Владимир Андреевич Добряков

Приключения послушного Владика

Зонтик

У него даже прозвища не было. Наверное, никому и в голову не приходило называть его как-то иначе — Владик да Владик. Так и дома говорили, и в школе, и во дворе. Был он румяный и круглолицый, на подбородке — ямочка, а левую щеку родинка украшала. Именно украшала. Без этого маленького, коричневого пятнышка, может, и не выглядел бы Владик таким симпатягой. А тут хоть на плакат его. И любые строчки о счастливом детстве подписывай. В стихах желательно.

Владик был примерным мальчиком. Его дневник за четвертый класс следовало бы в назидание выставить на людном месте, под стеклом, — пусть нерадивые мальчишки всего города с тайной завистью разглядывали бы красивые и аккуратные пятерки.

А еще Владик был послушным. Даже очень послушным.

Вот и в то утро, с которого начинается наш рассказ, пенсионерка Дарья Семеновна из шестьдесят третьей квартиры и домохозяйка Пирогова из семидесятой прямо-таки умилились, глядя на него: «Ну до чего же послушный мальчик!»

И в самом деле, разве не заслужил он такой похвалы?

Зинаида Аркадьевна, мать Владика, со свежим, молодым лицом, в легком модном сарафане, собираясь в то утро отдохнуть часок за приятной беседой, спустилась с четвертого этажа во двор, удобно устроилась на широкой скамейке, что стояла у подъезда, и водрузила на нос голубоватые, дымчатые очки. Об одном не подумала Зинаида Аркадьевна — прихватить свой оранжевый, в белых хризантемах зонтик. Несмотря на то, что было лишь начало одиннадцатого, солнце жарило вовсю.

Зинаида Аркадьевна, работавшая страховым агентом, не успела рассказать о своем вчерашнем визите на квартиру к одному профессору, как почувствовала: плечи и спину припекает. Она погладила горячую, бронзового оттенка кожу плеча и будто удивилась вслух:

— Жарит-то сегодня! В прошлом году по путевке в Туркмении была — вот так же палило.

Дарья Семеновна, вязавшая внучке зеленую рукавичку, перестала ширять спицами и сказала:

— Счастливый вы человек: интересные места повидали.

Зинаида Аркадьевна оглянулась на песочницу, где ее Владик, не обращая внимания на жарившее солнце, старательно выкладывал крепостную стену с башенками для дозорных, и позвала:

— Сынок, подойди ко мне!

Владик поднялся на ноги, стряхнул с коленей песок, отряхнул короткие, шоколадного цвета шортики и наставительно сказал малышке с лиловым бантом на голове:

— Оля, не ломай. Еще ров с подъемным мостом буду делать.

Сказал и подошел к матери.

— Владик, сбегай домой, принеси зонтик. Во втором ящике серванта лежит. Плечи так и горят…

Про плечи Владик не стал слушать. Через секунду его желтенькая рубашка скрылась в дверях парадного.

По прохладной лестнице Владик взбежал на четвертый этаж и, вытерев о половик пыльные тапочки, прошел к серванту. Однако во втором ящике зонтика не было.

Лежали там замшевые перчатки, Танины деревянные бусы, коробка с пуговицами, а зонтика не было.

Владик задвинул ящик. Ровно через десять секунд он предстал перед матерью и совсем не печальным голосом доложил:

— Его там нет, во втором ящике.

Зинаида Аркадьевна ровным рядочком зубов прикусила губу, обвела глазами синь неба поверх крыш и вдруг оживилась:

— Ну, конечно! В передней лежит. На полке.

— Знаю! — радостно кивнул Владик.

Не успела Зинаида Аркадьевна начать рассказ о профессорской квартире, как снова появился Владик.

— Мам, а на полке зонтика тоже нет! Папина шляпа там и ложка с чертиком…

— Нет на полке… — задумчиво протянула Зинаида Аркадьевна. — Так, так… Посмотри тогда в шкафу, где шуба моя висит. В нижнем ящике.

— Ага, знаю! — с неиссякаемой бодростью заверил послушный Владик.

Четыре прыжка, — и лестничный марш позади. Еще четыре прыжка — второй этаж. За ним, в таком же темпе, — третий, четвертый. И хотя бы сколько-нибудь задохнулся Владик — ничуточки! Что значит молодое сердце. И тренированное к тому же. Учитель физкультуры не раз ставил его в пример: «Молодец! Стараешься!» А почему не постараться? Приятно же, когда хвалят. И Владик старается. Все делает, как велят.

Мамина синтетическая шуба, искрясь полчищами ощетинившихся волосиков, висела на месте, в шкафу.

Владик засмотрелся на волосики, прикоснулся к ним ладонью, ощутил их податливую, щекочущую упругость. Даже носом потыкался. Остренькие! Чихнул два раза и вспомнил о зонтике — мама ведь ждет. Но опять что-то напутала она. И в нижнем ящике шкафа не оказалось зонтика. Не теряя времени, Владик вновь поскакал вниз по лестнице.

— Да что же такое? — обеспокоилась Зинаида Аркадьевна. — Не иначе как Татьяна брала. К репетитору во вторник ходила, как раз дождь собирался… Ну, негодница, задам я ей! Владик, посмотри у Тани в шкафу. Быстренько!

— Я мигом! — с готовностью пообещал сын.

Вот тогда домохозяйка Пирогова и умилилась:

— Ну до чего же послушный мальчик!

А Дарья Семеновна прибавила:

— Золото, а не ребенок. Особенно сейчас-то, в наше время.

— Воспитываю, слежу, — с достоинством ответила мать «золотого, ребенка». — Трудно, конечно, но стараюсь.

— Беда с ними, — заметила Пирогова. — Вот Сережка Чижов у наших соседей. Ведь вчистую от рук отбился. Ни с какого боку не подступятся. Одно твердит: сам знаю, сам сделаю. Сам, сам! А табель принес — людям показать стыдно. Вот тебе и сам! Отец, понятное дело, ругать принялся — так еще хуже: из дома, кричит, убегу.

Они теперь самостоятельные, — покивала головой пенсионерка. — Акселерация называется. Атомный век. А против атома что поделаешь? Вот и живут по своему разумению.

— Удивляюсь, однако, Дарья Семеновна, — с неодобрением покосилась Зинаида Аркадьевна на пенсионерку, — пожилой человек, а говорите такое! Акселерация! Да ерунда это все. Не приспело еще время иметь им свои рассуждения. За них пока приходится думать. Любыми средствами в руках надо держать.

Из парадного выбежал радостный Владик. Подал матери зонтик.

— Спасибо, сынок. У Татьяны лежал?

— Да. На ее журнале мод.

— Ладно, иди играй, — раскрыв над головой зонтик, сухо сказала Зинаида Аркадьевна. Слова Владика о журнале мод, который недавно купила дочь (три рубля не пожалела, наверное, в школе на завтраках сэкономила), расстроили ее… — Как вот не смотреть за ними? — сурово заметила она. — Еще в школе учится, а в голове — моды.

— Беда с ними, — закивала Пирогова. — Ну, начисто помешались на этих модах.

— Она у вас с фантазией девушка, — улыбнулась Дарья Семеновна. — Идет вчера мимо, и такое, смотрю, ладное платьице на ней! Я не удержалась, похвалила. Сама, говорит, сшила. И отделку красной каймой придумала сама.

— За этим она целый день просидит, — нисколько не польщенная похвалой пенсионерки, сказала Зинаида Аркадьевна. — А через две недели вступительные экзамены. Вот о чем надо беспокоиться. Говорят, в этом году человек шесть на одно место будет.

— Страсти какие! — ужаснулась Пирогова.

— Это ж медицинский!

— Господи, и высшего образования не захочешь.

— Ну, с ее-то аттестатом — да не поступать! Она у меня чуть-чуть на медаль не вытянула. Химия да английский подпортили. А в медицинском химия — первый предмет. Репетитора наняла.

— Шесть человек на место! Надо же… — проговорила Дарья Семеновна и оглядела наполовину связанную рукавичку. — Большой конкурс… А если по швейной части дочь пустить? Уж до того ладно сидело платьице…

— Нет, нет. Только в медицинский! Я это твердо решила. Самой не довелось врачом стать, так уж дочку выучу.

Кружка пива

Перед крепостной стеной Владик вырыл ров. Песок внизу был влажный, и ров получился глубокий. Вот это преграда! Никакому врагу не взять такой крепости. А мост надо сделать подъемным.

Для моста Оля с бантом не пожалела крышку от цветных карандашей. Владик положил крышку с одного берега рва на другой и объяснил:

— В нашу крепость можно попасть только через этот мост. Для хороших людей он всегда открыт. А если вражеская конница покажется, то дозорные с вышки закричат, и мост на цепях подтягивают вверх. Вот так. — И Владик, подняв один конец моста, прислонил его к высокой крепостной стене.

— И плохие люди им ничего не сделают! Правда? — радостно засмеялась Оля.

— Конечно. Живут хорошие люди в крепости и забот не знают. Мороженое едят, телевизор смотрят, ребята в школу…

— А королевна там во дворце живет?

Про «королевну» Владик будто не расслышал. Он устремил взгляд в дальний конец двора, где под знойным солнцем, в безветрии, рядом с двумя железными гаражами, томилась одинокая береза. Она была так высока, что остальные деревья, высаженные во дворе лишь два года назад, выглядели по сравнению с ней жалкими кустиками.

Однако внимание Владика привлекла не береза. Он увидел Васяту. Это Ваську Пырина так зовут во дворе, — крепкого, скуластого, драчливого парнишку, который, хоть и с великими трудностями, но переполз уже в шестой класс. Васята во дворе появился только что. Не слезая с велосипеда, упершись ногой в штакетник, ограждавший газон с красными мальвами, он разговаривал с Гусиком — одноклассником Владика. «Надо сказать ему, — с беспокойством подумал Владик. — Через три дня обещал вернуть, а сегодня уже пятый пошел…»

— Почему ты не отвечаешь? — настойчиво требовала Оля. — Живет здесь королевна?

— Вот ты и будешь королевна, — поднимаясь с коленей, сказал Владик. — Дарю тебе эту крепость.

Прежде чем поспешить к Васяте (а поспешить надо было — тот даже с седла не слез, каждую секунду может укатить), Владик все же подошел к матери:

— Мам, я погуляю немножко.

— Обожди, что у тебя на рубахе? — Зинаида Аркадьевна поскребла ногтем возле пуговицы чуть заметное пятнышко. — Поаккуратней будь… И куда же отправляешься гулять?

— Туда… — неуверенно махнул рукой Владик. — На спортплощадку. Может, в футбол поиграю.

— Рубашку не испачкай. И чтобы к половине второго был дома. — Зинаида Аркадьевна посмотрела на часы. — К половине второго. Не опоздай.

— Хорошо, — кивнул Владик.

Ему трудно было не побежать бегом. Однако бежать нельзя. Во-первых, увидит мама и сразу поймет, к кому он спешит. А ей это не понравится: о Ваське Пырине хорошего во дворе не услышишь. А во-вторых, перед самим Васькой стыдно показать свое беспокойство.

Владик подошел вовремя. Промедли минуту — только и увидел бы вдалеке усатую кошачью морду, которую Васята собственноручно намалевал черной краской на спине своей майки. Разговор с Гусиком, как Владик понял, был на исходе. Изобразив на лице величайшую радость, Васята так шлепнул по Владиковой ладони, что потерял равновесие и едва не грохнулся вместе с велосипедом.

— Значит, договорились, вновь утвердившись на седле, сказал он Гусику. — Договорились? Точняк?

— Ладно, — вяло ответил Гусик, и голова его на тонкой шее поникла.

— Не ладно, а принесешь. Подумаешь, какая-то задрипанная зажигалка!

— Что же так просишь, если она задрипанная? — чуточку обиделся Гусик.

— Потому что нужна. Не просил бы. Да не жмись ты! Владик вот полевой бинокль мне дал.

— Насовсем? — недоверчиво спросил Гусик.

Васята перехватил тревожный взгляд Владика и весело ему подмигнул.

— А ты как думал! Отдал. Бери, сказал, хорошая вещь, а для настоящего парня не жалко. Так что тащи зажигалку. Не пожалеешь. Под моей личной охраной будешь. И цветов за это нарву. Матери принесешь в подарок. Вот этих нарвать, красных? — Васята показал на мальвы за штакетником.

— Что ты! — округлил глаза Гусик, — За этими цветами пенсионер дядя Леонтий смотрит. Он за них…

— Чихал я на дядю Леонтия!

— Не надо их рвать, — жалобно попросил Гусик. — Я и так принесу зажигалку.

— Вот это настоящий разговор! Ну, беги. Привет папаше!

Когда Гусик ушел, Васята снова подмигнул Владику.

— Кваса хочешь? У гастронома в цистерне продают. Холодный. Вкуснотища!

Владик полез в карман шортиков.

— Сам угощаю, — поспешил заверить Васята. — Садись на плацкартное место. — И он размашисто, крепкой ладонью похлопал по железной раме. Даже звоночек забренькал.

Владик оглянулся. Матери на лавочке уже не было: видно, ушла готовить обед. Он уселся на «плацкартное место», впереди Васяты, и тот сильно оттолкнулся ногой — едва штакетник не завалил.

Хорошо, что дяди Леонтия нигде поблизости не было.

Васята лихо жал на педали. Неслись, будто на соревнованиях велогонщиков. И в то же время он хриплым голосом на все лады обзывал Гусика.

— Жмот! Дистрофик! Пилюльник! Бацилла! — И совсем уж не к месту даже «утиным носом» окрестил.

Никак Владик не мог сначала взять в толк — отчего взъерепенился Васята? Человек добро ему делает — зажигалку отдает, а он его вон как! Не специально ли? Может, для того ругает, чтобы сейчас Владику про свой бинокль и спросить было невозможно. Получается, что эти бранные слова как бы и про него тоже. Авансом. Уж не хочет ли и вправду бинокль насовсем зажилить?

Владик окончательно уверился в этом, когда оказались возле гастронома. Чуть ли не целый километр проехали, а о бинокле он так ни словечка и не сказал. А ведь только для этого и подошел к Васяте и на «плацкартное место» сел.

Пока стояли в очереди за квасом, Владик мялся, вздыхал, никак не хватало смелости подступиться к главному.

— Утиным-то носом зря обозвал его. Нос у Гусика нормальный.

— Не зря! — отрезал Васята. — Жмот!

— А зачем тебе зажигалка?

— Зачем? — Васята выпятил толстые губы. — Солидная вещь. Вынешь из кармана, щелкнешь, прикуришь. Ребята шары выкатят. А правду сказать, — понизил он голос, — зажигалка у него законная, во сне не приснится! Отец из Москвы привез. Импортная… Тебе — большую кружку?

— Маленькой хватит.

— Смотри, могу и за шесть копеек.

Квас действительно был вкусный. Да еще в такую жарынь. Владик и большую кружку одолел бы. «Эх, надо было за шесть копеек», — пожалел Владик, с завистью глядя на Васяту, который с наслаждением тянул квас из огромной, янтарно сверкавшей на солнце кружки. Он не напился. И то, что жажда осталась неутоленной, неожиданно придало решимости. Поставив пустую кружку на мокрый, из белой жести поднос, он подождал, пока Васята допьет квас, и сказал:

— Три-то дня прошло.

— Какие три дня? — вытирая рукой губы, спросил Васята, словно не понял, о чем идет речь.

— На три дня брал бинокль.

Васята ничуть не смутился. Наоборот, скуластое лицо его с серыми подтеками пота стало вдруг обиженным.

— Слушай, Владик, у тебя совесть есть?

Тот опешил:

— Совесть?

— Она самая. Простых вещей не понимаешь. А еще отличник!

— Обожди…

— И ждать нечего. Ты всю жизнь владеешь этим биноклем, каждый день можешь смотреть сколько влезет. А мне — только три несчастных денечка. Справедливо?

— Но ты же обещал.

— Мало ли что! Вот посмотрю в него еще неделю и отдам. Не веришь? Точняк!

— Неделю?

— Ну да. Это же не год, не месяц, а маленькая, совсем маленькая неделька.

— И отдашь?

— Да чтобы мне на этом месте провалиться!

Сзади засмеялись:

— Парень, ну, а как на самом деле провалишься? До самого центра земли будешь лететь! Ох, фокусник! Глянь-ка, котище на спине! В темное время встретишь — заикаться станешь.

— Вот это искусство! Рембрандт!

Васята зло обернулся к гоготавшим парням.

— Завидки берут? — Он схватил велосипед, прислоненный к стене, и махнул через седло ногу. Отъехав метров на пять, обернулся: — Длинные! Дылды!

Опасаясь, как бы и его не зацепили веселые парни, Владик поспешил покинуть шумное место и, ругая себя за бесхарактерность, поплелся домой. Еще неделю ждать… Хорошо, если неделю. Может, и дольше. А потом вообще придумает, что потерял или украли. Лишь бы мама не хватилась… «Эх, — подумал Владик, — не надо мне было выносить бинокль во двор. Сразу отказать бы. Отец, мол, не разрешает. А я вынес, на Васькину честность понадеялся… Ну, что же это я — совсем без характера, выходит?»

Окончательно расстроился Владик. Не заметил, как и на своей улице оказался. Невеселые мысли внезапно нарушил знакомый голос:

— Что-то, Владик, ты не весел, буйну голову повесил.

Перед ним стоял Чиж — шестиклассник Сережка Чижов, коренастый, рыжий, рукава олимпийской футболки выше локтя закатаны, чтобы мускулы были видны. Ничего, крепкие мускулы, не стыдно показать. Через плечо у Чижа была перекинута авоська с двумя книжками.

— Монеты, что ли, потерял? — сочувственно спросил он.

— Нет… так просто.

— Тебе-то о чем кручиниться? Мать с отцом не грызут, не пилят. Образцовый сын. Это вот меня судьбина заездила, дома поедом едят. Я уж план-маршрут обмозговал, за темные леса, за высокие горы хотел податься. Жизнь посмотреть. Да мать пожалел — сердце у нее больное. И вспомнил тогда про деревню. Три года не был. Бабка там у нас. Ух, бабка! Железная! По пятнадцать километров в день ходит. Какие-то травы целебные собирает.

Всю эту обильную информацию Чиж выложил одним духом и с явным удовольствием. А в конце, будто Владика это должно обрадовать, сообщил:

— Завтра еду. Билет уже в кармане!

И Владик в самом деле отчего-то немножко повеселел. А потом и вовсе доверился Сережке — про Васяту рассказал.

Чиж выслушал молча и тоже нахмурился. Качнул рыжей головой:

— Кислое дело.

Заметив под ногой камушек, он размахнулся и что было силы пнул его носком ботинка. Шагов на тридцать отлетел камушек.

— Спасать надо вещь. Ушами будешь хлопать — простись с биноклем. Уведет. Или у него уведут. Знаю, что говорю. Васята с ребятами Кольки Гвоздя водит компанию. С Каменного Лога. Те ребята не промахнутся.

— Что же делать? — перепугался Владик.

— Ушами не хлопать! Иди к матери его и скажи, чтоб отдала.

— А если не отдаст?

— Тогда своей матери скажи. Она церемониться не станет.

— Нет, я лучше сам. Мама же ничего не знает.

— Значит, сам. И не откладывай. Иди сейчас… Хотя сейчас ее нет — на работе. Тогда вечером. И не бойся. Не имеет права не отдать… Куда путь-дорогу держишь? — переменил тему Сережка. — В библиотеку со мной не пойдешь? Уезжаю. Сдать надо. Ты записан в библиотеке? Возьми вот эту. — Чиж достал из авоськи толстую потрепанную книжку. — Русские былины. Сначала брать не хотел. А начал читать — оторваться не мог. Ну, пошагали, добрый молодец?

Владик улыбнулся, но вспомнил про обед.

— А который теперь час?

— Второй, наверно…

— Нет, — вздохнул Владик, — не могу. В половине второго надо быть дома.

Час обеда

Часу обеденного времени Зинаида Аркадьевна придавала чрезвычайно большое значение. Прежде всего, сам обед. Обед не в какой-то столовке или буфете, где подадут бог знает что, где катар желудка наживают, а домашний, надежный, калорийный, приготовленный собственными руками. Виктор Викторович — официальный глава семейства — уже привык к этому и приходил из своей юридической конторы точно в половине второго, к началу обеда.

Кроме того, этот час был временем активного педагогического воздействия. Правда, Виктор Викторович по обыкновению не утруждал себя этими важными родительскими обязанностями, и если жена не особенно мешала ему, то он успевал просмотреть две, а то и три газеты. Газеты он просматривал молча. Лишь заглянув на последнюю страницу «Известий», где печаталась карта погоды, Виктор Викторович обычно чему-нибудь удивлялся: «Ай да Москва! Самому Парижу фору дает! На четыре градуса обскакала!» Но вдоволь насладиться газетными новостями ему удавалось не часто.

— Виктор, ты слышишь? — обращалась к нему Зинаида Аркадьевна. — Да оставь, наконец, свои газеты. Слышишь: у Татьяны с этой новой англичанкой — конфликт. Ей, видишь ли, не нравится произношение! А сама, между прочим, первый год преподает. И, пожалуйста, берется судить! Снова четверку поставила… Ну, что ты молчишь?

Владик потихоньку усмехался про себя — сейчас отец скажет: «Зиночка, я думаю…»

И Виктор Викторович в самом деле, поморгав, за стеклами очков, произносил:

— Зиночка, я думаю…

— А вот я думаю, — решительно заявляла Зинаида Аркадьевна, — что надо идти к директору. Вопрос надо ставить. Пока не поздно. На нее и другие ученики жалуются. Еще неизвестно, чему там в институте научили ее!

— Вполне возможно. Вполне… — не очень понятно, с чем соглашаясь, говорил Виктор Викторович и снова робко косил глаза на газету.

С дочерью за последние месяцы Зинаиде Аркадьевне было много хлопот — выпускной класс, мечты о медали, тревожные думы об институте. Насколько легче с сыном Владиком! Четвертый класс. Учится отлично, аккуратен, послушен, слова поперек не скажет. Но глаз за ним все равно нужен. И Зинаида Аркадьевна, пока ели первое, второе и компот или кисель на третье, не теряла времени: и про учителей расспросит, и поинтересуется, отчего по географии лишь одна оценка в дневнике, а уже конец четверти скоро, и предостережет, чтобы не заходил в третий подъезд — девочка скарлатиной там заболела, и боже упаси сражаться Владику на деревянных шпагах: сама видела, как в Грачевском переулке «скорая помощь» приезжала за мальчиком — глаз этой самой шпагой выкололи.

Теперь — каникулы. Теперь все заботы о медицинском институте.

В этот день обед, из-за которого Владик отказался с Сережкой Чижом сходить в библиотеку, прошел более шумно, чем обычно. И все из-за Тани. Она сказала, что была с подругой в кино. Причем сказала не сразу, а после дотошных расспросов матери — с какой девочкой занималась, сколько вопросов повторили, когда начали, когда закончили…

— Ты меня удивляешь, Татьяна (Зинаида Аркадьевна называла дочь полным именем, когда была недовольна ею). Кино, журналы мод. Кому, скажи, пожалуйста, в институт поступать — тебе или мне? Хорошенькое дело: у меня голова от этих мыслей, как кадушка обручем, стянута. Ложусь, встаю — все о том же, об институте. А ты можешь спокойно ходить в кино. Нет, моя милая, тогда занимайся дома! Хоть на глазах у меня будешь. Ишь, в кино побежала!

Не доев борщ, Таня отодвинула тарелку:

— Но я не автомат, мама, не вычислительная машина. Имею я право немножко развлечься?

— Развлечься? Да ты о чем говоришь, Татьяна? Сегодня — кино, завтра — театр, потом на танцульки помчишься! А что с институтом? Нет, дочь моя дорогая, если с твоей медалью я глупостей натворила, простить себе не могу, то в институт ты у меня поступишь! Как миленькая!

Виктор Викторович отложил газету и снял очки:

— Зиночка…

— Что? Что ты хочешь сказать? Слишком требую? А как иначе? Да, трудно: солнце, пляж, в кино — интересный фильм, музкомедия на гастроли приехала, в новом платье хочется показаться. Все верно. Но об этом надо пока забыть. Готовиться и готовиться к экзаменам, только это. И я буду, буду требовать, Татьяна! И не раскисай! Почему борщ не доела?

Владику стало жалко сестру. Голову наклонила, покраснела, сейчас заплачет.

— Доедай борщ!

Не заплакала Таня. Взяла ложку и, не поднимая больших серых влажных глаз, стала есть.

Зинаида Аркадьевна принесла из кухни второе и, поглядев на дочь, печально сложившую перед собой тонкие, еще слабые и чуть угловатые руки, вздохнула. Видно, сама поняла, что хватила через край.

— А ты, Виктор, — сказала она, — вместо своего пустопорожнего сочувствия, лучше подумал бы, как и чем помочь. Ты же адвокат. У тебя масса знакомых, положение. Узнай, кто в приемной комиссии.

— Зиночка, все же это…

— Господи, как тебе доверяют защиту подсудимых? Или ты все-таки приводишь какие-то убедительные аргументы суду? Приводишь, конечно, раз не выгоняют с работы. Значит, там ты стараешься, беспокоишься, а что в родном доме делается — на это тебе сто раз наплевать! Принес зарплату и довольно.

— Видишь ли…

— Я все вижу: ты равнодушен к собственным детям. Вот это, — Зинаида Аркадьевна положила руку на газету, — тебе дороже родных детей.

Перстень на безымянном пальце с продолговатым, граненым рубином сверкнул красным лучиком, и Таня, остро жалевшая отца, вдруг вспомнила о письме. На том конверте нарисован тоже какой-то драгоценный камень.

— Мама, тебе письмо в ящике лежало. Я забыла…

Взяв письмо и взглянув на обратный адрес, Зинаида Аркадьевна болезненно улыбнулась:

— От Нины. — И вздохнула: — Прямо и читать страшно… — Не распечатывая, она положила письмо рядом и принялась за еду. — Виктор, помнишь, в ноябре прошлого года Ивану снова операцию делали. Это ведь третья операция. Совсем изрезали. Ох, мученик! И никаких результатов. Врачи так и сказали: вряд ли что можно сделать… Неужели — конец?

— Досталось бедняге, — в свою очередь вздохнул Виктор Викторович. — Могучий мужик был… Ну, почитай, что там?..

Дядю Ваню Владик помнил смутно. Густые усы помнил, улыбку и белые зубы. И как подкидывал его высоко, к самому потолку. Владик тогда не боялся. А мама боялась, кричала дяде Ване: «Перестань, дуралей! Ребенка сломаешь!»

И вот четыре года тому назад дядя Ваня попал в аварию. С тех пор лежит. Мама сказала: «Конец». Это что, умер?.. Но нет, по маминому лицу не похоже. Вот даже улыбнулась.

— Ну? — спросил Виктор Викторович.

— Растет наша Нинка! — складывая письмо, с преувеличенной радостью сказала Зинаида Аркадьевна. — Старшим контрольным мастером цеха назначили.

— А Иван-то как?

— Да ничего, по-прежнему. Лежит… Это что же, старший контрольный мастер цеха — инженерная должность?

— По всей вероятности…

— Поглядим, поглядим, какая она стала инженерша. В командировку сюда посылают ее, на завод… Смотри-ка, вся в работу, значит, ушла. Хотя оно и понятно: личной-то жизни нет. За детьми мать приглядит. Да и заработать надо. Все самой. От Ивана какой прок — одна пенсия. А так… полный инвалид. Только и осталось, что название — человек. Четыре года лежит. Даже представить не могу…

— Зиночка, — напомнил Виктор Викторович, — мы закончили?

— Обождите! Клубника же в холодильнике. Совсем память отшибло с этим письмом.

Когда клубника, крупная и спелая, от одного взгляда на которую хотелось улыбнуться, была разложена по тарелкам, Зинаида Аркадьевна подобрала полы шелкового халата — зеленые цветы на коричневом фоне — и уселась к столу на свое обычное хозяйское место. Проговорила задумчиво:

— Прямо как-то даже совестно перед Ниной. Не сложилась у нее жизнь. И собой видная, не глупа, годы еще не большие — на пять лет моложе меня, а видишь, какое несчастье. Нет жизни. Боюсь: приедет она — только расстроится. Разве старый дом их с нашей квартирой сравнить? И мебель, наверно, все та же, допотопная… Виктор, подкладывай еще клубники. Сегодня весь базар красный от нее. Подешевела. Сметану бери, — Зинаида Аркадьевна пододвинула мужу голубой сервизный молочник, наполненный сметаной. — Вкусно, дети?

— Очень! — сказал Владик и отправил в рот большущую, как грецкий орех, ягоду.

Мать погладила его по голове.

— Ешь, ешь, сынок. — И посмотрела на мужа, разгладила пальцами морщинку на его рубашке. — Все у нас хорошо, Витя. Все как надо. Только бы Танюша в институт поступила. Ты все-таки расспроси о приемной комиссии.

Капитан

Такой трудной минуты, как эта, в небольшой и не очень богатой событиями жизни Владика, пожалуй, еще не было.

Он долго стоял на лестничной площадке второго этажа перед дверью с цифрой «6» на эмалевом ромбике. Была секунда — он уже протянул руку, ощупал пальцем выпуклость кнопки звонка, а нажать ее так и не решился. В последний миг подумал: а что сказать, если откроет Васята? Вдруг он все-таки дома? Правда, до того, как войти в подъезд, Владик минут пятнадцать сидел в беседке — наблюдал за окнами их квартиры. Несколько раз мелькнуло лицо его матери. А Васята не показывался. Но, может, у телевизора сидит?

«Надо еще посмотреть», — малодушно решил Владик и спустился во двор. Но только он занял место в беседке, как подбежала Оля с бантом.

— А Ленька-дурак крепость сломал. Сделаешь мне еще?

— Сделаю, — пообещал Владик.

— Когда сделаешь?

— Потом, потом. Цепи достану и сделаю…

«Цепи, — подумал Владик. — Это же как раз то, что надо! Правильно! Скажу: нет ли у тебя цепи?»

И Владик снова пошел к подъезду.

Он так настроил себя на встречу и разговор с Васятой, что удивился, когда в открывшейся двери увидел его мать.

— Тебе чего? — спросила она. — Васи дома нет.

Он чуть было не сделал шаг назад. Вовремя опомнился.

— Я за нашим биноклем пришел. С ремешком он. Полевой бинокль. Мне папа велел, — для большей убедительности сочинил Владик.

— Ты Прохорова сын? Отец твой в суде работает?

— Да. Я Васе дал на три дня. Он вернуть обещал…

— Цел бинокль. Видела. Сейчас отдам…

«А я-то, глупый, боялся!» — сбежав с лестницы и крепко прижимая бинокль к боку, радостно подумал Владик.

Дома он окончательно почувствовал себя в безопасности. Повесив бинокль на грудь и расхаживая по комнате, он, словно капитан на корабле, то с левого борта оглядывал даль, то, приставив окуляры к глазам, смотрел прямо по курсу корабля. И хотя из одного окна был виден угол пятиэтажного дома и двор с зелеными деревьями, а из другого — глинистый котлован со штабелями бетонных свай, но голубое небо над всем этим представлялось Владику неоглядным океанским простором.

— Право руля! Полный вперед! — подал капитан команду.

Однако, когда в следующую минуту в окулярах бинокля показался поблескивающий на солнце и быстро движущийся предмет, то Владик почему-то не посчитал его ни перископом подводной лодки, ни хищной акулой, плывущей рядом с бортом корабля. Поблескивающий предмет, многократно приближенный линзами, не оставлял сомнения: во дворе появился Васята. Вот он миновал беседку, затормозил и соскочил с седла. Черный кот на его спине сморщился.

Кот насмешил Владика. «Опоздал, усатый! Ой, как здорово, что я успел к Васькиной матери сходить! Еще бы полчаса и…» У Владика даже холодок по спине пробежал. В самом деле, может, завтра было бы уже поздно. Отнес бы Васята бинокль тем ребятам в Каменный Лог, и все — увели бы, как сказал Чиж. Хлопал бы потом ушами.

Владик протер носовым платком голубоватые линзы и положил бинокль на место — за раздвижное стекло книжной стенки. Подумал: «Вот удивится Васята, когда мать скажет, что я приходил!.. Удивится? Вряд ли. Скорей всего станет ругать. Как Гусика. Тоже всяких слов напридумывает. И пускай. Главное, что бинокль дома, что мамы не надо бояться и что каждую минуту могу взять его и, смотреть на двор, на облака или поиграть в капитана. В настоящего, бывалого морского волка, который избороздил все моря и океаны».

Владик снова достал бинокль, перекинул через шею ремешок, а на голову надел синий папин берет. Он постучал в дверь Таниной комнаты и низким, будто простуженным голосом сказал:

— Разрешите войти?

Сестра на этот крючок клюнула: с удивленным лицом распахнула дверь.

— Фу ты, напугал!

— Докладываю, товарищ адмирал. — Владик по-морскому — ладонь поперек — приложил руку к берету. — Корабль благополучно возвратился из плавания. Двести пятьдесят тракторов доставлены на Кубу.

— Счастливый ты, Владик, — опять садясь к столу с разложенными учебниками, вздохнула Таня. — Играешь.

— Давай вместе. Сделай переменку. Ты будешь капитаном танкера. Везешь горючее. А я — немецкая подлодка и хочу танкер потопить…

— Какой еще танкер! Погляди, сколько надо учить!

— Но ты же учила это недавно. Когда на аттестат сдавала. Столько готовилась, тряслась.

Сестра печально улыбнулась:

— В институт совсем другое дело. Конкурс. Так и будут стараться, чтобы завалить.

— Страшно? — спросил Владик.

— Еще бы! Видишь, с мамой что делается. Ее же удар может хватить. Или инфаркт.

— Ладно, учи, — сказал Владик, снимая капитанский берет.

— Погоди, — остановила его Таня. — Ты крови боишься?

— Я? Крови… — опасаясь какого-нибудь подвоха, принялся тянуть резину Владик. — Чьей крови? Своей? А зачем ты спрашиваешь?

— Шла сегодня сквером, вижу: возле лавочки капли крови. Большие, как пятаки. Красные.

— Кого-то убили?

— Ну, зачем. Может, вырвали зуб или носом кровь пошла. От жары. Я увидела — и не могу. Чуть не стошнило.

Подтрунивать над сестрой Владик не решился. Что уж тут приятного — кровавые пятаки! Он бы и сам поскорее ушел.

— Ну, играй, играй! — ободрила Таня примолкшего братишку. — Счастливого плавания!

Но подавать команды с капитанского мостика Владику расхотелось. Сидя на подоконнике, он теперь с любопытством наблюдал, как громоздкий, на широких гусеницах трактор с железным хоботом спускался пологой насыпью на дно котлована. Трактор глухо урчал, мачта тяжело покачивалась, и Владик боялся, что неуклюжий тихоход завалится набок. Однако трактор без всяких приключений сполз на дно, проехал с десяток метров и вдруг очень ловко, будто на одной ноге, развернулся и поехал поперек котлована.

«Опля-ля! — с одобрением подумал Владик. — Жонглер! А для чего хобот — знаю. Сваю подтянет, зажмет и станет в землю вбивать. Такая машина возле школы работала. Как начнет бухать — учительница форточку закрывала… Интересно, что будут строить? Дом? А вдруг — бассейн или Дворец спорта? С искусственным льдом. Вот красота бы! Летом на коньках кататься. Хоккей смотреть. Может, Таня знает?»

Владик соскочил с подоконника и открыл дверь. Сестра испуганно повернула голову. В руке она держала карандаш, а перед ней лежал раскрытый журнал с худенькими красотками в ярких одеждах и тетрадка.

— Ах, это ты… — с облегчением протянула она.

— А ты думала — мама? — коварно спросил Владик. — Рисуешь? — Он поглядел на стройную фигурку, нарисованную в тетрадке. — Здорово. Как в журнале. — А потом хитровато сощурил глаза: — Так готовишься к экзаменам? Вот мама скоро придет…

— Наябедничаешь?

Владик засмеялся:

— Давай выкуп.

— У, бессовестный вымогатель! — Таня открыла кошелек и подала две монетки. — По одиннадцать возьмешь. На сливочное, увы, не располагаю возможностями. — Она снова взяла карандаш и что-то подправила в рисунке. Откинула голову, спросила: — Нравится платье?

— Угу, — кивнул Владик. — А почему карман кривой?

— Не кривой, а косой. Специально… А, что тебе объяснять! — Сестра спрятала тетрадку и журнал в ящик стола. — Хоть немного отдохнула. Зубрю, зубрю, голова как чугунная. А завтра — к репетитору… Завалюсь я, Владик.

— А мама?

— Ну что заладил — мама, мама! Иди за мороженым!

Владик немного обиделся: кричит, будто он в чем-то виноват. Хмурясь, постоял у раскрытого окна. Дядя Леонтий из длинного, протянувшегося по асфальту голубого шланга поливал на своем газоне цветы. Пятеро девчонок, взявшись за руки, ходили кругом. А в беседке сидели ребята. Всех видно не было — мешали листья винограда, плети которого по натянутым проволокам дотянулись до крыши беседки. Может быть, и Васята там?

— Не дуйся, — сказала Таня, — прости, пожалуйста. Сама не понимаю, что со мной. Такая нервная стала.

— Я не дуюсь. Ты не знаешь, что за нашим домом хотят строить? Там машина приехала — сваи забивать.

— Еще, наверное, дом.

— Тань, если ты устала, надо переменку сделать. Только настоящую. У нас из класса всех в коридор выгоняют. Маргарита Денисовна так и говорит: «Бегайте, бегайте! Пусть голова отдыхает». Тань, сходи сама за мороженым. Голова и отдохнет. — Владик положил на стол монетки. — А я из того окна посмотрю пока на трактор. Может, это вовсе и не дом строят. Не похоже. Столько свай привезли…

Трактор больше не тарахтел. Из кабины вылез водитель в темной спецовке, спрыгнул на землю и пошел к зеленой будке с окошечками, похожей на вагон.

«Ну и что, — подумал Владик, — ведь не будет Васята меня бить. Я же свой бинокль взял. Не его, а свой. Дал на три дня ему. А он пять продержал. Так и этого мало. Дай еще на неделю! Ишь чего захотел! И я ведь не сказал, что согласен на неделю. Те парни стали смеяться, он и укатил. И больше мы не говорили. Я не обещал. А ругать будет — пускай ругает…»

Стоя у окна, Владик все ожидал, что Таня выйдет из своей комнаты и пойдет за мороженым. Но сестра не выходила.

