автоответчик. Хоть что-нибудь.

– Извини, Сол. Меня не было в Лондоне около двух недель, я заканчивал работу. Что значит?

Он перебил меня:

– Ну-ну, Джаспер, видимо, мне все-таки придется самому тебе все объяснять. – Он на мгновение сделал паузу; даже при том, что она находился по другую сторону трубки, я чувствовал скрытое удовольствие, сквозившее в его голосе. – Очаровательный мистер Уэсли, твой и мой клиент, организует очень большую и очень эксклюзивную вечеринку – в честь тебя и твоей работы. Это будет настоящая премьера, шоу, выставка, феерия – называй это как хочешь. Хэппенинг. Хэллоуин. И не где-нибудь, а в галерее «Руби» в самом центре Ист-Виллидж.

– Это звучит…

– Знатоки, литераторы, интеллигенция – целые стада. Целые стада. В списке гостей весь справочник «Кто есть кто в культурной Америке». Шампанское в бокалах, блеск драгоценностей, и твои работы на стенах. Мой дорогой мальчик, все вместе будет одним сплошным бумом продаж. Ты войдешь туда художником; ты выйдешь оттуда миллионером. Клиенты будут в очередь выстраиваться вдоль всей Пятой авеню.

– Я неуверен…

– Ты сам знаешь, как работает этот механизм Джаспер. Как только вещь объявляется достойной коллекционирования, если художник признан, каждый интеллектуал просто обязан иметь хотя бы одну его работу. Они невероятно зависимы от мнений друг друга. Ни одного независимого суждения на три тысячи миль. А теперь Гас Уэсли говорит, что капли… – внезапно Сол в ужасе смолк. – Ты ведь все закончил, правда? Не будет никаких задержек?

Я выдержал паузу в несколько секунд, чтобы насладиться драматическим напряжением.

– Да, конечно. Именно поэтому я тебе и звоню. Чистое, искреннее облегчение потекло по проводам через Атлантику:

– Молодец! Просто молодец. Слава Богу. Слава Богу. Я готов биться об заклад, что рукописи выглядят просто потрясающе. Правда, не могу дождаться, когда увижу их. – Он повысил голос: – Джаспер, между нами говоря, на прошлой неделе я обедал с Га-сом и заверил его, что… По сути дела, это я подсказал ему идею выставки – так, знаешь, легкий намек – так что было бы нелегко сообщить ему, что…

– Сол, – я решил прервать его. – Я думал, речь идет о частном подарке, а вовсе не о выставке, разве не так?

– О, да-да, и это тоже. Это одновременно выставка, празднование дня рождения, вечеринка и презентация – но главное, что там будет Гас Уэсли. А раз он будет, значит, и все остальные тоже. Все самые знаменитые журналисты у него на зарплате, так что шум в прессе и фоторепортажи тебе гарантированы. А самое главное, что там будут нужные люди. И я уверен, что твоя работа произведет великолепное впечатление в галерее «Руби». Я уже начинаю собирать заказы для тебя, а ведь пока это всего лишь слухи. Что ты думаешь насчет «Нагорной проповеди»? Нет – не отвечай сразу – давай обсудим это. Когда, по твоим расчетам, готовый материал будет здесь?

– Я пойду в «Грубер и Грубер» зав…

– А, это они окантовывали твою работу в прошлый раз?

– Да, у них самое лучшее качество. Я иду к ним завтра. Они должны уложиться в пару недель. Затем, полагаю, можно выслать работы со спецкурьером. Уэсли оплатит окантовку и доставку, ты узнавал?

– Конечно, конечно. Ой, это так замечательно. – Энтузиазма Сола хватило бы, чтобы обеспечить электричеством весь Нью-Йорк как минимум на год. – Да, еще Гас заставил меня пообещать, что ты позвонишь ему на личный номер, чтобы он заказал тебе билет на самолет.

– Само собой, – решение было принято.

– Ты вроде бы совсем не волнуешься.

– Нет, что ты, ужасно волнуюсь. – Я чувствовал, что постепенно беру инициативу в разговоре в свои руки. – И больше всего я беспокоюсь О том, чтобы работы были доставлены в Америку вовремя и без повреждений.

– M мм, я понимаю тебя.

– На самом деле, Сол, я хочу дождаться момента, когда ты все получишь. Мне не хочется уезжать из Лондона, пока рукописи не будут у тебя. Это слишком рискованно, учитывая эту вечеринку. Я буду чувствовать себя полным идиотом, если приеду а стихов не будет. В крайнем случае, я смогу привезти их с собой на самолете. Я доверяю Груберам, но не курьерам.

– Мудро. Очень мудро. Я уверен, что Гас оценит твою заботу. – Судя по звуку, он открыл что-то вроде ежедневника. – Так, в тот же день у тебя ланч со мной, и, надеюсь, ты не будешь возражать, если я приглашу нескольких журналистов, моих друзей. Ничего официального. Но, знаешь, журналисты никогда не отказываются от бесплатного обеда… Еще я должен быть уверен, что ты задержишься у нас хотя бы на неделю, потому что Гас в городе, и он наверняка захочет встретиться с тобой лично, – он закажет отель, все оплатит, не беспокойся. И я чувствую, мальчик мой, что он может сделать тебе новый заказ, особенно если мы позаботимся о том, чтобы его друзья оказались в самом начале очереди на твои работы. Я ему это пообещал, ты ведь не против?

