Вупи Голдберг

Орден Феи Драже

Удивительная история одной феи

Глава 1

Я в своей новой комнате. Вот зеркало. По краям зеркало изукрашено розовыми балетными туфельками. Под ним — комод. Ручки комода в виде розовых балетных туфелек. Рядом торшер — с абажуром в розовых балетных туфельках. А дальше моя кровать — вы уже догадались, конечно, что одеяло и подушки тоже сплошь в розовых балетных туфельках.

Вы, наверное, думаете, что хозяйка этой комнаты любит балет. Нет и нет! Балет обожает моя мама. Когда я родилась, она твердо решила сделать из меня балерину.

И второе имя мне выбрала «Петракова» — Александрина Петракова Джонсон! Я дальше Атланты-то никогда не бывала, какая там Россия! Ну, а на прошлой неделе мы переехали сюда, в Гарлем.

Упаковав свои балетные вещички, я сказала одному из наших здоровенных грузчиков: было бы здорово, если бы вы эту коробку где-нибудь потеряли. Я даже написала на ней фиолетовым маркером «Потеряйте эту коробку», чтобы они случайно не забыли.

А потом тетя Джеки привезла нас на Сто двадцать третью улицу, мы выбрались из машины, вошли в квартиру, а моя коробка уже тут как тут — на самом верху груды ящиков в гостиной. Мама достала из нее и балетное зеркало, и балетную лампу, и балетное одеяло, и балетные подушки… Вся эта балетная обстановка и в старой моей комнате смотрелась не очень-то, но там я к ним хотя бы привыкла. А новая комната — просто какой-то балетный кошмар. Повезло еще, что окна выходят на улицу. Может, если правильно направить вентилятор, все эти балетные штуки просто вылетят вон?

Мечтая об этом, я разглядываю картинки с балеринами (это, конечно, мама их здесь развесила). Вот Мария Толлчиф, она танцевала в «Нью-Йорк Сити Балет». Вот Вирджиния Джонсон, прима-балерина Театра танца Гарлема. И Джанет Коллинз, первая чернокожая прима-балерина Метрополитен-опера. Они смотрят на меня сурово, словно знают, что я думаю всякие нехорошие вещи про балет.

Только на одном плакате человек улыбается. Это моя любимая спортсменка Фиби Фитц, чемпионка по бегу на коньках. Плакат с ее автографом мне подарила на прошлый день рождения тетя Джеки. Среди балерин Фиби выглядит некстати — точь-в-точь как я среди балетных туфелек. Мне кажется, что Фиби ободряюще мне подмигивает. Я снова поворачиваюсь к зеркалу.

Из зеркала на меня смотрит худенькая девятилетняя девочка. У меня темная кожа, как у мамы, и разного цвета глаза — один зеленый, другой голубой, — как у папы, а волосы темные и волнистые и стянуты в хвостик на затылке.

Фиби Фитц ужасно сильная. Она каждый день отжимается по сто раз. Я пока могу отжаться только двадцать три раза, но мускулы у меня уже о-го-го какие.

С виду я ничего, одна только беда — на мне многослойная балетная пачка, розовая и пышная. Торт, а не пачка. Бесчисленные слои органзы длиной до колена украшены мелкими стразами — похоже на утыканный бриллиантами розовый зефир. Вокруг талии нашиты мелкие искусственные розочки, а стоит пошевелиться, как над юбкой взлетают серебристые ленты.

Просто ужас какой-то. Готова поспорить, что Фиби Фитц никогда не заставляли носить пачку.

— Мам, ну ты же знаешь, что на занятия эти тряпки носить не нужно! — кричу я вниз, в холл. Тишина.

Я иду в мамину студию — пачка прыгает вверх-вниз, как будто хочет оторваться. Вокруг громоздятся неразобранные коробки с вещами, но мама не обращает на них внимания. Она приклеивает на какую-то ипуку огромные перья — кажется, раньше штука была вполне симпатичной шляпкой. Вообще-то мама шьет костюмы, но в последнее время она сходит с ума по шляпкам. Я знаю, мама очень талантливая — так все говорят, — но, по-моему, эта ее шляпка сильно смахивает на страусиную попу. На полу разбросаны блестки — они сверкают всеми цветами радуги.