«И без мороженого проживу, — сказал себе Владик. — Подумаешь! Было бы сливочное, а то молочное, по одиннадцать копеек».

Прыжок

На другой день Владик до самого вечера не выпускал из рук книгу. «Дети капитана Гранта». 671 страница! Никогда он таких толстенных книг не читал. Лег после завтрака на тахту, подпер руками круглый подбородок с ямочкой и принялся читать. До того увлекся, что и во время обеда не мог оторваться. Отец в газету смотрит, Владик в книгу. Ну и Таня не отстает. Пристроила за тарелкой учебник.

Зинаида Аркадьевна, уважавшая строгий порядок, на этот раз проявила малодушие. Лишь головой покачала:

— Публичная библиотека! И слова молвить не с кем.

В восьмом часу, когда сели к телевизору смотреть новый фильм, Владик почти половину книги осилил. А утром снова — на тахту. Читал, читал — даже зеленые круги перед глазами поплыли. Надо бы погулять — за окном так призывно светило солнце, но Владик посмотрел во двор, посмотрел на увитую диким виноградом беседку и… гулять не пошел. Сказал себе: «Дочитаю. Немного осталось…»

— Вот, доченька, как надо заниматься, — поставила его в пример Зинаида Аркадьевна.

— Роман бы и я читала. Хоть ночью, — вздохнула Таня.

— Сдашь экзамены, и читай себе в удовольствие.

Все же на следующее утро мама потребовала, чтобы Владик вышел во двор: куда это годится — два дня без воздуха!

И Владик отправился «дышать воздухом». Во дворе, где росли молодые деревья и кусты, где поигрывала листвой береза, воздух ему отчего-то не понравился, а вот за домом, возле глинистого котлована, где, поднимая пыль, сновали пропахшие бензином самосвалы и громыхал приземистый трактор, таща над землей бетонную сваю, — здесь воздух был что надо.

Встреча с Васятой, которой он третий день так упорно избегал, произошла именно здесь, у котлована. Подложив дощечку, Владик сидел на штабеле свай и смотрел, как коричневая от загара девушка в майке и широкополой соломенной шляпе, глядя в бумажку, туда и сюда прикладывала блестящий, гибкий метр, а нескладный, сутулый парень в местах, где она указывала, вбивал молотком в рыжую глину железные прутья. Тогда и услышал Владик голос, заставивший его сжаться.

— Загляделся? — К штабелю подошел Васята и, не залезая наверх, показал на сутулого парня. — Это и я мог бы так деньги заколачивать. А в школе только и долдонят: «Учитесь, учитесь!» Посиживаешь, значит, загораешь?

Владик растерялся и не знал, что сказать. И нужно ли говорить?

— Видал? — Васята достал из кармана сверкнувшую, как зеркало, зажигалку. — Хоп! Горит! Моя теперь. Гусь — человек! Гусь — не ты, жадина-говядина! Закурить хочешь?

Владик оторопело уставился на Васяту.

— Ха-хо-хи! Забыл: ты же паинька. Тогда квасом угощу. Слезай.

— Я не хочу квасу. — Владик хотел по привычке добавить «спасибо», но не добавил. Опять на смех поднимет.

— Не хочешь, не надо. — Васята сбил в котлован ком глины и, подкидывая на ладони зажигалку, пошел своей дорогой.

До самого угла дома радостным и удивленным взглядом проводил Владик черного, смешного кота на Васятиной майке.

«Вот и все. Ничего и не сделал. Даже не заругал по-настоящему. А что мог сделать? Я же не украл бинокль. Надо смелее мне быть. А то всегда боюсь, боюсь».

Владик посмотрел вниз. Взять, например, и спрыгнуть отсюда. А сколько здесь? Высоко. Может, и два метра будет. Да, это не в физкультурном зале, когда через коня перемахивал. Там и учитель подстраховывает, и толстый мат лежит. А здесь — твердая земля. И пусть! Владик набрал воздуха, словно собираясь нырнуть, и прыгнул. Только и всего? Ничуть и не страшно. Владик засмеялся и побежал играть в футбол.

За обедом, когда мама вышла на кухню, Владик похвастал отцу:

— Папа, а я с самой верхотуры спрыгнул! Слышишь, пап?

— Это откуда же? — не отрывая глаз от газеты, спросил Виктор Викторович. — Полагаю, не с крыши?

— С крыши разве можно! С крыши и обезьяна не сиганет. Там сваи сложены, на стройке. Я оттуда прыгнул. Но все равно высоко.

— На «слабо» прыгал? — поинтересовалась Таня.

— Не на «слабо». Сам просто. Захотел — и прыгнул.

— И не испугался?

— Чего это испугался? — Зинаида Аркадьевна внесла кастрюлю с борщом. — Кто испугался? Ты, Владик? А чего испугался?..

Уже через минуту матери стали известны все подробности «героического» прыжка сына.

— Ну что за глупости, Владик! — всплеснула она руками. — Никак не ожидала от тебя! Это же стройка, запрещенная зона. Все должны огородить забором. Разве долго там покалечиться? Хочешь, как дядя Ваня, на всю жизнь инвалидом стать? Ты у меня всегда был таким послушным…

Владик очень пожалел, что не удержался — расхвастался перед отцом. Пришлось пообещать маме, что к стройке он и близко теперь не подойдет. Лишь после этого Зинаида Аркадьевна успокоилась, и разговор снова перешел на дочь, на ее уже недалекие вступительные экзамены.

В Каменном Логу

Владик решил, что теперь со стороны Васяты никакие неприятности ему не грозят. Говорил Васята, в общем, мирно, даже квасом собирался угостить. Потому Владик без особых опасений и занял «плацкартное место» на тряской раме велосипеда.

— Вокруг домов покатаю, — улыбаясь, сказал Васята. — Втулки сейчас смазал. Колеса сами катятся.

И они поехали. Васята и правда почти не работала педалями. Покрутит два-три раза и сидит, как мотоцикле. А машина себе идет. Да так ходко! От, встречного ветерка волосы уши щекочут.

Сделали широкий круг между домами и выехали на просторный тротуар, что ведет к улице.

— Снова квас пить? — спросил Владик.

— Можно. — Васята обогнал женщину с коляской и свернул налево, в проулок.

— А квас?

— У гастронома не продают. Еще до обеда кончился.

— Куда же мы едем?

— На Семашко. Там-то уж напьемся. Точняк!

«Разве торгуют там квасом? — подумал Владик. — Что-то не помню…» Так и есть: вон продовольственный магазин на углу, и ни цистерны, ни очереди не видно. А дальше улица Семашко тянется совсем уже узкая, дома там маленькие, частные и никаких магазинов нет.

— Поворачивай, — сказал Владик. — Тут никогда и не торговали квасом. Напутал ты.

Но поворачивать, по всему было видно, Васята не собирался. Дыша Владику в затылок, он с усилием жал на педали. Владик забеспокоился:

— Куда ты меня везешь?

— Увидишь.

В его тоне Владику почудилась угроза.

— Я не хочу. Остановись!

Васята не ответил. Пальцы его стискивали резиновые утолщения руля, и Владик, крепко зажатый по бокам его руками, был словно в капкане.

— Я закричу! — Владик глотал слезы.

— По морде заработаешь! И руль не тяни! Чего дергаешь? Видишь: машина. Под колеса захотел?

Владик обмяк. Когда мучитель его снова круто повернул руль и велосипед, подпрыгивая на выбитой тропке, покатил под уклон, к зеленевшим кустам тальника, он вспомнил о словах Сережки Чижа и понял: Васята едет к ребятам Кольки Гвоздя. Их улицы где-то здесь — Каменный Лог называется.

Проехав, еще с полсотни метров, Васята сунул в рот два пальца и оглушительно, в самое ухо своего несчастного пленника, свистнул. Владик резко шатнулся, и Васята не смог удержать равновесие. Оба повалились на траву.

Владик вскочил на ноги, хотел бежать, но в это время из ближних кустов показалось трое ребят и, смеясь, пошли к ним. Васята поднял велосипед, свирепо повел глазами:

— По морде за это стоит!

— Сам виноват, — продолжая смеяться, сказал невысокий белокурый мальчишка с неровной, будто изломанной бровью. — Так и медведя напугать можно… Это и есть — Владик?

— Вот привез, — буркнул Васята. — На расправу. Бинокль пожалел! И облапошил. Договорились, что даст на неделю, а сам к матери моей заявился. Без меня пришел. Она сдуру и отдала.

— Разберемся, — спокойно сказал белокурый. И кивнул на кусты: — Картошку печем… Пошли, Владик. Ты этого Васю-мяу не шибко бойся.

На маленькой поляне, зажатой меж кустов, от прогоревшего костра тоненько струился голубой дым.

— Среди джентльменов принято знакомиться. — Белокурый протянул Владику руку. — Коля. А можно и — Гвоздь. Так меня зовут оруженосцы. Вот эти… Ну, малыши, — проговорил он с укором, — протяните лапки.

Ушастый, почти наголо стриженный мальчишка оглядел желтенькую рубашку Владика и фыркнул:

— Чистенький какой! Мишка. — И он без всякого почтения больно прихлопнул рукой ладонь Владика.

— Тиша, — представился второй «оруженосец» и подмигнул сначала левым, а потом правым глазом. — Все говорят: веселый человек.

Эти трое по сравнению с Васятой были почти ангелами. У Владика немного отлегло от сердца.

— Так я на расправу его привез, — напомнил Васята. — За обман что полагается? Может, по физии ему врезать? А то, видите, как девчонка, красивенький.

Коля Гвоздь потрогал палочкой кругло черневшие в углях картофелины.

— Почти готовы… Ну, побудьте здесь, а я домой сбегаю. Соли принесу и две бутылки ситра у меня припасены… Вася-мяу, на пару слов. — Они отошли с Васятой к кустам и о чем-то пошептались. — Смотрите, — уходя, сказал Гвоздь, — чтобы порядок здесь был. Владика не обижайте.

Укромное выбрали ребята местечко. За кустами их не видно в пяти шагах, среди острой ярко-зеленой осоки вода чуть слышно струится. Ручей. Вода ключевая, холодная. Даже не верится, что совсем рядом — шумные улицы с потоками машин, толпы спешащих людей, магазины. Впрочем, уже и сюда, в тихий зеленый уголок Каменного Лога со студеным ручьем, наступает город. Справа, на взгорке, в двух сотнях шагов, блестят длинные ряды застекленных окон. Окна еще одинаковые, голубые, без цветочных горшков и занавесок.

— Хорошее у вас место, — уважительно сказал Владик.

— База свободных пиратов! — засмеялся веселый человек Тиша. — Раздолье!

— Лыбишься! — стриженый плюнул в ручей. Попрут скоро отсюда. Домину заселят, и — прощай. — Он подсел к костру и стал раздувать поблекшие угли.

И Васята опустился на колени. Дул изо всех сил, даже шея покраснела. Сказал сердито:

— Чего ждете? Жрать первые побежите! А картошкам еще дойти надо. Помогайте.

Дули с четырех сторон. Правда, Владик поближе к Тише жался, чтобы пепел на рубашку не летел. Только сегодня надел рубашку. Мама утром выгладила. И еще предупредила: «Поаккуратней, не выпачкай. Может, тетя Нина завтра приедет, пусть поглядит, что никакой ты не замазура».

Повеселели угли. Засветились. В лица повеяло жаром.

Васята выкатил прутиком картофелину. Взял было в руку и тут же вскрикнул. Подул на вымазанные пальцы, хотел вытереть о траву, но вместо этого, будто случайно, будто потерял равновесие, ухватил Владика за плечо.

— Гы! Полковник! — заржал ушастый Мишка. — А где второй погон? — И, потискав черную картофелину в руке, отпечатал новый «погон» на другом плече Владика.

Владик онемел.

Разинув рот и скосив глаза, со страхом рассматривал темные пятна.

— А петлицы? — Васята грязными пальцами схватился за воротничок рубашки.

И что совсем было обидно в эту ужасную игру включился Тиша. Спереди на рубашке Владика нарисовал крест.

— Пиратский знак! — объявил веселый человек.

— А вот сюда ордена!

— И медали!

— И кошечку, как у меня на спине!

Еще немного, и на глаженой, желтенькой рубашке не осталось бы живого места, но тут из-за кустов показался Гвоздь.

— Вы что, очумели! Живодеры! Прекратить безобразие! Ведь приказал — не обижайте! Кто первый начал? Ты, Мяу?

— Разве я нарочно? Стал падать и… ухватился за него. Виноват, что ли, если он плечо подставил.

— Подставил! Твои идиотские штучки мне известны! Учти, предупреждаю! — Гвоздь погрозил Ваське кулаком. — И чтобы к нему больше не приставал! Гляди, быстрый какой — на расправу привез! Руки коротки. Учти, Владика я в обиду не дам. А что бинокль у тебя отобрал — правильно. Это его вещь, не твоя. Полевой бинокль не игрушка, большие деньги стоит. Как вот эта штукенция. — Гвоздь поднял руку, показывая ярко сиявшее на пальце кольцо. — Золото! Настоящее! У матери сейчас в шкатулке взял. Как, Владик, красивое?

Владик, обогретый его словами, на минуту даже забыл о своей безобразно испачканной рубашке.

— Очень. А зачем оно тебе?

— Да незачем. Поношу денек. Теперь мода такая. Многие парни носят… Э-эх! — Гвоздь сокрушенно покачал головой. — Что с рубашкой твоей сделали!.. Ладно, снимай, потом постираем.

Владик послушно стянул с себя рубашку.

— А я что, рыжий! Тоже позагораю. — И Васькина майка с котом полетела в кусты.

Никто не захотел быть «рыжим». Через несколько минут все пятеро, по пояс голые, сидели вокруг еще не совсем остывшего костерка и, дуя на пальцы, обдирали с горячих картошек хрустящую корочку.

Вроде и сытно пообедал дома Владик, а корочка эта, подрумяненная изнутри и пахнувшая дымком, приятно щекотала ноздри. Картошину ему выбрал сам командир — крупную, поджаристую.

— Наворачивай, не стесняйся, — приговаривал Гвоздь. — Ты здесь — среди друзей. Они ребята хорошие, надежные. Что пошутили малость — не сердись, больше не будут. Пусть только попробуют! А рубашку отстираем… Солью посыпай. Еще вот луку на грядке сорвал… Да! Ситро же принес!.. Тиша, держи стакан.

Веселый человек ухмыльнулся и терпеливо ждал, пока красноватая жидкость не наполнила стакан до половины. Выпив, он сунул в рот зеленое перо лука и передал стакан ушастому Мишке. Третьим был Васята. Он пил не торопясь, причмокивая. Обтер толстые губы.

— Хороша водичка. Получше кваса.

— Теперь ты, Владик, — налив из бутылки, сказал Гвоздь.

Владик отпил глоток и сморщился:

— Это… ситро разве?

— Да ты пей. Ради знакомства можно и покрепче.

— Вино? — с тревогой догадался Владик.

— Не задерживай! — стриженый Мишка выплюнул черную кожуру. — Думаешь, у командира во рту не пересохло?

— Пересохло, — подтвердил Гвоздь.

— Ему мамочка не велит! — хохотнул Васята. — Он у нее такой послушненький, паинька.

Владик судорожно глотнул воздух. Закрыв глаза, принялся пить сладковатое, чуть обжигавшее рот вино.

— Вот это по-нашему! — восхитился Тиша. — По-пиратски!

— Молодец! — приняв стакан, сказал Гвоздь и пальцем, на котором блестело кольцо, постучал по донышку. — Все, до капельки.

Вина Владик никогда не пил. А попробовать иногда хотелось. Что это такое? По воскресеньям, не говоря уже о праздниках, и мама рюмочку выпивала, и отец; да еще и не по одной. Недавно отец, ради смеха, накапал ему в чайную ложку из своей рюмки. Но ему тогда и за эту чайную ложку влетело от мамы. Как, мол, не совестно приучать малолетного сына к алкоголю. С таких вот капель и начинается путь к преступлениям. Ведь ему-то, работнику правосудия, это должно быть известно.

Владик тогда не очень испугался. И не очень поверил маме: разве она или отец преступники? И зачем тогда в магазинах вино продают?

Не успел Владик очистить вторую картошину, как ребята, сидевшие рядом, вдруг стали отдаляться, затем снова приблизились. Кусты поползли вверх, а серый дом с рядами пустых окон стал наклоняться, словно намеревался свалиться с горки. От этой странной карусели Владику сделалось необыкновенно весело. И когда Тиша угольком из костра нарисовал у себя на, щеках черные усы с колечками, Владик захохотал так громко и неудержимо, что повалился на траву. А потом сразу захотелось спать. Но спать ему не дали — затеяли возню, стали бороться, кувыркаться через голову. И Владик боролся, и раза три тоже кувыркнулся через голову. У него хорошо получалось. Он еще хотел показать мостик и достать ногой ухо, но в это время Мишка издал воинственный вопль: «Лягуха! Бей!» — и, схватив палку, в два прыжка оказался у ручья. Лягушка успела скакнуть в осоку, а Мишка поскользнулся и прямо в джинсах шлепнулся в воду.

Вдоволь посмеялись над охотником, и Гвоздь сказал:

— Ну, порезвились, хватит… Владик, где рубашка?

Сняв кеды, Гвоздь подвернул до колен штанины, выбрал место поглубже и опустил рубашку в воду. Он тер ее кулаками, отжимал, встряхивал. Работал так старательно, что Владику даже совестно было на это смотреть.

— Видно, без мыла ничего не получится, — заключил Гвоздь. И вдруг он застыл, с недоумением посмотрел на свою руку. — А где кольцо? Сейчас ведь только было кольцо. На этом вот пальце…

— Лягушка утащила, — хихикнув, подал голос Тиша.

— Заткнись!.. Правда, как же оно соскочило? — Гвоздь нагнулся и стал ощупывать руками дно. И Мишка полез в ручей — все равно штаны мокрые. Они топтались на одном месте, мешали друг другу. Искали минут пять.

— Ноги окоченели, — сказал Мишка.

— Ну и вылезай! — окрысился Гвоздь. — Только замял тут все своими копытами! Замутил.

А скоро и сам Гвоздь вышел на берег. Печально уселся на траве.

— Золотое кольцо. Как теперь найти?

— Все из-за его рубашки! — Васята кивнул на Владика.

— Молчи! Он не виноват. Ты же первый начал… Вот и рубаха теперь грязная, и кольцо утонуло. Что матери скажу?.. Ладно, ребята, давайте расходиться. Когда встретимся? Завтра? В такое же время… А я утром снова поищу… Мяу, — Гвоздь оглянулся на Васяту, — у тебя как с кружочками? Я свои на веселое ситро потратил. Еще консервы покупал.

— У меня нету. — Васята пожал плечами. — Откуда у меня?

— Тиша, а ты как?

— Тоже по нулю в каждом кармане.

— Плохо…

— Может, у него найдутся? — спросил Васята и посмотрел на Владика. — Заплатить бы надо. Все-таки ел, пил тут сейчас. Да и квасом, помнишь, я тебя угощал.

— У меня тоже нет, — виновато сказал Владик.

— Ничего, завтра придешь и отдашь. Мы же придем сюда завтра! Верно?

— Я не знаю. — Владик замялся.

— Ну, как же, обязательно приходи, — пригласил Гвоздь. — Мы будем ждать. — Он потрогал мокрую рубашку Владика. — А ее можешь оставить. Матери скажу, она постирает.

— Нет, я домой возьму, — сказал Владик.

— Мы тогда поехали. — Васята дзинькнул звоночком и снял с куста свою майку. — Вот сюда ее положу, на раму, чтобы мягче тебе было. Садись, Владик…

Тетя Нина

Вставить в замок ключ и отворить дверь Владику удалось без всякого шума. Только щелчок выключателя, когда входил в ванную, выдал его присутствие.

— Это кто? — послышалось из Таниной комнаты. — Владик, ты?

— Я, я, — поспешно ответил он и, прикрыв дверь, тотчас запер ее на задвижку. Уф-ф! Наконец-то! Теперь в безопасности.

Сестра подергала дверь:

— Ты когда же пришел? Я не слышала.

— Недавно. — Владик отвернул кран с горячей водой. — Помыться хочу. Вспотел.

— Счастливый, — завистливо проговорила за дверью Таня. — В казаки-разбойники играли?

— Угу, — подтвердил Владик и положил в ванну все еще влажный, тяжелый ком рубахи.

— А я тут учу, учу. Одна… Мойся скорей. Партию в уголки сыграем. Голова от этих билетов опухла…

Раздевшись, Владик и сам залез в воду. Он взял большой кусок мыла и принялся стирать рубашку. Он это делал с неменьшим старанием, чем заботливый Гвоздь. Но если тому так и не удалось отстирать ни одного пятна, то усилия Владика даром не пропали. Вскоре вся поверхность воды превратилась в искристую, пузыристую пену, кусок мыла значительно похудел, зато рубашка сияла, как яичный желток. И ни пятнышка не было видно на ней.

Обрадованный таким результатом, Владик утопил в мыльной пене и шорты. Возня на лужайке оставила и на них свои следы. Чем плохая из него прачка — пять минут, и шорты как новенькие!

Покончив с главными делами, Владик сменил воду и, растянувшись в белой ванне, с наслаждением закрыл глаза.

Что ж, если по-честному, то день сегодня прошел неплохо. Во всяком случае, интересно. Только обидно, что Гвоздь кольцо потерял. Но ведь можно еще поискать. Не уплыло же оно, не пробка. Просто замяли, наверно, в грязь. «Тоже поищу завтра, — подумал Владик. — Все-таки из-за меня утопил».

Если опять же по-честному, то ему хотелось завтра пойти к ребятам. Гвоздь — справедливый, добрый, в обиду его не даст. Ну и Васята не такой уж плохой. Когда возвращались из Каменного Лога, он не ругался, не подсмеивался, наоборот, спрашивал, удобно ли Владику сидеть. И насчет «кружочков» все уладилось.

— Если кружочков нет, — сказал Васята, — то и не надо.

— Но ведь сам говорил ели, пили…

— Верно. Только не обязательно деньги. У вас книжек дома много?

— Много. Целая стенка. Даже не помещаются. Еще в кладовке лежат.

— Значит, все в порядке.

— Что в порядке? — не понял Владик.

— Возьмешь пару книжек. Сейчас книжки в каждом магазине принимают. Только давай. Принес — деньги получил. Удобно… Завтра после обеда буду ждать тебя. Позвоню под окном, ты и выйдешь. Книжки в газету заверни… Звоночек у меня громкий. Попробуй.

Владик увидел впереди курицу, резко надавил тугой рычажок. Хохлатка, взмахнув крыльями, взметнулась с тропы. Они весело засмеялись.

— Хорошо, — пообещал Владик, — принесу.

Полежав еще немного в теплой воде, Владик сел и намылил плечи. А что тут такого, можно и принести. Не жалко. Как переехали два года назад в эту квартиру, как сложили часть книг в кладовке, так до сих пор и лежат. А те, красивые, подписные, которые на полках стенки, за стеклом стоят, те, конечно, брать не надо. Мама сразу заметит. Она и знакомым-то никому не дает. А эти, в кладовке, наверное, и не нужны. Только пылятся.

Вымывшись, Владик включил шумный душ, секший, будто острыми жальцами, уши и плечи, и не услышал, как в передней раздался звонок. Потом только, утихомирив над головой дождик, он различил голоса и подумал, что пришла мама. С тревогой взглянул на шорты и рубашку, под которыми натекли кружочки луж. Надо что-то придумать. Мама обязательно начнет расспрашивать, что случилось, где, когда… Может, сказать, что играли в казаки-разбойники и возле гаражей упал в грязь? Там всегда мокро…

Голоса стали слышней, и Владик понял: это не мама. А кто? Голос женский…

— Ну, — послышалось возле самой двери, — не квартира у вас — дворец!

— А здесь ванная. Владик как раз моется. Владик, — позвала Таня. — Ты там не утонул? Тетя Нина приехала.

А Владик уже догадался, что тетя Нина. Она вкусными шоколадными колбасками когда-то угощала. Это в памяти осталось.

Никакой другой одежды в ванной комнате не было, и Владик, красный от смущения и долгого купания, предстал перед тетей Ниной в одних трусиках.

— Да что же это за груздик! — умилилась гостья. — А вырос-то! Здравствуй, Владик! — Тетя Нина расцеловала его в обе щеки. — Такой опеночек был. Помнишь, под столом у нас лазал?

Этого Владик не помнил. А вот тетю Нину все-таки узнал. По волосам. И тогда они были кудрявые, каштанового цвета и волнами падали на плечи.

— Тетя Нина; а это у нас кладовка! — Таня обрадовалась, что можно не сидеть за опостылевшими учебниками, и полностью вошла в роль гида.

Пока осматривали кладовку, Владик быстренько оделся, и, когда очередь дошла до ванной комнаты, ни шортиков, ни рубашки там уже не было. Они, как и положено выстиранным вещам, мирно висели на балконной веревке.

Вечером было много разговоров, воспоминаний, пили чай из сервизных чашек и ели песочный торт, за которым с удовольствием сбегала Таня. Торт должна была купить сама Зинаида Аркадьевна, но она ждала свою двоюродную сестру лишь завтра.

— Решила пораньше на денек выбраться, — объяснила родственница. — Хоть поговорим всласть, да и в магазины сбегаю. А то чувствую — как засяду на заводе, и света белого не увижу. Работы много, а командировка на четыре дня. Новую систему качества внедряем. За опытом послали. Проблем, проблем!..

Как ни суматошен был этот вечер, однако от зоркого глаза хозяйки не укрылась висевшая на балконе одежда сына. Таня сказала, что понятия о ней не имеет, лишь вспомнила — Владик долго мылся в ванной.

Выслушав сына, Зинаида Аркадьевна притянула его к себе, поцеловала и отрезала кусок торта.

— Ешь, мой хороший. Жалеешь маму. Надо же — сам постирал! Да как чисто, аккуратно. Вот, Нина, поверишь — и поругать его не за что. До того прилежен, послушен…

А про грязь у гаражей, про самих хозяев машин Зинаида Аркадьевна сказала:

— Мало того, что незаконно поставили во дворе гаражи, так и машины тут же моют. Вечно грязь стоит. Ругают, штрафуют — никакого толку. И ребятишкам нет раздолья побегать. Проблема века. И у нас-то — велик ли поселок! — то же самое. Такое хорошее озеро было! Да ты помнишь, еще купаться ходили. А сейчас в иных местах — сплошняком бензиновая пленка. Все машины. Как понаедут под выходные, к вечеру! Теперь этих владельцев-любителей, что сыроежек после дождя. Вы-то не думаете покупать?

— Да Виктор вот поговаривает.

— Есть, есть, Нина Михайловна, такая идея, — подтвердил Виктор Викторович. — Автомобиль, как говорится, не роскошь, а средство передвижения.

— Трудно, — сказала Зинаида Аркадьевна. — Квартиру получили — на мебель пришлось потратиться. И боязно. Аварийность большая. Я-то знаю, сколько по страховкам выплачивается. На днях директор библиотеки «Жигули» купил. Утром в гараж поставил, а вечером загорелось. Ребятишки масляную тряпку в щель засунули и подожгли. Так горело! Покатался! И, главное, застраховать не успел.

— Ох, эти ребятишки! — с тяжелым вздохом проговорила Нина Михайловна. — А мой-то Ваня… отъездился…

— Да, — Виктор Викторович покивал головой. — Это горе, Нина Михайловна. Большое горе.

Снайпер

Только Владик успел посыпать горку красной клубники сахаром, как в открытое окно донеслось треньканье звонка. Никто, разумеется, и внимания на это не обратил — мало ли звуков доносится с улицы. А Владик сразу догадался, что это значит и кто звонит. О Васяте он все время помнил. Книжки еще утром приготовил, в газету завернул.

Васяте обождать бы минутку, пока Владик поест — долго ли поглотать ягоды! — а он снова: дзинь, дзинь! Владик заерзал на стуле, поперхнулся ягодой.

— Сына, не торопись. Разомни хорошенько, перемешай.

Ну и бестолковый этот Васята, ничего не соображает! Опять звонит.

— А жарко сегодня на улице? — ни к кому не обращаясь, спросил Владик и подбежал к окну. Васята увидел его, замахал рукой. И Владик махнул, но незаметно, будто просто от солнца загородился, чтобы лучше градусник рассмотреть. — Ого! — сказал Владик. — Двадцать четыре градуса.

— Сына, — строго заметила мать, — кто же выскакивает во время обеда из-за стола? Что тетя Нина подумает?

— Ах, Зина, моему бы Егорке поучиться у Владика! Недавно с таким вот синяком пришел домой.

— Подрался? — спросил Владик.

— Говорит: за дело кому-то всыпал. Может, и всыпал, — тетя Нина улыбнулась, — а сам вот с неделю дорогу себе фонарем освещал.

Владик тоже улыбнулся. Представил, как его родственник Егорка освещал дорогу фонарем под глазом.

Порядка Владик больше не нарушал. Доев клубнику, он аккуратно подобрал ложкой сок, саму ложку без стука положил в тарелку, вытер бумажной салфеткой губы и сказал «спасибо».

Тетя Нина лишь головой покачала:

— Какой он воспитанный у тебя.

— Сынок, иди погуляй. Погода чудесная.

— Хорошо, мама, — очень довольный таким предложением, кивнул Владик. — Я книжку возьму. Почитаю.

— Книжки — это его страсть, — сказала Зинаида Аркадьевна. — Не напомнишь про гуляние — так весь день и просидит с книжкой…

И, будто в подтверждение ее слов, Владик, не закрывая двери, прошел в свою комнату и присел к письменному столу — коричневому и гладкому, с тремя ящиками и тумбочкой. В тумбочке и лежали книги, завернутые в газету. Но как незаметно их вынести? Маме сказал «книгу», а тут целый сверток… Владик прислушался — все о нем говорят.

— И что особенно радует меня, — собирая тарелки, сказала Зинаида Аркадьевна, — не солжет. Чист, как стеклышко. За этим строго смотрю…

«Кажется, в кухню пошли… — Владик оглянулся. — Никого». Он взял газетный сверток и поспешил в переднюю.

Когда Васята без устали названивал под окнами квартиры, Владик мысленно обозвал его «бестолковым», а сейчас порадовался: Васята не торчал под окнами, на виду, он терпеливо дожидался в другом конце двора, под раскидистой березой.

— Книжки? — спросил он, показав на сверток.

— Четыре штуки.

— Четыре? Вот это да!

— А ты обзывал «жадина-говядина».

— Я же не знал. Думал — жмот, а ты — человек! Садись…

Еще больше обрадовался сам командир — одну за другой осмотрел книги, цену на каждой и пожал Владику руку:

— Ну, спасибо! Молодец! Не меньше пятерки отвалят.

— Ура! — завопил «веселый человек» и попытался встать на руки. — Живут и процветают пираты!

Владик был очень доволен, что его подарок вызвал такую радость.

— А кольцо нашел? — спросил он Гвоздя.

— А как же! Целых два часа по воде лазил. Жалко ведь, золотая вещь. Но все-таки разыскал.

— И я хотел сегодня поискать.

— Теперь не надо. Все в порядке. Уже в шкатулке у матери лежит. Сейчас картоху будем лопать.

Однако картошка еще не была готова, и «пираты», сидя кружком у огня, принялись рассказывать всякие интересные истории.

Владик сидел как равный, возле командира, с интересом слушал ребят. А потом и сам рассказал услышанную вчера историю о том, как в гараже директора библиотеки сгорела новенькая машина «Жигули».

— Во, пираты! — восхитился «веселый человек». — Надо же — тряпку догадались засунуть.

Ушастый Мишка повернул голову направо, где поверх кустов были видны два последних этажа недавно построенного дома. Почесал стриженую голову и без улыбки усмехнулся:

— Тоже запалить бы.

— Дурила! — сказал Гвоздь. — Там же масла в гараже полно, бензин, резиновые шины. А здесь — кирпич, бетон.

— Эх, не знаешь ты, что запалить! — Васята достал из кармана сигареты, а затем с важностью, не спеша, уже из другого кармана, извлек блестящую зажигалку.

— Покажи! — Гвоздь сразу протянул руку.

Васята испугался и на всякий случай предупредил:

— Жалко, что не моя. На время дали.

— Да-а, вещичка люксусовая. — Гвоздь вздохнул, высек огонь. Взяв из пачки сигарету, прикурил.

Закурили и остальные.

— Не хочешь? — Васята взглянул на Владика.

Тот заморгал, покраснел.

— Ясно, — пощадил его Васята и спрятал зажигалку.

Зато от вина Владик отказываться не стал. Вчера же вместе со всеми выпил, ничего не случилось, даже наоборот — было так весело. И он вновь, уже не морщась, влил в рот сладковатую жидкость. И, подражая остальным, закусил горьковатым зеленым луком, а следом, пачкая и обжигая губы, с аппетитом съел картофелину.

Через пять минут все было уничтожено, пустая бутылка валялась под кустом, а ребята, как и вчера, возбужденно загалдели, стали бороться, бегать друг за другом, потом гоняли между кустами мяч.

Они и дальше продолжали бы гонять мяч, если бы не лягушка. Вчера желтой кваке повезло — успела метнуться в осоку. А в этот раз сплоховала; может, подстерегала червяка или просто задремала на солнышке — неизвестно. Как бы там ни было — врага она заметила слишком поздно. Бросившись на колени, Мишка цепко ухватил ее скользкое, прохладное тело.

— Попалась! — закричал он. — Где палка? В лапту сыграем!

— Не так, — подбежал к нему Тиша. — Я лучше придумал! Узнаем, кто из пиратов — снайпер!

Когда расщепили ножом конец палки и зажали в нем лапу несчастной лягушки, Владик чуть не до крови прикусил губы. До того жалко было на это смотреть.

«Веселый человек» воткнул палку в землю, отсчитал семь шагов и вынул из кармана рогатку. Мишка тем временем притащил от ручья кучу камешков. Как главный охотник, он и получил право первого выстрела. Камешек просвистел рядом с палкой. Потом прицелился владелец рогатки. Тоже мимо. Удачливым оказался Гвоздь. Хотя и краешком, но снаряд задел прикованную жертву.

— Пиратский круг почета! — заорал Тиша.

Подняв Гвоздя на плечи, «пираты» торжественно понесли его вокруг куста. Тиша радостно скандировал:

— Самый меткий снайпер Гвоздь!

Васята и Мишка подхватили:

— Самый меткий снайпер Гвоздь!

Владик держал на плече правую ногу командира «пиратов». Сначала ему было не очень смешно, а потом тоже заулыбался и к дружной тройке голосов прибавил свой:

— Самый меткий снайпер Гвоздь!

— И я хочу! И я! — потребовал Васята. — Что я рыжий, не попаду!

Тяжелого Васяту нести на плечах не пришлось — промахнулся.

— Теперь твоя очередь, — сказал Владику Гвоздь.

— Моя? — растерянно переспросил ребят Владик.

Темная, с кривоватой ручкой рогатка чуть дрожала в его стиснутом кулаке. И красная натянутая резина дрожала.

— Не трусь, пират, — сказал Тиша.

Владик разжал пальцы, сжимавшие лоскут кожи с камнем, и в тот же миг увидел, как желтая лягушка дернулась всем телом, качнулась палка.

— Вот кто снайпер! — Гвоздь захлопал в ладоши. — За такой выстрел полагается два круга почета!

— Самый меткий снайпер Владик! Самый меткий снайпер Владик! — в четыре глотки ревели «пираты».

Над лицом Владика качались белые облачка, светило солнце. Он смеялся взахлеб, безудержно.

Ему было так хорошо!

Отметка за сообразительность

О том, чтобы Владик принес еще книжек, ему никто не говорил. Он сам решил. «Наверно, ребята снова обрадуются», — с улыбкой подумал он, завертывая в газету три плотных томика в дерматиновых, почти новеньких обложках. И не ошибся. Веселый человечек Тиша предложил качать щедрого пирата. И Владика в самом деле тут же подхватили, и под крики «ура» восемь рук несколько раз подкинули его вверх. Хорошо, что рубашка была на нем не желтая, а пестрая, в клеточку: если кто-то и оставил на ней следы от пальцев, то не видно.

Отлично чувствовал себя Владик. Он был очень доволен и новыми друзьями, и самим собой. Ну разве он не молодец, что придумал взять книжки! Что там книжки в сравнении с подобным признанием ребят!

Теперь Владик — он это видел по всему — был здесь, среди «пиратов», полностью свой и права имел такие же, как остальные. Он мог развлечься, где хотел, Тише, случайно заслонившему солнце, мог сказать: «Отойди, не свечка!», а над Васятой, стоящим на воротах, мог посмеяться: «Эх, дырка от бублика!»

Между прочим, в этот день Владик впервые в жизни попробовал курить. Сам захотел. Когда Васята, достав сигареты и будто не заметив Владика, пронес пачку мимо его носа, Владику вдруг стало обидно.

— А мне? — сказал он.

— Бери, бери! — обрадовался Васята и с готовностью выщелкнул зажигалкой огонь.

«Фу, — глотнув дым, подумал Владик, — гадость, какая, вонючка!» Ему хотелось бросить сигарету. Но не бросил — другие же курят. Значит, это только сначала неприятно.

Горечь от сигареты он ощущал во рту еще долго. Лишь перья едкого лука отбили противный запах.

И все же, возвращаясь домой, Владик волновался: как бы мама не услышала запах табака. Нюх у нее поразительный. Иной раз папа только появится в квартире — она уже носом поводит:

— Снова в прокуренной комнате сидел! Гробите вы себя табачищем.

«А может быть, мамы и дома нет?» — подумал Владик и посмотрел на скамейку возле подъезда. На скамейке в одиночестве сидела Дарья Семеновна из шестьдесят третьей квартиры. Сидеть без дела пенсионерка, видимо, совершенно не могла — снова что-то вязала из белой шерсти.

— Здравствуйте, сказал Владик Дарье Семеновне.

— Здравствуй, пропавший зонтик!

Он сразу вспомнил про зонтик и улыбнулся.

— Как отдыхаешь? Сил набираешься?

Владик вовсе не спешил подниматься домой и потому охотно присел рядом на теплой скамейке.

— Хорошо отдыхаю, — сказал он.

— Молодец! А главное, с пользой надо отдыхать.