– Я не против, Сол. Более чем. И спасибо тебе за все. Я, правда, очень тебе благодарен.

Сол хмыкнул:

– Это меньшее, что я могу сделать для тебя, мой мальчик, самое меньшее. А еще я советую тебе позвонить Грейс – она немного беспокоится из-за Рождества.

– Я позвоню.

Но я не смог заставить себя позвонить бабушке. Так что я собираюсь написать ей письмо из Нью-Йорка.

Окантовка оказалась довольно долгим делом. Мне пришлось ждать до вчерашнего вечера, чтобы удостовериться, что все рукописи со стихами Донна благополучно переправились через Атлантику. А потому я вылетаю в самый последний момент. Я покидаю Лондон завтра, рано утром, и прилетаю в Нью-Йорк тоже утром, но выставка и вечеринка начнутся завтра вечером, когда по моим биологическим часам будет далеко за полночь. Меня ждет очень долгий день.

Да: и еще у меня есть адрес.

Натали. Натали достала его для меня. Она каким-то образом околдовала Люси. Боюсь, имело место очередное мошенничество. (Все мы, несчастные человеческие существа, постоянно попадаем в двойную ловушку обмана.) Но, по крайней мере, Натали это порадовало.

После нашего разговора с Солом я написал пять писем. Два длинных, одно короткое, одно короткое с двухстраничным послесловием, а еще одно такое длинное и никудышное, что я и сам не мог его читать.

Нет сомнения, что мои письма выглядели великолепно, но писать, будучи расстроенным и подавленным, – все равно, что брать перо пьяным: ты отлично чувствуешь себя, пока пишешь (ты глубокомысленен и красноречив), но когда перечитываешь это все наутро – боже мой. Даже если ты совершенно трезв, словам трудно доверять – поставьте в ряд два или три слова, и они немедленно начнут бунтовать, составлять заговор, создавать непреднамеренные значения, порождать двусмысленности и неожиданные нюансы, поворачивать мысль в неверную сторону, когда и как им самим будет угодно. Конечно, чего бы я по-настоящему хотел, так это написать ей нечто столь верное, трогательное, искреннее и элегантное, нечто мудрое и остроумное, полное озарений и тонких чувств, нечто столь прямое и открытое, чтобы ей оставалось лишь сдаться, – наверное, стихотворение или даже цикл стихов, озаглавленный «Песни и сонеты». Но в конце концов я осознал, что вообще не могу доверять словам, когда речь идет о самой важной цели. Так что я ограничился тремя строчками – послесловие от моего самого первого опуса:

Мадлен,

приезжаю в Нью-Йорк по работе. Буду на премьере оркестра Уильяма в Карнеги-холле 6 ноября. Пожалуйста, приходи. Я хотел бы – по крайней мере – поговорить.

Джаспер.

Мне все равно не нравился этот текст. Но нельзя же переписывать его вечно. И когда, под грязными небесами, я пошел в магазин, чтобы забрать видеокассету, я заставил Роя Младшего написать ее адрес на конверте; таким образом, рассудил я, она не сможет узнать мою руку и уничтожить плод моих трудов, даже не прочитав. Она жила – они жили? – в Верхнем Ист-Сайде.

Я не стал смотреть пленку. Я выкинул кассету в мусорный бак длябутылок, убедившись, что ее невозможно будет оттуда извлечь. (Да и вообще у меня нет видеомагнитофона. Только DVD.) В любом случае, Рой Младший сказал, что там нечего было смотреть кроме «знаешь, всякой грязи». Своего рода самозащита: он тоже был не слишком чист в саду, а видел их через окно «совершенно случайно» и решил, что лучше иметь доказательство, потому что иначе я ему не поверю. Что, собственно говоря, было правдой: я бы ему не поверил. Но, несмотря на вуайеризм, я ничего не имел против Роя Младшего: вскоре он превратится в точную копию своего отца. И нельзя обвинять парня за желание немного оторваться, пока это не случилось.

Люси я не звонил. Пока нет. Натали сказала мне, что она вернулась на работу, завела нового парня… Я напишу ей из Рима после Рождества, подумал я, когда немного окрепну. А потом, может быть, мы даже увидимся в новом году. Я искренне надеюсь, что с ней все в порядке. Чувство вины все еще при мне, разумеется. (Из всех эмоций чувство вины, наверное, самое долговечное. Кроме разве что любви – но это мы еще посмотрим.) И я не забыл ее доброты той ночью, когда весь мир сорвался с катушек. «Позвони мне, когда все закончится», – сказала она. Я позвоню.

Я вижу, что за окном светлеет, приближается новый «Агнец Божий». Я выключаю лампу, чтобы наблюдать за входящим в сад рассветом. И если я выгляну наружу, перегнувшись через подоконник, то увижу, как засеребрились листья моей мяты, а на небе все отчетливее проступает бледное сияние. Все неподвижно. Но рано или поздно кот проскользнет в мокрую траву сада. И вместе с легким шелестом я услышу приближение зимы, поднимающейся из оркестровой ямы времени. В это время завтра я уже буду в пути. Чтобы проверить женское постоянство.

30. Женское постоянство

Уж сутки любишь ты! Но что ж

Ты завтра скажешь мне, когда уйдешь?