Мама меня не замечает. Нормальные люди ходят дома в джинсах — но только не моя мама. Сейчас на ней ее собственное изделие — платье, которое она называет «золотоискательское». Идею она взяла из книги о золотой лихорадке в Калифорнии. Юбка изображает гору, и потому расширяется книзу. Когда мама стоит на месте, юбка коричневого цвета с серым — вроде как земля и камни. Но стоит маме шагнуть, и вы видите блестящую золотистую вышивку и бусинки, прячущиеся глубоко в складках. Мама очень любит это платье, но говорит, что на сцене оно не смотрится — то есть вблизи оно красивое, а если смотреть издалека, то не видны всякие декоративные элементы. (Декоративные элементы — это такие штуки, которые делают одежду необычной. Хорошо бы на моей пачке этих элементов было поменьше.)

Зато шляпка, с которой мама возится, будет смотреться на сцене отлично, даже если эту сцену устроят на Марсе, а зрители останутся на Земле.

— Отлично… ага, вот хорошо; или еще оранжевое добавить… — бормочет себе под нос мама, выбирая перья и на пробу прикладывая их к шляпе.

Письмо из балетной школы лежит на ее швейной машинке. Я машу письмом у мамы перед носом.

— Мама!

Она поднимает затуманенный взгляд от шитья. Еще бы, у любого затуманится, если все утро, не отрываясь, глядеть на фиолетовые и оранжевые перья.

— О, Александрина! — говорит она и встает, чтобы лучше меня рассмотреть. — Ты чудесно выглядишь. Уже готова идти на занятия?

— Мама, вот послушай, — я читаю из письма вслух: «Учащиеся шкалы «Щелкунчик» обязаны заниматься в стандартных балетных трико и колготках. Любая иная одежда запрещена».

Мама опускает перья.

— Ну, так ведь ты и придешь на занятия в трико. Оно у тебя замечательное, ни у кого такого нет. Представляешь, как оно будет смотреться на сцене?

И мама замирает в возвышенной артистической позе — так, словно выступает перед целым залом.

Ну да, ну да, на сцене моя пачка смотрелась бы просто замечательно. Одна проблема: я-то не на сцену собираюсь. Я просто иду в балетный класс чужой школы в чужом городе. А мама этот факт, похоже, из виду упускает.

— И нигде не написано, что нельзя носить поверх трико пачку, — продолжает мама. — А колготки, ты надела те чудесные колготки, что я тебе сделала?

Она пытается поглядеть на мой задний фасад, но я прижимаю пачку к коленкам. Эти колготки — одна из любимых маминых вещей. Ноги у них самые обыкновенные, зато на заду колготки расшиты сверкающими розовыми молниями. Носить эти колготки приходится поверх трико, потому что, если надеть их под трико, никто не разглядит молнии (хотя меня это вполне устроило бы). Мама называет мой наряд «Супердевочка». «Девочка» — это потому, что в пачке, а «супер» — из-за молний. Мама говорит, что контраст между нежной пачкой и грозными молниями дает интересный художественный эффект. Только школа требует, чтобы мы ходили в трико, а не в каких-то там эффектах. Ну и ладно, под пачкой их все равно никто не увидит.

— Ну, ма-ам…

От одной мысли о балетном классе у меня противно сосет в животе. Я же ни с кем там не знакома. Я даже не знаю, где там туалет. И вдобавок мне придется явиться в класс разряженной в пух и перья, словно игрушечная невеста со свадебного торта, вдобавок стукнутая молнией.

Мама бросает перья на стол и упирает руки в бока.

— Так, Александрина, все, хватит. Когда я была маленькая, то всегда мечтала заниматься балетом у мисс Деббэ в школе «Щелкунчик». У моей мамы не было на это денег. Зато теперь туда идет моя дочь, так что выглядеть она должна достойно. Ясно?

— Ага-а… — Безнадега.