На это Владик уклончиво промолчал.

— А как сестрица? Что-то не видно ее совсем.

— Учит. — Владик поднял к груди руки. — Вот столько учебников на столе.

— Бедненькая! В такую-то погоду… Да, зонтик, все хочу тебя спросить, — Дарья Семеновна уставила на Владика веселые, в сеточке морщин глаза, — отчего ты сразу не поискал тогда зонтик?

— Почему, — возразил Владик, — я искал.

— Искал, да плоховато.

— Нет, я хорошо искал.

— Как же хорошо, если четыре раза домой ходил?

— Мама так просила.

— Верно, просила… А отчего сразу во всех местах не поискал?

Владик потрогал на румяной щеке темную родинку.

— Не знаю. Мама сказала: ищи на полке — я там и смотрел.

— Ты, говорят, отличник?

— Да, все пятерки.

— А за сообразительность отметок в дневнике не ставят?

— Такого предмета у нас нет, — чуть насупился Владик.

— Ты не обижайся. Я ведь так, шутя. Яблочка хочешь? Из своего сада. — Дарья Семеновна вынула из сумки некрупное, с розовыми прожилками яблоко.

Владик вежливо поблагодарил и поднялся с лавочки.

— Я пойду, ладно?

— Сестрице привет передай. Ни пуха ни пера ей.

Шагая по лестнице, Владик жевал яблоко и с удивлением думал: «А правда, почему сразу во всех местах не поискал зонтик?..»

«А трамвай у вас есть?»

Так и вышло, как предполагала Нина Михайловна: на завод уходила с утра, появлялась только к вечеру. Да и потом что-то еще писала в своей тетрадке.

Зинаида Аркадьевна удивлялась:

— Это и дома у тебя так же — по двенадцать часов?

— Здесь потрудней. Очень много интересного. Жалко будет, если чего-то не увижу. И дело пострадает. Качество в наше время — проблема номер один. Сама жизнь заставляет. На мировые уровни выходим.

— Ну, сестренка, — шутливо сказала Зинаида Аркадьевна, — тебе надо в министерстве работать!

— Что ты, Зинушка, это азбука. Каждому известно. Качество сегодня — это благосостояние, престиж страны, если хочешь, политика.

— Нет, нет, сестренка, — замахала рукой хозяйка, — это не по мне. Я так считаю: наше бабье дело — это перво-наперво семья, дети. Я и работу такую подыскала, чтобы посвободней быть. Поэтому и дети у меня под надзором, ухожены, накормлены. Стараюсь.

— Может, ты и права, — подобрав рукой волосы, согласилась Нина Михайловна. — Только где же на всех найдешь такую работу? Вот и толчешься весь день на заводе. У нас еще хорошо: завод — в десяти минутах. В обеденный перерыв домой успеваю забежать.

— Тетя Нина, — спросил Владик, — а Егорка в шестой перешел?

— В шестой. А Наташа — ровесница тебе, четвертый закончила… Хорошо у нас — зелено, озеро, роща рядом. А дальше — лес. Помнишь, Зинуша, как по грибы ходили?

— Корзину белых тогда принесла. Две нитки насушила. Как же, хорошо помню, — подтвердила Зинаида Аркадьевна. — Мы в тот год как раз польскую кухню купили. Тогда это дефицит был. С четырех утра под магазином дежурила.

— Грибы — моя слабость. — Нина Михайловна улыбнулась и пальцем придавила Владику нос. — Такие вот опеночки… Пойдем, бывало, с Ваней в лес. Чуть свет встанем. Места знали. Много приносили…

— У нас на базаре всю зиму продают. Если большая, чистая нитка, то по пятнадцати рублей просят. Видишь, какие цены! Белый гриб. И город огромный. Сколько этих микрорайонов понастроили.

— А мне бы сейчас и не привыкнуть к такому городу. Суета, шум, народ толпами.

— Тетя Нина, — сказал Владик, — но ведь у вас тоже город.

— Ну, разве сравнить! Райцентр.

— Но ведь машины ходят?

— Машины сейчас везде. В любом колхозе. Машина не лошадь. Это лошадь скоро только в городе увидишь.

— В городе? — Владик заморгал. — Как это?

— В зоопарке.

— А! — засмеялся он. — Тетя Нина, а трамвай у вас есть?

— Мамочки! Да откуда у нас трамвай? Разве не помнишь?.. Хотя где же помнить: тебе четырех лет не было. Вот приезжай в гости — сам все увидишь. А что, поедем?

— В гости? Когда, сейчас? — Владик вопросительно посмотрел на мать.

— Нина, что ты говоришь? Какие гости? — Зинаида Аркадьевна пожала плечами. — Татьяне скоро сдавать экзамены. Да и вообще у вас там своих забот хватает. Ты весь день на работе. Еще с Иваном… Представляю, сколько с ним хлопот.

Нина Михайловна погрустнела, сказала задумчиво:

— Какие с ним хлопоты? Лежит, телевизор смотрит, с ребятами разговаривает. Дети к нему с уважением, жалеют.

Дзинь, ля-ля!

И после того раза, когда благодарные пираты подбрасывали вверх Владика, он снова пришел не с пустыми руками. Правда, две книги, которые принес, прежнего энтузиазма не вызвали. И не потому, что не понравились чем-то, нет, — книжки были хорошие. На одной стояла цена «1 р. 12 к.», а другая и вовсе отличная — пяти копеек до двух рублей не дотянула. Дело не в книжках. Просто уже привыкли: Владик пришел — значит, для кассы будет пополнение.

Однако долго так продолжаться не могло. У него же не магазин, не книжный склад. Собираясь на следующий день в Каменный Лог, Владик зашел в кладовку и с беспокойством отметил, что подходящих книг осталось не так и много. И вообще, видно, что книг убавилось. Хоть и в кладовке лежат, вроде как лишние, но если мама заметит пропажу, то… Даже страшно подумать.

И Владик решил, что книжек брать сегодня не станет. Другие-то не очень заботятся о кассе. Хотя бы Васята. Только вонючими сигаретами угощает.

Васята первым и удивился:

— Ты ничего не забыл?.. — готовясь оседлать велосипед, спросил он.

Владик смутился, отвел глаза в сторону:

— Забыл? Чего я забыл?

— Ну, в газету завертывал… книжки.

— Не удалось сегодня, — соврал Владик. — Мать дома.

— Мог бы с вечера ко мне занести, — сказал Васята.

«Ишь, умник какой на чужое!» — подумал Владик. Ему и вслух хотелось сказать это, но, посмотрев на крепкий Васькин кулак, сжимавший руль, он лишь кивнул на дорогу:

— Поехали, что ли?

Не только Васята удивился, что в руках у Владика не было свертка. Веселый человек Тиша разочарованно протянул:

— А кого же качать будем?

И сам Гвоздь недовольно посмотрел на Владика. Но ничего не сказал, не упрекнул. У костра он, как обычно, сидел рядом с Владиком и картофелину для него выкатил самую аппетитную. А когда через час до упаду наигрались в футбол, Гвоздь предложил отдохнуть в тенечке.

— В умственные игры поиграем. А то футбол да футбол. Согласны?

Тиша поднял руку:

— Если награда победителю будет, я согласен.

— А что за игра? — спросил Васята.

— В географию. За лето, наверно, все позабыли, вот и будем готовиться к школе.

Ушастый Мишка фыркнул:

— Скажешь тоже — к школе!

— Что, — Гвоздь в усмешке изогнул надломленную бровь, — отцовский ремень вспомнил? Учиться надо, Мишенька, а то последнюю шкуру отец с тебя спустит. Владика, наверно, дома не бьют. Отличник.

— Поглядим, какой это отличник! — буркнул Мишка. — Давай, какие там вопросы?

Гвоздь незаметно перемигнулся с Васятой.

— Вопрос первый: какая на Земле пустыня сладкая?

— Сахара! — гаркнул Мишка и победно оглядел ребят.

— Вопрос второй: в каком городе живёт сто девчонок и один пацан?

Напрасно Мишка тянул себя за оттопыренное ухо — про такой удивительный город он ничего не слышал. И «веселый человек» безуспешно чесал в затылке. Да и сам отличник Владик в недоумении беззвучно шевелил губами. Пошевелил и — перестал. Улыбнулся. И от улыбки родинка его будто на веселый бугорок вспрыгнула.

— Знаю! Город Сева-сто-поль.

— Ясно, Миша, — произнес Гвоздь, что значит хорошо учиться в школе?

— Ладно, не подзуживай. Давай еще вопрос.

— Сладкую пустыню ты знаешь, а сладкий город?

Про такой город Мишка не знал, зато Владик и секунды не раздумывал:

— Изюм!

— Два очка. — Гвоздь поднял два пальца. — А вот еще вопросик: если из середины города вынуть часть букв, то получится один из нас.

Владику догадаться было легче всего:

— Владивосток!

— Все, — сказал Гвоздь. — Отличник есть отличник! Давайте придумывать награду.

Тут самым расторопным оказался Васята:

— Доверим операцию «Дзинь, ля-ля»!

— Точно! — подхватил Тиша. — Это по-пиратски. Пять снарядов! — И снова, достав из кармана знакомую рогатку, вручил ее Владику.

— А что это — «Дзинь, ля-ля»?

— Сейчас увидишь, — сказал Гвоздь.

Пираты покинули уютный уголок в тени куста и гуськом направились в сторону горки, на которой возвышался длинный дом из серого кирпича. Не доходя метров сорока, они остановились.

— Вот пять снарядов, — вполголоса сказал Тиша и опустил в карман Владика гладкие, тяжеленькие камешки. — Самое удобное место. — Он наклонил ветку куста. — Как в тире. По любой мишени лупи.

— По какой мишени? — Голос Владика дрогнул.

— Вон их сколько. В каждой стеклышко.

— А если… — Владик не договорил.

— Правильно. Для того и пришли. Ах, как приятно звенят стеклышки!

— Чего-то корячится! — сказал Мишка. — Мы знаешь сколько тут перекокали их!

— Два раза рабочие стеклили, — уточнил Гвоздь и, досмотрев на Владика, насмешливо спросил: — Что, боишься?

— Я?.. Нет… — Владик вспотел. Он натянул резину и почувствовал, что рука его снова предательски дрожит. Он выстрелил. Но, видно, слабо натянул резину, — не долетел камешек до цели.

Даже стука не было слышно.

— Эх ты, снайпер! — скривился Тиша. — Выше целься. И сильней растягивай, не порвется.

Владик взглядом проследил полет камня. Еще успел подумать: «Прямо в окно». И тотчас увидел, как на третьем этаже в голубом стекле окна вдруг образовался черный провал, и осколки со звоном полетели на землю.

От испуга Владик присел.

И ребята затихли. Лишь Гвоздь нашел силы улыбнуться:

— Снайпер есть снайпер!.. Давай, Владик, еще три снаряда осталось.

— Может, не надо?

Мишка презрительно сплюнул:

— В штаны напустил отличник! Гы!..

— Тише! — глядя в сторону, вдруг прошипел Васята. И тут же округлил глаза. — Сторож. Вон, в кустах. Окружает! Бежим!

И, подстегнутые страхом, перегоняя друг друга, пираты стремглав пустились наутек. Владик потерял рогатку, за что-то зацепился ногой, упал.

— Скорей! — схватив с земли велосипед и выкатив его на тропу, замахал рукой Васята. Владик подбежал, вскочил на раму, и они, набирая скорость, не оглядываясь, помчались к видневшимся домикам на улице Семашко.

Неприятности

На улицу Владику выходить не хотелось. Настроения не было. Он сидел на подоконнике и смотрел, как машина забивает сваю. Сначала тяжелая чушка словно бы только примеривалась. Плюхнется на сваю, чуть подпрыгнет и застынет. Отдохнет немножко — снова лезет наверх. А потом примерилась, наловчилась и — давай лупить! Часто, без передыха, с шипением, свистом, грохотом. У Владика даже заныло в ушах. До тех пор молотила, пока длиннющая свая чуть не до конца влезла в рыжую землю. Только тогда и успокоилась работяга-чушка. Остановилась, замерла, и кругом стало тихо-тихо. Владик даже поразился такой тишине. И тогда ухо, как чуткий локатор, ясно различило короткое и резкое, будто сердитое, звеньканье.

Владик подбежал ко второму окну. Васята стоял на дорожке, задрав вверх голову. Владик покивал и пошел к выходу. «Что ему надо? — с тревогой думал он. — Еще рано. И разве поедем сегодня? Нельзя. И завтра нельзя. Сторож наверняка видел нас, когда удирали. Запросто может узнать…»

У Васяты лицо было сердитое и озабоченное:

— Звоню целый час! Заснул?

— Там сваю забивали. Я смотрел, — виновато сказал Владик.

— Отойдем… — понизив голос, обронил Васята. У березы он оглянулся, словно кого-то остерегаясь. — К ребятам сейчас ездил.

— И что? — Владику передалась его тревога.

— А то! Мишку вчера сцапали. Мы-то успели убежать, а он — попался. Тютя!

— Ну? — выдохнул Владик.

— Вот и ну! В милицию отвели. Три часа держали. Протокол, допрос…

— А он?

— Что он! Одно говорит: я не бил стекло. А кто бил? — спрашивают. Ничего не знаю, говорит, не видел… — Васята с сочувствием посмотрел на побледневшего Владика. — Да ты не бойся. Мишка тебя не выдал. Я сейчас разговаривал с ним. Злой. Дома лежит. А сидеть не может. Отец вчера ему врезал. Ух, врезал! Синее все, не присядешь. У него отец — зверюга. Отчего, думаешь, без волос Мишка? Отец постарался. Психанул за что-то и отрезал. У Мишки во какие волосья были, как у Гвоздя, до плеч… Сильно злой Мишка. На тебя злой. Кипит!

— А что же я ему такого сделал? — спросил Владик.

— Что! Кто стекло кокнул? А в милиции пришлось ему сидеть. Да отец врезал.

Владик тяжело вздохнул:

— Я ведь не сам. Вы мне так сказали.

— Мало ли что. Мог бы не стрелять… Злой Мишка. Если, говорит, Владька не даст мне десятку, то скажу про него в милиции. Чего это, говорит, дурак я — один буду отдуваться!

— Неужели скажет? — перепугался Владик.

— Может, — насупившись, подтвердил Васята. — Ненадежный человек. Он на всех злой. Из-за отца.

— Десять рублей… — Владик задумался. — А если я книжек соберу?

— Так ведь на десятку много надо.

— Много… — вздохнул Владик. — Слушай, ты побудь здесь, а я принесу. Я быстро. Подождешь?

— Ну, если быстро, — согласился Васята, — тогда беги. Сразу и отвезу ему. Пусть заткнется!

Больше Владик не раздумывал, не колебался. Одним духом взбежал на четвертый этаж. Да, самое удобное время — дома никого нет. Даже Таня ушла к репетитору.

Не дольше чем через десять минут Владик вновь появился во дворе. Чуть перегнувшись, нес газетный сверток. Будто почтовая посылка, получился сверток, пришлось бечевкой перевязать.

— Держи, — сказал Владик и, морщась, потер пальцы, больно нарезанные бечевкой.

— Ого, какой грузик! — Васята с уважением взвесил на руке книги. — Это на багажнике надо везти… Пойду веревку дома возьму. А то растеряю половину.

— Тебе помочь? — печально спросил Владик.

— А чего помогать! Веревкой притяну, и порядок!

— Значит, все? — совсем грустно спросил Владик.

— А чего еще? Все. Порядок! Отвезу сейчас Мишке. Пусть себе лежит да почитывает. Интересные книжки?

— Всякие?.. Значит, я не нужен?.. Ну, тогда я пошел.

— Топай, — сказал Васята. — И добавил: — Если хочешь, к вечеру забеги ко мне. Расскажу, как там Мишка. Гвоздя, может, еще увижу.

— Хорошо, забегу, — оживившись, пообещал Владик.

Макулатура

День прошел скучно. За окном, словно пушка, то и дело принималась бухать машина — из земли серыми пнями уже торчало десятка четыре свай. Владик ждал, когда наступит вечер, чтобы побежать к Васяте, узнать новости.

В седьмом часу пришла тетя Нина. Владик обрадовался, хотел завести разговор о Егорке, но тетя Нина развернула свою тетрадку, достала блокнот. Она что-то писала, потом начертила клеточки, заполнила их цифрами.

— Тетя Нина, — спросил Владик, — вы инженерша?

— Удивляешься? Теперь инженеров — как грибов в дождливое лето.

— А ваш Егорка тоже на инженера будет учиться?

— Егорка? — Тетя Нина усмехнулась, придавила локтем блокнот, чтоб не закрылся. — Егорка у меня изобретатель.

— Ого! — поразился Владик. — А что он изобрел?

— Изобретение великое. Вилку с двумя зубьями!

— А почему с двумя?

— Ну, сразу не объяснишь. У него там — экономические выкладки.

— Какие выкладки?

— Владик, дорогой мой! — посмотрев на тетрадку, взмолилась тетя Нина. — Я вижу: вопросов у тебя не меньше тысячи. Дай мне поработать. Потом поговорим.

— А вы когда уезжаете?

— Не спрашивай! Завтра вечером еду. Когда дни пролетели? Не заметила. Ой-ой, уже завтра! — Тетя Нина покачала волнами каштановых волос и вновь уткнулась в бумаги.

Тогда Владик и пошел к Ваське.

Он застал его перед телевизором: тот смотрел футбол. Говорить о чем-либо с ним оказалось невозможно. Какое говорить! Он ни разу и не взглянул на гостя. Васята болел. Он замирал, вскакивал и каждый раз вместе с игроком на экране взмахивал и бил босой ногой по воображаемому мячу. Из кухни резко тянуло чем-то пережаренным. Владик пожалел, что пришел. Ну, ничего, до конца матча недолго осталось.

Когда киевляне неудачно пробили штрафной, Владик подергал хозяина квартиры за рукав:

— Слышь? Горит что-то.

— Где?.. А! — вскинулся Васята. — Каша на сковородке!

На раскалившуюся сковородку Васята плеснул кружку воды, и запах, чад, пар распространились по квартире еще сильней.

Кое-как досидел Владик до конца матча. Одно приятно было, что любимая команда киевского «Динамо» выиграла встречу.

— Ну, — спросил Владик, — ездил?

Васята сразу помрачнел, пяткой отпихнул табуретку.

— Чего ты собрал? То хорошие книжки приносил, а тут — ерунда всякая. Старье!

— Неправда.

— Еще отпираться будешь! Напихал макулатуры!

— Там и хорошие были.

— Три штуки. А куда остальные годятся! Только зря пыхтел, вез.

— Но у меня хороших больше не осталось.

— Вот как заговорил! — Васята хитро скосил глаза на гостя. — А не хвастался, что книг девать некуда, что вся кладовка забита?.. Давай вместе тогда посмотрим. Идем к тебе.

— Ты что! — ужаснулся Владик. — У нас уже все домой пришли.

— Ладно, — сказал Васята, — завтра посмотрим. А то насовал ерунды! Мишка, как увидел твою макулатуру, только сильнее разозлился. Если, говорит, не принесет хороших книжек, все будет известно в милиции!

От Васяты Владик ушел едва не плача.

У своего подъезда он присел на скамейку, долго и тупо глядел в землю. И мысли в голове его тянулись унылые, от которых в самом деле хотелось заплакать. А больше Владику ничего не хотелось — ни домой идти, ни с кем-то говорить, ни смеяться, и вообще жить на белом свете ему было сейчас просто невыносимо.

Но вдруг Владик поднял голову. И глаза его оживились. И он стал прежним, которого хоть срисовывай на плакат о счастливом детстве. Владик вскочил и побежал на лестницу.

«Хочу в гости!»

— Долго гуляешь, сынок, — с укором сказала Зинаида Аркадьевна, когда Владик вбежал в комнату.

— Мама!..

— А ноги ты вытер?

Он вернулся в переднюю и наспех вытер о половик сандалии на ремешках.

— И, пожалуйста, вымой руки. Ты же был на улице.

Пришлось заглянуть на минутку в ванную.

— Мама!

— Да, слышу. Что ты хочешь сказать?

— Тетя Нина завтра уезжает.

— Я знаю.

— Я хочу с ней. В гости.

Зинаида Аркадьевна усталым голосом проговорила:

— Но ведь ты слышал — я сказала: сейчас не время. Я не могу тебя отпустить.

— Но я хочу. Очень хочу! Слышишь, мама!

— Сын! — Мать испытующе посмотрела на Владика. — Что случилось? Не узнаю тебя. Всегда был такой послушный.

— Я хочу в гости, к Егорке. К дяде Ване. — В голосе Владика звучали слезы. — Тут целый день сваи забивают. У меня уши болят.

Довод этот показался строгой Зинаиде Аркадьевне заслуживающим внимания.

— Действительно, — в раздражении пожала она плечами, — бьют под самыми окнами! Сервиз в буфете звенит… Ты-то как, Нина?

— Да о чем разговор! — сказала тетя Нина. — С удовольствием! Пусть погостит. С Егоркой познакомится. Родственники все-таки.

— С Егоркой… Да, конечно, родственники… — Зинаида Аркадьевна поправила перстень на пальце. — Ты рассказывала — подрался он?

— Зиночка, — вмешался Виктор Викторович, — если веришь мне: я тоже был мальчишкой. И тоже дрался. Обычное дело. Самое универсальное решение ребячьих конфликтов.

Зинаида Аркадьевна метнула на мужа уничтожающий взгляд:

— Нина, представляешь, вот таким доверяют защиту подсудимых! Да он со своими убеждениями любого негодяя готов оправдать… Ну, а как с билетом? Достанем? Время летнее.

— Я утром схожу в кассу, — сказал Виктор Викторович.

— На это время у тебя, конечно, найдется! — не отказала себе в удовольствии упрекнуть мужа Зинаида Аркадьевна. — Только о дочери не хочешь побеспокоиться! — И, чтобы сгладить резкость, добавила: — Что ж, пусть недельки три погостит у вас.

— Да хоть до первого сентября!

— Нет, до сентября не получится. Татьяна вступительные экзамены сдаст, — может быть, к морю ненадолго съездим. Только бы все благополучно обошлось. Конкурс большой… А пожалуй, хорошо, что Владик поедет. Сейчас мне просто не до него. Сейчас — экзамены…

Весь дальнейший разговор Владик слушал с самым блаженным видом. Завтра вечером он уже будет ехать в поезде! Будет далеко-далеко. И от нахального Васяты, и от ушастого жадюги Мишки. Даже с командиром пиратов Владику не жалко было расставаться.

Вторая полка

Зинаида Аркадьевна была права: когда Виктор Викторович хотел чего-то добиться, то у него и настойчивости хватало, и терпения.

Взять Владику билет оказалось делом нелегким. Нина Михайловна в предварительной кассе брала, заранее, а тут — в день отправления. А если учесть летнее время, то можно представить, как трудно пришлось Виктору Викторовичу. И все же он не подкачал: с помощью начальника вокзала сумел получить два места в третьем купе десятого вагона.

— А я уже телеграмму дала, что еду во втором общем вагоне, — огорчилась Нина Михайловна. Но тут же улыбнулась: — Ничего, зато посмеемся! Прибегут мои ко второму вагону и носы повесят: не приехала мамка. А я — тут как тут: «Привет, ослики!» Да еще и не одна. С таким вот интересным молодым человеком!

Владик с удовольствием ощутил, как рука тети Нины взъерошила его волосы. Правда, рука еще и за нос потискала «молодого человека», но Владику и это было приятно.

— Егорка будет встречать? — спросил Владик.

— И Наташа. Она у меня шустрая. Рыбачка. — Тетя Нина, предупреждая обязательный вопрос Владика, добавила: — Да, рыбу ходит ловить. Как мальчишка.

Как мальчишка? А Владик, выходит, что же, не мальчишка? В своей жизни лишь однажды ловил он рыбу. И то не один, а с отцом. На море. Бычков с пристани ловили. А самостоятельно, одному, Владику бывать на рыбалке не приходилось. Владик не то чтобы обиделся на тетю Нину, но больше расспрашивать о своей сверстнице-рыбачке не стал. Да и некогда было разговоры разговаривать. Поезд, как было указано в билетах, в двадцать тридцать отправлялся. Меньше четырех часов осталось.

Днем на улицу Владик не выходил: боялся встретиться с Васятой. А теперь и подавно было не до гуляния. Мама укладывала в дорожную сумку его вещи. Казалось бы, какие вещи? Но только рубашек положила четыре штуки, а еще трусы, майки, носовые платки, три пары обуви — на случай всякой погоды, зубную щетку, мыло, полотенце. Даже Нина Михайловна удивилась:

— Ну, полотенце-то зачем? Не к чужим едет.

А еще была масса всяких указаний. Владик и дома их слышал ежедневно, но не в таком количестве. Не очень вникая в смысл маминых наставлений — что ему можно и чего нельзя, — он уже думал: скорей бы время отправления.

И вот — прощальный ужин. Немножко печальный, со вздохами. Нина Михайловна думала о детях, о муже — почти неделю все-таки не была дома. Зинаида Аркадьевна с тревогой поглядывала на Владика. Первый раз отпускала его. Хоть Нина и не посторонняя, но все же… Ох, эти материнские заботы! И с Татьяной одно беспокойство. Все ближе, и ближе день первого экзамена. Таня тоже была невесела. Только раз попробовала пошутить:

— Давай, Владик, поменяемся. Ты сдавай за меня экзамены, а я к тете Нине поеду.

Нет, на это Владик не был согласен. Он все чаще и чаще поглядывал на часы…

Провожать поехали все. Десятый вагон Владику сразу понравился. Голубой пластик, ручки на дверях сверкают, и сами двери, как зеркало, — глядеться можно. На окнах занавески, а вдоль длинного прохода зеленая дорожка лежит. И купе ему понравилось. И вторая полка. Не деревянная, а серой кожей обтянута. Мягкая. «Лягу, — подумал Владик, — и в окошко буду смотреть». Но оказалось, что вторая полка, которую он облюбовал, достанется не ему, а тете Нине. Мама сказала, что боится за него — может свалиться ночью. В этом был обидный намек на то, будто он еще маленький. Но спорить Владик не стал. Он не привык спорить, не умел, даже представить себе не мог, чтобы не подчиниться маме.

По радио попросили провожающих покинуть вагон.

— Сынок, — прижимая Владика к груди, сказала Зинаида Аркадьевна, — будь умником, будь послушным.

Чуть задохнувшись от острого запаха духов, Владик пообещал быть послушным.

И лишь когда они трое — мама, отец и сестра — уже стояли на почти пустом перроне, отгороженные толстым стеклом окна, и что-то говорили им, а Владик не мог ничего расслышать, лишь тогда он ощутил боль разлуки. Приподняв руку, Таня помахала ему тонкими пальцами. Лицо у нее было грустное, и Владик почему-то вспомнил рассказ сестры о том, как в сквере ее напугали пятна крови. Но стоило вагону тронуться, уплыло мамино лицо с платочком, прижатым к глазам, отодвинулось желтое здание вокзала, и минутная грусть Владика растаяла, как щепотка соли в воде.

— Я вижу, тебе на верхнюю полку хочется? — спросила тетя Нина.

Как она догадалась? Владик обрадованно кивнул.

— А не загремишь оттуда?

— Я же не маленький!

— И я так думаю. Если хочешь, залезай сейчас на верхотуру. Посмотришь пока, а то скоро стемнеет.

И правда, даль уже помутилась, а когда к полотну дороги близко подступала стена леса, то в уютной комнатке купе становилось почти темно, и Владика, который наволновался за день, тянуло ко сну.

Тетя Нина, хотя и согласилась с Владиком, что он не маленький, все же с обеих сторон далеко под матрац подсунула широкую простыню.

— Видишь, какое гнездышко получилось. Закрывай глаза, хороший сон желаю тебе увидеть. Завтра будем дома.

«Драться умеешь?»

И ночью ехали, и утром ехали. И днем быстрой зеленой змейкой поезд мчался мимо рощ и лугов, громыхая на мостах, пересекал реки, бежал вдоль бесконечных, как море, желтых полей пшеницы, на которых черными жуками уже ползали первые комбайны.

В три часа тетя Нина сказала, что пора собираться.

— У нас не столица, поезд стоит всего две минуты.

Действительно, не столица. Вокзал, если его можно назвать таким громким именем, был совсем небольшой, голубенький, и величавые серебристые тополя, стоявшие под солнцем, смотрели на него со своего великаньего роста, как на ребенка.

Впрочем, не вокзал интересовал Владика, проворно соскочившего с высокой подножки на землю. Он смотрел в сторону передних вагонов. Туда же смотрела и тетя Нина.

— Ну, где там мой отряд? — не без волнения сказала она.

Желающих выходить на этой маленькой станции почти не было, и потому в следующую минуту тетя Нина воскликнула:

— Конечно, у второго вагона стоят! Идем! У Наташи глаза на мокром месте. Даром что рыбачка.

Владик взял свою сумку, еще и тяжелый портфель тети Нины подхватил, но та вдруг замахала рукой, счастливо засмеялась:

— Бегут, бегут! Стой… Впереди-то, видишь, в футболке — Егорка!

Тетя Нина не ошиблась, сказав про отряд. Следом за сыном бежали еще двое мальчишек, и рядом, нисколько не отставая, неслась девчонка в ярком васильковом платье. Только косы метались по сторонам.

— Егоркины друзья — Толик и Сережа, — пояснила тетя Нина. — А Наташа-то молодец! Что значит девочка, цветов нарвала.

Подбежал Егорка, обнял мать. Раз пять поцеловала его тетя Нина, может, и еще поцеловала бы — до того рада была встрече, но Егорку уже отталкивала Наташа. Наконец дорвалась. Она буквально повисла на матери. Точно: глаза у нее были на мокром месте, по щекам отважной рыбачки текли слезы.

— Здравствуйте, тетя Нина! — разом сказали Толик и Сережа.

Егорка тем временем с интересом оглядывал крепенького, опрятно одетого мальчишку. Вроде вместе приехали. Значит, это…

— Ты — кто? — спросил Егорка.

— Владика не признал! — улыбнулась тетя Нина. — Знакомьтесь!

Егорка больно стиснул пальцы Владика.

— Бег, прыжки, борьба, шахматы?

— Чего? — не понял Владик. — A-а, каким видом спорта занимаюсь? И бегаю, и прыгаю. В футбол играю.

— Подходяще, — сказал Егорка.

Пока происходил этот короткий разговор, пока знакомились с Владиком Толик и Сережа, Наташа успела отдать матери цветы, вытерла слезы, а косу с пышным белым бантом, длинную, туго заплетенную, искрившуюся на солнце красивую косу, она легким движением руки переместила со спины на грудь.

— Очень рада, — чуть-чуть присела Наташа и протянула гостю мягкую белую ладошку.

Возможно, Владик и обратил бы внимание на красивую Наташину косу с белым бантом, но он посмотрел на ее шелковый пионерский галстук — будто на торжественный сбор дружины явилась — и вдруг подумал: «А почему они все в галстуках? Сейчас же каникулы…»

До поселка ходил автобус. Но ждать его не стали: велик ли путь, два километра!

— Соскучилась, будто год не была дома! — сказала тетя Нина и сняла туфли. — Хорошо-то как! Земля теплая.

И Наташа с удовольствием бы пошлепала босиком, но ей не хотелось снимать свои красные босоножки. Всего третий раз надела.

Владик шел налегке. Его сумку нес Егор. Встречавшие отобрали вещи и у тети Нины. Она шла, размахивая туфлями, с удовольствием нюхала Наташин букет цветов, спрашивала о доме, улыбалась. Владику было немножко обидно, что она уже не смотрит на него, не разговаривает. То ли дело в вагоне: говорила только с ним, шутила, заботилась — то чаю предложит, то пирожок. И тетя Нина словно услышала его мысли.

— Владик, Владик! — обернулась она к нему. — А вон и озеро показалось. Видишь голубое какое? Искрится.

Справа, за березовой рощей, открывался широкий синий простор воды.

— Красиво, — сказал Владик. — Как Черное море.

— А ты помнишь это озеро? — спросила тетя Нина. — Боже мой! Егорка, да он совершенно ничего не помнит!

— Почему, — возразил Владик. — Я вас помню. И шоколадные колбаски помню. Вкусные.

— Как-нибудь сделаю, — пообещала тетя Нина.

— Вчера щит повалили, — поглядев на озеро, сумрачно проговорил Егорка. — Злые, как хунта.

— Все воюете?.. Вот какой он у меня воин, — снова обернулась тетя Нина к Владику. — Отдыхать бы спокойно, на то и каникулы, а они воюют.

Владик не совсем понял: осуждает она ребят или, наоборот, гордится. Пожалуй, все-таки гордится.

— А что это за щит? — спросил Владик.

— Природу охраняют, — объяснила тетя Нина. — Воду чтобы в озере не грязнили.

— Неправильно на щитах мы пишем, — вмешалась в разговор Наташа. — Надо не так писать. Мы с папой придумываем.

— Ты не устал? — спросил Владик у Егорки. Ему было совестно, что тот так долго несет его увесистую сумку. — Давай я теперь.

— Сколько правой жмешь?

— Не знаю. Не пробовал, — ответил Владик.

— Килограммов… тридцать пять. — Егорка оценивающим взглядом окинул невысокую фигуру Владика. — А я — сорок шесть.

Это означало, что сумку Владик не получит. Егорка лишь сменил руку — нелегкая все же сумка.

— А драться умеешь?

— С кем драться?

— Есть такие… — Егорка не захотел вдаваться в подробности. — Толик, — обратился он к худощавому, с золотистыми, как подсолнух, волосами, — теперь сил в нашем отряде прибавилось.

— Что у вас за отряд? — снова поинтересовался Владик. — Не свободных пиратов?

— Каких еще пиратов? Обыкновенный отряд.

— Пионерский?

— Ну, пионерский, — не стал возражать Егорка. — Конечно. Ты ведь тоже пионер?

— Еще в третьем классе принимали, — сказал Владик. — А почему вы все в галстуках? Сейчас каникулы.

— Хотим — и носим! — словно сердясь, ответил Егорка.

Наташа с укором покосилась на брата и спросила Владика:

— У тебя пятерки есть?

— Есть.

— По каким предметам?

— У меня все пятерки, — сказал Владик.

— Теперь сам неси. — Егорка опустил сумку на землю. — Тяжелая. Кирпич, что ли, положил?

— Дайте мне, — обернулась тетя Нина.

— Э, э! — категорически запротестовал Егорка. — Такой номер не пройдет! У нас четверо мужчин. Справимся.

— Вообще-то, конечно, — легко согласилась тетя Нина. — Такие богатыри!

Худенький, золотоволосый «богатырь» Толик улыбнулся:

— Я сегодня десять минут делал зарядку.

— Мужчины! Богатыри! — засмеялась тетя Нина. — Пожалуй, приготовлю вам сегодня колбаску. Шоколадную, с орехами.

— Вместе будем готовить! Вместе! — запрыгала от радости Наташа.

— Тогда прибавим шагу! — проговорил Егорка и отобрал у Толика тяжелый портфель матери.

Дядя Ваня

Когда с главной улицы, вдоль которой тянулась шоссейная дорога, свернули в проулок, тогда Владик окончательно понял, как смешон был его недавний вопрос о трамвае. В глаза сразу же бросилась рыжая собака: горячась от солнца, она дремала в тени лопухов, росших у забора. Чуть дальше, на травяном островке, ватными комочками пестрело суетливое цыплячье семейство во главе с еще более рыжей, чем собака, курицей.

Дорога в проулке была немощеная. Вероятно, детище двадцатого века — автомобиль — ещё не стал здесь полным хозяином. Однако следы его уже виделись всюду — и отпечатки шин на укатанной колее, и широкие ворота гаражей, то у дома с решетчатой оградой, то у дома с голубым забором.

А вот и само оно — лакированное чудо цивилизации. Из голубых ворот дома, зеленую крышу которого венчала высокая телевизионная антенна, выехала дымчатого цвета «Лада». За рулем ее сидел грузный, словно отлитый из бетона, с насупленным лицом мужчина.

Все посторонились, и машина, покачиваясь, важно проехала мимо.

— Витькин отец! — испуганным шепотом сказал Толик. — Чего ему здесь надо?

— От Федорина, — сказал Егорка. — Не знаешь, что ли! Приятели! Вместе ездят в город клубнику продавать. У них самая лучшая клубника. Чуть не с куриное яйцо ягода.

— Ах, глупая! — смотря вслед удалявшейся машине, пожалела Наташа. — Надо было встать вот так, — она расставила ноги, а руки вытянула в стороны.

— Это зачем такой цирк? — спросил Егорка.

— Чтобы машину остановил.

— А дальше?

— Чтобы Витьке своему сказал — пусть руки не распускает!

— Не знаешь ты его отца. Он бы и машину не остановил. Через тебя переехал бы.

От изумления серпики Наташиных бровей чуть распрямились.

— Переехал бы? Через меня? А какое имеет право?

— Ты, Егорка, в самом деле что-то не то сочиняешь, — сказала Нина Михайловна. — Кирюшина я хорошо знаю. У нас в заготовительном цехе он работает. Механиком. Специалист Василий Степанович отменный. Рационализатор, в цехком избран. Даже портрет его на Доске почета висит.

— Тетя Нина, а так тоже бывает, — словно конфузясь, проговорил почти все время молчавший до этого высокий, с коротким ежиком волос на голове Сережка. — Я рассказ читал: один тоже, на работе самый-самый передовик, премию получал, а дома дети и жена от него по соседям прятались.

— Видишь, — наставительно, как взрослый, сказал Егорка матери. — Может, и Кирюшин такой. А про Витьку своего, — посмотрев на сестру, добавил он, — это уж точно: и разговаривать бы не стал. Разбирайтесь, мол, сами.

Владик из этого разговора мало чего понял — что к чему, но расспрашивать было поздно.

— А вот и наша радуга, — сказала тетя Нина и подошла к калитке. Доски калитки были выкрашены в разные цвета: красный, синий, зеленый.

Владик очутился в небольшом дворике, где перед окнами дома росло много цветов, и лишь теперь, в эту минуту, со страхом подумал, что сейчас увидит дядю Ваню. Вспомнились слова матери: «Полный инвалид. Только и осталось, что название — человек».

Возле желтенького крыльца с, тремя ступеньками их встретила бабушка — мать дяди Вани. Была она седая и выглядела совсем старой, может быть, еще и потому, что один глаз ее был прикрыт, будто спал.