Иные, может, клятвы мне предъявишь?

Или заявишь,

Что мы уже не те, и что вчера

Клялась ты с перепугу, и с утра

Отречься от любви пришла пора?

Любовников союз, мол, сходен с браком

И по подобью так же обречен:

Супругов смерть разводит, нас же – сон.

К измене тяга есть во всяком —

И, дескать, ты дала себе зарок,

Что не пойдешь природы поперек.

Глупцом я был бы, с пеною у рта

Заспорив, чья тут правота, —

Уж лучше потерплю:

Быть может, завтра сам я полюблю.[123]

Моя встреча с Нью-Йорком началась с крепкого дешевого виски в аэропорту Дж. Ф. Кеннеди и желтого такси, за рулем которого сидел марокканец, желавший знать, какого черта делали китайцы, когда писалась Библия. Я ничем не мог помочь ему в этом. Но мой встречный вопрос – если бы я был достаточно прозорливым, чтобы спросить, – прозвучал бы так: какого черта на побережье так мало свежего воздуха? Нью-Йорк, должно быть, единственный приморский город в мире, в котором может быть жутко холодно и при этом сумрачно, душно и пыльно.

А еще этому городу пошли бы на пользу кривые линии. Хватит перекрестков, прямых углов и кварталов. Нельзя ли подать немного закоулков, аллей, и кривых улочек. Хватит функциональности. Дайте хоть немного формы. После обеда с Солом и журналистами я вынужден был откланяться и отправиться в Китайский квартал tout seul [124] – только потому, что там есть улицы, которые чуть-чуть изгибаются.

Сегодня, второго ноября, я буду ночевать в минималистском отеле чуть в стороне от Таймс-сквер, в районе Восьмой авеню. И что бы там ни думали персонал и другие гости, отель вовсе не был крутым – всего лишь минималистским. Минимальное пространство. Минимальный комфорт.

Сегодня я стал предметом обсуждения в городе. Точнее, мое имя было упомянуто в колонке сплетен в нескольких газетах. И вы правы: я чувствую себя лучше. Намного лучше. Была половина двенадцатого, и я наслаждался завтраком из двух яиц с помидорами. Похоже, на Манхеттене еще не изобрели ванну – что ж, я приму душ. А потом сяду за письменный стол и напишу письмо бабушке. У меня для нее приятный сюрприз. И я уверен, что она не станет возражать, если я попрактикуюсь в Anglicana Formata [125].

Полагаю, прошлой ночью в галерее «Руби» собралось не меньше четырех сотен людей – или около того. Шутка (если, конечно, это верное слово) состоит в том, что галерея находится на Авеню Б – то есть на Рю Би.[126] (Я знаю, знаю.) Это был переделанный склад, с типичной для Нью-Йорка неописуемой дверью – вы могли бы тысячу раз пройти мимо нее, и ваши ист-виллиджские кроссовки при этом даже не скрипнут. Водитель такси – как я убедился человек немногословный – никогда в жизни об этой галерее не слышал, и его это ничуть не удручало. Впрочем, он бросил через плечо:

– Целая толпа людей в дорогих пальто только что прошла вон по той улице, парень. Может, стоит поехать за ними?

Внутри галерея имела два уровня, на обоих – деревянные полы и нейтрального цвета стены. (Интересно, можно ли устроить выставку, целиком состоящую из интерьеров художественных галерей, какими они были на протяжении веков?) Меня вскользь проинформировали, что с точки зрения организации пространства галерея «Руби» была одной из лучших в мире. Если стены могут быть желанными, то это были те самые стены.

Я безнадежно пытался забыть о Карнеги-холле – о том, придет она или нет, – и о том, что я буду делать, если не придет. Вместо этого каждый раз, когда меня кому-то представляли, с должным вниманием относился к этим беседам, сосредоточившись на том, что Сол называл методом достижения успеха в делах без чрезмерно делового вида.

– В таких случаях, как этот, – говорил он, – никогда не знаешь, кто из собеседников способен надолго обеспечить тебя средствами к существованию. Так что лучше считать, что все, кого ты здесь встретишь, – просто чековые книжки, которые мечтают, чтобы их открыли.

Около девяти те, кого Сол назвал самыми усердными болтунами Восточного побережья (а надо сказать, что мало кто имел с ними дело чаще, чем Сол), начали собираться в главном зале – длинном помещении с высоким потолком, по периметру окаймленным светильниками, и небольшим балконом в дальнем конце. Они ждали, что скажет устроитель вечера, Гас Уэсли, человек на миллиард долларов.

Сол, конечно, солгал: слава Богу, выставка не была целиком посвящена моим работам. Нас было четверо. Основная идея заключалась в том, что мы – современные художники, которые отказываются следовать модным направлениям современного искусства. Трое других – Кэнди, Эзра и Фред Донохью (он не позволял называть его никак иначе) – тоже стояли в длинном зале, загнанные в дальний конец вместе со мной, сбоку от радушного хозяина.

Тем временем Уэсли увлеченно общался с одним из своих помощников, интересуясь шампанским, («Убедись, что все готово, Генри») пожарным выходом («Дверь открывается только наружу, Генри, так что смотри, чтобы она не захлопнулась, когда будешь выходить, ясно?») и тем, сколько мест за его столиком зарезервировано («Должно быть, больше двадцати, Генри, я уже пригласил двадцать человек, только не говори, что там меньше мест, Генри, не говори мне…»).