— Очень важно произвести хорошее первое впечатление, — добавляет мама. — Когда ты войдешь в класс в наряде, сделанном моими собственными руками, все будут просто потрясены. Поверь, они запомнят это на всю жизнь.

Вот этого-то я и боюсь.

Глава 2

Десять минут спустя мы идем вниз по Мэдисон-авеню. Уже начался июнь, и мне жарко и противно в куртке, которую я напялила, чтобы скрыть свое одеяние. Гудят автомобильные гудки. Из машин и из открытых окон доносится музыка. Мама с удовольствием показывает мне места, где она провела свое детство.

— Вот здесь мы с тетей Джеки играли после школы. А тут жила моя подруга Роберта…

Я слушаю вполуха, а сама думаю о своей Джорджии. Наш дом стоял на тихой улице, вокруг росли высокие деревья, и было много травы. Дальше по улице жила моя лучшая подруга Кейша. А самое замечательное — городской каток всего в двух кварталах от нас. Прошлым летом мы с Кейшей ходили туда после обеда почти каждый день.

Однажды мама пришла на каток, чтобы забрать меня домой.

— А у меня сюрприз, — сказала она, когда мы шли через лужайку посреди Леланд-парка. — Мы с тобой переезжаем в Гарлем, — и она широко улыбнулась, так, словно в мире не могло быть ничего прекраснее.

Я остановилась. Мне стало холодно, по спине побежали мурашки, и защипало так, будто на меня вылили большой стакан кока-колы.

— Зачем? — спросила я. Но в глубине души я уже все понимала. В мамином магазине свадебных платьев всегда было много покупателей. Мама показывала им свои лучшие дизайны: кимоно в японском духе, а за ним — шлейф из искусственных цветов вишни; фиолетовое прямое платье с прямым корсажем и прямой шляпкой, больше всего походившей на коробку из-под овсяных хлопьев; платье «Огонь и вода» — языки пламени из красного и оранжевого бисера лижут подол, а на плечи накинута голубая, словно вода, шаль. Но невесты все равно хотели обычные белые свадебные платья с обычной белой фатой.

Мама села на землю, взяла меня за руку и заставила сесть рядом. Прохладная трава щекотала мне ноги.

— Детка, если я сошью еще одно свадебное платье, похожее на сто других, я сойду с ума. Я всегда мечтала о том, чтобы открыть свою фирму и создавать одежду, но здесь, в глуши, это не удастся. Я хочу как лучше — и для меня, и для тебя.

Ну, мне-то никакого «лучше» не хотелось. У нас был хороший дом. И машина-фургон. Еще у меня были коньки. И ничего мне больше не было нужно. Я попробовала сказать об этом маме, но она все говорила и говорила.

— Я так скучаю по Нью-Йорку! Я переехала сюда ради твоего отца, но ты же знаешь, его уже давно нет на свете.

Мой папа умер, когда мне было два года. Это, наверное, неправильно, но я по нему не скучаю. Просто не помню его.

Мама еще сказала, что в Нью-Йорке у нее будет масса возможностей, потому что на Бродвее куча театров. И еще сказала, что будет здорово жить рядом с тетей Джеки — у нее своя парикмахерская, и я смогу делать себе всякие красивые прически.

Я скрестила руки на груди.

— А катки там есть?

— Ну, конечно! Один даже очень известный, — ответила мама. — И потом, там культура. Тебе наверняка понравится. Нам обеим нужно встряхнуться, — она встала и потянула меня за руку. — Так, ладно, а как насчет тройной порции шоколадного мороженого? Не отвертишься, и не мечтай!

Я и глазом моргнуть не успела, как мама продала наш фургон — по ее словам, в Нью-Йорке никто не держит машину. (А откуда тогда там столько автомобилей?) Прошло всего три недели, и мы переехали в тесную квартирку на третьем этаже дома, который называется «особняк». Здесь даже лифта нет — только лестница, да такая скрипучая, что ей самое место в доме с привидениями. (Я взбегаю наверх быстро-пребыстро — на всякий случай, вдруг привидения тут все-таки водятся.)