— А я все жду, да жду, — бойкой скороговоркой сказала она, — да все в окошко поглядываю. Вот и проглядела, одним-то глазом.

Тетя Нина обняла ее, быстро спросила:

— Ваня как?

— Слава богу. Ждет. Побрился.

Тетя Нина взбежала по ступенькам и скрылась за дверью. Даже про Владика ничего не сказала. Положение поправила Наташа:

— Баба Катя, а это — Владик. К нам приехал. Посмотри, какой он красивый.

Владик смутился. Он нередко слышал про себя: умник, прилежный, послушный. Но чтоб девчонка красивым его назвала…

Поддакивать внучке бабушка не стала. Зато рост нежданного дорогого гостя умилил ее:

— А какой был махонький! Вот на эти самые ступеньки руками помогал себе взбираться.

— А здесь, гляди, родинка у него, — чуть не касаясь пальцем щеки Владика, сообщила Наташа.

Егорка поморщился:

— Указку возьми — это у него глаз, это рот! — И он поднялся на крыльцо. — Идем, с отцом поздороваешься.

Иван Петрович лежал на кровати. Лицо и руки у него были очень худые. Но Владик не худобе поразился, а тому, что не увидел черных, густых усов. А вот глазам Ивана Петровича не удивиться было трудно — они смотрели весело и зорко.

— Ну и ну! — смешно оттопырив губы, протянул Иван Петрович. — Парень-то — Добрыня Никитич! В перспективе, понятное дело.

Нина Михайловна, сидевшая тут же на кровати, добавила:

— И заметь, Ваня: сплошной отличник. Питается, в основном, клубникой, рисовой кашей и книжками. Это и тебя, Егорка, касается: «Детей капитана Гранта» Владик за два дня проглотил.

— Вот такущую? — не поверил Егорка. — Страниц на шестьсот?

— Шестьсот семьдесят одна, — уточнил Владик.

— Нет-нет! — Егорка отчаянно замахал руками. — Клубнику глотать — пожалуйста! А «Детей капитана» не хочу.

Шутка в этом доме, как видно, была в большом ходу. Смеялась тетя Нина. И лежавший Иван Петрович в улыбке показал весь ряд белых зубов. А пышные банты на тугих косах развеселившейся Наташи порхали, как бабочки.

И Владику вдруг почудилось: дядя Ваня сейчас встанет и пойдет по комнате.

Голосование

Как знать, возможно, Нина Михайловна и не вспомнила бы о своем обещании приготовить шоколадную колбаску с орехами, но об этом помнила Наташа. Передник с кружевами и кармашками, который она надела на васильковое платье, видимо, очень нравился ей. Готовили колбаску на кухне, но все же Наташа несколько раз появилась в комнате, где четверо ребят сидели возле кровати Ивана Петровича.

В очередной раз забежав в комнату, она сказала:

— Мальчики! Нужна рабочая сила.

Но поскольку ни брат, ни длинный Сережка, ни даже Владик, занятые разговором, и головы не повернули, то на призыв молодой хозяйки откликнулся лишь Толик.

В дверях Наташа чуть задержалась: может, и Владик все же проявит интерес к кулинарным делам? Нет, разговором увлекся…

Вся обязанность «рабочей силы» состояла в том, чтобы помолоть на ручной мельнице орехи. Ну и работа — три минуты покрутить ручку жестяной мельницы, похожей на мясорубку! Это мясо крутить — мужская работа. Какие-нибудь жилы попадутся — такую силу приложить надо, что стол от пола отрывается. А тут и кошка могла бы покрутить, если научить ее.

Но Толика нисколько не смущало, что ему поручена такая несерьезная работа.

Покончив с орехами, он отвернул мельницу и, хотя Наташа не просила об этом, разобрал на части, вычистил все и снова собрал.

— А что еще делать? — Толик несмело улыбнулся.

— Спасибо. Сейчас ты мне пока не нужен… Но можешь посидеть здесь, — разрешила молодая хозяйка. — Посиди.

— Наташ, ты ведешь себя как наследная принцесса, — сказала тетя Нина. — Может, Толику к ребятам хочется пойти.

— Но мне надо что-то спросить у него. Садись, Толик.

Распоряжения «наследной принцессы» для Толика, как видно, не были в тягость. Он охотно оседлал трехногую табуретку.

— Спросить хотела? О чем?

— У меня руки в муке, — сказала Наташа. — Подвяжи, пожалуйста, на спине косу.

Тут Толик растерялся:

— Как ее подвязать?

— Ну, конечно, не морским узлом! Просто подвяжи, чтобы не мешала.

На это нехитрое дело Толику понадобилась целая минута.

— Бантиком завязываешь? — не поворачивая головы, поинтересовалась Наташа.

— Готово, — довольный, что она не видит, как он покраснел, сказал Толик. А что, разве он виноват? Те, у кого рыжие волосы, быстрее краснеют. — Так о чем хотела спросить?

— Я? Спросить?.. Не помню. Ах, да. Тебя Витька когда в последний раз колотил?

Толику сразу расхотелось сидеть на кухне, он с тоской посмотрел на дверь.

— Серьезно тебя спрашиваю, — сказала Наташа. — Надо что-то делать. Может, в милицию…

— Да ну, — дернул плечом Толик. — Я к ребятам пойду…

Из кухни уже давно ароматными волнами наплывали вкусные запахи, но только к вечеру, когда скрывшееся за яблонями солнце перестало золотить кружевную занавеску окна, Нина Михайловна объявила, что угощение готово. Накрыв белую скатерть стола прозрачной пленкой, она добавила:

— Но сначала макароны с котлетами съедите, а потом и колбаски получите. Ничего не поделаешь — ужин подоспел.

— Мам… — Егорка почесал в затылке. — А ты дай пока по маленькому кусочку. А то после ужина она такой вкусной не будет.

— Кто же так делает?

— Ты сделай.

— Странный человек. Вань, — Нина Михайловна обернулась к мужу, — скажи ты ему.

Иван Петрович тяжко вздохнул. Даже тетрадный листок, лежавший у него на груди, чуть приподнялся.

— Нинусь, а может, и правда? Ну, хоть совсем по маленькому кусочку.

— Ненормальные! — сказала она. — Что придумали…

— Значит, ставим на голосование? — спросил Егорка и поднял руку. — Кто за то, чтобы сначала — колбаски?

— Я, — сказал Иван Петрович.

И Сережка был за это предложение. Он даже посчитал нужным объяснить:

— Читал в «Крокодиле», что самое интересное в правиле — это исключение.

Владику тоже захотелось нарушить правило. Когда-то еще представится такая возможность? У него дома об этом и подумать нельзя. Виновато посмотрев на мать, подняла руку и Наташа. Тотчас взметнулась и худенькая рука Толика.

— Выходит, одна осталась? — смеясь, сказала тетя Нина. — Дудки вам! Я тоже — за!

Двузубая вилка

Кусочек вкусной колбаски никому не испортил аппетита. За ужином только вилки постукивали. Егорка орудовал своей личной вилкой всего лишь с двумя длинными зубьями. Управлялся ею Егорка ловко. Втыкал в макаронину острые зубья и, не мешкая, отправлял в рот.

Вид этой странной, будто побывавшей в сражении, стальной уродины забавлял Владика. Он то и дело скашивал глаза на Егоркино изобретение и улыбался. Тот наконец не выдержал, подозрительно спросил:

— Не нравится?

— Чудная какая-то.

— Сам ты чудной! Эту вилку, может, в музее станут показывать.

— Когда-нибудь поймут, — управляясь с котлетой, поддержал всезнающий Сережка. — Китайцы вообще почти всякую пищу двумя палочками едят. Дома я пробовал вместо вилки обыкновенной вязальной спицей есть. Получается.

— А еще удобнее — прямо пальцами, — заметила тетя Нина. — Никакой вилки не надо.

— Ты, Нинуся, Егоркину идею не порочь, — проговорил с кровати Иван Петрович. — Может, человечество в самом деле вернется к такой вилке. Раньше-то, говорят, как раз и было в ней два зуба. Тоже не дураки раньше были.

— Ох, утописты вы мои, вилочные стратеги! Вы мне, стратеги, лучше скажите: колбаску с чаем подавать или так будете есть?

— Мама, ну конечно, с чаем! — за всех ответила Наташа и, перехватив взгляд Толика, посмотревшего на часы, сказала ему: — Мы же тебя проводим… А чайник я уже вскипятила. — И Наташа метнулась на кухню. Но и секунды не прошло, как она вновь возникла в дверях. — А вообще, я сама буду подавать. А вы все сидите. И ты, мама, и ты, бабушка.

— Так уж любит гостей принимать! Так любит! — сказала бабушка Катя. — Совсем вроде тоже недавно малая была, а теперь вона — невеста!

— Она помогала тут без меня? — спросила Нина Михайловна.

— Ругать не буду, хвалить не стану. Что просила ее — делала. А так больше вот с ними, — бабушка кивнула на ребят. — Вроде как за командира у них.

— Нос не дорос… до командира! — сказал Егорка.

Иван Петрович с удивлением перевел глаза на сына.

— Пых, пых! — насмешливо сказал он. — Что-то в тебе, Егорий Иванович, петушиного задору сегодня много. И важности. Ты, пых-пых, лишний пар спусти. Самому легче будет.

Все же в голосе отца насмешки было немного, а больше — веселого лукавства. И Егорка не обиделся. Сказал, засмеявшись:

— Ну, папка, с тобой не соскучишься!

Не иначе как Наташа была влюблена в свой кружевной передник: чашки и блюдца, стоявшие на подносе, она внесла в комнату, вновь красуясь в нем. И правда, очень шел ей этот передник. И Владик, пожалуй, только сейчас впервые по-настоящему увидел Наташу. И большие глаза ее, и радостную улыбку, которую она с такой охотой дарила всем, и быстрые, ловкие, загорелые руки: они так проворно брали с подноса чашки и блюдца и расставляли их на столе. «Вон та, голубенькая, мне достанется», — подумал Владик. И когда Наташина рука прямо перед ним поставила голубую чашку с надбитым краешком, ему сделалось необыкновенно приятно. Как хорошо, что он уговорил маму отпустить его! А то сидел бы сейчас дома и дрожал — вдруг затренькает под окнами звонок Васяты?

В следующую минуту радость его омрачилась. Отцу Наташа подала чашку без цветочков, без узоров, — она была, как больничный халат, белая, с ручкой и носиком в виде трубки.

— Папа, — сказала Наташа, — поднимаю. — Она осторожно опустила рычаг, укрепленный с правой стороны кровати, и голова больного вместе с подушкой приподнялась.

«Даже голову не может поднять», — задохнувшись, подумал Владик.

А Иван Петрович, поняв эту неожиданно наступившую тишину, весело проговорил:

— Чай готов, извольте кушать! Только не вижу отчего-то великого творения кулинаров?

И сразу стало легко. Снова взметнулись Наташины косы, уносясь вслед за хозяйкой на кухню.

Ошибался Егорка, говоря, что после ужина колбаски не будут такими вкусными. Ничего подобного! Владику казалось, что никогда в жизни не едал он более лакомых вещей. Он сидел за столом в кругу своих новых друзей, напротив сидела Наташа. Опустив гребеночки ресниц, она чуть улыбалась и не спеша, с наслаждением откусывала белыми зубами коричневую колбаску. Прекрасные колбаски! Самые лучшие на свете!

Галстук

Они шли тем же проулком, что и днем. Но выглядел он иначе. Уже не светило солнце, не было видно рыжей хохлатки с цыплятами. Для них это ночь, третьи сны видят. А какая же это ночь! На верхушках деревьев еще розовато посверкивают последние лучи, резвятся не успевшие набегаться за день ребятишки, а по шоссе несутся машины и совсем еще не собираются подсвечивать себе дорогу огнями фар.

Посмотрев на большегрузную машину с прицепом, на бирюзовом радиаторе которой чернели пять новеньких букв, Егорка завистливо сказал:

— Красивая какая! Когда отец ездил на своем ЗИСе, то КамАЗов еще не было.

Тему эту никто не поддержал, да и сам Егорка шел нахмуренный, сомкнув губы, несильно подфутболивая камешек на дороге. Молчание затянулось, и Толик, печально вздохнув, сказал:

— Встречаете, провожаете… Надоело, ведь правда?

— Глупо, — сказала Наташа. — Очень глупо рассуждаешь. И не считай, что мы тебя провожаем. Просто гуляем перед сном.

— Это называется — вечерний моцион, — уточнил Сережка. — Колоссально укрепляет нервную систему. Везде об этом пишут. Крепкий сон делается. А крепкий сон…

— Как же тебя не провожать, — перебил Егорка. — Вон они, пиночетовцы!.. Почему-то третьего не видно.

На лужайке двое мальчишек играли в бадминтон. Один из них — с цепочкой на шее и огромной медной бляхой широкого ремня — поймал воланчик.

— Петро, глянь, — обратился он к приятелю, у них пополнение… Эй, галстуки! — крикнул он. — Еще одного наняли? Откуда такой, в штанишках?

— Между прочим, мастер спорта по самбо! — внушительно сказал Егорка. — Не гляди, что ростом мал, руки-ноги ломает и фамилии не спрашивает. Учти это, Витек, на всякий случай.

— Вот этот? — зажмурив один глаз, рассмеялся Витька. — А ну, пусть покажет. Я не побоюсь.

— Дурачок! Он подписку давал, чтоб не связываться с такими.

Владик, неожиданно произведенный в «мастера спорта», не мог сообразить, как держать себя. Если бы Егорка шутил, тогда ясно. А он не шутит, на испуг Витьку берет. Вот артист! Что ж, надо держать фасон. Владик нахмурил брови и опустил плечи, словно ему было непомерно тяжело нести бремя славы заслуженного мастера по борьбе самбо.

— Петро, — снова обратился Витька к товарищу, — он думает, напугал нас! Ха-ха! Скажите спасибо, что Эдька в лагерь уехал. Но мы и без него накостыляем вам.

Егорка показал кулак.

— Не забыл, как с катушек летел?

— И ты про свой фонарь помни! А ты, Кролик-Толик, лучше с ними не ходи!

Наташа с трудом сдерживалась, чтобы не вмешаться. А тут не вытерпела. Требовательно спросила у Витьки:

— Что тебе надо от него? Что он тебе сделал?

— Петро, — дурашливо спросил Витька, — чей-то голос, кажется, слышу. Кто это?

— Будто не знаешь! — Петро усмехулся всем своим широким, как булка, лицом.

— Вот те крест, не знаю! — Витька схватился за цепочку на шее.

Сестра его. Наташка.

— А кто она.

— Кто! Девчонка.

— Ах, девчонка! Ну ты передай ей, что я с девчонками не разговариваю. Я их не вижу. Принципиально.

— Дурак! — сказала Наташа. — Идемте…

Возле калитки, от которой к дальнему углу дома тянулась проволока с колокольчиком на конце, ребята простились с Толиком.

— Завтра зайдем, — сказал Егорка.

А Наташа добавила:

— Не унывай. В случае чего, я милиции о нем расскажу.

Сережку провожать не стали. Он не был ни силачом, ни самбистом, этот длинноногий, с ежиком на голове и начитанный Сережка, но ребята из Витькиной компании почему-то не трогали его. Когда возвращались обратно, Витька, все еще прыгавший с ракеткой на лужайке, крикнул вдогонку:

— А телега ваша все равно не поедет! И колеса отобьем!

— Что за телега? — спросил Владик.

— Какая еще телега! — Егорка был явно не в духе. — Велосипед такой делаем. Четырехместный.

Не хочет говорить — не надо. Пожалуйста. Будто не с кем разговаривать! И Владик обратился к Наташе:

— За что этот Витька взъелся на Толика?

— Не знаю, — пожала она плечами.

— Интересно все-таки. Такой хороший мальчишка.

— Не знаю, — снова сказала Наташа. — Ничего ему Толик плохого не сделал. Толик вместе со мной в одном классе учится. А Витька в шестом будет.

— За что? — вдруг сердито усмехнулся Егорка. — Потому что это Витька! Человек такой. Потому что у Толика две ноги. И два глаза. И один рот… Нет, уничтожать таких надо! Что с агрессором делают? Бьют. Уничтожают.

Поддакивать кровожадным идеям брата Наташа не стала.

— Владик, — спросила она, — у тебя есть галстук? Пионерский.

— Конечно, я же пионер.

— С собой привез?

Владик подумал, сказал без уверенности:

— Надо посмотреть. Мама вещи укладывала.

— Ты наденешь завтра галстук?

— Можно… Если найду.

— Я тебе свой дам. У меня еще есть.

— А почему вы все-таки в пионерских галстуках ходите?

— Почему? — Наташа покрутила рукой конец косы. — Как тебе объяснить?.. Потому что пионеры. В галстуке лучше: всегда помнишь, кто ты… Ну еще потому, что это Витькиным дружкам не нравится.

Конечно, мама носовые платки положила, трусы, рубашки, кучу обуви, а вот галстука среди вороха этих вещей в объемистой дорожной сумке не оказалось.

Наташа повязала Владику свой галстук и подвела к большому зеркалу на стене.

— Гляди, — стоя рядом и тоже смотря в зеркало, сказала она, — еще симпатичней стал.

— Наташа, с укором заметила тетя Нина, — спать пора, я постель Владику постелила, а ты — галстуки завязывать! Ночью-то, я думаю, пионер имеет право без галстука спать?

— Ночью имеет право, — согласилась Наташа.

Чудо техники

На чертеже все получалось в самом лучшем виде: к верхней части рамы крепились четыре седла, двое сидевших впереди должны крутить педали, а двое за их спинами ехали без всяких забот — как пассажиры.

Это — на чертеже, в розовых мечтах. В натуре дела обстояли неважно. Вымеренные и отрезанные водопроводные трубы для рамы лежали на верстаке, по отдельности: их надо было еще варить автогеном. И еще предстояло где-то добыть пару педалей с ведущим зубчатым колесом и метровый кусок цепи, чтобы накрепко, в единое кольцо, срастить ее с той, что имелась у них от старого Егоркиного велосипеда. Если бы эта великая идея зародилась в Егоркиной голове раньше, хотя бы зимой, то Сережка ни за что бы не позволил родителям продать его малорослый «Орленок». Сейчас и цепь была бы, и педали, и седло. Но он же не знал — сконструировать велосипедное чудо техники Егорка придумал недавно. Вот и оказались они без запчастей.

Противников у Егоркиной идеи не было. Даже смешно сказать — противников! Любой мальчишка, любая девчонка с радостью прокатились бы на такой машине. Четверо на одной раме! Весь их отряд! Ух, понесутся! Только ветер в лицо! Витька от зависти лопнет. Недаром уже сейчас грозится поломать «телегу». Ишь, быстряк! И от кого прослышал? Ведь уговаривались: пока не сделают — молчок. Видно, когда у ребят спрашивали, нет ли старых педалей или цепи, кто-то догадливый и скумекал — что собираются мастерить.

Части будущего велосипеда лежали на широком деревянном верстаке в Егоркином сарае. Еще в недалекие времена, о которых так хорошо помнилось, здесь, за верстаком, ладя всякую домашнюю работу, частенько махал рубанком или стучал молотком сам хозяин дома. А четыре года тому назад полным хозяином верстака стал Егорка. Дело у него, ясно-понятно, спорилось не так сноровисто и ловко, как бывало у отца, но все же и он, Егорка, не пасовал, когда надо было отфуговать доску или гвоздевой заклепкой намертво присобачить отвалившуюся ручку половника.

Потрогав тугие спицы колеса, Толик во второй раз принялся вспоминать, как весной на школьном дворе, в куче металлолома своими глазами видел велосипедную раму с педалями.

— Стекляшки на педалях даже целы были, — вздохнул он. — Желтые, с пупырьями, как вафля.

— Закон подлости, — хмуро заметил Сережка, — когда не нужно — вот они, прямо под ногами валяются, сами на глаза лезут…

Владик, еще не вполне освоившись в новой компании, в разговор почти не вступал — больше слушал, смотрел, удивлялся и… не совсем верил. Самим сделать такой необыкновенный велосипед? Уж не разыгрывают ли его? Впрочем, нет, не похоже. Трубы нарезаны, даже чертежик нарисован. И как уверенно говорит Егорка: «Здесь отпилим на конус… Тут приварим втулку!» Будто мастер. А сколько всякого инструмента! Дрель с проводом, сверла, напильники, ножовка по металлу, молотки. С краю, на верстаке, тиски черным железом глыбятся. Тисочки! Владик, пожалуй, и не поднял бы такие. Конечно, если на спор, то, может, и осилил бы. Вот Егорка поднимет. Здоровый. Сколько, сказал, правой жмет — сорок три? Он бы поднял. Хотя… Владик вдруг усмехнулся про себя. Фигушки! Тиски-то привинчены. А вместе с верстаком и сам Василий Алексеев не поднял бы. Может, поспорить с ребятами? Вряд ли сразу догадаются…

Но дурить головы новым друзьям Владик не решился. А через минуту и вообще забыл об этом — на Егорку засмотрелся. Крепко зажав в тисках трубу, Егорка накосую, по меловой отметке, стал спиливать ее конец. Ножовка в его руках неторопливо, с визгливым надсадом ходила вперед и назад.

Сразу видно — мастер! Из-под узкого, отливавшего синевой полотна ножовки сыпалась крупка тяжелых, серых опилок.

«Когда устанет, тоже попилить попрошу, — решил Владик, однако тут же и встревожился: — А если не получится? Железо все-таки. Засмеют. Вон и Наташа вышла из дома…»

Видимо, у Наташи была страсть показывать свои наряды.

Вместо вчерашнего василькового платья, она красовалась теперь в синей наглаженной юбочке и белой блузке с погончиками. Алые концы галстука вольно, вразлет, лежали на груди.

Наташа сбежала с крыльца и дорожкой, мимо, огуречных грядок с желтыми цветками, поспешила к сараю. В руке она держала большой фанерный щит.

— Смотрите: написала! Это мы с папой придумали.

На щите ярко голубели буквы:

«Человек! Ты — сын природы. Будь добрым к матери-природе. Храни ее дивную красу и здоровье».

— Что скажете? — Наташа победно оглядела ребят и, обращаясь к одному Владику, объяснила: — Раньше мы так писали: «Берегите родную природу. Это дело чести каждого из нас». Владик, ведь правда, сейчас лучше?

— У него спрашивает! А мы что — пеньки с глазами?.. — Егорка отобрал щит и придирчиво прочитал по буквам — нет ли ошибок. — Отец придумал?

— Говорю же: вместе. Про дивную красу я подсказала.

— Ух, здорово! — похвалил Толик и преданно посмотрел на Наташу.

— А ты почему без галстука? — строго спросила юна.

— Вот он. — Толик поспешно вынул из кармана галстук. — Когда пойдем патрулировать, обязательно надену.

— Ну хорошо, — смягчилась Наташа и подступила к брату, который продолжал изучать щит с таким видом, будто надпись была сделана на иностранном языке. — Что молчишь? Не нравится?

— Сойдет, — обронил тот и оглянулся на Сережку. — Как, сын природы, сойдет?

Многоумный Сережка покивал.

— Нормально. — И серьезно, по-взрослому добавил: — Точно: природа — как мать всем. И заботиться всем надо, чтобы она здоровой была. Вот автомобиль, например. Знаете, сколько за год в мире выбрасывается в воздух окиси углерода? Двести миллионов тонн. А это окись углерода. Яд.

— Смотри ты! — удивился Егорка. — Тогда пишите еще пару щитов, и пойдем. Снова у пляжа поставим, у ручья — там больше всего моют машины. И у березовой рощи.

Сделав такое распоряжение, Егорка снова принялся отпиливать конец трубы.

Патруль

Ну и Наташа! То, что на рубашке Владика заалел ее новый, хранившийся про запас галстук — этого ей было мало. Еще приспособила ему на руку зеленую повязку с белыми буквами «ПЗП».

— Цени, Владик, — осторожно застегивая булавку, сказала она. — Пока ты вечером спал, я повязку на машинке тебе выстрочила. Видишь, как буквы ровненько пришила. Ведь правда, красиво?

Владик смутился. Свиньей надо быть — не оценить такое. Оказывается, он похрапывал себе в удовольствие, а она трудилась. Хорош! Однако, поглядев на повязку стоявшего рядом Толика, он с облегчением сказал:

— И у него — такая же.

— Ну ясно! — охотно подтвердила Наташа. — И для Толика старалась. Мне очень хотелось, чтоб у всех красивые были. Мы же — патрули. Не кто-нибудь — патруль защиты природы!

Что верно, то верно: патруль выглядел солидно. На каждом — пионерский галстук, зеленая повязка с четкими буквами. Егорка нес на плече щиты, прикрепленные к длинным кольям. Колья прибил сам Егорка, он же и концы их снизу затесал топориком. Ловкий у него топорик — небольшой, с гладкой и чуть изогнутой ручкой. Владик даже позавидовал долговязому Сережке, который нес этот топорик. Попросить неулыбчивого Сережку, чтобы дал понести топорик, Владик не посмел. Все-таки он был здесь новеньким. Раз не доверили нести, то нечего и просить.

Верно было написано на щитах: куда ни оглянись — до чего же красиво! По левую сторону березовая роща стоит. От земли белые стволы вверх тянутся, будто длинными руками подняли к синему небу и держат там зеленую папаху. Папаха искрится множеством листочков, которые чуть слышно о чем-то шепчутся на слабом ветру. А внизу — трава, трава кругом. Чистая, шелковистая. А сказать про озеро, широко голубевшее впереди, — и слов подходящих не найдешь. Как же не хранить такую красоту! Что получится и останется что, если вытоптать траву, повалить деревья, озеро испоганить? Владик мысленно попытался представить себе эту картину — брр, страшно, пустыня, серая жуть…

— А вы часто ходите патрулировать? — спросил он Наташу.

— Как когда. Бывает — и каждый день. Дела хватает. Мы пока одни. Еще ребята с Калачевской улицы хотели собрать отряд, да что-то никак не раскачаются. Вот и ходим. Особенно в субботу и воскресенье. От погоды еще зависит.

— Сегодня хорошая. Солнце…

— Чем погода красней, тем вредителей больше. — Егорка показал рукой на желтевшую у деревьев машину. — Вон уже, прикатили. Пуза на солнышке греют.

— Во множественном числе надо говорить «пуза», — наставительно заметила Наташа.

— Училка! Сам, что ли, не знаю!.. Хоть костер не развели. Вроде с понятием.

Сережка подкинул топорик и поймал его за рукоятку.

— Они и «с понятием» так нашкодничают, что на тачке мусор не увезешь. Толян, сколько уже по твоей бухгалтерии?

— Семьдесят четыре бутылки в этом месяце. На одиннадцать рэ шестьдесят четыре коп.

Владик сразу вспомнил ребят из Каменного Лога, — как заставляли его таскать книжки на выпивку и сигареты, как расстреливали лягушку, как он высадил стекло в новом доме, — и с беспокойством подумал: «А может, и они вроде тех? Из-за бутылок ходят?»

— Поглядим, кто такие? — спросила Наташа.

— А зачем пришли? Цветочки нюхать? Айда! — решительно кивнул Егорка и свернул с дороги к опушке рощи.

Ошибся командир: о двоих, которых они увидели лежащими на траве, никак нельзя было сказать — «пуза на солнышке греют». Белокожий мужчина в шапке-лодочке из газеты был так худ, что не только пуза, но и живота настоящего не нажил себе. Второй был мальчик лет десяти в синих плавках. Отдыхавшие играли в шахматы.

— Здравствуйте! — сказала Наташа. — Мы — из охраны и защиты природы. — Она показала на свою повязку.

Повязки и галстуки, как видно, произвели впечатление. Владелец желтого «Запорожца» растерянно спросил:

— Я что-то нарушил? Нельзя было заезжать сюда на машине?

— Запрещения на это нет, — хмуро, словно досадя, что и в самом деле не существует такого ограничения, ответил командир.

— Мы — только предупредить. Профилактика! — значительным тоном вставил Сережка. — Чтоб не ломали, не сорили.

— Об этом, друзья мои, не волнуйтесь. В курсе, как говорится, требований века. А вот до нас побывал кто-то — недалеко, метров семьдесят отсюда, — мужчина показал в направлении трех берез, росших от одного корня, — вот там действительно варвары побывали.

Недавнюю стоянку «варваров» нашли без труда. Трава в том месте была смята, на газете с оторванными углами валялись окурки, кожура колбасы, огрызки сыра и булки с вареньем, скорлупа. Белые россыпи скорлупы виднелись и в траве.

— Да-а, поработали! — выдавил Егорка.

— А вот и кепочка от бутылки! — оживился Толик. — Ага, еще одна!

Владик вновь недовольно посмотрел на него, а тот, рыжеволосый, юркий, уже отбежал к кустам, приговаривая: «От меня не спрячешься. Все равно найду».

Но первое, что обнаружил Толик, были цветы — ромашки, голубые колокольчики, луговые васильки. Только цветы уже не колыхались на вольном ветру, не радовали свежестью, — сорванные, увядшие и сваленные в кучу у берез, они лежали могильным холмиком.

Наташа губы прикусила. Сидя на корточках, перебирала безжизненные стебли.

— Будто нарочно… Сколько погубили. И бросили. Как мусор.

— Я бы под суд за это! Да! — И Сережка кому-то погрозил топориком. — А что, у нас уже шестьсот видов растений в «Красную книгу» записано. Исчезают. Из-за таких вот… любителей.

— В городе, — сказал Владик, — на газонах даже пишут: «Цветы не рвать! Штраф». А здесь…

— А здесь рви-топчи сколько влезет! — Егорка зло, с размаху всадил в землю затесанный кол с фанерным щитом и скомандовал: — Вбивай!

Когда Сережка, усердно поработав обухом топорика, вытер со лба пот, Егорка отошел на несколько шагов и, глядя на щит, поморщился:

— Будь добрым, храни… Придумала с отцом…

Он покосился на сестру. — Не так надо было. Категорически запрещается! И о штрафе что-нибудь.

— Не понимаешь ты! — запальчиво сказала Наташа. — Вот Толик знает нашу Софью Васильевну. Если она сердито скажет на уроке, крикнет, то и делать не хочется. А ласково если скажет, попросит — все бы, все сделала. Правда, Толик?

Вместо того чтобы, не раздумывая, подтвердить ее слова, к чему Наташа давно привыкла, Толик вдруг громогласно объявил о новой находке.

— Так и знал: здесь она — семьдесят пятая, от «Вермута»! — Держа бутылку за горлышко, Толик появился из-за куста. — Вот она — злодейка!

И Владик узнал ее — лишь неделю назад из бутылки с такой же точно наклейкой он вместе с ребятами Кольки Гвоздя пил вино.

Егорка взял бутылку и, словно взвесив ее в руке, сердито, с брезгливостью сказал:

— Съездить бы им по башкам этой бутылякой! — И посмотрел на валявшуюся газету с объедками. — Жрут, пьют! Хоть бы захлебнулись этой вонючкой!

Не очень было приятно услышать такое Владику.

— А ты разве не пробовал? — осторожно спросил он Егорку.

— И не собираюсь! — отрезал тот.

— Но ведь многие пьют.

— Пьют, — подтвердил Егорка. — Без ума потому что.

— Зачем же в каждом магазине продают?

— Ладно, — отмахнулся Егорка. — Умник нашелся! Вопросы задает!.. Сережка! Чего уши развесил? Я буду закапывать?

— Сейчас! — Сережка опустился на колени и частыми взмахами топорика подрубил слой земли, подрубил с другой стороны, поперек и, наконец, поднатужившись, выворотил квадратный кусок дерна. Ямку он немного углубил, и Наташа, скатав газету с мусором и объедками, уложила все в яму.

— Полежит, сгниет — удобрением будет, — сказал Сережка. — Круговорот природы.

Толик вынул из кармана сетку, положил в нее бутылочный трофей и виновато вздохнул:

— А вторую, видно, с собой унесли. Все обшарил — нету.

— Значит, в магазин сдаете их? — настырно поинтересовался Владик у ответственного за посуду и бухгалтерию. Он был раздосадован, что Егорка скомкал разговор о вине. Будто и говорить об этом считал нестоящим делом.

— А что же их, солить — бутылки? Или на огороде вместо картошки сажать? Хорошо бы! — Толик засмеялся и радостно обернулся к Наташе: — Правда, Наташ, здорово бы: посадил на огороде десять бутылок — осенью собрал пятьдесят.

И Егорка неожиданно развеселился:

— Что ж так мало? С умом посадить — и все двести, триста вырастут. Главное, как посадить да чем удобрить. Есть у меня одна идейка…

Толик даже заморгал бесцветными ресницами:

— Идейка? А разве бутылки…

— Пошли на озеро! — непонятно хохотнул Егорка и поднял с земли щиты. — Насчет бутылок пока не придумал, а про что другое — шевелю извилинами.

— Про что?

— Это, Тольян, пока — ВТ.

— Военная тайна?

— И мне не скажешь? — спросила Наташа.

— Еще раз повторить? — важно сказал Егорка. — ВТ. Баста. Никаких вопросов.

Ничего решительно не понял Владик. Темнит что-то командир Егорка. Ладно, нельзя о военной тайне — спросит о деньгах, для чего собирают их? Бухгалтерию какую-то ведут…

— У нас во дворе, сказал Владик, — мальчишка один есть, Васята. Он как отнесет бутылки или книжку в магазине продаст, так сразу сигареты покупает.

— И дурак! — отозвался Егорка. — Будто на что другое нельзя потратить!

— На конфеты? — спросил Владик.

— Хоть и на конфеты.

— И вы конфеты покупаете? — Владик упрямо докапывался до истины.

— Мы на дело собираем. На важное дело.

— На какое дело?

— Говорю: важное. Для главного члена «зеленого патруля».

— Хватит тебе! — рассердилась Наташа. — Это же никакая не тайна. — И она сказала Владику: — Для того велосипеда собираем, чтобы на нем патрулировать. Когда накопим побольше, то Егорка и Сережа поедут в город и поищут что нужно в мастерской, где чинят велосипеды. Хорошо бы седла и педали на каждого, тогда бы все крутили. За полчаса все бы вокруг объездили, всех бы нарушителей распугали.

Да, на таком велосипеде и Владик с удовольствием покатался бы. Он даже пожалел, что тетя Нина ничего не сказала ему про этот велосипед. Могли бы с отцом что-нибудь и достать в городе. У них-то должны быть такие мастерские, город огромный. И у ребят поспрашивал бы. Наверняка у кого-нибудь валяются старые ненужные велосипеды.

Второй щит вбили у ручья. Там в этот час лишь один частник-любитель наводил блеск на своем дымчато-голубом «Москвиче». Да и то машину он мыл на достаточном удалении от ручья, который с тихим журчанием нес свои неторопливые струи в большую воду синего озерного простора. Так что и придраться было не к чему. Хоть вода в ручье и не очень радовала чистотой и прозрачностью, но загорелый парень, мывший свою лакированную любимицу, был в этом не повинен.

Все-таки Сережка вбил щит. Не один же этот парень старательно обмывает здесь пыльные бока и колеса своих машин. И если бы все не ленились таскать ведра с водой метров на тридцать — сорок, как этот любитель. Где там! Моют здесь же, в двух шагах от ручья.

Парень положил мокрую тряпку, подошел к щиту, прочитал, не усмехнулся. Лишь спросил с уважением:

— От какого, ребята, общества?

— Мы сами по себе, — сказал Егорка.

— Пионерский патруль, — добавила Наташа.

— Вот оно как! — искренне удивился парень. — Выходит, сознательность по самому высокому классу. Ну, молодцы!

От похвалы щеки ребят заалели. И Владику было необыкновенно приятно. Одно смущало: какие же здесь его заслуги? Пока никаких.

На пляже

Последний щит установили далеко от ручья, на берегу озера, где неширокой опояской желтела полоса пляжа. Песок сюда привезли машинами — все удобства создали купальщикам. Даже две кабинки поставили, лавочки у самой кромки воды и железный зонт-грибок, на котором висели, размахивая ногами, голопузые, коричневые от загара мальчишки.

На патрульных, появившихся на пляже с повязками и галстуками, смотрели по-разному. И с восхищением, и кривя в усмешке губы, но смотрели многие. И Владик под этим перекрестным огнем любопытных взглядов чувствовал свою значительность и словно бы взрослость.

Егорка первым скинул с себя одежду и, разбежавшись, с шумом плюхнулся в воду. Наташа, оставшись в ладном красном купальничке, до пояса открывавшем ее гладкую спину, не спешила бежать за братом. Она с улыбкой оглядела крепенькую фигуру Владика.

— И правда, как самбист. По физкультуре у тебя тоже пять?

Владик, чуть напрягая на руках мускулы, не удержался — похвастал:

— Физрук доволен. В пример ставит. Говорит, что через коня лучше всех прыгаю. И вообще… я и с верхотуры могу сигануть.

— А плаваешь хорошо?

Тут уверенности у Владика сразу поубавилось. В море-то он плавал, но рядом был отец. И потом море — не озеро. Вода, особенно в Черном море, очень соленая, а значит, тяжелей пресной. Потому и держит на поверхности лучше, плавать легче. Сама-то Наташа, интересно, умеет плавать? Хотя, если ловит рыбу… Спасибо, Толик отвлек Наташу от расспросов.

— Гляди, гляди, — с беспокойством затормошил он ее, — Витька там. У кабины, видишь? С Петром…

— Да нам-то что! — пренебрежительно сказала Наташа, но в сторону кабины все же посмотрела, отыскала глазами среди мальчишек бронзового Витьку, лежавшего на песке в красных плавках с полосатым пояском, и повторила: — Нам-то что!

— А если подойдут и станут приставать? — Толик зябко поежил худенькие плечи, будто солнце, сиявшее в голубом небе, вдруг специально, лишь для него одного, заслонилось тучкой.

— Не пристанут, — сказала Наташа. — Нас же сколько! Да и Владик вот, — она вновь с улыбкой оглядела своего городского родственника, — в обиду не даст. Самбист.

Вчера Владик только усмехнулся на такие слова — какой, мол, он самбист, перестаньте шутить, а сейчас все же посчитал неудобным пользоваться незаслуженной славой.

— Ты, Наташа, наговоришь! Придумал Егорка…

— Ну, а плаваешь как?

— И плаваю неважно, — признался Владик.

Видно, у девчонок это в крови — жалеть и учить.