Я наблюдал, как один из помощников низшего ранга разворачивал и устанавливал переносной пюпитр. Потом я снова обвел взглядом зал. Донн висел вдоль обеих длинных стен. Люди все еще стояли перед листами небольшими группами. Стихотворения казались мне странно отчужденными и далекими – они больше не были моими. Но отторжения не было, листы выглядели впечатляюще: суровая простота угольно-черных чернил на белом пергаменте, кроваво-красные инициалы, тонкие рамки из розового дерева. Кроме того, я в первый раз увидел, что есть своя неожиданная прелесть в том, что листы висят рядом, один за другим, и это воспринимается совершенно иначе, чем если рассматривать их по одному или даже перелистывать, как страницы книги. Листы со стихотворениями на стене воспринимались как единое повествование: более мощное, более благородное, более эффектное, более звучное, более постоянное, чем я мог вообразить.

И все же, я чувствовал себя особенным, когда стоял перед собранием рядом с тремя другими художниками. Каждый из них представил отдельную выставку в одном из залов наверху. Их работы были искусством в полном смысле слова – холст, масло. К тому же их картины продавались. Так что, хотя я чувствовал себя польщенным, мне было не очень ясно, почему Уэсли причислил стихи поэта, жившего четыреста лет назад, написанные в традиции, изобретенной около семи сотен лет назад, к произведениям современного искусства, как бы широко он ни понимал этот термин.

Третий помощник, среднего ранга, слегка всклокоченный, попробовал микрофон. Потом женщина из персонала галереи отделилась от большой группы, стоявшей неподалеку, и подошла к пюпитру. Она второй раз постучала по микрофону. Аудитория замерла.

Уэсли оставил своего распорядителя шептать что-то в трубку мобильника возле пожарного выхода и приготовился к своему выступлению.

Гул голосов постепенно превратился в тихое гудение, и женщина заговорила:

– Дамы и господа, мне кажется, в основном все уже собрались в зале. Я вижу, что кое-кто еще на балконе… – Она подняла руку. – Спускайтесь, идите сюда, сюда… Хорошо. Ну что ж, начнем. Итак, этот человек не нуждается в представлении, но все же моя задача – объявить имя нашего дорогого мецената… и радушного хозяина. Мистер Гас Уэсли!

Раздались профессионально энергичные аплодисменты. Уэсли последний раз улыбнулся в нашу сторону. Затем он прошел к пюпитру и начал свое выступление.

– Дамы и господа, прежде всего, спасибо вам всем, за то, что вы собрались сегодня здесь. Я вижу множество знакомых лиц, и мне это очень приятно. Я знаю большинство присутствующих и считаю вас своими друзьями… а остальных я рад узнать и принять в качестве коллег!

В зале раздался смех – он вспыхнул в нескольких точках, вероятно там, где стояли коллеги.

– Сегодня я хочу расслабиться и предоставить вам возможность получить удовольствие… Это, в конце концов, вечеринка. Но сначала я хочу поговорить немного об искусстве, поскольку это одна из причин, по которым мы собрались здесь. – Он выдержал паузу, и принял позу, которая должна была выражать чуть больше агрессии и уверенности в себе.

– Дамы и господа, я чувствую, пришло время сделать серьезные произведения искусства – произведения серьезного искусства – магистральным направлением современной культуры.

Снова прозвучали аплодисменты – менее профессиональные, но более спонтанные. Уэсли продолжал, все более настойчиво и раскрепощенно.

– Лично я устал от концепций. Устал от жестов. Они больше никого не провоцируют, и в провокации тоже больше нет необходимости. Провокация заметно уступает схватке. – Он снова сделал паузу. – Вы знаете… по моему скромному мнению, двадцатый век был фатально увлечен дерьмом. Но теперь этот период закончился.

Публика отставила напитки и опять захлопала, от всего сердца, отчасти потому, что мы были (в основном) братьями-американцами, отчасти потому, что Уэсли оплачивал наши счета, но отчасти и потому что все чувствовали: в чем-то он прав.

Однако Уэсли только разогревался. Он кивнул: – Скажу еще раз: мы были слишком долго увлечены дерьмом… в нашей политике, в общественных программах и – да-да – прежде всего в искусстве. Но знаете, двадцать первый век будет совсем другим. С этого момента мы начнем уделять внимание людям, которые делают нечто настоящее – то, что и нужно делать.

Теперь в аудитории раздались возгласы и смех, особенно со стороны журналистов, стоявших в первых рядах – большинство из них работали в газетах, принадлежавших Уэсли, а если не работали, то надеялись работать, или хотя бы не исключали такую возможность. Зааплодировали даже люди на балконе. Я встретился взглядом с Уильямом, который прислонился к перилам рядом с Натали. Он царственно помахал мне.

Гас Уэсли позволил себе улыбнуться:

– Итак, вот почему я захотел собрать здесь сегодня четырех художников, каждый из которых по-своему представляет то, что я бы назвал Новым Современным Искусством. Четырех художников, чьи работы вы все сегодня видели. Каждый из них, по моему скромному мнению, по-настоящему талантлив и достоин восхищения. Позвольте мне представить их. Прежде всего, – он простер руку в нашем направлении, – Кэнди Буковски, автор портретов, которые, насколько мне известно, уже распроданы. Не осталось ни одного. Вы не сможете сейчас купить работы Буковски, даже если в вашем распоряжении все деньги мира!