Ну вот, а теперь я шагаю по шумной гарлемской улице и чувствую, как по спине у меня текут струйки пота. Скажу честно, маме в Нью-Йорке куда лучше, чем дома. Кое-кто поглядывает на ее золотоискательское платье, но люди смотрят с восхищением, а не с недоумением, как в Эппл-Крик.

А я бы лучше вернулась домой. Сейчас я как раз бежала бы на каток с Кейшей.

— А где здесь тот самый знаменитый каток? — спрашиваю я.

— Там, дальше, в Рокфеллер-центре, — отвечает мама. — Можно будет туда сходить, когда похолодает.

Откуда-то вылетает пожарная машина, вся в мигалках, с орущей сиреной. Я зажимаю уши и жду, пока она проедет.

— Мама, ну как я могу занять на олимпиаде первое место по бегу на коньках, если буду дожидаться холодов, чтобы покататься? Мне же надо все время тренироваться!

— Детка, у конькобежцев такие скучные старые костюмы…

— Не костюмы, а комбинезоны, — поправляю я.

— Ну, ладно, скучные старые комбинезоны. Они эстетически непривлекательны. И потом, все конькобежцы выглядят одинаково — ну, как те маленькие человечки в фильме про шоколадную фабрику.

— Умпа-лумпы? — говорю я. — Умпа-лумпы все крошечные и оранжевые. А ты хоть раз видела крошечного оранжевого конькобежца?

Мама продолжает говорить, не обращая на мои слова никакого внимания.

— А балерины носят красивые наряды.

— Ну, мама…

Старик с магазинной тележкой чуть не переезжает мне ногу. Мама выдергивает меня из-под колес.

— Будь внимательнее, Александрина, — говорит она. — Мы уже не в Эппл-Крик. Здесь Гарлем, так что смотри в оба.

И тут мимо нас проносится девочка на скейтборде. Похоже, ей столько же лет, что и мне. Она задевает мамину сумку.

— Извините! — кричит девочка. Она со скрежетом тормозит перед высоким зданием и роняет кепку с головы. Потом подхватывает кепку, поддает скейтборд ногой, хватает его на лету и бежит вверх по ступеням.

Когда дверь за ней захлопнулась, я увидела сверкающую табличку над входом. Там золотыми буквами написано: «Школа балета "Щелкунчик"». И чуть ниже, буквами помельче: «Мы делаем из маленьких девочек маленьких леди».

Мама фыркает.

— Если и так, с этой девочкой им придется повозиться, — говорит она.

Я смотрю на табличку, а мама уже тянет меня вверх по ступенькам. Что ж, она может заставить меня заниматься балетом. Она может заставить меня носить пачку блестках. Но никто на свете не заставит меня стать маленькой леди.

Глава 3

Мама толкает дверь, и мы входим. Школа «Щелкунчик» — самая странная балетная школа, какую я только видела. Правда, я никогда не бывала в настоящей балетной школе. Когда я ходила на балет в своем старом городе, мы занимались в здании воскресной школы. Там был длинный коридор и классы по бокам. Мы занимались в самой большой комнате, в трапезной, а туалет находился в самом конце коридора, под большой табличкой, так что найти его можно было без лишних вопросов.

Школа «Щелкунчик» похожа на обычный дом, только огромный. Впереди и справа — небольшой кабинет и еще раздевалка, где сидят девочки и ждут начала занятий. Когда мы проходим мимо, кое-кто смотрит на нас. Все девочки одеты так же, как одевались и мои одноклассницы — в обычные балетные трико. А я-то надеялась, что в Нью-Йорке все родители не заморачиваются с соблюдением правил. Зря.

На деревянной двери справа висит табличка «Идут занятия». Я думаю: неужели у них всего один класс, но тут вижу лестницу, ведущую на второй этаж. Сверху слышатся звуки фортепиано и глухой стук — наверное, там отрабатывают жете (это балетное слово означает «прыжок»). Висящая над лестницей люстра позвякивает от каждого удара, а потолок трещит так, словно вот-вот рухнет.