Наташа тотчас объявила, что научит Владика плавать по-настоящему. Впрочем, она и о Толике не забыла — потянула его за руку:

— Тоже чуть получше топора плаваешь.

В воду Наташа входила смело и решительно, словно с кем-то побилась об заклад, что на теле ее ни одна жилочка не дрогнет. Глядя, как быстро вода скрывает ее ноги, красный, натянутый купальник, Владик и сам захотел войти в воду так же спокойно и бесстрашно. Но чего это стоило! Пока шел на глубокое место, нисколечко воздуха не глотнул, и сердце, казалось, уже совсем не бьется. И может, дрогнул бы он, спасовал, если бы не Наташа.

Обернувшись, стоя по плечи в блестящей и голубой, как небо, воде, она смотрела на приближавшегося Владика и улыбкой своей будто говорила: «Смелей, смелей ко мне». А Толик на полдороге остановился, у него и плавки еще были сухие. Возможно, оттого не пошел, что Наташа не на него смотрела и не ему показывала в улыбке свои белые, как сахар, зубы.

— Ну, поплыли потихоньку? Вдоль берега, — предложила Наташа.

Владик напрасно так смущался и не верил в себя — плыл он вполне сносно, пожалуй, еще лучше, чем в море. Наташа даже разочаровалась: готовилась дать урок, а ученик и руками не хуже ее работает, и не сбивает дыхание. Но не сердиться же на это, в самом деле!

— Рыбу пойдешь со мной ловить? — Наташа отвела рукой пушистую плеточку водяного мха, качавшуюся на воде перед лицом Владика.

— Вместе с ребятами?

— А-а! — небрежно плеснув ладошкой, Наташа рассыпала яркие брызги. — Толик рано не встанет, а Егорка не любит ловить. Все со своими железками… Ты и я пойдем. Вдвоем. Удочки у меня есть. Ты любишь ловить?

На этот раз Владик скромничать не стал.

— Рыбачить мне нравится. На море знаешь каких бычков вытаскивал!

Добрая душа

Допроситься брата сходить на колонку за водой Наташа так и не смогла. Чем занят человек — понять невозможно. Сидит в дальнем углу огорода, у куста крыжовника, и молчит. Ягоды, фиолетовые, переспелые, чуть не по наперстку, прямо в рот смотрят, а Егорка — никакого внимания на них. Будто рядки картофельной ботвы, напористо поднявшейся высокими стеблями, интересуют его куда больше, чем ягоды.

— Ну, принесешь ты наконец воды? — в третий раз подступила к нему сестра.

— Вот липучка! Обождать не может! Занят. Не видишь, что ли?

А что можно увидеть? Дармоед, и все! Ждет, когда другие за водой отправятся.

И Владик, пытавшийся разговорить Егорку, ушел ни с чем. На его вопрос, что тот делает, Егорка лишь буркнул:

— Шевелю.

— Чего-чего? — опешил Владик.

— Извилинами шевелю. Не мешай.

Как на это не обидеться! Поморщил Владик губы и отошел. Тем более — срочная работа у него: Наташа попросила насобирать в банку малины. Пирог, сказала, будет вечером печь.

Минут двадцать собирал — как раз банку доверху наполнил. И больше было бы, да горсти три в рот отправил. Наташа так и велела: ягоду — в банку, ягоду — в рот. Только Владик поднялся с банкой на крыльцо, в дверях — молодая хозяйка. Опять с пустым ведром в руке. Очень сердито глянула в сторону длинных картофельных рядков.

— Давай я схожу, — сказал Владик. — Малины набрал. Вот, полная. Как велела.

— Спасибо, — сразу заулыбалась Наташа. — Но ты, наверно, не знаешь, где колонка. Вместе сходим. Еще ведро возьму.

Больше было разговоров, чем дела — колонка была за углом, в каких-нибудь сорока — пятидесяти метрах. Ну ж, Егорка! Расселся на своей грядке, сто раз мог бы сбегать за водой!

Пожадничали они — ведра наполнили до краев. Владик разбежался было нести оба ведра, только с Наташей разве поспоришь! Так вдвоем и несли. Правда, на том невеликом пути сделали остановку. Тяжелые все-таки ведра, как без остановки?

Подув на пальцы с побледневшими вмятинками от дужки ведра, Наташа посмотрела на зеленую крышу Федоринского дома с антенной, на которой сидели два голубя нежного кофейного цвета, и сказала:

— Иногда смотрю на птиц и плакать хочется. Завидую. Тоже раскинула бы крылья и полетела. Над домами, над озером, лесом. Летишь куда глаза глядят. Я во сне часто летаю. Даже обидно просыпаться. А ты?

— И я летаю, — почему-то обрадовался Владик. — Но чаще всего по комнате. Как космонавты в своем корабле.

— Ты, наверно, хочешь стать космонавтом?

Владик потрогал коричневую родинку на щеке.

— Хотят-то многие… Я вот зарядку утром ленюсь делать. И вставать рано не хочется.

— Ай-яй-яй! — карикатурно ужаснулась Наташа и, посерьезнев, добавила: — Это мы и проверим. Завтра на рыбалку пойдем!

Говоря о рыбалке, Наташа и не собиралась спрашивать согласия. Ей, видимо, и в голову не приходило, что Владик может почему-либо отказаться. И не ошиблась: он лишь радостно уточнил:

— А что, вставать очень рано?

— С солнышком.

— А это… когда?

Не поймешь: то ли с сожалением Наташа взглянула на него, то ли с усмешкой.

— Ты хоть видел когда-нибудь, как встает солнце?

Подумав, он ответил:

— Видел. Зимой.

— Зимой и самый ленивый увидит. А вот летом… Ладно, ты сегодня накопаешь червей. Я покажу, где копать. — Наташа подняла свое ведро. — Идем. Надо еще подсобить бабе Кате поставить тесто на пироги…

Наташино распоряжение Владик выполнил на совесть — под старой яблоней, в черной, комкастой земле, накопал столько червей, что Наташа чуть не прыснула со смеху:

— Всю рыбу в озере собрался выловить?

Из-за того, что любительница рыбалки собиралась поднять Владика «чуть свет», тетя Нина сразу после ужина прошла в горенку, разобрала племяннику постель и велела ему ложиться спать.

Владик посмотрел на оконце.

— Тетя Нина, еще видно на улице.

— Ложись, ложись. Наташа ведь знаешь какая: сказала «чуть свет» — так и разбудит. Мычать будешь, брыкаться — все равно не отстанет.

— Хоть полчасика еще.

— А мама-то говорила, что послушный.

При упоминании о матери Владик покорно вздохнул и стал снимать рубашку.

— Посижу минутку, посмотрю на тебя. А то, как приехали, и не видела толком. Закрутилась на заводе… Как ты тут, не скучаешь по дому?

— Что вы! — с наслаждением вытягиваясь под прохладной простыней, сказал Владик. — Здесь интересно.

— Не обижают ребятишки-то?

— Нет. Вместе ходим. Купаемся.

— А Егорка? Он у меня горячий, кулакастый.

— Он, тетя Нина, молчит все. Один сидит. Извилинами, говорит, шевелю.

— Это уж что-то задумал. Ох, фантазер… Весь в отца. Иван-то выдумщиком был. — Тетя Нина вздохнула. — Да и сейчас таким, остался. Все таким же…

Владик тихо сказал:

— Мне дядю Ваню очень жалко. Неужели он всегда-всегда будет так лежать? — Владик прижался щекой к тетиной руке. — А если еще раз сделать операцию? Тетя Нина, а вдруг поправится? Ведь может он поправиться?

— Будем пытаться, Владик, будем… Добрая душа у тебя. Спи, мой хороший. Не буду мешать, а то не выспишься. Закрывай глаза.

Владик послушался, закрыл глаза. А что толку? И пять минут пролежал, и десять, на бок перевернулся — не идет сон. Четвертый день гостит, а кажется, будто месяц живет. Как на экране, возникают лица ребят, Наташи, лицо дяди Вани с глазами, следящими за каждым, кто находится в комнате. Глаза у него светло-карие, с угольными точками зрачков. Живые, даже веселые глаза, и сколько в них в то же время печали. А может, все-таки поднимется дядя Ваня? И встанет, как все люди, на свои ноги? Как было бы хорошо! Владику казалось: ничего бы он не пожалел ради этого. Потребовали бы: отдай палец — отдал бы. А руку?

Представлять, как у него отрезают или отпиливают руку, было так страшно, что Владик не просто закрыл, а зажмурил глаза.

Рыбалка

Ни мычать, ни брыкаться Владику не пришлось. Всего-навсего лишь схватился за нос, потер его, чихнул и… проснулся. В горенке с оконцем, где ему отвели место, был полумрак. Владик на миг даже усомнился: а спал ли он? Может, еще вечер? Однако тихий, с отчаянным усилием придушенный смех тотчас все объяснил. Это же Наташа! Пришла будить его.

Стоя над ним, Наташа зажимала ладошкой себе рот, чтобы не рассмеяться во весь голос.

— Доброе утро! Видишь, какой хороший будильник у меня. — И пушистой, пахучей веточкой укропа она провела у Владика под носом.

И вновь рука его судорожно метнулась к лицу, он чихнул во второй раз и теперь уже проснулся окончательно.

— Надо вставать?

— Пора. Слышишь: плотва по воде хвостом бьет?

Владик прислушался. Потом сообразил и сам засмеялся:

— Разыгрываешь.

— Открывай рот!

— А зачем? Пауком хочешь накормить?

— Открывай. А то не получишь…

Наташа положила в открытый рот Владика самый вкусный — из середины — кусочек пирога. Он пожевал, проглотил с наслаждением и сказал:

— Спасибо.

— Не за что. Одевайся. Скоро солнце покажется.

Никогда еще так рано Наташа не выходила из дому. Специально для гостя затеяла такое — поднялась до солнышка.

Но пока собирались они, да еще выпили по чашке молока с малиновым пирогом, солнце тоже не дремало. Готовясь выкатиться из-за горизонта, оно желтой медью закрасило часть неба, старательно вымело в вышине звезды и притушило серебряный блеск кружочка луны с обломанным краешком.

Всего на минуту-другую и опоздали Наташа с Владиком.

Когда вышли из проулка и когда вскоре им открылась розовеющая ширь озерной глади, то с правой стороны она была словно перехлестнута шелковой малиновой лентой. На конце этой ленты, чуть оторвавшись от воды, висело солнце. Непривычно большое, круглое, еще не набравшее ослепительной, яростной силы, оно казалось будто нарисованным, и смотреть на него можно было не жмуря глаза.

Ноги у Владика сами остановились. Красота-то! Повыше малинового солнца стайкой застыли золотисторозовые перышки облаков. А тихо как! Ничто не колышется. Вот птица где-то защелкала, тепловоз на железной дороге, а на окраине поселка петух вспомнил об утренней побудке. Снова тихо…

Наташа ни о чем не спрашивала, не говорила. Она и сама засмотрелась, заслушалась.

— Ну, пошли, Владик, — довольная его ошеломленным лицом, напомнила она и качнула бамбуковым удилищем. — Самый клев сейчас…

Они расположились за ольховыми кустами, близко подступавшими к воде. На вбитых кольях, черно отражаясь в зеркале воды, лежали дощатые невысокие мостки. А рядом морщинистой корой темнел кряжистый ствол дерева — отличная опора на заболоченной кромке берега. Место что надо. Только стали разматывать удочки — вдруг и плеснуло невдалеке. Упруго, сильно.

— Большая! — взволнованно прошептал Владик и, поскорее вытащив из банки червяка, принялся насаживать его на крючок. А червяк не так прост — никак не хотел насаживаться, извивался во все стороны, вытягивался в струнку.

Наташа, стоявшая на мостках, взмахнула удилищем, и белесая жилка вместе с наживкой и поплавком булькнула метрах в четырех от берега. Ловко! Через минуту и вторая красная шапочка замерла на воде. Владик с облегчением вздохнул и уставился на свой поплавок.

Три минуты прошло, пять… Да, если не клюет и поплавок лежит на воде, как мертвый, то надолго ли хватит терпения? Владик потер шею, отогнал от лица надоедливую мошку.

— А какая еще рыба здесь водится? — спросил он.

— Плотва, окунь…

— А караси?

— Это само собой. И налимы. Ротище во какой, что ворота.

Еще о линях вспомнила Наташа, о карпах, чьих мальков по весне запускают в озеро. Только сейчас ни одна из этих рыб почему-то не спешила отведать червяков, собранных Владиком.

— А видишь, там… — Владик указал в сторону, где ярко отражалось в воде солнце. — Что это разными цветами там светится? От бензина, да?

— От него, — всмотревшись и нахмурив серпики бровей, сказала Наташа. — Загрязняют со всех сторон, кому не лень.

— Может, и рыба от этого не клюет? Ей же, наверно, неприятно. Может, и аппетит у нее пропал. А так чего бы ей не кушать. — Владик поднял банку, потрогал пальцами землю и пожал плечами. — Таких хороших червяков накопал… Вот этот — толстенький, розовый. Ишь, чертяка, прыткий, испугался, вглубь полез. А этот смелый. Спину на солнышке захотел погреть. Прожил, дурачок, всю жизнь в земле, солнышка не видел. Ну-ну, погрейся, позагорай…

Наташе бы улыбнуться забавному разговору Владика с червяками, а ока вдруг предостерегающе подняла руку:

— Смотри, смотри! Поплавок у тебя… Утонул!

Владик выронил банку. Хорошо, что не в воду. Схватил обеими руками удилище, рванул вверх, а красный поплавок отчего-то ещё глубже ушел в воду. Конец удилища согнулся дугой.

— Сломаешь! — Наташа подскочила, стала помогать. Рыбина на крючке, видно, попалась большая, не хотела поддаваться, металась в стороны.

Последние усилия — и толстый полосато-зеленый окунь шлепнулся в траву. Да, это не бычок ростом с карандашный огрызок, каких ловил Владик с отцом на море. Окунь был шире Наташиной ладони, — это даже не считая красноватого спинного плавника, стоявшего, как парус, с длинными, острыми иглами. Окунь раздувал жабры, подскакивал в траве — к нему и подступиться было страшно. Все же Наташа изловчилась, ухватила его рукой и не без труда вытащила застрявший крючок. Потом бывалая рыбачка наполнила водой прозрачный мешок, и окунь, очутившись в родной стихии, сразу успокоился, лишь шевелил розовыми плавниками, оглядывая новое жилище.

— Сейчас и ты поймаешь. Вот увидишь, обязательно поймаешь! — радуясь своей добыче, повторял Владик.

И желание его исполнилось. Через час у полосатого хозяина мешка, пойманного Владиком, появилось трое квартирантов — еще один окунь и две красноперые плотвицы. Вся троица была добычей Наташи. Теперь Владик поглядывал на ее поплавок, который вновь начал мелко подрагивать, уже с завистью. Но вскоре и Владику повезло: старожилов прозрачного домика потеснил третий окунь.

Солнце заметно сдвинулось вправо и уже высоко стояло над озером, когда за кустами послышалось металлическое бренчание и скрип. На тропинке показался велосипедист — парнишка с широким лицом, в блеклой голубой майке и с двумя удочками, привязанными к раме старенького, обшарпанного велосипеда. Колесные щитки велосипеда были так разболтаны, что, наверное, бренчали бы и на самой гладкой дороге.

Владик не сразу признал в парнишке Витькиного приятеля — Петра, как называл его Витька. Зато Наташа, кажется, спиной почувствовала, кто это. Во всяком случае, ее загорелые плечи, перехваченные лямками желтого сарафанчика, чуть дернулись, но голова оставалась неподвижной. Вид у Наташи был такой, словно уснувший на воде поплавок интересовал ее в тысячу раз больше, чем неожиданно появившийся мальчишка. Может, она вообще не оглянулась бы, но скрип и бренчание за спиной прекратились, воцарилась тишина, и тогда длинные Наташины косы вдруг описали в воздухе почти полный круг.

— Ну, чего заявился! — Лицо у Наташи было решительное, брови сдвинуты. — Другого места не нашел, да? Кати дальше!

— Понятно, — всем своим широким лицом усмехнулся Петро. — Покачу дальше. — И, оттолкнувшись ногой, он опять уселся на скрипучее седло, крутнул педали, и древний велик его, будто собираясь развалиться на части, снова затарахтел, запрыгал по узкой тропинке.

Не меньше минуты Наташа смотрела на поплавок, покусывала губы. Потом вскинула глаза на Владика:

— Помнишь, кто это?

— А тот — воланчиком на лужайке перекидывался с Витькой.

— Правильно, — почти весело подтвердила Наташа. — Он самый. Петро. Витькин дружок.

— Что-то клевать перестало. Надо свежего червяка насадить.

— Не боишься? — продолжая весело, будто с вызовом глядеть на Владика, спросила Наташа.

— Чего бояться? — Владик вытащил леску. — Ого, и червя нет. Съели…

— Петро обязательно Витьке доложит.

— Что доложит?

— Что вместе ловили… Ты и я.

— Ну и что?

— Что?.. Хотя, действительно, что? — Наташа подняла плечи, мотнула косами. — Конечно, ловили — и все. Ничего особенного… Дай-ка, тоже посмотрю — и у меня, может, съели червяка?..

Схватка с великаном

Когда Владик уезжал из дома, Зинаида Аркадьевна строго-настрого наказала ему, чтобы он регулярно сообщал о своей жизни у тети Нины и дяди Вани. И даже четыре конверта дала, на которых Владик собственноручно четким почерком первого ученика школы написал свой городской адрес и по бледным крапинкам в нижнем углу аккуратно вывел цифры их почтового индекса.

Эти готовые к отправке конверты с рисунком голубого космического корабля были очень красивы, а предстоящая поездка так радовала, что Владик горячо пообещал маме:

— Как приедем, в тот же день обязательно напишу!

— Так-то быстро ни к чему, — заметила Зинаида Аркадьевна, — а дня через три непременно отправь письмо. А то с Татьяной сплошное волнение, да еще за тебя переживать — разве хватит тут нервов!

Обещать-то Владик обещал (он же был послушным мальчиком), но вот уже прошла неделя, как живет здесь, а письмо пока не отправлено. Нет времени. Да и столько всяких событий — где тут вспомнить о письме! Впрочем, в тот день, когда с Наташей возвращались с рыбалки и он с гордостью нес целлофановый мешок, в котором любой встречный мог видеть почти с десяток плотвичек и окуней, Владик подумал, что обязательно напишет домой письмо. Разве не приятно будет папе, маме, да и Тане (она уж, наверно, совсем одурела от своих учебников и репетитора) прочесть о его рыбацких успехах!

Однако в тот день написать письмо Владик не успел — чистили с Наташей рыбу, собирали на кустах ягоды, обедали, потом всем отрядом пошли купаться.

А вечером разговаривали с дядей Ваней и смотрели фильм по телевизору. После фильма, хотя было еще и светло, Владик, разбуженный Наташей до солнышка, так захотел спать, что едва доплелся до кровати.

На другое утро отправились в патрульный обход, и вот тут-то обнаружили, что все их щиты бесследно исчезли. Ребята расстроились, приуныли. Толик предлагал привести к месту происшествия, к опушке березовой рощи, где они нашли углубление от вырванного кола, соседскую овчарку, чтобы она взяла след преступника. Но всезнающий Сережка сказал, что овчарка Толиного соседа беспородная, а может, и не овчарка вовсе, и вообще, как она сможет взять след, если злоумышленник никакой своей вещи не оставил? Хотя бы носовой платок или ботинок. А то ничего — пусто.

Даже целый «склад» пустых бутылок от ситро, обнаруженный вскоре Толиком в кустах, не мог утешить ребят. Какие хорошие были щиты! Так нет, вырвали, утащили! Чем помешали? Кому?

Щит у ручья тоже был уничтожен чьей-то злодейской рукой. На этот раз здесь, у ручья, ребятам пришлось немного понервничать. Двухметровый; здоровенный мужчина (ему бы не ведра, а бочки таскать!), по пояс голый, с волосатой грудью, в черных спортивных брюках, мыл свою огромную сиреневую «Волгу» на самом берегу ручья. Задние колеса чуть ли не в воде были.

Вначале на сердитые замечания патрульных хозяин машины и внимания не обратил. А потом чуть не во всю глотку заорал, чтобы убирались подальше, «указчики сопливые». Только что не заругался: видно, все-таки зеленые повязки и присутствие девчонки в наглаженной блузке удержали его от самых крепких выражений.

— Вы не посылайте и не орите! — побледнев, твердо сказал Егорка. — А грязнить ручей все равно не позволим!

— Это кто не позволит мне! — снова загремел великан с волосатой грудью. — Вы, сопливая команда, не позволите? Да я вам ноги повыдергиваю! Штабелем сложу!

— Руки коротки! — не дрогнул Егорка, лишь сильнее побледнел. — Уезжайте, откуда приехали. Это наш ручей.

— Советский! — звенящим от волнения голосом поддержала брата Наташа. — Народный. Он должен быть чистым. Это же природа. Она мать всем людям. А вы…

— Ты, девочка, сильно речистая, — чуть сбавил тон мужчина. — Что такое природа, мы и сами разумеем. Читаем газеты. Так что шагайте себе дальше, ребята. Ничего с вашим ручьем не сделается.

Но «шагать дальше» патрульные не собирались. Отступить, спасовать перед этим вредителем? Не дождется! Ладно, не желает убираться со своей машиной, тогда хоть на несколько метров пусть откатит ее от ручья.

Может, «вредитель» опять дошел бы до крика и ругани, но тут Сережка, вынув блокнотик и шариковую ручку, с очень серьезным видом стал записывать номер машины, а Наташа совсем доконала великана.

Владик ушам своим не поверил, когда она проговорила:

— Будьте добры, назовите, пожалуйста, вашу фамилию и адрес.

Хозяин сиреневой «Волги» поморгал, плюнул в сердцах и, ничего не ответив, полез за руль. Машину он отогнал метров на тридцать. Наташа даже рукой помахала ему:

— Достаточно. Хватит.

— Испугался! — довольно хихикнул Толик.

Футбол

Известие об уничтоженных щитах, как ни странно, не очень опечалило Ивана Петровича. Как и всегда, он лежал на кровати лицом кверху. И хотя щеки его, не бритые со вчерашнего дня, были бледны больше обычного и на вид он казался усталым, но рассказ ребят выслушал с неослабным вниманием.

— Я, ребятишки, так думаю про это, — сказал он, прикрыв один глаз, а другой нацелив на кругляшок солнечного зайчика в углу потолка, — значит, есть такие, кому наше обращение к человеческой совести сильно не по нутру. Не могут они видеть этого. Потому не могут, что совесть свою не совсем еще загубили.

— А нам из-за их совести — снова щиты рисовать? Ух, изловить бы! — Егорка стукнул кулаком по столу. Солнечный зайчик вверху, отраженный водой в стакане, запрыгал, затрясся.

— Слова такие же будем писать? — спросила Наташа. — Про красу, про здоровье?

— А плохие разве слова? — Не меняя положения головы, отец скосил карие, запавшие и все же веселые глаза на дочку. — Оттого и разорили наши щиты, что слова на них — прямо в цель.

Егорка угрюмо посмотрел на застывший в углу зайчик.

— Не в словах дело. Щиты, которые раньше вбивали, тоже кто-то поломал.

— Да, — вздохнув, согласился отец, — тоже поломали.

Владик вспомнил ребят из Каменного Лога, как заставляли его расстреливать из рогатки стекла, и сказал:

— Может, это какие-нибудь хулиганы? Специально.

— Нет, — Сережка решительно замотал головой, — такое не посмели бы. Природа — государственное дело. Даже законы приняты по охране природы. В Конституции записано.

— Мы еще крупней напишем! И вобьем крепче! — сказала Наташа. — Чтобы не смогли и вырвать!

— Ребятишки, — поддержал ее Иван Петрович, — а правда, чего носы повесили? Это же здорово — где-то враг затаился. Но он трусливый. И подлый. И боится нас. Дело-то, видите, какое наше — в самой Конституции записано. Правильно ты, Сережка, сказал: государственное дело.

— Папа! — вдруг радостно захохотала Наташа. Ты бы видел, как этот волосатый испугался! Скорей — за руль, и от ручья, от ручья! На километр укатил бы, да я пожалела, остановила.

Толик подхватил:

— Он, наверно, подумал, что в газету про него напишут!

Иван Петрович тоже засмеялся:

— Вот, ребята! Вот, вот! Гляди, какие мы сильные! Двухметровый мужик испугался. И то правда — и в газету напишем. И до районного Совета доберемся! Мы такие! Голыми руками не возьмешь!

— Вань! Вань! — в дверях показалась баба Катя. — Ты чегой-то шибко разошелся, сынок. Ночью спал плохо. Как бы худа не было. Вы бы, ребяты, побегли на улицу, побавились бы там.

Видно, Иван Петрович и в самом деле притомился, слушая рассказы ребят.

— Ну, побегайте тогда, а я подремлю. И не забудьте: в пять часов великий футбол по телеку — тбилисское «Динамо» — «Шахтер».

Побегать — это сколько угодно. Солнышко так и звало, манило на улицу.

Пока Егорка поддувал во дворе камеру футбольного мяча, Владик успел посмотреть на последней странице газеты «Известия» карту погоды. И, точно как отец, вслух удивился:

— Ай да Москва! Двадцать три градуса! В Афинах столько же и в Лиссабоне.

— А Лиссабон где? — отправляя в рот ягоду крыжовника, простодушно спросил Толик.

— В Португалии. Где же еще быть ему!

В ответе Владика сквозило превосходство, и Егорка, надежно засунув перевязанный сосок камеры под футбольную покрышку, усмехнулся, словно бы говоря: «В географии ты силен. А посмотрим, как на поле…»

— В футбол играешь? — спросил он.

Минуту назад, познакомившись с температурами в европейских столицах, Владик вспомнил отца и тотчас вновь вспомнил о том, что до сих пор не написал домой письма. Он даже подумал — не заняться ли этим сейчас? Но когда Егорка поинтересовался, да, похоже, с насмешкой, играет ли он в футбол, Владик о письме сразу забыл.

— Немножко играю, — ответил он.

У озера, на луговине, стояли сбитые из жердей настоящие, хотя и без сеток, футбольные ворота. Но тащиться туда по жаре не хотелось, и Егорка решил погонять мяч тут же, в проулке. Вполне подходящее место. Машин — в час одна проедет, а людей, что вправо гляди, что влево, — ни души. Ну, а куры не в счет. Хоть и глупой птицей считают курицу, но еще неизвестно — так ли это. Глазасты, сметливы, быстры. Стоит петуху отыскать червяка, только призывно скажет: «Коко!» — со всех ног несутся. Вот тебе и глупые! И захочешь нарочно мячом попасть — не получится, вмиг разлетятся.

И когда в проулке между домами и палисадниками, которые ограждали разномастные заборы, застучал и запрыгал звонкий мяч, стая соседских кур под предводительством огненно-рыжего, гривастого петуха безропотно и мудро покинула опасную территорию.

Игрой городского родственника Егорка остался доволен. А если быть откровенным, то немножко и позавидовал. С мячом Владик бегал быстро, толково, и задержать его, отобрать мяч было не просто. И бил он хорошо, с обеих ног. Толик, стоявший на воротах, ограниченных краем пыльной дороги и воткнутой на лужку палкой, в считанные минуты пропустил после его ударов четыре гола.

Вот тебе и пятерочник! Егорка, относившийся к своему дальнему родственнику все эти дни с настороженностью, как-то сразу оттаял и, что уж совсем на него было не похоже, после четвертого забитого мяча пожал Владику руку.

— Молоток! За школьную команду выступаешь?

— Нет, просто во дворе гоняем. У нас хорошая площадка. А зимой лед заливают, чтобы в хоккей постукать.

— Тоже хорошо, наверно, играешь?

— А кто сейчас в хоккей не умеет! Надо новые коньки покупать. Старые уже малы стали…

Владику такой разговор был слаще Наташиного пирога с малиной. Уж какой день ходит он с ребятами, играет, купается, вроде и в компанию свою приняли, как равного, а все же холодок какой-то, настороженность нет-нет да и ощущал.

Спасибо заботливой хлопотунье Наташе — не оставляла Владика без внимания.

И вот — первый настоящий, уважительный разговор командира, не скорого на похвалу и доброе слово Егорки. Сдался наконец. Признал. А про Наташу и говорить нечего — такими глазами смотрит, точно влюбилась без памяти.

— Теперь я на воротах встану! — заявила она. — Ты не обижайся, Толик, но вратарь из тебя неважный… Вот домой только сбегаю, блузку сниму.

Толик и не думал обижаться. Восхищенно проводив взглядом Наташу, скрывшуюся и калитке, он с гордостью сказал:

— Она не пропустит! Как кошка бросается. Вот увидишь!..

Появились они одновременно — Наташа, выбежавшая в дешевеньких серых джинсах и полосатом свитере с закатанными рукавами, и приземистая легковушка в конце проулка — важная, неторопливая, дымчатого цвета.

Хотя машина и не частый гость на этой узенькой, почти деревенской улице, но и не такое уж великое чудо, чтобы забыть о футболе и пялить на нее глаза. Однако Егорка, поставив ногу в потертом ботинке на лежавший в траве мяч, смотрел на степенно приближавшуюся машину не отрываясь, с нахмуренным лицом. И Наташа, словно забыла о том, что собиралась сменить Толика на воротах, — тоже замерла у калитки. Тогда и Владик узнал эту дымчатую «Ладу» с лучиком антенны сбоку от широкого лобового стекла. Машина Витькиного отца. Точно. А вон и сам Витька. За рулем — важный, глыбистый папаша его, а рядом — сынок. Ишь, доволен, сияет, как юбилейный полтинник, рот до ушей. А когда машина поравнялась с застывшими ребятами, он и язык еще показал.

Егорка крепче придавил ногой упругий мяч. Шарахнуть бы изо всех сил по стеклянно-лаковому заду!

А Витька аж выворотился на сиденье — все глаз с ребят не спускает, в глупом счастье своем купается.

Так и смотрел он, пока машина не свернула в голубые, тесовые ворота Федоринского двора.

— Завтра в город с Федориным покатят, — сказал Егорка. — Клубнику, малину, потом груши на базар повезут.

— Еще на одну машину, что ли, копят? — хмуро, не по-детски серьезно спросил Толик, который с трех лет жил без отца со старшей сестрой и больной матерью, часто лежавшей в больнице.

— У Витьки второй телевизор, на кухне поставили, — сказал Сережка. — Недавно сам удивился: прохожу вечером мимо — у них окно в кухне голубым светится. Только потом понял, когда свет замигал. И музыку было слышно.

— Теперь в туалете еще поставят! — Егорка сплюнул и сильно поддал мяч ногой. — А ну, кто на воротах хотел становиться? Держись, Натаха! Мы с Владиком шутить не любим. Бьем — аж штанги трещат!

Сережкина новость

Он и двойной листок бумаги у Наташи попросил, и конверт с написанным адресом достал — все приготовил. Дело было в воскресенье, после обеда. Ничто, казалось, не помешает Владику наконец-то выполнить мамино распоряжение. Дядя Ваня спал в своей комнате, Егорка возился в сарае с какими-то трубами, а Наташа помогала бабушке мыть посуду.

Нет, и на этот раз помешало. Только Владик на обрывке газеты попробовал, как пишет фиолетовый стержень, только в первой строке собрался поздороваться с дорогими родителями и сестрой, как за окном сильно хлопнула калитка. А Владик у окна сидел и, конечно, увидел вбежавшего во двор Сережку, и что был Сережка отчего-то взволнован. Таким Владик, пожалуй, еще ни разу не видел его.

Вот так и получилось, что Владик не успел ни с мамой поздороваться, ни с папой, ни с сестрой Таней, которая по времени уже должна была сдать свой первый вступительный экзамен в институт.

Выскочил Владик во двор, прибежал в сарай, а там Сережка длинными руками размахивает:

— …и прямо у калитки, в огуречной грядке воткнуты! Все три наши кола.

— А уверен, что наши? — спросил Егорка.

— Такие же — белые, обтесанные. Разве не помню? Сам вколачивал…

— Слышь, — обратился Егорка к Владику, — говорит, будто колья от наших щитов у Витьки в огороде стоят.

— Все три. Рядышком! — горячо подтвердил Сережка. — Будто нарочно воткнуты. А для чего они там, в огурцах? Если бы в помидорных кустах — понятно. А огурцы по земле стелятся.

— Может, и раньше там стояли? — опять усомнился командир.

— Раньше я не видел.

— Может, не замечал просто?

— Ну да, не замечал! Каждый день мимо их забора хожу. Заметил бы.

— А Витьки не видно там?

— Как же, оба, с Петром. В шашки дуются.

— Ты ничего не спросил?

— У него спросишь! Я только остановился, рот разинул, а Витька кулак показал: «Чего, шпионская каланча, выглядываешь?»

Егорка почесал затылок:

— Посмотреть бы надо.

— Посмотришь! Ихний Рекс почище самих хозяев. Как только цепь не рвется! Недаром говорят: собака — зеркало хозяина.

Вскоре пришел Толик. Наташа, помывшая посуду, тоже была тут, в сарае, и вместе со всеми обсуждала удивительную, просто невероятную Сережкину новость. Если, конечно, предположить, что палки в Витькином Огороде те самые, которые Егорка лишь несколько дней назад затесал топориком.

Хуже всего томиться неизвестностью. Решили пойти к Витькиному дому, может, повезет — удастся узнать правду. Какой ни противный этот надутый важностью Витька, но все же понапрасну подозревать его в таком гадком деле не годится.

Все было, как сказал Сережка. Три кола, метра по полтора высотой, стояли, воткнутые в грядку с огуречными плетями. По длине колья вроде такие же, как и те, к которым прибивали фанерные щиты. И вверху что-то темнеет. Не дырочки ли от гвоздей? Но, может, и не дырочки, а просто грязь? Поближе посмотреть бы, в руки взять…

Да как это сделать? Во двор войти? А Витька? Вон, за столиком вместе с Петром сидит. Заметили, уставились! И Рекс еще ихний. Точно, как бешеный, на ошейнике готов удавиться. Но собака, в общем, ерунда, только страху да лая много, не достать ей своими зубищами — цепь на проволоке закреплена, не пустит.

А что, в самом деле, почему не зайти? Не огурцы же воровать собрались — на колья только взглянуть. Егорка подошел к калитке, повернул торчавшую ручку. Подалась ручка, а калитка — ни с места. Егорка даже плечом надавил — где там, на замок заперта… А если через верх перемахнуть? Хоть и высокая калитка, да что стоит перемахнуть! Ухватиться за доску, подтянуться, ногу закинуть…

Долго раздумывал — от столика со скамейкой, что были врыты под грушевым деревом, к калитке уже спешил Витька.

— Чё, чё рвешься?

— Открой, — глухо сказал Егорка.

— А этого не хочешь! — В промежутке между досками забелел увесистый Витькин кулак.

— Можешь ты на минуту открыть? Слышишь?! — Егорка изо всех сил затряс калитку.

Не очень эффектно это получилось — калитка была крепкая, но хозяин сердито прикрикнул:

— Но, но! Потише! Кулаки, что ли, чешутся? Подраться захотелось?

— Катись ты со своей дракой! Не бойся, отопри. Я только посмотрю и уйду.

— Петро, — обернулся Витька к дружку, — глянь, смотритель явился! Всю шайку привел!

— А мы и не собираемся входить! — дернула плечом Наташа и перекинула косу с голубым бантом на грудь. — Мы здесь подождем.

— Петро, чё она сказала?

— Там, сказала, обождут, — ухмыляясь широким лицом, перевел дружок.

— Чего обождут?

— А я откуда знаю!

Сережка, первым затеявший весь этот сыр-бор, не выдержал:

— У тебя, Витек, здорово роль Иванушки-дурачка получается. Только все-таки скажи, откуда те колья у вас взялись?

— Какие колья?

— А вон, на грядке. Три штуки.

— Дурила! Столб осиновый! Каланча в галстуке!

— Обзывай, обзывай. Сколько влезет. Только признайся: вчера ведь их не было?

— Знаешь, — вдруг заорал Витька, — я вот колом этим по твоей дурной башке! Чтоб не трепал, чего не знаешь. Сто лет они там стоят!

— Ха-ха, сто лет! — Сережка победно засмеялся. Тогда объясни: для чего они на грядке стоят? Огурцы держат?

— Ты откроешь?! — Егорка снова потряс калитку.

— Вот-ка, выкуси! — Витька показал кукиш.

— Ну, гляди, йогом не плачь! — Егорка с разбега подпрыгнул, ухватился за верхний брус и через две секунды уже сидел на калитке. Ноги он свесил во двор и, видимо, собирался спрыгнуть вниз. Но еще не решался.

— Думаете, вас двоих испугаюсь! — подбодрил он себя.

— Прыгай! Давай!

Витька подбежал к метавшейся с лаем овчарке и спустил ее с цепи.

Собака рванулась к калитке, и Егорка едва успел подобрать ноги. Соотношение сил теперь было не в его пользу.

— Ладно, Витек, мы еще про эти колья поговорим с тобой! — сказал Егорка и спрыгнул вниз, на улицу.

Пленник

Толик был взят в плен в девятом часу утра.

В половине восьмого он позавтракал с сестрой, потом нарвал и нарезал курам травы, достал из гнезда четыре тепленьких яйца и отнес их на кухню. А для сестры, затеявшей стирку, натаскал из колонки целый бак воды, за что сестра пообещала купить ему мороженое.

Во дворе Толик попасся на кустах красной смородины и, когда до оскомы во рту насытился кисловатоострыми ягодами, посмотрел на солнце, неярко светившее сквозь белесую облачную хмарь, и решил, что можно отправляться к Егорке. Интересно, написала Наташа новый щит или не стала писать? Вчера спор вышел. Егорка убеждал, что обождать надо со щитами. Если разбой все-таки Витька учинил, то и новые щиты порушит. Знает он вредный Витькин характер. А Наташа доказывала, что не порушит, теперь побоится. «Упрямая Наташа!» — с одобрением улыбнулся про себя Толик. Улыбнулся и вздохнул: она-то упрямая, своего добьется, а вот он… Расхвастался ребятам, что каждый день зарядку делает, а сам… И сегодня не делал. Воду таскать — это все-таки не зарядка.

Толик сбросил рубашку и, оставшись в майке, по всем правилам — ноги на ширину плеч, руки отвел назад — принялся выполнять первое упражнение.