Аплодисменты, крики, возгласы: «Давай, Кэнди!» Кэнди, стоявшая рядом со мной, сильно покраснела – или, точнее, ее кожа стала одного цвета с веснушками.

Гас Уэсли снова оглянулся – эдакий ведущий ток-шоу и его особые (но весьма чувствительные) гости:

– Кэнди, как ты знаешь, мне очень нравятся твои работы – нам всем они нравятся, – но я должен спросить: почему в этой серии у тебя соседствуют младенцы и старики?

Кэнди заговорила. Но без микрофона ее голос звучал слишком тихо.

Уэсли пригласил ее к кафедре. Она смутилась еще сильнее, но подошла.

Я снова огляделся. Сол и его жена стояли в первом ряду, в самом центре, они кивнули мне и подняли свои бокалы. Я также узнал нескольких журналистов, присутствовавших на ланче. Натали обняла Уильяма, я заметил, что рядом с ними появились Дон и Кэл.

Меня начинало покачивать: сказывался долгий перелет. Мне вдруг стало ясно, что в галерее нет ни естественного света, ни свежего воздуха, только время от времени спины касалось ледяное дуновение, когда кто-то из помощников Уэсли входил или выходил через пожарный выход.

Потом подошла очередь Эзры. Он был из Белграда. Его ничего не пугало. А мое сознание выбралось за пределы галереи и вступило в борьбу с самим собой где-то далеко.

Гас Уэсли заговорил, обращаясь ко мне, или обо мне, или со мной, или в мою сторону, или, может быть, даже сквозь меня…

– …и наконец, последний по очереди, но не по значению – я лично хотел включить в программу сегодняшней выставки его работы. Человек, создавший эти прекрасные манускрипты с сочинениями. Джона Донна, великого ренна-сантсного поэта. Вы все их видели и восхищались ими. Работы висят на стенах вокруг вас. Дамы и господа, прямо из Лондона, Англия, к нам прибыл – Джаспер Джексон!

Аплодисменты накатывали волнами, и я вдруг обнаружил, что стою в одиночестве на узком перешейке, где встречаются две приливные волны.

Уэсли широко улыбался:

– Джаспер, мы все хотим задать тебе множество вопросов, но в первую очередь я должен спросить: где ты научился такому красивому письму? Так ведь можно говорить – «письмо»?

Фред Донохыо отступил в сторону, открывая мне дорогу к пюпитру, и я занял место рядом с Уэсли. В отличие от большинства людей, которых вы видите в газетах и по телевизору, он и вблизи выглядел очень неплохо. Чисто выбритый, светловолосый, он выглядел знаменитым актером, исполняющим роль харизматичного политика. По его манерам можно было уверенно сказать, что и в сорок два он продолжал считать себя enfant terrible. Но теперь я видел, как намок от пота его воротник, я чувствовал запах крема после бритья, который стал уже еле заметным, и все же ощущался в душном воздухе. И каким-то образом я понял, что обладаю иммунитетом против его магии.

Откуда-то вынырнул всклокоченный помощник и повернул микрофон ко мне. Я автоматически начал с ответа на прозвучавший вопрос:

– Да, так можно говорить, – я взглянул поверх голов. – Честно говоря, мне просто очень повезло: меня учила бабушка… она сейчас хранитель средневековых рукописей в Риме. И она всегда работала в этой области. Она учила меня. С самого детства. – Я медленно просыпался. – Но вообще-то это в первую очередь копирование старых мастеров, постоянное и кропотливое, и в конце концов удается написать что-то самостоятельно. Большая часть каллиграфии – это копирование.

Микрофон развернулся в другую сторону. Уэсли снова обратился к аудитории:

– Ну, я думаю, это действительно прекрасные произведения искусства. Знаете, так редко современный человек, жизнь которого связана со словами, а это относится ко многим из нас, – находит время и возможность читать и воспринимать поэзию – и ты поистине воскресил для нас «Песни и сонеты». Я могу только воображать, сколько часов ты прожил с этими текстами. И мой второй вопрос связан именно с этим. – Он огляделся. – Учитывая, сколько времени ты работал над Джоном Донном, можешь ли ты сказать нам, о чем эти стихи? Что ты понял, общаясь с ними?

Я на мгновение задумался.

– Ну… Должен сказать, что единственное, что я понял, так это что сочинения Донна категорически сопротивляются упрощению…

Уэсли перебил меня, застав врасплох всклокоченного помощника:

– Нет, ну есть же у тебя какая-то точка зрения. Вы, англичане, всегда, – микрофон снова был повернут к нему, так что на середине фразы его голос резко загремел, – прячетесь за туманными ответами. Ладно, опустись до нашего уровня, – Уэсли широко улыбался. – Прямо сейчас, сегодня, скажи: что ты думаешь, как чувствуешь: о чем эти стихи? Мы тебя за это в тюрьму не посадим.