И туалета что-то не видно. Может, в Нью-Йорке принято терпеть до дома?

По лестнице спускается высокий симпатичный мужчина, смуглый, с небольшой бородкой. Он видит нас и улыбается. На нем яркая белая футболка и эластичные брюки, а пахнет от него сосной.

Он протягивает руку.

— Я мистер Лестер. А вы, видимо, миссис Джонсон?

Мама пожимает ему руку.

— Мисс Джонсон. Я не замужем, — и она ослепительно улыбается. Я закатываю глаза.

— А ты Александрина, да? — Он поворачивается ко мне. — Ну, а я учитель.

Я стараюсь не выдать удивления. У нас в Эппл-Крик мужчины балет не преподавали.

— Не хочешь снять куртку? — спрашивает он.

Я в ужасе мотаю головой.

Мама строго на меня смотрит. И я медленно начинаю расстегивать куртку, в надежде, что она хоть чуть-чуть обмяла пачку. Ничего подобного — проклятая пачка тут же растопыривается во все стороны, как монстр из фильма ужасов, когда все думают, что он мертвый, а он вдруг вскакивает и на кого-нибудь набрасывается. Кое-кто из девочек в раздевалке замолкает и рассматривает меня.

Мистер Лестер широко открывает глаза.

— Какой… э-э… интересный наряд, — говорит он.

— Я сама его сшила, — сияет мама. — Уникальная вещь!

— Да-да, безусловно, — негромко соглашается мистер Лестер. — Но вашей дочери будет удобнее, если в следующий раз она придет в обычном трико.

Мама не обращает на его слова никакого внимания.

— Александрина очень хочет познакомиться с мисс Деббэ, — говорит она, хотя это ложь. — Она мечтает стать прима-балериной в Гарлемском театре балета, как мисс Деббэ когда-то. — Это тоже чистой воды выдумки! Пусть она теперь только попробует сказать мне, что врать плохо — я ей припомню!

— К сожалению, мисс Деббэ уехала на конференцию преподавателей танцев, — говорит мистер Лестер. — Сегодня занятия веду я.

— Везет же Александрине, — подмигивает ему мама.

Ну, все, с меня хватит.

— Маме пора идти, — говорю я громко и четко. — Ей нужно сшить несколько костюмов, это очень важный заказ, — я подталкиваю ее локтем к двери.

— Будь умницей, солнышко, чтобы я могла гордиться тобой, — прощается мама. Выйдя на ступени, она машет мистеру Лестеру.

— Итак, Александрина, — говорит мистер Лестер. — В девять лет девочки у нас обычно посещают третий класс балета. Попробуем отправить тебя туда и поглядим. Если будут трудности — скажи мне, хорошо?

Я киваю. Интересно, как я вообще могу равняться с детьми, которые столько лет проучились в балетной школе большого города.

Мистер Лестер показывает мне школу. Мы поднимаемся на второй этаж, где расположены студии. На третьем этаже — большой зал, там устраивают концерты. Вот маленькая комнатка, в которой хранят костюмы и ноты, а там, дальше по коридору, — кабинет мисс Деббэ. А вот и туалеты. Уф-ф.

Мистер Лестер ведет меня вниз, в раздевалку, где дожидаются занятий другие девочки.

— Подожди пока тут, — говорит он. — До занятия осталось десять минут. — Он улыбается мне. — Я понимаю, что быть новенькой не так-то просто, но, думаю, все будет хорошо. У нас тут славные девочки.

— Да, сэр, — говорю я. Делаю глубокий вдох и вхожу в раздевалку.

Глава 4

Когда я вхожу, в раздевалке наступает тишина. Сидящие у двери девочки фыркают от смеха. Я вешаю куртку на привинченный к стене крючок, отхожу подальше от фыркающих девочек и собираюсь сесть. Но тут я вспоминаю про нашитые молнии на колготках. Когда я сажусь, они противно скрежещут. И я остаюсь стоять.