Лишь три раза успел он присесть и глубоко выдохнуть носом воздух — у калитки скрипнуло, над головой колыхнулась проволока, и колокольчик, прикрепленный на углу стены, тихо звякнул.

У Толика, гордого от сознания, что заставил себя делать зарядку, и в мыслях не было чего-то опасаться. Звонят? Что ж, сейчас посмотрит, кто пожаловал.

Распахнул, ничего не подозревая, калитку — там двое, Витька и Петро. Екнуло сердце у Толика.

А Витька уже за руку его взял.

— Привет, Толик-Кролик! Поговорить надо.

Петро сомкнул пальцы на другой его руке. Будто под стражу взяли.

— О чем говорить?

— Не здесь разговор, — сказал Витька. — Пройдемся?

Спросил зачем-то! Словно Толик мог отказаться. В клещи взяли, ведут, как пленника. Попробуй не пойти — потащили бы. Эх, не видно его друзей! Они бы не дали в обиду.

Вот и Витькин дом, крепкая калитка, свирепый Рекс на цепи.

Когда вошли во двор, Толик все же успел заметить, что колья с огуречной грядки куда-то исчезли.

Пленника провели в ту самую кухню, где, по рассказам Сережки, стоял второй телевизор. Полированный ящик с выпуклым экраном действительно занимал почетное место между окном с кремовой занавеской и величественным, как снежный сугроб, холодильником.

Толику место досталось более скромное — на табуретке возле раковины, под которой стояло мусорное ведро и приткнулся скособоченный веник. На табуретке он очутился не по своей воле — Витька приказал. Сам хозяин садиться не захотел. Покачиваясь на каблуках, он встал перед пленником, засунул большие пальцы рук под ремень с широченной медной бляхой.

— Ну, рассказывай, зачем вся ваша шайка заявилась вчера?

Толик посмотрел на игривую морду коня, выдавленную и а Витькиной ременной бляхе.

— Пришли… просто. — Толик не мог сообразить, как должен вести себя. Молчать и отрицать все, будто настоящий пленник на допросе у врага, или отвечать без утайки?

— Не хочешь говорить? Витькин большой палец вылез из-под ремни и снизу больно уперся в Толин подбородок. — А я страсть до чего хочу послушать.

«Если спрашивает, значит, он ничего не знает? — подумал Толик. — И щиты, значит, не он сломал?..»

— Молчишь! — недобро усмехнулся Витька.

«…А почему колья в огороде у него оказались? Три штуки…»

— Петро, он зарядку там недоделал. Загнем ему салазки?

Витькин приятель взял со стола грушу, с хрустом откусил красный бочок, махнул рукой:

— Он сейчас расскажет. С духом соберется. Лучше грушей его угости.

— Что-то жалостливый ты стал, — недовольно сказал Витька. — Хотя ладно, можно и так… — Он выбрал грушу покрупней и протянул пленнику. — Думаешь, мы звери? По-хорошему спрашиваю, зачем Егорка во двор рвался? Ишь, на калитку даже махнул!

Толик зажал в руке грушу и вдруг ясно понял, что никакой измены не будет, если он скажет правду. Разве это тайна, что они ходят патрулировать, природу охраняют? Все об этом знают. И пусть. Будет только лучше, если и другие станут охранять ее.

— Кто-то щиты наши украл. Мы на вас подумали. Потому что Сережка увидел колья у тебя во дворе. Такие же, как под щитами были.

— Ну, юмор! — засмеялся Витька. — Палки увидели! Да они, палки, и есть палки. Все одинаковые, из дерева.

— Три штуки как раз, — добавил Толик.

— Да у нас в сарае три кубометра таких. Батя с лесосклада привез.

Толик еще хотел спросить, почему сейчас нет тех палок на огуречной грядке, но не стал спрашивать. В самом деле, поднял Сережка панику.

Толик совсем успокоился. Повернул грушу красным бочком, откусил.

— Ну, а когда телегу свою сделаете? — поинтересовался Витька.

— Еще не все достали, что нужно. Цепь нужна, зубчатка с педалями, седла.

— Сразу вчетвером будете ездить?

— Если сделаем, приклепаем, как полагается, то поедем.

— Носом в землю!

— В цирке и по десять человек садятся.

— Они деньги за то получают, в цирке. Там чего не покажут! Голову человеку отпиливают… А этот… Владька, из города, он — кто?

— Мальчишка.

— Ты юморист! По шее захотел? Будто сам не вижу, что не девчонка. Он кто — родня Егорке? Брат?

— Кажется, — сказал Толик. — Двоюродный или троюродный…

— Десятая вода на киселе? — ухмыльнулся Петро.

— А про самбо — не свист? Точно? Знает приемы?

— Точно. Штук двадцать знает, — не желая подводить командира, с удовольствием соврал Толик.

Витька снова засунул под ремень пальцы, пожевал губами:

— Все равно, можешь передать ему: встретимся на одной дороге — я такой двадцать первый покажу чистюльке этому, что всю жизнь будет помнить!

— А за что ты его? — удивился Толик.

— Еще спрашивать будешь! Какой допросчик! Забыл, как с распухшим носом бежал? Могу добавить!

Толик боязливо сжался на табурете. Что это с Витькой? То разговаривал нормально, Толику даже не верилось, что Витька может так разговаривать с ним, а теперь снова злится, кулаками размахивает.

— И когда со своим Егоркой перестанешь ходить? Сколько раз говорил! Отряд придумали! Повязочки! Природу защищают. Ишь, какие хорошие! А другие, значит, — оболтусы, дураки, тунеядцы! Ничего, я вот мотоцикл куплю — тогда побегаете, рты разинете. Не то что ваша дурацкая телега. В общем, выбирай: не будешь с Егоркой ходить — так и быть, прокачу на мотоцикле.

Толик перестал жевать. Сидел, нахмурив лоб с крупными рыжими веснушками, смотрел в пол, на сиреневые квадратики линолеума.

— И галстук нечего таскать! — сердито продолжал Витька. В школе не надоело? Увижу еще раз — отлуплю! И к мотоциклу не подходи!

— Чем тебе мешает галстук? — Толик все так же рассматривал квадратики пола. — Не ты же носишь.

— А вот мешает. Мешает, и все! Учти, трепаться не буду — отлуплю!

Как же быть? Толик представил, что скажет Наташа, когда не увидит на нем галстука. Ну ладно, ответит, что дома забыл. А потом, в следующий раз? Снова врать? И почему должен врать?

Из-за Витьки?..

— Галстук я буду носить, — Толик вздохнул. — Он никому не мешает.

— Ты что же, Кролик, выходит, не боишься меня? — изумился Витька.

— Боюсь, — признался Толик.

— Ну вот, — удовлетворенно сказал Витька. — Значит, слушайся.

— Но я же пионер.

— Мы все пионеры.

— В лагере почему-то нужно галстук носить, а здесь…

— Что мораль тут мне читаешь! — оборвал Витька. — Умный самый нашелся! Пионер! Я повторять больше не стану — так раскрашу, что в озере не отмоешься! Только надень попробуй!

Губы у Толика задрожали, и чуть слышно он сказал:

— Надену.

И тут же свалился с табурета.

Витька не кулаком ударил — ладонью. Но силу удара он не рассчитал. На майку и сиреневые квадратики пола из разбитого носа пленника закапала кровь.

Большой совет

О том, как он был взят в плен, Толик, конечно, рассказал бы ребятам. Это же интересно. А вот как получил по носу и забрызгал кровью майку — об этом они, вероятно, ничего бы не узнали. Не обо всем нужно сообщать даже и самым лучшим друзьям.

Но все испортила сестра. Случайно увидев испачканную майку, которую брат кинул под кровать, она, знавшая привычки и характер Толика, поднялась на чердак, куда незадолго перед этим потихоньку, подальше от людских глаз, пробрался Толик, и в ярком свете открытого люка без труда рассмотрела явно увеличившийся в размере нос своего родного братика.

Шума сестра поднимать не стала. Вполне удовлетворилась объяснением Толика, что играл с ребятами в футбол, там его и шмякнули мячом. Она лишь посоветовала ему лечь на спину и лицо подержать кверху.

— Все уже, — беззаботно сказал Толик. — Кровь перестала.

— Не болит? — спросила она. — А то холодную примочку сделаю.

Толик и от примочки отказался.

— Книжка интересная! — Он с преувеличенной охотой показал обложку. — «Салават Юлаев». Не читала? Хочешь расскажу?

— Толюнь, белье пойду вешать. Пока солнышко глянуло.

Устроившись на матрасе под люком, который четко рисовал синий квадрат неба, Толик еще часа полтора вместе с бойцами отважного Салавата Юлаева носился по башкирским степям.

Внизу послышались голоса. Толик насторожился. Кто там? Мама на работе… О, кажется, Наташа!

Через несколько секунд послышался скрип лестницы, и точно, она, Наташа, возникла в таинственном чердачном полумраке.

С Наташей было куда сложней, чем с сестрой. Обеспокоенная, что Толик не появился у них к девяти часам (а собирались вновь идти патрулировать), она затем и пришла, чтобы узнать, не случилось ли чего.

Прежде всего Наташа внимательно исследовала нос потерпевшего, даже теплым пальчиком его потрогала.

— Ничего, — заключила она, — не страшно. — И тут Наташа подозрительно, настороженно спросила: — А когда это, Толик, ты в футбол успел поиграть? Ведь мы патрулировать собирались. В девять часов.

И так пристально смотрела она прямо в глаза Толику, что тот совершенно растерялся. Это окончательно убедило Наташу, что футбол к истории с разбитым носом не имеет никакого отношения.

Пришлось Толику рассказывать с самого начала. Наташа всему поражалась, не раз в испуге хватала недавнего пленника за руку, а тот факт, что наглый Витька треснул Толика по носу, буквально ошеломил ее. И за что? Витьке не нравится, что друг ее носит пионерский галстук! За это разбить нос? До крови?! Ну, такое прощать нельзя.

— Ты согласен, что прощать нельзя? — с нажимом спросила Наташа. — Даже из принципа.

Толик смотрел в синий квадрат неба, в котором вольно кружили, словно кувыркались, ласточки, и потерянно сказал:

— Обидно, конечно… Но что сделаешь с ним?

— Что? — Наташа прикусила полную губку, задумалась. — Ну… я сама еще не знаю… Посоветуемся. Папа что-нибудь подскажет… Собирайся. Чего ты голый сидишь? Рубашку надень, галстук повяжи. И вообще, тут можно очуметь от жары. Пошли!

Рассказ Наташи (Толик во время ее взволнованного повествования стоял возле кровати Ивана Петровича с самым отсутствующим видом, словно все это нисколько его не касалось) произвел тягостное впечатление. Ребята поглядывали на подпухший нос Толика с сочувствием. Категоричнее всех и самым скорым на решение оказался Егорка:

— Теперь все! Хватит в игрушки играть. Объявляем. Витьке войну. Беспощадную!

— Я тоже за войну, — сказала Наташа.

— Ох, измолочу его! — Егорка сильно хлопнул кулаком по ладони.

— Бить будешь? — Наташа нахмурила брови.

— Война же! Стыдить Витьку, отцу его жаловаться? Ха! Витьке это, что «Спокойной ночи, малыши» по телеку. Вот! — Командир снова ударил кулаком по ладони. — Это Витька поймет.

— Что и говорить, довод увесистый, — сказал с кровати Иван Петрович. Сказал без какого-то особого выражения, но глаза и губы его не улыбались.

Егорка, чуть растерявшись, заморгал, ожидая, что еще скажет отец. А тот не спешил ни с критикой, ни с советами.

— Если бы он — словами, и мы бы — словами, — менее воинственно проговорил Егорка. — А Витька же — кулаком. Что нам теперь, ждать? Чтобы совсем на голову сел?

— Он — кулаком, — подтвердил Иван Петрович. — Да. Ну, а если нож возьмет? Чем ответишь?

Вопрос, так резко и страшно поставленный отцом, вконец смутил Егорку. Он словно взглянул на дно пропасти.

— Но что-то делать надо. — Егорка пожал плечами. — Человека избивают. И не первый раз уже. Терпеть, да?

Видно, и сам Иван Петрович не знал, как в таких случаях поступать. Он лишь вздохнул и пошевелил на груди пальцами.

— Терпеть нельзя, — согласился он и поднял глаза на Толика. Сказал с улыбкой: — Выходит, явились среди бела дня и арестовали?

— Ага, — кивнул Толик.

— А ты не сопротивлялся? Пошел с ними?

— А что я мог? Витька за одну руку держит, тот — за другую.

— Действительно, — протянул Иван Петрович, — положение… Да, я так и не понял: что им нужно было? Зачем в плен взяли?

— Узнать хотели, зачем мы приходили вчера.

— Врут, — подал голос мрачный и суровый Сережка. — Все они знали. Я тоже сегодня смотрел — нет тех палок на грядке. А говорили, что сто лет стояли там. Все врут. Они и воткнули палки нарочно, чтобы мы увидели.

— Зачем? — снова спросил Иван Петрович.

— Позлить. Витька вечером не уснет, если днем чего-то не навредит. А щиты они с Петром утащили. Ясно. Факт.

— Ну, это еще не факт. И не все ясно. Это, Сережа, скорее из области фантазии. Правды теперь не узнаешь.

Егорка покривил губы.

— Узнать можно. Взять бы вот так же Витьку в плен — тогда бы дознались. Сказал бы.

— Пытать бы стал? — усмехнулся отец. А вслед за этим опять недоуменно посмотрел на Толика. — Тогда еще более странно — зачем нужно было брать тебя в плен, если предположить, что щиты поломали они? Зачем? Не понимаю. А о чем еще спрашивали?

— Ему, — Толик кивнул на Владика, — угрожали. Тоже побить собираются.

— Да он-то чем насолил? — удивился Иван Петрович.

Чуть ранее Наташа в своем рассказе упустила эту подробность. Теперь она выразительно взглянула на Владика, будто хотела сказать ему: «Помнишь, я предупреждала тогда на рыбалке?» Но Владик не видел ее выразительного взгляда. Он и сам был страшно удивлен: за какую такую вину его собираются отколотить?

— Еще про наш велосипед спрашивали, — вспомнил Толик.

— Ну? Это интересно. — Лицо Ивана Петровича оживилось.

— Витька сказал, что носом в землю поедем. А я сказал, что в цирке по десять человек ездят.

— Неужели по десять? — спросил Иван Петрович.

— Можно и двадцать посадить, — небрежно заметил Егорка. — Раму только длинную сделать.

— Ну, а что еще про велосипед спрашивали? — Лежавший больше всего почему-то заинтересовался велосипедом.

— Витька сказал, что в цирке за деньги что хочешь покажут.

— Так, так… — Иван Петрович задумался. — Ну, большой совет, доставайте из своих сундучков мудрые мысли. Что будем делать с Витькой?.. Сережа, ты стоумовая голова, начинай.

— Нет, — помотал «стоумовой», мудрой головой Сережка. — В моем сундучке пусто. Не знаю, дядя Ваня.

— А ты, командир?

— Если отлупить его, как ты говоришь, не годится, то я… Я тоже тогда не знаю.

— У представительницы прекрасного пола какие соображения?.. Дочка!

— А?.. — Наташа будто очнулась, не слышала. Она и в самом деле не слышала. Задумалась Наташа. Вспомнился весенний день в школе. Рамы в тот день на переменке раскрыли, горячему солнышку радовались. Она высунулась из окна, головой покрутила, косы с белыми бантами птицами выпорхнули, с подоконника на улицу свесились. И тут внизу, под деревом, увидела Витьку. Даже не самого Витьку, а глаза его. Что было в глазах Витьки, широко распахнутых и смотревших на нее, Наташа и сама не поняла. Только поняла, вернее почувствовала, что застала мальчишку врасплох. И секунды не прошло — Витька отвернулся, хлопнул какого-то пацаненка по спине и побежал к школьным дверям.

— Дочка, — повторил отец, — а как ты собираешься воевать с вредителем и обидчиком? Ты же войну объявила.

— Да, собираюсь, — сказала Наташа. — Бить, конечно, нельзя Витьку и уговаривать смешно. Это правильно Егорка говорит. Надо в милицию сообщить. Я давно думаю об этом. Пусть вызовут отца в милицию — тогда он лучше нас придумает, что со своим Витькой делать.

— Видите, мужчины, — сказал Иван Петрович, — какой алмаз из сундучка достала… Владик, а твое мнение? Ты человек рассудительный, разобрался, что к чему. Да и побить тебя, видишь, собираются. Как думаешь бороться?

— Он двадцать приемов самбо знает! — Приободрившийся Толик засмеялся.

А Владик его смеха не поддержал. Даже тени улыбки не мелькнуло на лице. До улыбки ли? Дядя Ваня спрашивает его мнение. И не какой-то пустяковый вопрос задает, а хочет услышать от него серьезный совет. Еще какой серьезный! И Сережка, и сам командир ничего не могли сказать. Теперь от него ждут слова. Не помнил Владик, чтобы дома кто-нибудь интересовался его мнением. Особенно мама. Только и слышал от нее: «Сделай, выполняй, торопись, молодец!» Хорошо, если дяде Ване и ребятам интересно его мнение, то он скажет.

— Никаких приемов я не знаю, — проговорил Владик. — Это Егорка придумал… А с Наташей согласен: правильно, надо в милиции рассказать. Там, в милиции, строго. И отца вызовут, и Витьку. Допросят, протокол напишут. Сразу притихнет Витька. Ведь бывает, человек просто стекло разобьет, и то в милицию забирают. А Витька такое творит… А драться, я считаю, глупо. Кулаками что докажешь? Что силы больше. И все. А что прав или умный — кулаком разве докажешь?

Вслух Иван Петрович не стал хвалить Владика, но так посмотрел на ребят — они поняли, что хотел он сказать: слушайте, мол, на ус мотайте, соображает парнишка, и отличник к тому же.

— Толик, а ты, как пострадавший, что посоветуешь?

— Я? — Толик потер чуть опухший нос и вдруг вспомнил свое недавнее удивление, когда сидел на кухне у Витьки и разговаривал с ним. Ведь впервые Витька так разговаривал. Это уж потом отчего-то разозлился. — Не надо ходить в милицию, — вздохнул Толик. — Да он и не хотел меня бить. Так просто получилось… Вроде нечаянно. — Толик разгладил пальцем свернувшийся кончик красного галстука. — И из-за галстука…

— Вот именно! — вскочила Наташа. — Из-за галстука! Скажи, что трусишь. Боишься, что Витька милицию тебе не простит? Не бойся. Я сама пойду в милицию. И Витьке скажу об этом. Что не ты, скажу, ходил в милицию, а я. — Наташа замолчала, увидела, что бант на косе вот-вот развяжется, затянула его потуже и добавила: — Пойми, Толик, мы же не мстим ему. Помогаем.

Розовый сон

По ночам Иван Петрович спал плохо. Известно — крепко спится тому, кто набегается, хорошо на работе потрудится. Тогда всему телу, каждой жилочке, мускулу отдых требуется. А какой бегун да работник Иван Петрович! День лежит, ночь лежит. Вот и одолевает его бессонница.

Но пуще всего отгоняют сон мысли. И радости в тех мыслях — с наперсток не наберешь. Днем еще бодрится, разговаривает, ребят потешает, виду старается не подать, что трудно ему, ну и — газета, телевизор. Можно жить! А долгой ночью один на один остается, в тягучей тишине, с ее случайными и редкими звуками, шорохами, один на один с невеселыми мыслями.

На другой кровати чутко спит жена. Удивительно, до чего чутко спит. Стоит ему вздохнуть погромче или скрипнет под ним панцирная сетка — Нина Михайловна уже голову с подушки поднимает. Послушает немного и, если поймет, что он не спит, спросит тихо:

— Ваня, что-то нужно тебе?

Не раз он просил жену:

— Ложись в другой комнате. Ведь не сон у тебя, а морока. Тебе же вставать рано, бежать на работу.

Нина Михайловна подойдет, губы его сожмет пальцами.

— Ванюша, хватит. Лишаю слова. — И добавит серьезно: — В другой-то комнате, за стенкой, и вовсе спать не буду. Как не поймешь?

— Вконец ты со мной изведешься, — вздохнет Иван Петрович.

— Выступающий! Регламент! — опять пошутит Нина Михайловна. Она понимает — не шутить нельзя. Только так ей и удается держаться, не впасть в отчаяние. Да и ему тоже.

Обычно лишь под утро, когда рассвет немного отжимает от бледного окна с перекрестием рамы темноту комнаты, лишь тогда на полтора-два часа забывается он крепким сном.

Хорошие часы. Иван Петрович ожидает их с надеждой. В это время его посещают сны. Всякие они бывают, но больше отчего-то приятные, радостные. Часто видит себя молодым и здоровым. То за рулем сидит, под колеса бежит дорога, лошади пасутся на лугах. То вместе с женой идут по лесу, грибы собирают. И такой приметит под елкой боровик, что сердце замрет.

А сегодня он увидел розовый сон. Все было почему-то окрашено розовым. Или это ему потом уже причудилось, когда проснулся. Розовая трава, розовая вода в озере. Будто он еще парень, только из армии вернулся, а Нина еще не жена его, а невеста. Идут будто они по берегу озера, взявшись за руки, и говорят, говорят о чем-то. А потом на лодке Кирюшин откуда-то появился Василь. И такой тоже нарядный, в розовой рубахе, шелковым шнуром подпоясан, с гармошкой. И зовет он Нину в лодку, чтобы к нему садилась. И весело что-то играет на гармошке. Да все подмигивает: иди сюда.

А Нина рукой отмахивается: не хочу, мол. И к нему, Ване, прижимается, шепчет: «Ванюша, любимый».

От этих слов Иван Петрович и пробудился. Солнце уже взошло, в комнате было розово, празднично. Может, потому сразу и весь сон окрасился в памяти розовым цветом?

Жена спала, положив руку под румяную щеку, чуть-чуть приоткрыв рот, и столько было в этом девчоночьего, родного, что в душе его поднялась все затопляющая волна нежности.

Да разве тридцать пять ей? Разве вместе прожили они уже полтора десятка лет? Разве случилось с ним страшное несчастье? А вдруг совсем легко откинет сейчас одеяло и встанет на ноги? И так ему захотелось этого, так поверилось! Он напряг на бедре мускул, вдохнул в грудь побольше воздуха и… тут же осознал, ощутил, что это было лишь порывом его воли, давней привычки нога даже не дрогнула, оставалась неподвижной, неподвластной ему.

Нет, жизнь не перехитришь. Это бывает только в сказках. Он скован болезнью. Нине — тридцать пять. И каштановые кудри ее серебром посеклись. Даже отсюда видно. Не мудрено — столько навалилось на ее плечи. Но терпит, держится. А нужно ли терпеть? Ей же всего тридцать пять. Разве это много? Волосы подкрасит, будут как прежде. Вполне за молодую сойдет. Так имеет ли он право мешать ей, ломать ее жизнь? Сотни раз задавал он себе эти вопросы. Где выход?

Иван Петрович отвел глаза от лица жены. Стало еще более тоскливо и одиноко.

Это же правда: зачем он, кому такой нужен? Может, только вот ребятишкам. Пожалуй. Слушают, советуются, ждут помощи. Выходит, что нужен. У них свои проблемы. И надо их решать. Да, ребятишкам нужен…

— Ваня, — донеслось с кровати напротив, где лежала Нина Михайловна. Вот ведь какая, ни вздохнул, кажется, ни кашлянул — она уже проснулась. — Ваня, почему не спишь? Плохо?

— Да нет, выспался, наверно, — отозвался он. — Видишь, утро. А ты спи, спи, тебе еще рано.

— Сон, Ваня, видела. Будто сено с тобой ходили косить на луга. Сено для коровы. Отчего такое приснится? Никогда мы не держали корову… А косили так ладно. Ты впереди идешь, а я следом. И все боюсь отстать. Хороший сон.

— А я видел сон розовый, — неожиданно для себя сказал Иван Петрович. Просто ему вдруг захотелось передать радость, какую недавно сам пережил. — На озере с тобой гуляли. Еще до нашей свадьбы. Идем по берегу, а ты вся розовая и такая красивая…

— Смотри, как интересно, — совсем проснулась Нина Михайловна и села на кровати. — А дальше что было?

«Сказать о Кирюшине, — подумал он, — или не надо? Хотя что тут такого, это же сон». И рассказал жене, как в лодке вдруг появился Василь Кирюшин в нарядной рубахе, с гармошкой и все уговаривал ее идти к нему.

— А я чего?

— Да вот не захотела почему-то. Со мной осталась, — проговорил он и даже смутился. — Тоже, видишь, приснится всякое… Неизвестно что.

— Ванюш, это почему же — неизвестно что? — с укором посмотрела на мужа Нина Михайловна. — Ведь так же и было на самом деле. Все так. Помнишь, в клуб пришли тогда, а Василий, видно для храбрости, выпил. Пригласил меня на вальс-бостон и буквально как ультиматум мне: «Выходи за меня замуж. Лучше все равно не найдешь. И любить крепче никто не будет». Видишь, какой богатый аванс выдал! А я что в ответ? «Люблю другого, Васенька». И нисколечко даже не раздумывала. Сразу отрезала. Вот так, Ванюша, было. Правильный твой сон.

Иван Петрович вздохнул.

— Вздыхаешь? Ты что, жалеешь о том? Думаешь, лучше бы нашел?

В ней столько было насмешливого негодования, так метались по плечам волны густых волос, что Иван Петрович невольно заулыбался.

— Хорошая ты, — сказал он.

— Вот уже дельные слова. Еще что-нибудь добавишь?

— Ты красивая.

— Приятно слышать. Но ты, Ваня, не так говоришь. Надо так сказать: «Ты красивая у меня».

Снова какой-то вздох почудился Нине Михайловне.

— Да, да, Ваня. Я у тебя красивая. У тебя. Понял? — Она быстро подошла к кровати мужа, поцеловала его и строго добавила: — Дурной мой! Глупый! Не выдумывай ничего. Все равно люблю тебя. И еще новость сообщу: через месяц меня обещают послать в командировку во Львов. Упросила. По тем же вопросам качества. Там действительно есть что перенять. И обязательно зайду в военный госпиталь. Слышала: там очень интересный хирург есть. Обязательно добьюсь встречи, покажу твои рентгеновские снимки… Еще раз попробуем.

— Все надеешься? Веришь?

— А ты? — Нина Михайловна погрозила пальцем.

— Все, Нинусь, все! — притворно испугался он. — Сдаюсь. Раз ты веришь, значит, и я… Знаешь, о чем хочу попросить тебя?.. Только не удивляйся.

— Ну, попробую.

— Нина, увидишь на заводе Кирюшина, попроси, чтобы пришел ко мне.

— Василий Степанович? — все-таки удивилась она. — Зачем же он тебе понадобился?

— Да вот, приснился, вспомнил.

— А без шуток?

— Без шуток это выглядит не очень весело. Сынок у него, Витька. Совсем разболтался малый. Чуть не война у него с нашими.

— Слышала. Это же с ним Егор дрался?

— Вот поговорить бы с Василием надо. Самое время. Натаха в милицию грозится пойти. Но, может, милицию-то пока вмешивать не надо. Мы тут совет с ребятами держали. Думали.

— Ладно, Ваня, передам Кирюшину твою просьбу. Только, ради бога, прошлое не вспоминайте. Что было, как говорится, то прошло… Дай-ка, Вань, подушку тебе поправлю…

Картошка

Владик заметил: что-то с Егоркой сделалось. О щитах он больше с сестрой не спорил, наоборот, отрезал ровный кусок фанеры и сам, макая кисточку в яркую синюю краску, четкими, крупными буквами написал те слова, которые были на прежних украденных щитах. Был командир задумчив, говорил мало.

А когда на следующий день пошли к ручью, то Егорка собственноручно, на видном месте, укрепил щит, а вокруг деревянного кола еще и несколько камней для прочности топориком в землю вбил.

— Этот будет стоять, — сказал он.

— Думаешь, у Витьки силы не хватит? — усмехнулся Сережка.

— На этот не хватит.

Сережка озадаченно протянул:

— Интересно…

— Сила тут ни при чем, — добавил Егорка. — Извилинами шевелить надо.

— Извилинами? — переспросил длинноногий «мудрец» и принялся «шевелить извилинами» — поднял глаза в небо, подергал себя за ухо.

Но первой догадалась Наташа. Почти догадалась.

— Охрану поставить?

— Не охрану, а сделать засаду.

— Это что, вечером сидеть? — с беспокойством спросил Толик.

— А может, и целую ночь! — жестко ответил Егорка.

— Одному?

— Не волнуйся, ты будешь спать дома. В засаде я буду. А чего такого? Ночи теплые, принесу одеяло, лягу за кустом и буду смотреть. Фонарик возьму с новой батарейкой. Метров на тридцать освещает.

Только Сережка недаром дергал себя за ухо.

— Не то, — категорически сказал он. — Так разоспишься на свежем воздухе, что тебя и самого унесут, не услышишь. Я получше придумал. Недавно читал в журнале «Наука и жизнь», что есть такие краски, возьмешься рукой — несколько дней ничем не отмоешь. Вот достать эту краску и обмазать кол.

— Ох, и придумал! — сказал Егорка. — Дожидайся, пустит тебя Витька домой! Отсидится, смоет краску и — шито-крыто. Думаешь, усну, не услышу? Я все предусмотрел. От щита проведу к засаде жилку. С колокольчиком. Начнет щит вытаскивать — колокольчик у меня над ухом: дзинь, дзинь! А я — фонариком: «Здорово, Витёк!»

— Во, голова! — восхитился Владик. — Только как же ты один?

— А так. На свежем воздухе ведь. Красота!

— А мы?

— Говорю же: дома спать будете. И не спорьте! Я кто? Командир. А приказы командира не обсуждаются.

Пообедав, Егорка принялся мастерить свою хитрую снасть с колокольчиком, а Владик все-таки сел наконец за письмо. Дольше тянуть некуда — скоро две недели, как живет в гостях. Мама, конечно, ругает его и сердится.

Двойного листа Владику не хватило. Пришлось снова обращаться к Наташе.

— Тете Зине привет от меня передай, — попросила она. — И папе твоему, и сестре. Чтобы экзамены в институт хорошо сдала.

Наташину просьбу Владик выполнил уже на шестой странице.

С портфелем, из которого высовывался конец проволоки, в комнату вошел Егорка. Он сел к столу напротив Владика и с интересом смотрел, как тот пишет письмо.

— Это про что же накатал столько? — терпеливо дождавшись, когда Владик закончит писать, поинтересовался Егорка. Целое сочинение.

— Да про все. Владик с удовольствием перегнул липки. И про тебя написал. Даже про то, как собираешься вечером спрятаться в засаде.

— Точно, дело верное. — Егорка расстегнул портфель и достал проволочку, загнутую с одной стороны и виде крючка. На конце крючка за хвостовик с дырочкой был привязан медный голосистый колокольчик. — Видишь, — сказал Егорка, — стальная проволока, упругая. Сработает сразу… Ты письмо сегодня будешь отправлять?

— Обязательно!

— Тогда пошли на станцию. Вечером с поездом и укатит. А на обратном пути завернем к роще. Надо место для засады выбрать удобное.

Егорка снова уложил в портфель крючок, тонкую, прозрачную жилку, заодно и письмо Владика положил. Осторожно заглянув в соседнюю комнату, он торопливо сказал:

— У отца Наташка. Пошли скорей. А то увяжется с нами.

Только потом, когда дорога от озера свернула к железнодорожной станции, Владик понял, почему Егорка не хотел, чтобы сестра пошла с ними.

— Трещит, трещит, как сорока. Толком поговорить не даст. — После такого вступления Егорка нахмурился еще больше и покосился на Владика. — Ну, ты и завернул тогда! Выходит, сила только дураку нужна? Умный, выходит, и без мускулов проживет?

— Я так не говорил. Я говорил про кулак.

— Не все ли равно!

— Как это все равно! — вскинулся Владик. — Очень даже не все равно. Правду не кулаком доказывают. Сила не в кулаке.

— Да ладно, — уже миролюбиво сказал Егорка, — чего кипятишься? Я будто не понимаю! Понимаю. Потому и приготовил вот это. — Он приподнял портфель. — Хитростью докажу. Ведь хитрость — тоже ум? Верно?

— Хитрость… — неуверенно протянул Владик.

— Ну… военная хитрость, — уточнил Егорка.

— А, военная, конечно.

— Слушай, Владь, а ты вообще молоток! — похвалил Егорка. — Я и не думал сначала. Жаль, что самбо не знаешь. Хочешь, покажу один приемчик? — Он сошел с дороги на траву и положил портфель. — Значит, так: вот стоите друг против друга, ругаетесь, на испуг берете. А ты не жди, хоп на колено!

В ту же секунду Егорка присел, ухватил Владика за ноги, рванул чуть в сторону, на себя, и Владик, потеряв опору, шмякнулся спиной на землю.

— Не ушибся? — помогая приятелю подняться, спросил Егорка.

— Ничего, — растерянно сказал Владик, — терпимо.

— А теперь попробуй… — Но Егорка не успел договорить: Владик вдруг упал на колено, и Егоркины ноги взлетели вверх.

— Ну, тебе только покажи! — продолжая лежать в мягкой, густой траве, восхитился Егорка. — Садись, отдохнем малость, — сказал он. — Торопиться некуда… Владь, я штуку одну придумал…

— Яму под щитом вырыть? — опускаясь рядом с Егоркой, весело спросил Владик. — Как древних мамонтов ловили.

— Другое совсем… Не догадаешься.

— Новую вилку с… шестью зубьями, — улыбнулся Владик.

— Вилка — это мелочь. Ерунда в общем.

— А тетя Нина говорила — такое изобретение! И сам тогда тоже: «В музее будут показывать!»

— А может, и будут… — Егорка смотрел вверх. Серые, широко раскрытые глаза его медленно смещались влево. Вот скажи: сколько весит самолет?

— Смотря какой самолет.

— Ну, в среднем. Вон, например, летит. Кажется, Ту.

Владик отыскал в синем небе движущуюся серебристую точку.

— Ух, высоко! Даже не слышно… Сколько весит? Тонн двадцать, наверно.

— Двадцать, говоришь, — прищурился Егорка. — Допустим… Значит… значит, получается двести самолетов… Не понял? Ну-ка, посчитай, сколько у вас дома вилок. Всяких — стальных, алюминиевых. От сервиза.

Уже и самолет скрылся из виду, когда Владик наконец справился с трудной задачкой.

— Кажется, двадцать шесть.

— Ого! — удивился Егорка. — И всего на четыре человека! У нас меньше, по три вилки. В стране двести пятьдесят миллионов человек. Даже больше. Возьмем не по три, а хотя бы по две вилки на человека. Пятьсот миллионов. Отпили от каждой по два зуба… Ты же убедился, что они лишние. Убедился?

— Ну, можно, конечно, и без них, — согласился Владик.

— Так, в одном зубе в среднем четыре грамма. Перемножь все, можешь потом проверить, — получишь четыре тысячи тонн стали и алюминия. Ровно двести самолетов.

Егорка, видимо, и сам удивился такому внушительному результату — сел, глаза уставил вперед, словно на широком зеленом лугу, уходящем к роще, он уже видел длинные ряды новеньких, стройных, со скошенными крыльями, серебристых лайнеров.

И Владик не мог не поразиться:

— А ты говоришь — ерунда!

— Ничего я не говорю, — возразил Егорка. — Просто новую вещь я придумал. Такую вещь, Владь, что не сравнить с вилкой… Никому еще не говорил, тебе первому.

— Это что же такое?

— Картошку есть любишь?

— Люблю.

— А слышал, сколько людей на картошке занято? Садить, окучивать, убирать. Не сосчитаешь. И вот я придумал, опыт поставлю такой. Возьму длинную трубу и просверлю в ней дырки. Трубу над грядкой укреплю, а под дырками вырою ямки. В них корзинки из железной сетки положу, а внутрь — по картофелине. Корзинки привяжу к трубе. Все понял?

— Дырки зачем, не понял.

— Как же без дырок? Один-то конец трубы я заткну пробкой, а на другой резиновый шланг надену. Шланг этот к бочке присоединю. Бочка наверху будет стоять, как в летнем душе.

— А, — догадался Владик. — Поливать будешь из дырок.

— Не только поливать. В бочке вместе с водой удобрений всяких разведу. По науке. И буду смотреть. Пришло время полить, подкормить — шланг разожму, пей, картошечка, питайся сколько нужно. Никакая жара не страшна, ни засуха. Ну как, здорово? Правда ведь здорово?

— Еще бы!

Владик нисколько не сомневался, что это необыкновенно здорово!

— Тогда и урожай будет хороший, правда?

— Хороший! Урожай будет такой, что, может, и в корзине не поместится. А убирать — легче легкого: поднял трубу, и все корзиночки выскочили. Обтряс, и чистенькая картошечка. Упакована.

— Как же это ты все придумал? — поразился Владик.

— Шевелю. Вот этими. — Егорка потрогал свой затылок. — Обязательно поставлю весной опыт. Надо подготовиться. Легко, думаешь? Какие, например, дырки делать? Одним и тем же сверлом? Нет, сначала маленькие надо, потом больше. Еще смотрю, клубни как под веткой растут. Все надо знать. Вот так, Владя. А ты думал, что у меня только кулаки… Ну, встали! Письмо бросим, и к щиту потом, поколдуем. Место для засады выберем. Как миленький, попадется он у меня!

— Кто?

— Ясное дело, Витька.

— А если это не Витька?

— Чего гадать? Когда попадется — поглядим.

В засаде

Целую ночь Егорка провел в засаде, и все напрасно. Когда начало светать, и в недалеком отсюда поселке вовсю распелись горластые петухи, он отвязал от кола леску, смотал ее и вытащил из земли пружинистый крючок с колокольчиком. А еще, позевывая и ежась от утренней прохлады, он скатал и засунул в рюкзак одеяло, в котором, хотя не раз и пробуждался, но, в общем, вполне сносно проспал ночь.

Не клеилось дело. Фанерный щит, уже довольно четко рисовавшийся в бледнеющем сумраке, стоял нетронутым. Злоумышленник не появился. А ведь вечером, часов около одиннадцати, Егорке показалось, будто кто-то прошел невдалеке. Он в ту минуту замер, весь обратившись в слух и сжимая в руке фонарик, но ничего подозрительного больше не донеслось. И леска не дрогнула, не звенькнул чуткий колокольчик.