В толпе раздался смех. В тоне Уэсли звучало какое-то напряжение, вызов, и это встряхнуло меня, окончательно избавив от головокружения после полёта. За всеми этими деньгами, щедростью и напускным лоском вдруг проявился тупоголовый соседский парень. У меня за спиной снова потянуло холодом. Я мысленно пожелал, чтобы чертов помощник Уэсли наконец закрыл эту мерзкую дверь, вместо того чтобы шляться туда-сюда. Я чуть подался вперед, остановил взгляд где-то в середине зала. Ладно, подумал я, получи свой ответ.

– Что же, Гас, – называя его только по имени, я отчасти принижал его. – Как и все, полагаю, я подошел к этим стихам в полном невежестве. Сначала я был уверен, что это любовная поэзия. – Я сделал паузу. – Но затем… затем я подумал, что все эти стихи – об устранении Бога от человеческих дел; еще позже мне показалось, что стихи рассказывают о противоречиях между разумом и телом; затем я думал, что они о мужской природе; затем – о безнадежной пропасти между полами – каждый из них погружен в мировосприятие своего пола и в мысли о половых сношениях. – В зале раздался гул всеобщего оживления. – А затем я подумал, что стихи обо всем этом одновременно. – Я быстро перевел дыхание. – Однако – всего несколько недель назад – когда я уже завершал работу, у меня появилась возможность перечитать все стихи заново, еще один раз. И я сделал интересное открытие.

Теперь я завладел вниманием аудитории. После бодрого тона и сильного чикагского акцента Уэсли мой голос действовал на них успокаивающе:

– Когда я перечитывал одно из ранних стихотворений, с которого я начинал – оно называется «Скованная любовь» – вон оно, – я указал на лист, – я споткнулся на выражении, на которое раньше не обращал внимания.

Я процитировал две строки на память:

Там самок не влекут

Из-за измены в суд.

Я посмотрел в сторону балкона:

– На первый взгляд кажется, Гас, что «Скованная любовь» говорит о мужчине, который жалуется о том, что ему не позволяют быть неверным. Мужчина чувствует себя в ловушке – скованным – женщиной, которая есть в его жизни, – или женщинами в целом. – По залу прокатились смешки, говорок. – В любом случае, именно так я все понял, когда в первый раз читал стихотворение. Но я не очень вчитывался в текст. И только обратив внимание на эти две строки, понял, что они совершенно меняют смысл стихотворения. Вместо того чтобы говорить: мужчина жалуется на то, что ему не позволяют неверность, речь идет о другом: стихотворение написано от имени женщины. Это означает, что именно женщина жалуется, что ей не позволяют неверность. Ведь в елизаветинской Англии именно в отношении женщины имело смысл высказывание о зверях, которых не влекут в суд из-за измены. К мужчинам это обычно не имело отношения!

Некоторые люди, стоявшие в первых рядах, засмеялись. У Сола расширились глаза. А я продолжал:

– Хотя стихотворение написано Донном, рассказчик, как я понял, должен был быть женщиной. -Мои ладони стали горячими, но сам я был расслаблен и спокоен. – Итак, когда я разгадал этот трюк Донна – а у него, Гас, много таких трюков, потому что целый ряд стихов написан от имени женщины, я заново перечитал весь цикл, просмотрел их свежим взглядом… и это привело меня к переоценке последнего стихотворения в том ряду, который я писал для вас. Вот оно на стене.

Я указал на соответствующий лист. Головы повернулись.

– Это стихотворение называется «Женское постоянство». Часто думают, что это своего рода завершающая подпись Донна, итог всего цикла. И я уверен, что оно дает нам один из лучших ключей ко всей работе в целом.

И снова тот же фокус. При первом чтении «Женское постоянство» кажется воплощением чистого женоненавистничества: саркастическое название, а потом семнадцать строк едкой горечи, высказанных мужчиной с циничным сердцем.

Я процитировал первые строки:

Уж сутки любишь ты! Но что ж

Ты завтра скажешь мне, когда уйдешь?

Иные, может, клятвы мне предъявишь?

Я немного помолчал.

– Но, послушайте, что происходит, если допустить, что рассказчик – женщина.

И я прочитал те же строки еще раз:

Уж сутки любишь ты! Но что ж

Ты завтра скажешь мне, когда уйдешь?

Иные, может, клятвы мне предъявишь?

Ясам получал удовольствие.

– «Женское постоянство», конечно, имеет совершенный смысл. Но теперь, когда мы воспринимаем его как монолог женщины, значение совершенно переворачивается. Произошло примерно то же, что и со «Скованной любовью». Теперь, это уже не саркастическое стихотворение о мимолетности женской верности, произведение превращается в утверждение женского постоянства – и на самом деле истинной целью атаки становятся мужчины. Иначе говоря, стихотворение получает абсолютно противоположный смысл.

Я улыбнулся:

– Поразительно, но стихотворение может совершенно точно и логично звучать с любого голоса – и мужского, и женского, – и я уверен, что именно таково было намерение Донна. Но только теперь, допустив версию о рассказчике-женщине, мы смогли проникнуть в сердце «Песен и сонетов». Да, «Женское постоянство» действительно является итогом цикла, потому что – в большей степени, чем любое другое стихотворение – постоянство и непостоянство яростно спорят друг с другом. Мало того, они еще и уходят, меняются полами и начинают спор сначала. Я убежден, что ни один сюжет не был для Донна более важным. Вы сами можете это почувствовать: именно непостоянство воскрешает его душу. – Я снова перевел дыхание. – Итак, отвечая на твой вопрос, Гас, скажу: на мой взгляд, главная суть «Песен и сонетов» Донна – это непостоянство. Непостоянство как анимус – скрытое мужское начало внутри женской личности. И непостоянство женщин, и, на более глубоком уровне, непостоянство мужчин. – Я сделал шаг назад.