Я вижу девочку со скейтбордом, смотрю на нее и хлопаю глазами. Рядом с ней сидят еще две девочки. Все трое — иссиня-черные, а скулы у них высокие, как у моделей. Лица у девочек почти одинаковые. Но у девочки со скейтбордом такие мускулы, как будто она тренируется по программе Фиби Фитц. Девочка посередине выглядит так, словно ест сладкое и за себя, и за скейтбордистку. А та, что с другого края, тощая, но не мускулистая. Волосы у нее убраны назад и перевязаны розовыми ленточками. Девочка, что потолще, держит на коленях блокнот и смотрит в пространство.

На стене передо мной развешены вставленные в рамки плакаты Гарлемского театра балета, о котором только что говорила мама — ну надо же, он и правда существует. Я выбираю плакат получше и смотрю на него, не отводя глаз. Может, если я буду стоять неподвижно, как статуя, девочки забудут о моем присутствии.

Но нет, одна из девочек идет прямо ко мне. У нее пышные локоны медового цвета, достающие до плеч, а одета она в яркое, красное с оранжевым трико и зеленые колготки. Наряд у нее почти такой же необычный, как у меня, но, похоже, ее это ни капли не смущает.

— Слушай, ты зачем напялила этот тихий ужас? — громко спрашивает она.

Я смотрю на нее во все глаза. У нас в Джорджии считается грубым обращать внимание на чужие странности. Вы можете посадить себе на голову поросенка и пройтись с ним по главной улице, но встречные только улыбнутся вам и заметят, что погода нынче чудесная.

Девочка смотрит на меня внимательными карими глазами, от которых, похоже, ничто не может ускользнуть, и ждет ответа.

— Меня мама заставила, — объясняю я.

— Ну и ну! Твоя мама совсем лока, — говорит она, качая головой.

— Что еще за лока?

— А, ты испанского не знаешь, да? Лока — значит «чокнутая», — говорит девочка. Она разминает ноги — рисует то одной, то другой круги в воздухе.

У меня загораются уши. Я и сама думаю, что мама немного того, но с какой стати об этом должны говорить чужие люди?

— А твой костюм тоже мама выбирала? — спрашиваю я. — Тогда она, наверное, сама лока.

Интересно, девочка разозлится? На всякий случай я готовлюсь принять свой самый грозный вид, но она улыбается и поворачивается на месте, как модель на подиуме.

— Нравится, да? Трико я сама красила. Ну, понимаешь, пришлось — я его заляпала соусом для спагетти. У моих родителей итальянский ресторан, и у меня вечно одежда в оранжевых пятнах. Меня зовут Эпата, а тебя?

— Александрина, — говорю я.

— Ты ведь из южных штатов, да? У меня во втором классе была учительница из Атланты, она говорила точно как ты.

Верно — мне кажется, что все здесь говорят как-то странно, но, оказывается, и им моя речь тоже кажется странной. Я киваю.

— Мы только что переехали.

— Бенвенута. Это по-итальянски «добро пожаловать».

Кажется, она говорит искренне. Я улыбаюсь.

— А ты итальянка или испанка? — спрашиваю я.

— Наполовину итальянка, наполовину пуэрториканка, и вообще я классная, — говорит она и снова кружится на месте. Я смеюсь, и она улыбается в ответ.

— Значит, ты знаешь и итальянский, и испанский?

Она пожимает плечами.

— С нами живут обе бабушки — и итальянская, и из Пуэрто-Рико. — Эпата снимает с руки фиолетовую резинку для волос и сворачивает волосы в бублик. — Но кроме меня в семье никто не знает оба языка. Папа говорит, ко мне нужно субтитры делать.

Я снова гляжу на девочку со скейтбордом и двух ее соседок.

— Они тройняшки?

— Ага, — говорит Эпата. — Со скейтом — это Джоанна. Та что с розовыми ленточками — Джерзи Мэй. А Джессика сочиняет стихи. У нее одна нога короче другой, поэтому она носит специальные туфли.

Я пытаюсь все это запомнить и так напрягаю мозги, что почти забываю про свой наряд.

Входят две девочки в розовых трико. У обеих волосы убраны в пучок. У одной на голове — сверкающая диадема.