Взволнованный, он долго не мог потом уснуть, все слушал, слушал…

Утром Владик едва дождался, пока Егорка проснется. Чувствовал себя Владик неважно. Еще с вечера, как только Егорка скрылся за калиткой, он вдруг ясно понял, что поступил плохо, не по-товарищески, как последний трус. Нельзя было Егорку отпускать одного. Подумаешь, приказ командира! Это же не армия. Мало ли что может случиться с ним в этой засаде. Вдвоем-то надежней. И не так было бы страшно. Владик до того рассердился на себя, что, кажется, готов был отправиться вслед за Егоркой. Но… на дворе уже стояла непроглядная темень, Наташа спала. Владик просто не нашел бы дороги к засаде у рощи.

От невозможности что-либо поправить он расстроился еще больше. «Трус, трус, — едва не плача, корил он себя. — Всегда я так. И сюда-то приехал оттого, что Мишки да Васяты испугался. И книги из дома таскал — ребят боялся. И стекло из рогатки разбил — тоже от страха перед ребятами. А здесь? Чего я здесь совершил? Ничего. Патрулировать ходил? Так это вместе со всеми. И чего там героического? В футбол четыре гола Толику забил? Ведро воды Наташе принес?.. Эх, лучше бы не Толика, а меня взяли в плен. Или Витька с Петром хотя бы в самом деле напали на меня. Пусть даже и поколотили бы…»

И вот утром, чувствуя себя виноватым и одновременно радуясь, что Егорка вернулся целым и невредимым, Владик нетерпеливо дожидался, когда тот пробудится ото сна. Несколько раз он заглядывал в комнату, дверь при этом скрипела таким длинным, надтреснутым голосом, что он сам пугался. А Егорке хоть бы хны, спит себе, не слышит. Наташа тоже давно встала. Но и она ничего не могла сказать Владику: сама не знала, когда вернулся и лег на соседнюю койку брат.

Дождались наконец — заворочался, заморгал.

— Ну, — спросил Владик, — что там?

— Порядок! — широко и сладко, до хруста в челюстях, зевнул Егорка.

— Порядок? Были, значит? Застукал?

— Подбираются пока. Точно.

И Егорка, уверивший себя ночью в том, что шаги ему просто-напросто причудились, сейчас вдруг с неожиданной убежденностью рассказал обомлевшему Владику и сестре о таинственном ночном пришельце. Теперь ему очень хотелось, чтобы так оно на самом деле и было. Ради чего же всю ночь торчал там!

— А почему же щит не вырвали? — спросил Владик.

Вопрос был совершенно законный и потому нелегкий. Но Егорка не долго раздумывал.

— Темно же было, вот и не нашли щита.

Объяснение прозвучало не очень убедительно, однако Владик не стал придираться. Не похож Егорка на вруна. Говорит — значит, так и было.

— А ты сильно испугался?

Егорка пожал плечами.

— Тут каждый забоится. Темно же. Один. Без оружия.

— Егор, — сказала Наташа, — не ходи больше.

— Еще чего? Не ходи! Сегодня как раз и надо идти.

Владик сильно и радостно вздохнул:

— Тогда и я с тобой. Ага! И, пожалуйста, не отговаривай. Все равно пойду!

— Во, это гвардеец! — Егорка похлопал Владика по плечу.

Через час, когда все ребята «зеленого патруля» собрались в Егоркином дворе, в ночную засаду вызвался идти и длинный Сережка. Тоже, видно, переживал, что командиру этой ночью пришлось одному подстерегать неизвестных злодеев.

— У тебя ноги из-под одеяла вылезут. Отморозишь! — пошутил Егорка и добавил: — Мы уж с Владькой на пару. Он, знаете, какой отчаянный! Ни черта, ни дьявола не боится.

Нина Михайловна, вернувшись с работы, заглянула в сарай, в комнаты — детей не было.

— Ушли ребяты, — покивала седой головой баба Катя. — Как отобедали, так и ушли. Повязки свои обратно нацепили. В патрульные, значится.

— Ваня, — войдя в комнату, где лежал муж, сказала Нина Михайловна, — ты ничего не знаешь? Ночью встала сегодня — нет Егорки на месте. А утром до того спал крепко, что и будить пожалела. Не знаешь, где пропадал?

Иван Петрович усмехнулся:

— Прозевали мы с тобой, Нинок. И я ничего не знал. Только в обед признались. В засаде сидел, у щита. Да ты не волнуйся — одеяло брал с собой. Все на Витьку думают. Неужто и правда он шкодит?

— Вань, я Василия Степаныча в цехе видела. Просьбу твою передала.

— Ну, как он?

— Да ничего. Про давнее не сказал, не вспомнил. И на том спасибо. А просьбе твоей будто и не удивился. Выдержка у него — позавидовать. Обещал прийти.

— Ты не говорила ему о сыне?

— Нет. Как-то не с руки мне. Ты же понимаешь, Ваня. Всего минуту и постояли. Ты уж сам поговори. Как мужик с мужиком.

— Мне, думаешь, великое это удовольствие?.. А куда денешься? Надо. Ничего, потолкуем… Нина, ты ребятишкам заверни чего-нибудь поесть. Сегодня вдвоем идут, с Владиком.

— Опять в эту засаду?

— Ты же знаешь Егора. Если что втемяшилось — не отступит.

— Ваня, а там не опасно?

— Какая может быть опасность? Абсолютно никакой. Страшновато — это точно. Ничего, пускай идут. Владику особенно полезно. И я на их месте пошел бы. Да и то, по-правде сказать: самому невтерпеж узнать, кто же там шкодит?

Граната

Кроме толстых бутербродов Егорка и Владик взяли милицейский свисток. Иван Петрович посоветовал.

— Лучше всякого оружия действует. А в случае чего, еще и кричите пострашней: «Стой! Руки вверх!»

— Это мы сумеем! — заверил Егорка. — Лишь бы злодеи явились.

Когда вышли из дома, проулок показался особенно тихим и тёмным, словно вымер. Даже несколько фонарей, горевших высоко на столбах, не в состоянии были рассеять густой черно-фиолетовый мрак.

— Задержались мы, — вполголоса, с тревогой сказал Егорка. — Может, самое это подходящее время для Витьки-злодея. Придем, а вдруг щита и след простыл.

— Как ты один не боялся? — держась поближе к Егорке, еще тише сказал Владик.

— Здесь-то чего бояться? Улица. А вот там, Владь, на лугу, у деревьев, там темнотища — жуть, как в космосе. — Егорка хотел рассмеяться, но смеха не получилось. Самому стало как-то не по себе. — Ты не трусишь, Владь?

— Мы же вдвоем, — ответил тот и, чтобы не отстать и не так бояться, взял Егорку за руку. — А мы-то найдем место? Правда, темно как. Хоть бы луна светила.

— Я знаю. Найдем и без луны.

Егорка знал. Минут через пятнадцать он остановился и шепотом сказал:

— Здесь… А вот — куст. Вынимай одеяло.

Пока Владик, поминутно прислушиваясь и оглядываясь, будто можно было что-то разглядеть в темноте, устраивал логово, бесстрашный Егорка прошел к щиту, привязал леску и, вернувшись, укрепил рядом с кустом сигнальный колокольчик.

Ребята легли, прижались друг к другу. Оставшейся половины одеяла хватило укрыться с запасом.

— Ну, плохо разве? — прошептал Егорка.

— Хорошо, — радостно ответил Владик и почувствовал, как все его страхи куда-то исчезли. Рядом был друг. Надежный друг Егорка. Владик ощущал его тепло.

— Костерок бы развести.

— Огонь же, — сказал Владик. — Видно будет.

— Понятно. Это я так. Для настроения.

— Давай будем думать, что мы лежим с тобой в засаде возле вражеского блиндажа. Ждем, когда какой-нибудь фашист выйдет. Потому что приказ нам дали: взять языка.

— Языка бы взять не мешало, — вздохнув, отозвался Егорка. — Расстелить бы возле щита петлю. Нас же двое теперь, справимся. Наступит Витька — мы бы как дернули за веревку! И готов. Навалились бы, скрутили…

— А если это взрослый кто-то, совсем не Витька?

Егорка не ответил. Не возразил. Владик прислушался. Тихо как… Но тишина не успокаивала. Наоборот — к сердцу вновь подступила тревога. Вдруг, усиливаясь, подул верховой ветер. И тотчас, плотно и широко, как море, ожили, зашумели березы. А потом шум начал стихать. С одного края успокоилось, в середине и дальше. И стало еще тише, чем было до этого.

Играть в разведчиков почему-то уже не хотелось. Прошло еще несколько минут. Владика, угревшегося возле Егоркиного плеча, начал одолевать сон. Но первым ровно и шумно задышал Егорка. Пожалуй, даже слишком шумно. А вдруг потом и захрапит? Если кто-то пройдет, то может и услышать… «Нет, — решил Владик, — не буду спать. Хороши разведчики! Не успели прийти — и захрапели». Чтобы легче было бороться со сном, стал вспоминать о доме. Что сейчас делает отец? Как что! Сейчас же спектакль показывают. Значит, у телевизора все. А Таня? Нет, мама ей, конечно, смотреть не разрешила. Самый же разгар экзаменов. Сидит, готовится. Хоть бы догадались сообщить, как там у нее дела. Его-то заставляли, чтобы сразу написал письмо, а сами…

Потом Владику пришли на ум ребята из Каменного Лога. Но думать о них, перебирать в памяти какие-то подробности ему решительно не хотелось. Что вспоминать? Как таскал книги, вино пил, расстреливал лягушку! Неужели он все это делал? Да, так и было. И совсем недавно.

«Что же я за человек такой? — с удивлением подумал о себе Владик. — И хорошее делаю, и плохое. Отчего? Всегда же говорили, что я послушный. И в школе, и дома говорили. Странно… Стоп! А может, оттого и делаю все подряд, без разбора, что послушный? Но разве можно всех слушать? А своя голова где? Чудеса какие-то! Я же не глупый, я умным себя считаю. Даже Егорка это признал. И дядя Ваня. Умный, а каких-то простых вещей не понимаю. Хотя обожди, теперь, кажется, понимаю…»

Лежа в этот необычный вечер под широким, открытым звездным небом, рядом со своим новым надежным другом, Владик, наверное, и еще бы не без любопытства порассуждал о странных свойствах своего характера, но течение мыслей его было неожиданно прервано.

Он услышал шаги. Это показалось настолько невероятным (хотя ради этого и пришли они с Егоркой), что подумал: не ветер ли снова побежал по верхушкам деревьев? Только нет, не ветер — шелестящие звуки доносились не со стороны рощи и не сверху. Еще, еще… Кто-то идет? Может, и не один?.. Гулко забилось сердце. Неужели сюда? Выламывать их щит? Или кто-то случайно, мимо идет? Владик нащупал Егоркино ухо и прошептал:

— Проснись.

— А! — встрепенулся тот.

— Тише… — Владик закрыл его губы ладонью. — Идет кто-то… Слышишь?

— Ага… Точно. Они… Как же я не услышал?

— Спал ты… Затихли…

— Ищут. — Вглядываясь в темноту, Егорка подумал, что те, неизвестные, сейчас, наверно, засветят фонарик. Самое удобное — воспользоваться фонариком.

Однако там, где несколько секунд назад кто-то двигался, было по-прежнему темно. Большой палец правой Егоркиной руки касался рифленой кнопки включения. Только сдвинуть вверх. Нет, нельзя. Спугнет. Тот или те ничего не должны подозревать. Надо накрыть их на горячем. Скорей бы уж начинали свое дело. В левой руке Егорка сжимал милицейский свисток. Ну, чего ждут?..

— Не бойся, — ощущая локтем, как гулко стучит сердце Владика, шепнул Егорка. — Мы им сейчас…

Он не договорил. Впереди задвигалось, зашуршало, и вдруг совсем рядом от лежавших ребят что-то шлепнулось на землю и с треском, как хлопушка в новогоднюю ночь, разорвалось перед их лицами.

Ни огня, ни искр, ни осколков, и все же глаза чем-то запорошило, послышался резкий горчичный запах. От страха Владик обомлел, рот будто заткнули пробкой, не мог дохнуть. И ошарашенный Егорка здорово растерялся. Свисток выронил, а про фонарик он просто забыл. Вдобавок запутался в одеяле и, когда наконец освободился, вскочил, сдвинул кнопку фонарика, то яркий луч уже никого не достал. Лишь слух еще улавливал далекий топот ног.

Потом лучик пробежал по стволам берез, осветил щит, мирно стоявший на прежнем месте. Егорка направил свет на приятеля, и фонарик в руке его задрожал.

— Ы-ы-ы… — странные, булькающие звуки зародились у Егорки где-то внутри, словно в глубине вулкана, собиравшегося извергнуть на поверхность лаву и камни.

— Ты чего? — испуганно спросил Владик. — Егорка! Ты с ума сошел? Слышишь?

Егорка обернул фонарик на себя. Лишь белки глаз блестели на его лице да сахарно сверкали зубы, оскаленные в нервном, непрекращавшемся смехе. Лицо Егорки было чернее самого черного негра Африки.

У киоска с мороженым

Утром, не дожидаясь прихода Сережки и Толика, провели самое тщательное обследование места происшествии. Оно прояснило немало любопытных подробностей:

а) граната представляла собой бумажный пакет от сахарного песка, что удостоверялось фиолетовыми буквами с обозначенной ценой: «1 кг. 78 коп»;

б) по всей вероятности, бумажный пакет разорвался в момент удара о землю;

в) граната была начинена пылевидной смесью из печной сажи, золы и горчичного порошка;

г) падение гранаты произошло в неполных двух шагах от лежавших;

д) бросавший гранату находился в шестнадцати шагах. Об этом говорит сильно примятая трава с четким углублением от каблука;

е) дальность полета увесистой гранаты свидетельствует о том, что бросавший был человеком физически сильным, а точность попадания совершенно ясно доказывает: он хорошо знал, куда метать свой снаряд.

О многом рассказал бумажный пакет, припудривший черной сажей траву. Лишь одно оставалось загадкой: кто же был этот бросавший?

— Витькина работа, — уверенно сказал Егорка, осторожно завертывая в газету «вещественные улики» — разорванный пакет с остатком черной, вонючей смеси.

Присев на корточки, Наташа ощупала след от вдавленного каблука, задумчиво поцокала языком:

— А Витька в кедах ходит. Синие кеды, еще новые. А шнурки белые.

— Ну и что? — спросил Егорка.

— След острый. Как от ботинка.

— Думаешь, ботинок у него нет? В школу один раз даже на высоких каблуках приперся. Все ребята ходили смотреть.

— А что учителя?

— Да уж что-нибудь сказали. Больше не приходил.

— И у нас в школе не разрешают, — заметил Владик.

— Ты вот на Витьку говоришь, — сказала Наташа. — Но разве докинул бы он пакет?

— Запросто! — сказал Егорка. — Витька в их классе самый сильный. Баскетбольный мяч, знаешь ведь, — тяжелый, а он его тоже метров с десяти пуляет. Сам видел.

— И как? — подняла Наташа глаза на брата.

— Что как?

— Попадает?

— Как выйдет. Может и зашвырнуть.

Наташа поднялась и, покачивая юбочкой, ступая осторожно, чтоб не запачкать сажей красные босоножки, подошла к Владику, встретилась с его настороженным взглядом и вдруг звонко, неудержимо залилась смехом. Выговорила сквозь смех:

— Представляю… лежите, приготовились… а тут… бемц!.. Бомба!

Вчера вечером, увидев черное лицо Владика, Егорка и сам не выдержал — захлебнулся нервным, каким-то утробным хохотом. Но то сам. Да еще в такую минуту. Тогда и очуметь можно было, заикой стать. А ей-то чего смешно? Сейчас.

— Сама перестанешь, — сердито сказал Егорка, — или помочь?

— Не злись, — обернулась к нему Наташа. — Как одеяло постирать, так меня просил.

— Обойдусь!

Напрасно, конечно, Егорка кипятился. И спорить нечего: эта вчерашняя история — почище любого анекдота. Облапошил их Витька. Ох, облапошил! Выследил, подстерег, гранату начинил, все рассчитал. Сейчас со своим Петром, наверно, со смеху помирают. Если только в самом деле это Витька. Но как узнать точно? Вот и улики собрал, и след нашел. А толку? Собака? А где возьмешь ее? И что она сможет? У Витьки — своя собака, Рекс, как тигр, злющий. Лая да рыка на весь поселок будет. Тем и кончится… Эх, сюда бы тех знатоков, которые следствие ведут по телевизору! Они бы уж точно раскопали.

Горько жалел командир, что мысль об арканной петле пришла ему в голову вчера так поздно. Может, сейчас бы и не гадал, не мучился. Или просто зажечь бы фонарик. Бы да кабы! Разве мог он знать…

Граната, брошенная неизвестным лицом, почему-то ни у кого не вызывала ни гнева, ни даже простого осуждения. Егорка уже досадовал про себя: надо было бы утаить эту неприятную историю. А как утаить? Если бы с ним одним это произошло — тогда легче. К тому же одеяло оказалось все испачканное, черное. И самим где-то отмываться надо было. А без мыла и пробовать нечего. Да ночью, в темноте.

В общем, анекдот получился. Еще хорошо, что соседи на улице не знают. А то и со двора не выйдешь.

И главное, неизвестно — кому физиономию за это бить. Витьке с Петькой? Но ведь доказать надо.

На следующий день видели эту двоицу. Пошли к магазину, мороженое купить. Сидят, неразлучные, на заборчике, лижут эскимо, довольны, улыбаются. Егорка сразу посмотрел на Витькины ноги. Точно: кеды синие, шнурки белые. Глазастая Наташка!

Хотелось Егорке, ах, до чего же хотелось, зуд в ладонях почувствовал, ноги просились — подойти к ним и без никаких объяснений, угроз поднять руку и… нет, не ударить по нахальным, противным лицам, а просто легонько и вдруг подтолкнуть их назад, чтобы с заборчика — кверху ногами, кувырком. А там видно будет — драка так драка. Но вспомнил Егорка отца и только вздохнул, прошел мимо, к киоску, пестревшему всяким мелким товаром за квадратами чистых стекол.

Купив пять порций эскимо и небрежно сунув в карман сдачу, он развернул запотевшую бумажку, лизнул мороженое и все-таки не удержался — обернулся к сидевшим на заборчике:

— Ну, чего лыбитесь?

— Погода хорошая, — радушно сказал Витька.

— И комары не кусаются, — в тон ему добавил Петро.

— Командир, — Витька обсосал палочку и метко забросил ее в урну, — отчего же все — пешком? Хвастал: телегу сделаем. Когда же представление увидим?

Как-то сразу, ладно Егорка и ответить не нашелся. Зато сестричка его за словом в карман не полезла:

— Уже билеты купил? Не беспокойтесь: не пропадут билеты. Увидите.

Все с удивлением посмотрели на девчонку. Особенно Толик и Владик. Улыбается. В глазах — веселые искорки. Коса с белым пышным бантом перекинута на грудь. Как-то не похоже, что собирается она идти в милицию.

— Владик, — сказала Наташа, — брось, пожалуйста, и мою бумажку в урну.

Кирюшин

Не вдруг, не сразу, а лишь на пятый день после того, как обещал, вошел Василий Кирюшин в калитку дома, мимо которого, стараясь не смотреть на окна, ходил он с обидой и холодком в сердце уже много-много лет.

Встреча была нелегкой. Кирюшин взял стул и, чуть на отдалении, сел напротив кровати, где лежал Иван Петрович. Сжался Кирюшин на стуле, словно стыдясь своего широкого мускулистого тела, налитого здоровьем и силой. Что от Ивана-то осталось! Нос заострился. Гладкость чисто выбритых бледных щек только подчеркивала его худобу. Одни глаза остались. Глаза были прежние. И голос прежний, Иванов голос — насмешливый, с хрипотцой.

— Ну, чего уж этак смотреть-то на меня! Видишь, живой пока. Ты-то как сам?

— Известно, — сказал Кирюшин, — работа, дом, хлопоты.

— У всех хлопоты, — радуясь, что разговор завязался, подхватил Иван Петрович. — В каждом доме хлопоты, в области, в государстве. Вся планета в хлопотах. Как людей накормить, где сподручней энергию брать, природу опять же надо сберечь, войне не дать разразиться.

«Тебе-то чего об этом волноваться? — слушая Ивана, подумал Кирюшин. — Вроде бы отволновался». Но вслух ничего не сказал: грех обижать убогого. Может, ему одно и осталось, что поговорить. Но зачем все же позвал?

Еще о погоде были сказаны слова, что для картошки и свеклы не помешал бы хороший дождь.

— Хлеб вовремя убрали, и за то спасибо, — вставил Кирюшин.

Услышав за окном голоса ребят, Иван Петрович с доброй усмешкой произнес:

— Патрульные пришли. Тоже в хлопотах. Часовые природы. А что, Василь Степаныч, проблема проблем. Теперь-то, говорят, в нашем озере и не в любом месте искупаешься. И не только у нас. Ты на машине ездишь, видишь, правда это?

— Что верно, то верно, — согласился Кирюшин. — Плоховато бережем матушку. И нашего озера лихо не миновало. Подпортили.

— Жалко, — вздохнул лежавший. — А какая вода была! Помнишь, еще мальчишками купались?

— Как не помнить. И рыбы водилось — не сравнить с нынешним.

— Вот ходят мои, патрулируют. Повязки сшили. Охраняют. Целый отряд подобрался.

— Видел я, ходят, — подтвердил Кирюшин. — Молодцы.

— Тут какое дело, Василь Степаныч: на сына твоего обижаются, — чуть помолчав, напрямик сказал Иван Петрович.

— Что так?

— Мальчонку побил. И не в первый раз.

— Э-э, — махнул рукой Кирюшин, — внимание на это обращать? Мальчишеское дело.

— Да и я бы так сказал, не спорю. А начал, понимаешь, расспрашивать — что выяснилось? Из-за пионерского галстука избил. Что носит мальчонка галстук.

— Витёк мой? — удивился Кирюшин. — За это избил?

— Не стану же выдумывать! За это самое. Дичь какая-то! Помнишь, тоже пионерами были? Лагерь тогда у Студеного ключа открыли. Помнишь, Василь?

— Было, было, — покивал Кирюшин.

— Глашку тогда Никитину сажей ночью измазал. Всыпали тебе на линейке. Помнишь?

— Было, — скупо улыбнулся Кирюшин. Но в следующую минуту широкие брови его вновь сошлись у переносья. — Ах, Витек! Ну, паршивец! Из-за галстука…

— Не подумай, Василь, что ябедничаю, — вздохнул Иван Петрович, — но, честное слово, обидно: живой, неглупый парнишка он у тебя, а в делах… ну, будто вредитель. Щиты ребятишки поставили, опять же об охране природы, хорошие щиты. Нет, кто-то выдернул, поломал. Всяко судили-рядили — на твоего подозрение. Ну, не обидно ли? А чего бы, кажется, не вместе им быть, заодно? Василь Степаныч, подумай над этим. Тут вот еще мой Егорка загорелся велосипед смастерить, коллективный, многоместный. Забавная штука. И для дела ихнего полезная. Патрулировать на нем собираются. Сам бы помог, да видишь… — Иван Петрович с печальной усмешкой лишь развел худыми кистями рук. — Ничего, Василь, теперь не могу я… А там раму варит» надо, склепать. Ты бы не помог ребятишкам? И Виктора своего приведи. Пусть вместе делают. Интересно ведь. Сразу человек семь — на один велосипед! Как в цирке!

— Не знаю, Иван, — по-прежнему хмурясь, проговорил Кирюшин. — Если пообещать — делать надо. Не знаю.

Иван Петрович огорчился. Отвел глаза. Хотел уже сухо обронить: что ж, мол, не хочешь помочь — не надо. Но тут же упрекнул себя: «Не торопись. Где выдержка?» И он снова взглянул на сидевшего перед ним Кирюшина и даже в чем-то пожалел его, такого здорового, работящего мужика, хозяина, с машиной, с хорошим домом. «Не далеко смотришь, Василь. Сын-то поважней всего. Надо его человеком делать». И он шутливо, легко сказал:

— Ох, разозлюсь, встану, сработаю эту игрушку, сам буду кататься! — Иван Петрович рассмеялся и рассказал Кирюшину, каких еще частей недостает тому удивительному велосипеду. А потом показал глазами на буфет: — Василь Степаныч, там слева в ящике тридцать рублей. Если надумаешь все же помочь, то возьми, пригодятся. Может, что-то прикупить надо. Вот об этом и хотел тебя попросить. Затем и позвал. Спасибо, что пришел. Если не так что сказал — не серчай.

— Тебе, Иван, спасибо, — поднимаясь, проговорил Кирюшин. — За подсказку. Денег не возьму. Потому как ничего не обещаю. Пообещать — делать надо. Нет, не возьму денег. А Витьку допрошу. Не знал, не думал… Ну, прощай на этом. Может, еще и свидимся.

Не оглядываясь, Кирюшин шагнул к двери и вышел.

Иван Петрович услышал, как хлопнула калитка, и в ту же минуту в комнату ворвался Егорка:

— Пап, он зачем был здесь?

— Егор, обожди, — сказал отец. — Я тебя видел сегодня?.. Конечно, утром ты ушел, обедать не приходил. Значит, не виделись. Поздороваться надо, сынок.

— Ну, здравствуй. Зачем Витькин отец приходил?

— Разговоры вели.

— О чем?

— О войне, о мире. О видах на урожай.

— Темнишь, папка!

— У тебя научился. Тоже не все рассказываешь.

Бутылки

В субботу и воскресенье стояла жаркая солнечная погода, и потому на зеленые лужайки и в рощи, к голубому, блестевшему, как зеркало, озеру, было великое нашествие всякого отдыхающего люда. Одни — на машинах и мотоциклах, другие — на своих двоих, навьюченные рюкзаками и палатками; были тут и свои, местные, и приехавшие из областного центра, почти за сто километров, а судя по некоторым номерным знакам машин, можно было заключить, что о тихом, ласковом озере знали и в самой столице.

Запарились в эти дни патрульные. Только бегай да смотри, там кусты трещат, здесь под самыми деревьями костер развели, тот прямо в ручье мотоцикл моет, а двое «умников», словно не отдыхать приехали, — целую ремонтную мастерскую возле своей машины развернули: вонища, будто в керосиновой лавке, на траве мазут, масляные тряпочные концы.

Командир Егорка едва голос не сорвал, а суровый Сережка для пущей острастки полные две страницы исписал в блокноте — номера машин, фамилии.

Однако и «трофеев» приносили полные сумки. В Егоркином сарае весь угол бутылками заставили. Больше семи десятков.

Во вторник утром настоящий моечный цех устроили. Принесли три ведра воды, вылили в корыто, мыли бутылки, шуровали внутри проволочным ежиком, трясли, полоскали. Продавленные в середину пробки Сережка ловко вытягивал из горлышка бечевочной петлей.

Посуду пошли сдавать все вместе. Правда, Наташе тащить бутылки не пришлось. Если бы в сетке нести — другое дело. А то — в обыкновенных мешках из-под картошки. Егорка так распорядился. Не хотел, чтобы посторонние видели. Витька-идиот встретил их как-то с бутылками — аж подпрыгнул от радости:

— Гип-гип, ура! Молодцы, пионеры-алкаши!

Пункт приема посуды располагался рядом с почтой.

Уже вся горка составленных у стены ящиков была видна, в темном окошке мелькнул белый фартук приемщицы — считай, дошли. Можно было бы и не отдыхать. А Егорка вдруг снял с плеча мешок, опустил его на землю.

— Серега, обожди.

— Осталось-то — всего ничего.

— Говорю: обожди.

Егорка в обе стороны оглядел улицу, крутой откос слева.

— Вот на этом месте, — сумрачно сказал он.

— А, — догадался Сережка, — точно, здесь. — И тоже посуровел лицом.

— Идемте! — Наташа потянула брата за руку. — Я не хочу об этом.

— Я — не тебе, — жестко сказал Егорка. — Владик вот не знает. Я — ему. А то он про вино тогда все допытывался: отчего в каждом магазине продают. Да я бы этих алкашей своими руками душил!.. Отец, значит, оттуда ехал, — Егорка показал в направлении почты. — Как нужно ехал, по правилам, он ведь водитель первого класса. Вечером было. С зажженными фарами ехал. А трактор — оттуда, навстречу. И вдруг перед самой отцовой машиной на середину выкатил. А осень, грязь, скользко. Отец вывернул руль, чтобы не столкнуться. Машину занесло, — видишь, откос какой. Ну и… пошла кувырком.

— Хотя бы дорога была пошире, — вздохнул Сережка.

— А этот идиот, Митроха, — тракторист из леспромхоза, оказывается, был вдребезги пьяный. Мотоцикл обмывал… Все из-за этих! — Егорка с таким ожесточением пнул мешок, что, похоже, какая-то из посудин треснула.

— Бутылка не виновата, — заметил Сережка. — То виновато, что в нее наливают.

— Вот, Владь, отчего я такой сердитый на вино. Понял?

— Понял, — не поднимая головы, кивнул Владик. А потом все же добавил: — Непонятно только, зачем везде продают его?

— Спички тоже продают, — сказал Егорка. — А спичкой дом поджечь можно. Что же, не продавать спички? Напиваться нельзя — вот что главное. А то некоторые так пьют, что совсем балдеют, не помнят ничего, дороги не видят… Ну, ладно, — Егорка поднял на плечо мешок, — пошли сдавать.

За посуду ребята получили без малого десятку.

Толик аккуратно положил деньги в кошелек:

— Тридцать четыре рэ теперь.

— Что ж, с такими деньгами можно и в город ехать, — сказал командир. — Как считаешь, Серега? Можем на этой неделе? А то и каникулы кончатся. И кататься некогда будет.

— А хватит? — с сомнением спросил Сережка.

— У меня есть пятнадцать рублей, — сказал Владик. — Это, правда, на билет.

— А зачем тебе билет? — засмеялся Егорка. — Отвезем на нашем велосипеде. Подумаешь, семьсот километров! Впятером-то скорей поезда прикатим!

Владик улыбнулся Егоркиной шутке, но, если бы можно было, он в самом деле без всякой жалости отдал бы деньги. Только все равно вряд ли удалось бы покататься на этом чудо-велосипеде. Экзамены теперь Таня сдала, а мама собиралась хоть ненадолго съездить к морю. Вот-вот телеграмма может прийти, чтоб выезжал домой. Не хочется, конечно, да что поделаешь? Уже и до школы не так долго осталось.

— А почему не хватит? — придирчиво спросил Толик. — На эти деньги новый велосипед почти можно купить. А вы старье будете покупать — седла, цепь. И половины не потратите.

— Слышь, Серега, — усмехнулся Егорка, — жмот какой, наш министр финансов! С ним не нашикуешь. Даже на мороженое в тот раз не мог выпросить. На собственные покупал.

Весело переговариваясь, друзья отправились обратно домой.

Придержав Владика за руку, Наташа немного отстала и, незаметно вздохнув, спросила:

— Ты собираешься скоро уезжать?

— Не знаю, — сразу поник Владик. — Мне из дома еще ничего не написали.

— А ты отправил два письма?

— Два. Второе — Тане. Интересно: как там экзамены сдала?

— Она хорошая, Таня?

— Во! — Владик показал большой палец. — Иногда такой юмор выдаст — упадешь! Мы любим с ней посмеяться. А при маме почти не смеемся. Знаешь, строгая какая мама! То и дело заставляет Таню: учи, учи!.. Я Тане смешное письмо написал. Как в засаде мы с Егоркой сидели.

— И о гранате написал?

— Конечно. Это же смешно. Кто вот только, интересно, подшутил над нами? Витька?

— Откуда мне знать! — Наташа опустила глаза, покрутила у пояса конец косы. — Но, по-моему, это мог сделать веселый человек. Правда?.. И не глупый, — добавила она.

Допрос

Так вышло, что в той же самой кухне с телевизором, где Витька недавно допрашивал взятого в плен Толика-Кролика, теперь в роли допрашиваемого оказался он сам.

Правда, Витька не сидел на табуретке возле мусорного ведра. Привалившись к подоконнику, он с довольно независимым видом хрустел поджаристой хлебной соломкой и поначалу даже насмешливо поглядывал на отца:

— Наслушался! Поверил! Мне этот Кролик — до лампочки! Было бы с кем связываться! Дохляк!

— Чего ж тогда колотил его? — внимательно и словно по-новому разглядывая сына, спросил Кирюшин. — Было же такое, колотил?

— Так его мизинцем тронь — уже вопить начинает. Как девчонка! — Витька фыркнул и взял из пачки новую соломку, сунул в рот.

— Вижу, какой у тебя мизинец! — закипая неожиданным гневом, сказал отец. — Откормился на сладких булках! Что кулак, что ряшка!.. Тебе, дураку здоровому, заняться больше нечем? Мальчонку лупит! Чтобы люди пальцем показывали, жаловались мне! Что он тебе сделал? За что бьешь?

Очередную румяную палочку Витька лишь надвое разломил — с хмурым и обиженным видом снова положил на стол. За что бьет? А откуда он знает? Невзлюбил просто рыжего Кролика. За что? Что мимо дома ходит. Что в Егоркиной компании. Что в одном с Наташкой классе учится. Но отцу ведь не скажешь этого, смешно! Ишь, разошелся! С чего это?

— Нечего ответить? — Кирюшин в упор продолжал разглядывать сына. — Хорош! Герой! Эх-х! — тяжко вздохнул он. — Вырастил, называется! Мечтал: утеха и помощь будет, продолжатель. Работал, в дом нес, радовался. А чему радоваться? Зачем все это? — Василий Степанович ткнул пальцем в телевизор. — Мотоцикл собирался тебе покупать.

— А разве… — Витька закусил губу. — Ты же обещал. Говорил: как выручим за ягоду…

— Говорил да забыл! Мотоцикл ему! Соплив еще! И за что, спрашивается, за какие такие славные дела?.. Сказывали мне, будто мальчонку-то из-за галстука пионерского побил. Так было? Да не крути, смотри в глаза, отвечай!

— Ерунда это! — не моргнув, выпалил Витька. — Какое мое дело! Ходит в галстуке, пусть ходит.

— Ну, гляди, — Василий Степанович с угрозой постучал костяшкой согнутого пальца по столу. — Голову сниму. Еще какие-то там щиты поломали. Опять на тебя показывают. Виктор, это что же такое?

— Все — на меня! — с дрожью и слезой в голосе сказал Витька. — Я и знать ничего об этих щитах не знаю. Умники! Природу охраняют! Только из-за бутылок и ходят! А взъелись на меня. Придумывают ерунду всякую.

— Но придумывают отчего-то.

— От зависти. От зависти все. Что у нас дом лучше всех, машина, цветной телевизор.

Кирюшин насупился, с минуту смотрел перед собой.

— Верно, от зависти много зла. А ведь все, все — этими вот руками. — Он положил на стол свои большие, с растопыренными пальцами руки. — Все ими. Каждая доска, каждый гвоздь.

Витька, довольный, что отец, кажется, оставил его в покое, взял сладкую соломку и осторожно, без хруста, откусил маленький кусочек. Ничего, пошумит отец, перестанет. А мотоцикл все равно купит, куда ему деньги девать!

Но рано Витька обрадовался. На другое утро, еще до работы, Кирюшин зашел в сарай, чтобы подобрать подлинней жердь: одна из веток под тяжестью налившихся груш того и гляди обломится. Начал Василий Степанович перекладывать жерди и тут под стенкой в углу заметил фанерные листы. Три листа, кажется. Откуда такие? Кирюшин не поленился, пролез в угол. Повернул к себе лист и прочитал: «Человек! Ты — сын природы. Будь добрым к матери-природе. Храни ее дивную красу и здоровье».

Помрачнел Кирюшин. Лицо сделалось будто грозовая туча. Крепкими зубами прикусил губу. Из сарая он прошел в дом, по рыжей ковровой дорожке, не сняв ботинок, шагнул в комнату сына. Витька еще спал. Губастый, темнобровый, разомлевший, из-под смоляных, длинных кудрей розовая мочка уха виднеется.

Вот это розовое ухо Василий Степанович и ухватил толстыми пальцами. Витька скривился, ойкнул, в страхе раскрыл глаза.

— Бо-о-ольно!

— Вставай! — И отец еще больнее сделал: потянул за ухо вверх, — поднимайся, мол.

Даже слезы у Витьки выкатились. Опустил на пол ноги.

И так, ничего не говоря, не отпуская горевшего огнем уха, Кирюшин и вывел лохматого, босого Витьку во двор. А там и до сарая — недолгий путь.

— Читать умеешь? — сказал Василий Степанович и несильным подзатыльником втолкнул сына в распахнутую дверь сарая.

А вечером, придя с работы, Василий Степанович вновь увидел согнувшуюся под тяжестью груш ветку дерева. Собрался было пойти в сарай — поискать жердь, но не пошел: «Да черт с ней, пусть ломится».

Телеграмма

Не зря Владик опасался — все-таки пришла телеграмма. Правда, из нее пока ясно было лишь то, что Нина Михайловна на следующий день, к 20.00, должна явиться на телефонный переговорный пункт.

Владик немного повеселел: может, и не придется уезжать сейчас, может, погостит до начала учебы? Если, конечно, поездка к морю сорвалась. Но почему сорвалась? Не из-за того ли, что сестра не поступила в институт? Жалко. Хоть и боится она крови, но ведь — институт!

Владик сразу решил, что пойдет с тетей Ниной на переговорный пункт. Но, оказалось, туда собрались идти и Наташа с Егоркой. А потом за компанию к ним охотно присоединились и Сережка, и Толик. В общем, снова весь отряд.

— Отряд неразлучных! — пошутила Нина Михайловна. — Как будете расставаться-то, когда Владик уедет?

— Да пусть едет! — сказал Егорка. — Плакать не станем. Сестрица, может, слезу горючую прольет.

Наташа посмотрела на Егорку, повела плечом:

— И пролью! Это вы такие бесчувственные. Бегемоты толстокожие!

Владик слушал ребят и улыбался. Вот они какие — настоящие друзья! А что Егорка так говорит — это слушай, да разумей иначе. Никто же не просил его идти на переговорный пункт — сам захотел.

На почте у двух кабин, на стекле которых красными буквами значилось: «Междугородний телефон», ждали недолго.

Нина Михайловна в тесную кабинку вошла вместе с Владиком. Туда же втиснулась и Наташа.

Этому никто и не удивился: как же без нее, раз слезу собирается пролить!