Аплодисменты были громкими и буквально ударили мне в уши горячей волной. Я уверен, что они хлопали, потому что им просто больше ничего другого не оставалось. Но я все равно принимал аплодисменты как обращенные ко мне.

Прошло не менее полминуты, прежде чем Уэсли смог заговорить:

– Ну… да… ну, да: я получил ответ. – Он поднял руку, развернув ладонь к аудитории. – Да. Большое спасибо за все это. Непостоянство мужчин. Ну, это нечто, – он глянул назад, через мое плечо, на своего основного помощника, и улыбнулся. – Спасибо тебе за это, Джаспер.

Я отступил в сторону, оставляя кафедру в его распоряжении.

– Ну, друзья, мы много узнали за этот день. А теперь нам остается еще кое-что. Я уже говорил раньше, что работа Джаспера особенно важна для меня. Это действительно так. Мне нравится Джон Донн, и я всегда хотел такую коллекцию. Но сейчас для меня она имеет иное, особое значение. Одна из причин – и некоторые из вас знают это – одна из причин, побудивших меня заказать эти тридцать прекрасных произведений искусства, заключается в том, что я хочу сделать особенный подарок для человека, который, в свою очередь, является особенным для меня. Для человека, который – за последние несколько лет – совершенно изменил мою жизнь.

Я хочу признаться. Я собрал вас всех здесь под фальшивым предлогом. Потому что на самом деле сегодня дело не в искусстве. Сегодня я здесь не просто так. Сегодня я подготовил сюрприз к дню рождения самой прекрасной женщины в мире. А теперь – шампанское! И музыка! У нас полно шампанского! – Он снова посмотрел куда-то за моей спиной, на этот раз улыбаясь очень торжественно.

– Она пришла всего несколько минут назад, но, дамы и господа, она еще не знает, что все это – для нее, – он указал на стихи. – И я знаю, – теперь он возвысил голос, пытаясь перекрыть общее оживление и аплодисменты, – я знаю, что все вы присоединитесь ко мне и пожелаете моей будущей жене очень счастливого дня рождения.

Я обернулся.

Прямо на меня смотрела Мадлен. Ее глаза были широко открыты от изумления, и в них было что-то еще, чего я никогда раньше не видел. Она прикусила губу. Зеленая светящаяся надпись над ее головой гласила: «Пожарный выход».

Примечания

1

Титивиллюс – имя, образованное от «titivillicium» – ничтожество, пустяк (лат.).

2

Перевод С. Степанова.

3

Я обвиню француженку Сесиль (фр.)

4

Колесо обозрения

5

Область в Англии, к северу от Лондона. Там находится Кембридж.

6

Наедине (фр.).

7

Делайте, что хотите (фр.)

8

Юридическая корпорация, в которой Джон Донн учился в 1592–1595 гг.

9

Перевод Б. Томашевского.

10

Авиньонское пленение пап – периоде 1309 по 1377 г., когда французские короли насильственно удерживали Римских Пап в пределах своих владений, чтобы контролировать церковь.

11

Лицей (фр.).

12

Замок (нем.)

13

Лестница любви (фр.).

14

Телятина в соусе из тунца.

15

Сладкое итальянское вино.

16

Разновидность макарон.

17

Дорогой сорт сыра из буйволиного молока

18

Холм и район в Риме, по соседству с Трастевере.

19

Знаменитая английская чайная в Риме.

20

Перевод Б. Томашевского.

21

Первые завтраки (фр.).

22

– Каллиграф?

– Именно так (фр.).

23

Священный сонет X.

24

Перевод Б. Томашевского.

25

Настольная игра, в которой игроки выкладывают на специальной доске слова из имеющихся у них букв, в российской версии – «Эрудит».

26

Дерьмо (нем.).

27

Временное жилище (фр.)

28

Член (англ.).

29

Трахни ее (фр.).

30

Перевод А. Богословского.

31

Лорд-Хранитель Большой Государственной печати – один из важнейших государственных постов Англии XVI–XVII веков.

32

Перевод А. Богословского.

33

Перевод А. Богословского.

34

Проходного (фр.).

35

Маргарет Тэтчер родилась в семье бакалейщика.

36

Перевод Б. Томашевского.

37

К. вопросу (фр.).

38

Перевод Б. Томашевского.

39

Перевод Б. Томашевского.

40

Район Лондона к северу от канала Гранд-юнион, за Кенсингтомским садом.

41

Девушка (um.).

42

Красавица (um.).

43

Перевод А. Богословского.

44

Название «Love diet» перекликается с названием другого стихотворения Донна – «Love deity» – «Божество любви».

45

Перевод А. Глебовской.

46

Ловкий трюк (фр.).

47

Перевод М. Кононова.

48

Встреча (фр.).

49

Сорт итальянского вина.

50

Метод шампанизации (фр.).

51

Перевод Г. Кружкова.