— Что, у нас уже Хэллоуин? А я и не знала, — говорит девочка в диадеме своей подруге, проходя мимо меня. Ее слова тонут в противном хихиканье.

— Не обращай на них внимания, — говорит Эпата. — Они думают, что они такие прекрасные, а на самом деле — полный отстой.

Я потрясена — и тем, как она говорит об этих девочках, и словом «отстой». Если я хоть раз скажу «отстой», мама меня убьет на месте.

— Ты погляди на их походку, — продолжает Эпата. — Выворачивают ноги, как утки. Небось, увидели в мультике, что так балерины ходят. — Она смотрит на девочек и говорит во весь голос. — Кря-кря!

Входит мистер Лестер и хлопает в ладоши.

— Милые леди, прошу в класс.

Между тем в раздевалке собралось уже больше двадцати девочек. Мы идем за мистером Лестером по лестнице и входим в студию на втором этаже. По той стене, где окна, проходит балетный станок. На стене напротив — огромное зеркало. Пожилая дама с ярко-рыжими волосами и в зеленых очках наяривает на фортепиано развеселый джаз.

— Миссис Бьюфорд, мы начинаем занятие, — говорит ей мистер Лестер.

Дама вздыхает как человек, которому не дают заниматься любимым делом, и фортепиано умолкает.

Мистер Лестер предлагает нам сесть на пол. Эпата весело на меня смотрит. Хоть бы она не услышала, как потрескивают молнии. Сижу не шевелясь.

Мистер Лестер говорит, что рад видеть нас в третьем классе школы балета «Щелкунчик». По его словам, большую часть времени занятия будет вести мисс Деббэ, а сами занятия будут проходить дважды в неделю, по вторникам и субботам.

— Рад сообщить вам, что у нас в классе теперь две новых ученицы. Пожалуйста, встаньте…

Он смотрит на меня. Я отчаянно мотаю головой. Мне с моим костюмом только всеобщего внимания не хватало. Мистер Лестер на мгновение умолкает, а потом продолжает:

— …или просто поднимите руку, когда я назову ваше имя, чтобы мы могли с вами познакомиться.

Я решаю, что мистер Лестер очень даже ничего.

— Канданс, — вызывает он. Похожая на мышку девочка вскакивает и тут же снова ныряет вниз, быстро, как петрушка в ящике на пружинке.

— Добро пожаловать в класс, Канданс. Александрина? — говорит он.

Я поднимаю руку.

— Александрина приехала к нам из Джорджии, — говорит он. — Мы надеемся, что тебе у нас понравится.

— Да, сэр, — говорю я.

— Сэ-эр? — говорит девочка в диадеме. Кое-кто смеется.

— В южных штатах детей учат уважать старших. Неплохой, кстати, обычай, — говорит мистер Лестер. Девочка в диадеме фыркает.

Мистер Лестер продолжает:

— Я уверен, что все вы с нетерпением ждете известий о концерте, который мы устраиваем в конце этого семестра.

Эпата толкает меня локтем в бок и шепчет:

— Самая лучшая ученица получит роль Феи Драже и будет танцевать весь танец одна.

Ах, скажите, пожалуйста. Я-то думала, что Фея Драже бывает на Рождество. Может, в Нью-Йорке, как в Австралии, — все наоборот, и Рождество празднуют в самую жару?

— В этом году Феей Драже буду я, — говорит Эпата, поворачиваясь к низенькой девочке, сидящей позади нас. — Правда, Террела? — Глаза у нее поблескивают, словно она специально дразнит соседку.

Девочка позади нас по-младенчески пухленькая, и к тому же очень маленькая — явно младше всех остальных.

Террела вздыхает так тяжко, словно слышала эти слова уже миллион раз.

— Ничего подобного, — шепчет она в ответ. — Феей буду я.

У нее длинные, свернутые в пучок косы и самые кривые зубы, какие я только видела. Наверное, когда Террела ест сэндвич, от ее зубов остаются следы как от зубчатых ножниц, которыми мама подрезает ткань. Я трогаю языком собственные зубы и убеждаюсь, что они ровные и гладкие.