В кабине было жарко, просто дышать нечем. Это только Наташа могла добровольно пойти на такое мучение. К тому же на линии что-то не ладилось. В трубке слышался треск, голос несколько раз пропадал. За пять минут разговора и минуты как следует не говорили. Нина Михайловна то и дело кричала в трубку: «Что? Алло! Повтори! Не слышу!..» Все же главное Владик понял: его требуют домой. И поедет он послезавтра. Нина Михайловна, обливаясь потом, трижды объяснила маме, что через два дня главный инженер завода собирается ехать тем же поездом. «С ним Владик и приедет. Слышишь меня, Зина? С ним и приедет. Номер вагона в телеграмме укажу. Встречай. Поняла?.. Владику даю трубку!»

Он только и услышал: «Владик, сынок, я очень…» — снова что-то затрещало, пискнуло, и тишина наступила, будто провод оборвался.

— Ну и поговорили! — вытирая платочком красное лицо, покачала головой Нина Михайловна. — Будто с Марсом. На днях из Хабаровска звонили — ну что в соседней комнате, так хорошо было слышно, а тут… И о Тане ничего не спросила… Вот так, Владик: придется отправлять тебя.

— Ничего, на следующее лето приедет, — мужественно сказал Егорка.

На другой день ходили на озеро, купались, играли в футбол. Егорка с Владиком на картофельном рядке осторожно подрыли два самых больших куста — смотрели, как сгруппированы в земле клубни.

День прошел, как и другие дни, — шумно и весело, и тем не менее Владик все время помнил: завтра уезжать.

А утром, тихонько скрипнув дверью, в горенку заглянула Наташа. Увидев, что Владик лежит, устремив печальный взгляд в потолок, она вошла — свежая, румяная, в знакомом Владику нарядном фартуке.

— Не спишь? — Она присела на кровать, понимающе улыбнулась: — Не хочется уезжать?

— Не хочется, — признался Владик. И, подумав, сказал: — Я, когда ехал сюда, так радовался! Не потому даже, что к вам еду. Я же тогда не знал вас. И тебя не знал, и Егорку совсем не помнил… Просто получилось так. Из-за ребят. Всякие во дворе ребята. И плохие. Особенно Васята. Ух, противный!.. Противный, а я почему-то сдружился с ним. Ну, и с другими… Знаешь, Наташ, — сказал Владик шепотом, — я даже курил с теми ребятами. И вино пил.

— Ты?! — не поверила Наташа.

— Ага. А потом так захотелось куда-нибудь уехать! Не хотел больше с ними… А здесь вот очень привык к вам. Привык, что даже уезжать не хочу. Прямо до слез.

— И я привыкла, — печально сказала Наташа. — Ой, что это мы! Правда, заплачем… Владик, мне твоя помощь нужна. Приходи на кухню.

— Воды принести?

— Орехи будешь молоть. Колбаски делаю. Учти: сама делаю. Таню угостишь. Папу с мамой. Только бы вышли хорошо…

Егорка целое утро изводил сестру:

— И попробовать не дашь? Все Владька увезет? Я тебе это припомню!

Но в обед одна из двух толстеньких шоколадных колбасок лежала на тарелке, и Егорка смог лично оценить кулинарные способности сестры. Досталось по кусочку и Толику с Сережкой. Толик понюхал, откусил и, поглядев на Владика, спросил Наташу:

— Он орехи крутил?

— Тебя же не было, — качнула косами Наташа. — Спишь долго. Зарядку сегодня делал?..

Вот и третий час. Как время бежит! Скоро тетя Нина придет. Обещала пораньше прийти. Владик посмотрел на свою большую дорожную сумку, стоявшую на полу. Собрана сумка. Даже ремешок застегнут. Егорка застегивал. А в кармашек зеленую повязку положил.

— На память. А приедешь другим летом к нам — возьми ее. Опять патрулировать будем.

Эх, был бы у Владика в городе такой друг!

— Егор, — сказал Владик, — если я какие-нибудь части к велосипеду достану, то в посылке пришлю.

— Теперь уж, наверно, не успеешь. Мы же сегодня в город собирались. Завтра с Сережкой поедем. На автобусе.

— Я все равно пришлю.

— Как хочешь! Но мы, Владь, и так пятое седло будем приделывать. Для тебя.

Потом вспомнили о мяче. Погоняли часик, упрели изрядно и пошли мыться к колонке. А вымывшись и причесав Наташиным гребнем блестевшие чубы, ежики и «канадки», отправились глядеть мультики.

Каждый из них уже не один раз, забыв про все на свете, наблюдал ошеломляющую погоню глуповатого волка за беспечным и удачливым зайцем. И на этот раз в комнате, где у стены, напротив дяди Ваниной кровати, стоял телевизор, то и дело раздавались такие взрывы хохота, что баба Катя, резавшая для салата помидоры и огурцы, и сама, светлея лицом, морщила в улыбке увядшие губы. Но не удаче ловкого зайца дивилась баба Катя, а тому, что среди голосов хохотавших слышала она и хрипловатый басок сына — Ивана.

Отъезд

Забавная штука — мультики, но то, что произошло в следующую минуту в действительности, было куда удивительнее любых мультиков. Погасла на экране голубоватая точка, и тотчас с улицы послышался длинный сигнал машины.

— Инженер?.. За Владиком приехал? — подскочила к окошку Наташа. — Почему так рано?

Егорка, поспешивший к другому окошку, откуда видно было лучше, вдруг нахмурился, буркнул:

— Какой инженер! Кирюшина машина. Пьяный, что ли, тоже — ворота перепутал. Федорин дальше живет.

— Кирюшин? — переспросил дядя Ваня. — А ну, Егор, выйди посмотри.

Открыв калитку, Егорка за стеклом дымчатой «Лады» увидел и насупившегося Витьку, и Петра, сидевшего сзади.

— К тебе, к тебе. — Грузный Кирюшин вылез из кабины. — Отец не спит?

— Не спит, — с трудом выдавил Егорка.

— Ну-ка, пройду к нему.

Василий Степанович скрылся в доме, и Егорка не знал, что ему делать и что думать. Витька со своим дружком продолжали молча сидеть в машине. Калитку Егорка все же решил не закрывать, но и торчать в ней гвоздем — тоже смешно. Как под прицелом. Лучше посмотреть, зачем Витькин батька пожаловал.

На крыльце Егорка столкнулся с ребятами, выходившими из дома.

— Папа сказал, чтобы во дворе пока побыли, — объяснила Наташа.

— А он где? — спросил Егорка.

— Там у папы.

Шпионить Егорка считал позорным. Но сейчас желание узнать, что же такое происходит, буквально распирало его. В тот раз зачем-то приходил этот Кирюшин, а теперь вот прикатил на машине с сыночком своим. Прямо заговор какой-то. Егорка на цыпочках подошел к двери и, даже не прикладывая уха, не напрягаясь, услышал все, что в это время говорил Кирюшин.

— Спасибо тебе, Иван. От сердца говорю. Лупцевать сначала хотел. Да будет ли, подумал, толк? Это, видно, не по сегодняшним временам наука. Привез его, оболтуса. Может, лучше так. Пусть вместе, как ты говорил. Собрал тут кое-что для вашей машины. В область вчера ездил. Погляжу, помозгуем. Что ты-то скажешь? Так делаю?

— Все так, Василь, — донесся голос отца. — Да что долго говорить, открывай ворота, заезжай. Когда вместе, дружно когда — это же хорошо…

Егорка поспешил отступить в глубь коридорчика. Выйдя на крыльцо, спрыгнул с верхней ступеньки.

— Ну, братцы, оглянувшись на машину за воротами, вполголоса произнес он, — не поверите! Витьку-то, как пленника, привезли. Чего-то натворил он. Кирюшин лупцевать его хотел…

Других новостей Егорка не успел сообщить — на крыльце показался приземистый, широкоплечий Василий Степанович.

— Где тут молодой хозяин? Пошли, Егорий, ворота открывать. Багажник мне разгрузить надо.

Давно настежь не раскрывались ворота. Заскрипели тяжело, где-то треснуло.

— Петли надо смазать, Егорий. Крапиву повыдергивай. Да с корнем ее, лопатой. Эк, разрослась!

Витька-барин так и не открыл дверцу. На территорию Егоркиного двора въехал на машине. Но что правда, то правда: сидел, не развалясь, не оттопырив губы. Видно, и он не представлял, как держать себя со своими недавними врагами, что говорить.

За Витьку сказал Кирюшин:

— Принимайте, ребята, подмогу. Что было там промеж вас, чего не было — вспоминать не будем. Я за ихнюю дурь и вредность попрошу вашего прощения. Как, Егорий?

Егорка только плечами пожал. Растерялся командир. У него просят прощения! И кто? Взрослый! Опять, выручила сестрица. Ясным взором посмотрела на Кирюшина.

— Мы, вообще, не против. Если по-хорошему, то мы очень даже рады. — И покосилась на Витьку за стеклом.

— Ну, разумница! — похвалил Василий Степанович и, обращаясь к сидевшим в машине, сказал: — Что, ребята, прижухли? Музыки ждете?

Витька наконец вылез на белый свет и, как ни старался изобразить на своем лице, что ему дескать папашина мирная затея до лампочки, но скрыть смущения все же не мог. А Петра, как видно, не очень беспокоила выражение его лица.

— Здорово! — сказал он всем и похлопал рукой по багажнику. — Четыре седла привезли. Если требуется, могу и свой драндулет развинтить. В нем и так половины гаек не хватает.

В тот момент именно такие слова и нужны были. Через пять минут в сарае, на Егоркином верстаке, выросла груда седел, цепей, зубчаток с педалями, обрезков труб, втулок, болтов, шпонок. Вот так богатство! Все это рассматривалось, ощупывалось, горячо обсуждалось. Егорка, не боясь испачкаться, взял кольцо цепи, широко развел руки и принялся что-то растолковывать Витьке. А Сережка просил Петра подержать зубчатку, сам же тянулся за второй.

Был здесь и Кирюшин. Стоял, внимательно рассматривал Егоркин чертежик, щурился, хмурил широченные брови.

— Вроде и не хитрое дело, — постучав болтом по щитку и прося внимания, сказал Василий Степанович, — но помозговать придется. Этот чертежик, Егорий, как я понимаю, устарел. Но домой возьму, погляжу еще. — И Кирюшин положил листок в карман. — Сколько, значит, у нас седел? Шесть?

— Еще у меня, — сказал Петро. — Велик старый, а седло еще крепкое. Послужит.

— Семь, — подытожил Кирюшин. — А надо сколько?

— Семь. Как раз, — сказал Витька. — Послезавтра вернется Эдька из лагеря.

— Значит, надо восемь, — словно ставя точку, сказал Егорка. — Вот Владя на будущее лето снова приедет. Ему — тоже.

— Добудем и восьмое, — кивнул Василий Степанович. — Заказ ясен. Отсюда и весь расчет… Лучше, наверно, так: четыре места рабочих, четыре для отдыха…

В дверях показалась Нина Михайловна. Подивилась на такое многолюдное собрание, улыбнулась. Поманила дочку:

— Через двадцать минут — ужин. Владику ехать скоро. Не забыли?

— Помню, — вздохнула Наташа. — Помочь тебе?..

Егорка улучил момент — достал с полки газету и сказал Витьке:

— На пару слов… — Развернув газету, показал черный пакет из-под сахарного песка. — Твой? Честно!

Витька крякнул, снизу вверх взъерошил смоляные кудри волос.

— Здорово испугались?

— Значит, твоя работа. Когда выследил?

— Случайно. Вижу: со станции идете. Ну, и я — за вами. Сам виноват: я за деревом стоял — все было слышно.

— Так. Значит, и шиты…

— Ну, сказал же батя — чего вспоминать?

— Ух-х! — скрипнул зубами Егорка. — Ладно, не будем…

Все хорошо, интересно, просто здорово все. Да не очень вовремя. Пришла Наташа и объявила:

— Василий Степанович (ох, уже и по имени-отчеству узнала!), будете с нами ужинать? Сейчас. А то Владику скоро на поезд.

— Спасибо, разумница, сказал Кирюшин. — В другой раз если. Тоже засиделись… Так, ребята, я все это нарисую, посчитаю и покажу завтра. А там, как говорится, и начнем помаленьку…

Только Кирюшин отъехал, только сели к столу, еще одна машина замерла у ворот — зеленый служебный «Москвич» главного инженера завода, где работала Нина Михайловна.

Заминка произошла, когда решали, кто поедет провожать Владика.

Тетя Нина — это ясно. Но остается еще свободное место.

— Чего же будем от ребят отрываться? — сказал Егорка. — Здесь простимся, дома.

Так и решили. А место пусть будет свободное.

Владик с грустью подержал худую руку дяди Вани и лишь сумел проговорить:

— Выздоравливайте, пожалуйста.

— Будь сделано! — улыбнулся Иван Петрович и добавил: — Помни нас. Приезжай.

Потом с бабой Катей Владик простился, все приветы ее обещал передать. У калитки пожал руку Сережке, Толику, выдержал крепкий хлопок Егоркиной ладони. А Наташа хотела протянуть руку и вдруг сказала:

— А мама как же, одна будет возвращаться? Я тоже поеду.

— Так бы сразу и говорила! — засмеялся Егорка. — А то и слезы не успеешь пролить.

Обошлось без слез. Когда поезд остановился и проводница восьмого вагона сошла с подножки, Наташа обняла Владика и поцеловала в щеку. А что особенного? Родственник же!

— Письмо напишешь?

— Сразу же.

— Точно?

— Вот увидишь.

— Владь, ты — хороший. Ты, может быть, самый хороший мальчишка.

Владик расцеловался с тетей Ниной и поднялся на подножку.

— До свидания, груздик! — помахала тетя Нина рукой.

Самостоятельность

Еще в машине главный инженер не очень понравился Владику. Сидел он прямо и совсем не поворачивал бритой, без единого волоска, головы. Обращался только к шоферу.

В купе он снял пиджак, повесил его на плечики и лишь тогда внимательно оглядел доверенного ему Владика.

— Ну-с, молодой человек, как прикажете располагаться? Нижнюю полку по лотерее станем разыгрывать?

— Что вы! — замахал рукой Владик. — Мне на верхнюю очень хочется. А вы — здесь.

— И я могу быть спокоен? — спросил инженер. — Как-никак, в роли ответственного лица выступаю. Шеф.

— Да я уже ездил на второй полке! (Сколько раз ездил, Владик уточнять не стал.) И ничего. Запросто.

— Они теперь такие! — смешливо сказал горбоносый старик в подтяжках. — Все им теперь нипочем, все на свете им запросто!

Старик Владику понравился. Веселый. Шашки — на столике. Утром наверняка предложит сразиться. Вошла проводница — принесла белье.

Владик протянул рубль и сказал:

— Я сам постелю.

— Ишь, сам! — хмыкнула хозяйка вагона, но возражать не стала: сам так сам.

И Владик, забравшись на полку, не мешкая, принялся за дело. Вполне прилично вышло, не хуже, чем у шефа-инженера.

Не ошибся Владик: утром старик расставил на черных клетках картонки голубые и белые шашки и подмигнул снизу Владику:

— Слезай. Спал, как богатырь. Поглядим, что за игрок.

Владик и здесь не подкачал. В трех партиях из пяти вышел победителем. Не пощадил он и шефа. С помощью нехитрой ловушки снял с доски сразу три шашки и в дамках к тому же оказался.

— Сушите весла! — хохотнул старик.

— Действительно… — главный инженер потер в смущении бритую голову. — Вылезет вот такой из-под стола, пропищит: «Давайте сыграем» — да и оконфузит при всем честном народе.

Старик в подтяжках с удовольствием потирал руки:

— Все правильно! Смена идет! За это самое и до Берлина дошагали.

Совсем нос задрал Владик. Смена! Пуп земли! И как мог, без устали доказывал свою взрослость, самостоятельность. Ходил старику за водой, включал радио, гремевшее под потолком веселыми маршами, собрал и отнес проводнице постельное белье…

Но вот и знакомый вокзал за окном, длинный перрон, встречающие с цветами, носильщики в фартуках, с бляхами на груди. Вагон остановился; вместе с пассажирами, нагруженными чемоданами, пузатыми портфелями, сетками, Владик медленно подвигался по узкому коридорчику и наконец увидел маму. Она протянула к нему руки, обняла, прижала к себе и… кончилась его самостоятельность.

Сынок, да ты подрос! Загорел как… А на лицо будто похудел. Конечно, похудел. И шейка вытянулась. Как там питался? Кормили хорошо? Вовремя? Ты про еду в письме не написал. Ну, ничего, откормлю, отпою.

В троллейбусе мама усадила его рядом с собой, на первой скамейке для пассажиров с детьми, снова обняла.

— Господи, как соскучилась! Чуть не до света сегодня проснулась…

Лишь на третьей остановке Владик смог задать вопрос, ответ на который очень хотел услышать.

— Таня в институт поступила?

Мамино лицо посерело, губы сомкнулись.

— До сих пор не могу опомниться… По конкурсу не прошла… Такое горе…

Когда приехали и Владик не без волнения поднялся знакомой лестницей на четвертый этаж, открыл дверь, то и вправду ощутил какую-то гнетущую тишину, царившую в квартире. Сестра была дома. Она вышла из комнаты и слабо, точно больная, улыбнулась Владику, коснулась губами его щеки.

— Здравствуй. Приехал… Мама, пододеяльник я погладила.

— А простыни?

— Еще не успела.

Зинаида Аркадьевна открыла дверь в комнату дочери, увидела раскрытую на столе книжку.

— Так и есть, читала! Надо было, моя дорогая, раньше с книжками сидеть. И за хлебом, наверно, не сходила? Владика с дороги покормить надо.

— Сейчас…

— Мам, — сказал Владик, — давай я сбегаю! И погляжу на двор.

— По ребятам соскучился?

— Нет, — покрутил головой Владик, — просто не был давно. Какого хлеба купить? Я за одну минуту сбегаю.

«За минуту» — так говорится. Если даже во весь дух до булочной мчаться да обратно, то минут за восемь успеешь. Когда очереди, конечно, нет. А насчет ребят Владик говорил правду, его и в самом деле не тянуло повидаться с ребятами. Он был еще весь полон жизнью своих друзей из Егоркиного отряда. Что сейчас делают? Опять в сарае собрались? Еще бы! А Витька и Петро тоже с ними? Вот как повернулось!.. Все мысли Владика были еще там. И большой двор, зажатый между пятиэтажными домами, он рассматривал без особого интереса. Ничего нового. Те же деревья, газоны. Может, трава не такая зеленая, как была. Видно, и здесь жаркие дни стояли…

Хоть пять-шесть человек и невелика очередь, но «минутка» растянулась на четверть часа.

Да Владик, если честно сказать, и не очень спешил домой, в эту унылую и тягостную тишину комнат.

На лавочке у подъезда он увидел сидевшую со спицами в руках Дарью Семеновну — старушку из шестьдесят третьей квартиры. Хорошая была у нее память — опять назвала его «зонтиком».

— Здравствуй, зонтик! Долго пропадал. Отдохнул на пятерочку?

— Даже лучше, — сказал Владик и попросил: — Вы не зовите меня больше так. Услышат ребята — начнут дразнить.

— И верно! — удивилась Дарья Семеновна. — Что это я, старая, придумала! Прости, пожалуйста, больше не буду, не буду. Не волнуйся. А ты скажи сестренке — пусть забежит ко мне домой.

Вечером

Всем плохо жилось в доме. Об этом Владик узнал в первый же вечер после приезда.

Мама сказала:

— Господи, столько времени в парикмахерской не была! Когда у меня были такие ногти!

Отец сказал:

— Зиночка, не делай из парикмахерской трагедии. И, вообще, хватит трагедий!

Таня сказала:

— Что же, под поезд мне теперь броситься, как Анна Каренина?

Но самое неприятное Владику было то, что его приезд не только не способствовал восстановлению мира, а наоборот, еще сильнее накалил атмосферу. Оказалось: письма его виноваты. Он-то старался, бумаги не жалел, во всех подробностях описывал свою интересную жизнь в Егоркином доме!

— Что же ты за отец, Виктор! — укорила Зинаида Аркадьевна. — О дочери побеспокоиться не захотел, сына рад был поскорее отослать неизвестно куда…

— «Неизвестно куда» — это дом твоих родных, — спокойно напомнил Виктор Викторович. — Кстати, Нина Михайловна — прекрасный человек.

— Дело не в этом. Посмотри, как он жил там! Ты ведь читал письма его: стычки, драки, какие-то засады, гранаты. Как только не покалечился!

— Мам, — не выдержав, вмешался Владик, — если бы настоящая граната. А то из бумаги. Сажа в ней…

— Не говори! Не хочу слушать! Посмотри, какой стал худой. Шея в ниточку.

— А по-моему, нормально выглядит, — сказал Виктор Викторович и даже протер очки — получше разглядеть сына. — Возмужал. Окреп. Танюша, ты как находишь?

— У нее только спрашивать! Этих забот ей не хватает!

— Зина, — укоризненно покачал головой Виктор Викторович, — ну на кого ты злишься? Зачем?

— А-а! — махнула рукой Зинаида Аркадьевна. — Тебе лишь бы все тихо было, мирно. Знать ничего не хочешь. Привык за мою спину прятаться. Что вот с Татьяной теперь делать?

— Снова будет поступать… Если захочет.

— Но ведь год пропадает! А у нее такие прекрасные оценки были! В памяти все свежо. Через год, думаешь, легче будет?..

Да, неуютно было в доме.

Когда перед сном Владик пошел умываться, то в ванную комнату проскользнула и сестра. Закрыла дверь на задвижку.

— Я тоже хотела пойти встречать на вокзал, да видишь. — Таня кивнула на дверь. — Одного балла всего не хватило. По химии четверку поставили. И репетитор не помог.

— Что же теперь? — спросил Владик.

— Мама хочет, чтобы санитаркой оформлялась… Все-таки легче, говорят, будет потом поступить.

— Санитаркой… — повторил Владик. — Наверно, не хочешь?

— Нет, нет, — Таня отрицательно помотала головой, — не хочу. А как маме скажешь? Ах, Владик, хорошо тебе. Я бы сто лет согласилась учиться в школе.

— Целый век? Не выдержишь. Надоест. Это старушкой станешь, и все за партой сидеть? Тань, я забыл — тебя старушка из шестьдесят третьей квартиры просила зайти.

— Дарья Семеновна? Обязательно зайду… Владик, а хорошо было у тети Нины?

Он подержал в руке мыло, покрутил его и очень грустно сказал:

— Если бы можно было делать что хочешь, ну… учиться, работать или жить где хочешь, то я бы к дяде Ване и тете Нине поехал жить.

Во дворе

Нет, не все осталось во дворе по-прежнему. Не только чуть пожухла под солнцем трава на газонах. Из окна Владик увидел, что за их домом уже далеко простирались ряды подрубленных свайных пеньков. Ряды эти соединяли проволочными лесенками, обставляли щитами из досок, а потом заливали бетоном. И самое главное, занимался этой работой подъемный край, ползавший по широким рельсам. И не кран даже, а кранище-великанище. Наверное, дом будут строить не в пять, а в девять или двенадцать этажей.

Из другого окна Владик и еще новое заметил — исчезли два железных гаража, стоявших раньше недалеко от высокой березы. А у газона с цветами Владик увидел не пенсионера дядю Леонтия, а толстую женщину, которая поливала цветы из голубого, знакомого Владику шланга.

А потом он Гусика заметил на лавочке. Тот сидел один и читал книжку. Владик так почему-то обрадовался, что хотел тут же побежать во двор. Но бежать было нельзя: мама гладила на столе его желтую рубашку — сказала, чтобы надел ее. Владик довольствовался тем, что приставил к глазам полевой бинокль, навел резкость и так хорошо увидел лицо своего школьного товарища — будто тот в одной комнате находится с ним.

Едва дождался Владик, когда под жарким утюгом исчезла последняя морщинка на его желтой рубашке с карманчиком на груди и белыми пуговками, которую ему когда-то пришлось так усердно отстирывать в ванне.

— Веди себя хорошо, — сказала мама. — И чтоб к половине второго был дома. Курицу с картошкой потушу. Ты же любишь.

— Мам, а ты умеешь делать шоколадные колбаски с орехами? Правда, ведь вкусные? Наташа сама делала. Я могу научить тебя.

— Хорошо, хорошо, когда-нибудь покажешь…

А Гусик неожиданному появлению одноклассника, кажется, обрадовался еще больше. Прямо наглядеться не мог на Владика. А стал тот рассказывать всякие истории, случившиеся с ним, Гусик сидел и только глазами хлопал.

Но Владик и сам не был безразличен к дворовым новостям. Куда, например, девались гаражи? Оказалось, что их увезли по распоряжению какого-то районного совета. Что это за совет, Гусик не знал, но, видно, важный совет, если смог убрать гаражи частных владельцев машин. Шуму и крику было на несколько дней, но не помогло — убрали. Скоро и другие гаражи переселят. Весь двор для ребятишек будет, и деревья еще посадят.

— А где дядя Леонтий? — спросил Владик, посмотрев на женщину, все еще продолжавшую поливать из голубого шланга цветы на газоне.

— «Скорая помощь» приезжала за ним, — сказал Гусик и зачем-то оглянулся по сторонам. — Ночью кто-то половину цветов оборвал. Знаешь, дядя Леонтий как расстроился! Может, и в больницу из-за этого попал. — Гусик понизил голос до шепота и снова оглянулся. — Говорят — это Васята.

— И что ему было? — с интересом спросил Владик.

— Ничего. Не видел же никто. Просто говорят, что Васята.

— Как он, вообще, тут? Прижимает?

— Перочинный ножик взял у меня. Такой ножик замечательный. Пришел ко мне, увидел и пристал: дай поносить, дай. Как думаешь, отдаст?

— Дорогой ножик?

— Ясно. Девять предметов в нем… Нет, — печально вздохнул Гусик, — не отдаст. Тогда скажу папе, что потерял, если спросит.

— Индейскому племени могикан — привет!

К ним, подпасовывая ногой мяч, радостно улыбаясь, приближался рыжеволосый коренастый Сережка Чиж.

— Здорово, Владик Соколиный Глаз! Когда в свой вигвам вернулся?

— Книжку про индейцев читаешь? — догадался Владик.

— «Следопыт»! Откроешь — не оторвешься!.. Айда, индейцы, постукаем по мячику…

Дворовая жизнь Владика входила в нормальную колею. В футбол поиграл, посостязался с ребятами — кто больше подкинет мяч на ноге, над забавной историей Сережки Чижа посмеялся, как бабка случайно заперла его в подвале, а сама ушла искать целебный калганный корень. До вечера просидел Сережка в подвале, две крынки молока выпил. И Владик, конечно, рассказал, чем занимался в гостях, как у ручья с дядькой-великаном воевали.

А незадолго до того, как вспомнить о времени и о мамином предупреждении не опоздать к обеду, всемогущий господин случай столкнул нос к носу Владика и Васяту. «Нос к носу» — не совсем точно. Васята, возвращавшийся на велосипеде со стадиона, где перед календарным матчем тренировались футболисты местной команды, увидел во дворе Владика, радостно гикнул и на полной скорости понесся к нему. Затормозил в двух метрах, несчастные шины змеями зашипели. Вот и получилось — «нос к носу».

— Здоров! — закричал Васята.

Владик такого энтузиазма не проявил, однако тоже крепко потискал руку недавнего приятеля.

Восклицания пошли, всякие ерундовские, нестоящие вопросы, а потом — и о серьезном разговор.

— Гвоздь погорел.

— Как погорел?

— Милиция замела. С ножиком, дурачок, ходил. Началась драка, а он ножик вытащил. Никого и не порезал, а раз ножик — все! Может, в колонию отправят. Он давно на учете в милиции.

— А Мишка? — спросил Владик.

— Мишка? Дурак Мишка! С приветом. Козел драный! Да я и не бываю там. Сам себе командир! — Васята оглядел двор. — Вот здесь. Слушаются. — И усмехнулся: — Дал одному команду: цветочков нарвать — исполнил.

— Каких цветочков? — Владик нахмурил брови. — На газоне дяди Леонтия?

— Неважно где. Об этом — молчок! Да, — со звоном похлопав по седлу, сказал Васята, — такое дело… три рубля нужно.

— Кому!

— Пушкину! Недогадливый какой!

— Ну и что? — Егоркиным тоном спросил Владик.

— А то, что нужно! Можешь принести?

— А я тут при чем? Я у тебя не одалживал.

— Шустряк стал! — Васята сузил глаза. — Не можешь деньгами, принеси книжки.

Странно: Владик почему-то не испытывал противного, цепенящего страха. Страха не было. А злость закипала в груди.

— Отстань от меня!

— Серьезно?

— Говорю: лучше отстань!

— Какая красивая пуговичка. — Васята ухватил пальцами белую пуговку на рубахе Владика. Потянул к себе.

Владик снизу отбил его руку. Васята со свистом выдохнул носом воздух.

— Дерешься? — Он положил на землю велик. Процедил: — Ну, держись! Я сейчас из тебя, красавчика, клоуна-комика сделаю. Сам смеяться будешь. Чичас я тебя!..

Васята замахнулся, но в ту же секунду Владик упал на колено и рванул Васькины ноги в джинсах. Отлично он это сработал. Васята, как подкошенный, грохнулся рядом с велосипедом.

Улыбка Тани

Зинаида Аркадьевна была в ужасе — Владик, ее послушный, чистенький, наглаженный Владик, явился в безобразно перепачканной рубашке, с наполовину оторванным воротом, на лбу — шишка, щека расцарапана.

После ахов и охов посыпалось: «С кем дрался? Из-за чего? Как посмел связываться!..»

На все эти вопросы и сердитые восклицания Владик (да что же с ним сделалось?) отвечал упорным молчанием, лишь только раз, потрогав на лбу шишку, разжал зубы:

— Тоже будет помнить!

Тогда Зинаида Аркадьевна накинулась на мужа:

— Вот твои методы воспитания! Полюбуйся! Как чувствовала — не надо было пускать. Чему он там научился? Погляди: волчонком смотрит! Разве такой он был? Господи, такой милый, послушный был ребенок.

Зинаида Аркадьевна от жалости к себе и черной неблагодарности мужа, сына и дочери заплакала…

Обедали молча. Потом Владик ушел в другую комнату, лег на кушетку и, рассматривая вытканный на коврике таинственный угрюмый замок, окруженный водой, деревьями и клубами облаков, думал о своей жизни. Сначала думы были мрачные, как этот средневековый замок с башенками на крыше, а после — ничего, легкие замелькали мысли, даже веселые. Крепенько приложил он Васяту. Егорка похвалил бы. Давай, говорит, три рубля! Умник какой нашелся! И в следующий раз, если пристанет, нельзя ему поддаваться. Ни за что нельзя!.. А может, и не полезет больше. Не на того напал! Вот Наташа бы удивилась. Надо ей написать. Ведь обещал сразу же написать…

Хлопнула дверь на лестницу. Владик прислушался — кто ушел? Хлопнула громко… Таня бы так не вышла. Отец? А чего ему хлопать? Или тоже рассердился? Долго мучиться этими вопросами Владику не понадобилось — открылась дверь, и в комнату вошли отец и сестра.

Виктор Викторович улыбнулся с порога и развел руками:

— Ну, воин, наделал ты шуму!

А Таня, хоть и не прошла по конкурсу в медицинский, но сразу принялась за лечение. Осмотрев припухший лоб, неуверенно сказала:

— Что-то приложить бы надо… Примочку? Или просто пятак?

— Давай пятак, — выбрал Владик. А потом потупился, замолчал и взглянул на отца. — Пап, ты не думай… я правильно подрался. Этот Васята, знаешь, как фашист. Я столько намучился от него!.. Пап, я книжки в кладовке брал. Штук пятнадцать… В общем, нету их. Теперь не вернешь. Ты не ругай меня, пап. Ладно?

Виктор Викторович снял очки, потер об рукав чистые стекла, обратился к дочери:

— Слышишь, Танюша, какие тайны раскрываются.

— Добровольное признание смягчает вину, — полушутливо сказала Таня.

— Чью вину? — Виктор Викторович снова надел очки и обрел свой обычный, серьезный адвокатский вид. Может быть, чересчур серьезный. — Права мама, — сказал он. — В этом она совершенно права: отгородился, замкнулся, ничего не вижу. Это вы, дети, должны меня простить. Нет, не надо прощать. Не то. Надо все ставить с головы на ноги. Как я мог этого не замечать?..

Виктор Викторович вышел из комнаты. Таня проводила его удивленным взглядом. Потом опустилась к брату на кушетку и вполголоса сказала:

— К Дарье Семеновне заходила. Ее невестка — закройщица в ателье мод. Меня могут взять туда на работу. Ученицей.

— А кто такая — закройщица? Что она делает? — так же полушепотом спросил Владик.

— Ну, которая кроит материал. Обмеряет, сметывает. Наверное, фасон выбирает.

— Тоже закройщицей будешь?

— Я бы, вообще, модельером хотела… Хотела! — усмехнулась и вздохнула Таня. — А что скажет мама?

— А если не говорить?

— Как же так?

— Сначала не говорить. Пока…

— Еще какие-то тайны? — появляясь в дверях, спросил Виктор Викторович.

Таня растерялась, а Владик подумал, что папе можно сказать.

— Она в ателье мод хочет работать.

— В ателье? — поморгал под очками отец. — Что ж, хорошая работа.

— А мама? — сказал Владик.

— Что мама? Что мама? — Засунув руки в карманы брюк, Виктор Викторович зашагал по комнате. — Ну что — мама? Ты, в конце концов, Таня, взрослый человек. И сама должна выбирать себе работу. Сама. Свою работу. Может быть, на всю жизнь работу. Это решение твое продуманное, твердое?

— Тань, — поспешно сказал Владик, — покажи тетрадь, где ты моды рисовала. Пап, она очень красивые платья рисует.

— А это… — Таня прошла на середину комнаты, медленно повернулась. Куда только девалась ее обычная угловатость! — Я его сама сшила. И фасон частично придумала сама.

Верно, красивое платье. И сидело отлично. Не напрасно Дарья Семеновна хвалила.

— Так что же мы ломаем головы! — воскликнул Виктор Викторович. — Выдумываем проблемы! Сегодня же маме и объявим: ты хочешь работать в ателье! Прекрасно!

Таня расцвела улыбкой, серые, большие глаза ее заблестели.

— Может быть, я в ателье сейчас схожу? Посмотрю, как там.

— Да, непременно! — сказал Виктор Викторович.

— Свои деревянные бусы надену.

— Обожди, дочка, вместе пойдем. Мне тоже пора в контору.

Мультики

Владик вынул из тетради лист бумаги и написал сверху:

«Здравствуй, Наташа! — Он улыбнулся, подумал и добавил, не начиная новую строчку: — А также Егорка, Сережа, Толик и пр. Знаете, что сегодня было? С мальчишкой подрался. Я тебе, Наташа, говорил о нем — Васята. Он здоровый, а вредный, как фашист. Егор, ты прием тогда показал, я Васяту этим приемом положил. Ух, шмякнул! Конечно, и мне досталось. А вообще, я согласен: уметь драться нужно. Не силу чтобы показывать, а просто в случае чего за себя постоять. Или за друга. Или за дело какое-то хорошее».

В передней послышался звонок. Кто бы это? У всех домашних — ключи. Уж не Васька ли?..

Владик тихо положил на лист с начатым письмом ручку и на цыпочках прошел к двери. Еще — звонок.

— Кто там? — спросил Владик.

— Открой. Длинный Карабин стоит у дверей твоего вигвама.

Владик чуть не рассмеялся.

— Покажи свои боевые шрамы, — сказал огненнорыжий индеец Чиж. — Во дворе только и разговоров о твоей битве… Э-э, ерунда, царапина стрелы. Владь, как же ты не побоялся против Васяты?

— Да вот… — сказал Владик. — Не побоялся.

— И правильно. Надо учить таких… Ты чем, Соколиный Глаз, занимаешься?

— Письмо ребятам пишу.

— У которых гостил? Владик, а покажи ту патрульную повязку, о которой говорил.

Владик с удовольствием достал из ящика стола зеленую Наташину повязку с буквами «ПЗП».

— Сами шили? — удивился Чиж. — Как магазинная.

— Там девчонка одна — что хочешь сделает.

— Красивая повязочка. — Сережка примерил себе на руку. — Достать бы такие. Нам. А что, не помешали бы. У беседки, видел, березка росла? Все, хана, сломали. А про цветы не знаешь? Все цветы у дяди Леонтия кто-то порвал.

— Не все, — сказал Владик. — Половину.

Он хотел еще добавить, что это дело рук Васяты, но не сказал. Не было же свидетелей.

— Повязки, точно, не помешали бы, — согласился Владик. — Мне этот Васята говорит, когда мы еще не начали драться: я тут теперь хозяин. Всех зажму!

— Такой нахозяйствует! — усмехнулся Чиж и поиграл мускулами на загорелых руках. — Его самого как следует зажать надо. Васята! Покоритель индейцев!.. Нет, хорошие повязочки, — снова сказал Сережка. — Может, пошить такие? А?.. Ну, поглядим, ребятам показать надо… Сегодня — мультики в программе. Ты не смотрел позавчера? «Ну, погоди!» показывали.

— Как же, там еще смотрел, с ребятами. Умора!

— Пять минут до начала, — посмотрел Сережка на часы. — Включишь?

— Конечно, — сказал Владик. — Письмо и потом допишу.

Он прошел в большую комнату, включил телевизор, и ребята вместе уселись на диване — смотреть мультики.

1980 г.

Content

Владимир Андреевич Добряков
Приключения послушного Владика

Зонтик

Кружка пива

Час обеда

Капитан

Прыжок

В Каменном Логу

Тетя Нина

Снайпер

Отметка за сообразительность

«А трамвай у вас есть?»

Дзинь, ля-ля!

Неприятности

Макулатура

«Хочу в гости!»

Вторая полка

«Драться умеешь?»

Дядя Ваня

Голосование

Двузубая вилка

Галстук

Чудо техники

Патруль

На пляже

Добрая душа

Рыбалка

Схватка с великаном

Футбол

Сережкина новость

Пленник

Большой совет

Розовый сон

Картошка

В засаде

Граната

У киоска с мороженым

Кирюшин

Бутылки

Допрос

Телеграмма

Отъезд

Самостоятельность

Вечером

Во дворе

Улыбка Тани

Мультики