52

Холостяцкое жилье (фр.).

53

Оба канала связаны между собой и расположены в северо-западной части Лондона.

54

Персонаж романа Г. Мелвилла «Моби Дик».

55

Перевод А. Богословского.

56

Район Лондона, к югу от центра города.

57

Кинематографический жанр – детектив без хеппи-энда.

58

Литературный готический шрифт, закругленный курсив.

59

Бобовый суп(um.).

60

Бульон (um.).

61

Равиоли с гигантскими мидиями и хвостом лангуста под соусом из свежих помидоров с сыром(um.).

62

Пельмени с начинкой из дичи под трюфельным соусом (um.)

63

Эскалоп из телятины (um.).

64

Окунь, зажаренный на сковороде (um.).

65

Речь идет об английском X – «икс».

66

Знаменитый концертный зал в Лондоне.

67

Перевод Б. Томашевского.

68

Район города (фр.).

69

Дорогой район на юго-западе Лондона.

70

Любовное свидание (фр.).

71

Низкого пошиба (фр.).

72

Перевод Б. Томашевского.

73

Перевод Б. Томашевского.

74

Черный кот (фр.).

75

Специально подобранный букет трав, который кладут в кастрюлю или внутрь крупного куска мяса, чтобы придать блюду изысканный аромат, традиционный метод французской кулинарии.

76

Британское научное общество, ставшее родоначальником Академии наук, основано в середине XVII в.

77

Фулхэм-Бродвей расположен в престижной части города, на юго-западе; Кларкенуэлл является частью исторического центра города.

78

Тебя, Бога, славим! (нем.)

79

Модно, насущно (фр.).

80

Дворцы (um.)

81

Перевод Б. Томашевского.

82

Перевод И. Бродского.

83

Оживленный район неподалеку от Кенсингтонского дворца и парка.

84

Смелее, мой рыцарь (фр.).

85

Актер-комик.

86

Перевод Б. Томашевского.

87

Район в центре Лондона.

88

Пещера Семерых – образ из легенды о семи юношах-христианах из Эфеса, которые в эпоху гонений Диоклетиана укрылись в пещере и проспали там почти двести лет, а потом были найдены живыми.

89

Перевод Б. Томашевского.

90

Перевод Г. Кружкова.

91

Ремеслом (фр.).

92

Maine Fried Chickens.

93

Перевод А. Богословского.

94

Перевод А. Богословского.

95

Перевод Г. Кружкова.

96

Американская писательница, автор коротких рассказов и популярных интеллектуальных острот.

97

Внимательно выслушанное (фр.).

98

Я их видел, здесь были мужчина и женщина, они исчезли (фр.)

99

Английский драматург, популярный в 1970 – 1980-х годах.

100

Лондонская киностудия, специализировалась на черных интеллектуальных комедиях.

101

Знаменитый гонщик

102

Перевод Г. Кружкова.

103

Тип почерка, см. выше.

104

Перевод Г Кружкова.

105

Перевод Б. Томашевского.

106

Центральная улица квартала Трастевере – района на правом берегу Тибра.

107

Станции (um.).

108

Речь идет об острове Тиберина, на котором в древности оставляли умирать ослабевших или тяжело больных рабов, а со времен Средневековья находились больницы.

109

Перевод Г. Кружкова.

110

Этот тип письма был разработан в Равенне, ставшей на короткое время в конце V–VI вв. столицей поздней Римской империи. Он использовался для ведения канцелярских документов. За пределами этого региона и времени не употреблялся.

111

Зачастую писцы со сложившимися навыками работали в других регионах, невольно усваивая чуждые традиции и соединяя их со своими. Так возник и не слишком долго существовавший меровингский канцелярский тип письма: он сложился на основе равеннского канцелярского и каролингского минускула.

112

Шрифт для папских документов (лат.).

113

Камень, который добывали в окрестностях Рима и часто использовали при строительстве зданий и сооружений Рима.

114

Горная ветчина (um.).

115

Античный театр, перестроенный в Средние века под палаццо, расположен неподалеку от Колизея.

116

Представление (um.).

117

Перевод Б. Томашевского.

118

Перевод Б. Томашевского.

119

Перевод Г. Кружкова.

120

Перевод Б. Томашевского.

121

Перевод В. Шубинского.

122

Перевод Г. Кружкова.

123

Перевод С. Степанова.

124

Совсем один (фр.).

125

Шрифт, распространенный в Англии в конце XV века.

126

По-французски: rue В.

Content

Эдвард Докс
Каллиграф

Часть первая

1. Скованная любовь

2. Предостережение

3. Восход солнца

4. Обмен любовью

Часть вторая

5. Неразборчивый

6. Приманка

7. Тройной дурак

8. Диета любви

Часть третья

9. Туман

10. Отрицательная любовь

11. Воздух и ангелы

12. Сон (Образ любимой)

13. Песня

14. Алхимия любви

15. Послание

16. Посещение

17. С добрым утром

Часть четвертая

18. Сон

19. Растущая любовь

20. Наследство

21. Песня

22. Экстаз

23. Канонизация

Часть пятая

24. Прощание с любовью

25. Проклятие

26. Твикнамский сад

27. Разбитое сердце

28. Ноктюрн в день святой Люсии

29. Прощание, запрещающее грусть

30. Женское постоянство

Примечания