Мистер Лестер продолжает.

— Впрочем, подробнее о концерте вам расскажет мисс Деббэ на следующей неделе, когда вернется. А теперь, леди, прошу к станку. Первая позиция.

Мы встаем и идем к станку. Ноги ставим в первую позицию — это когда пятки сдвинуты, а носки смотрят в стороны. Дама за фортепиано заводит звенящую балетную мелодию.

— Деми плие… гран плие… деми плие… поднимаемся, — говорит мистер Лестер, пока мы сгибаем колени, приседаем, а потом вновь поднимаемся, совсем так же, как в моем прежнем балетном классе. Стоящая прямо передо мной Эпата размахивает руками гораздо сильнее, чем все остальные. Порой она вдобавок ко всему подпрыгивает или взмахивает рукой, но мистер Лестер вроде бы не сердится. Когда мы поворачиваемся в другую сторону, передо мной оказывается Террела. Движения у нее скупые и точные, как будто она занимается особой, военной разновидностью балета.

Я уже успела понять, что здесь будет труднее, чем в моей старой школе. В Эппл-Крик с нами занималась старенькая мисс Гутчинс, ей было уже лет сто. Она носила очки с толстыми стеклами, от которых глаза казались огромными, но все равно не могла толком нас разглядеть. Так что она просто показывала нам нужное движение, а потом садилась в кресло и старалась не уснуть, пока мы отрабатывали па.

Мистер Лестер ведет урок совсем иначе. Он ходит по классу и поправляет нас — здесь согнет руку, там переставит ногу. От него ничто не ускользает. Некоторые упражнения со станком мне не знакомы, поэтому я стараюсь подражать стоящим рядом девочкам. Но мистер Лестер сразу замечает мою хитрость, подходит и спокойно показывает мне, как правильно делать новые движения.

Когда с упражнениями на станке покончено, мистер Лестер собирает нас в центре зала. Мы становимся в большой круг.

— Ну, давайте-ка займемся турами, — говорит он.

Ой-ей-ей. Туры, то есть обороты, у меня получаются не слишком хорошо. Когда делаешь тур, нужно держать точку — то есть посмотреть в одну точку, быстро повернуться и вновь посмотреть туда же. Это чтобы не кружилась голова. Но именно это мне и не дается.

Кейша говорит, что я от природы не приспособлена к турам. Когда мы в Эппл-Крик занимались турами, я всегда налетала на стену или сначала на кого-нибудь из девочек, а потом все равно на стену. Однажды я врезалась в кулер с питьевой водой и случился потоп, который заметила даже мисс Гугчинс. После этого она заставляла меня сидеть в сторонке во время туров и ждать, пока другие закончат упражнение.

Но с тех пор прошел целый месяц. За это время у меня наверняка стало лучше получаться.

— Попробуем простые тур шене, — говорит мистер Лестер. Он становится перед классом и делает серию оборотов, двигаясь по идеально прямой линии вдоль стены с зеркалами. — Пойдем вокруг зала против часовой стрелки.

Дама-аккомпаниатор играет. Девочки начинают делать аккуратные туры — все, кроме меня.

Уже через два оборота зал вокруг меня плывет, и я едва держусь на ногах. Я налетаю на девочку с косичками.

— Извини! — говорю я ей.

Потом я сталкиваюсь с девочкой в диадеме.

— Ты чего? — говорит она.

Я налетаю на край станка. Моя пачка цепляется за него. Слышится треск рвущейся ткани, но, к счастью, осмотрев пачку, дырки я не нахожу.

Мистер Лестер хлопает в ладоши.

— На сегодня довольно, — громко говорит он.

Я чувствую на себе взгляды девочек. И я нарочно смотрю в потолок.

— Потренируем гран жете, — говорит мистер Лестер, опасливо на меня поглядывая.

Ура! Гран жете у меня отлично получаются. Обожаю прыгать! Как-то раз я видела по телевизору передачу про африканских газелей. Они вроде оленей и так ловко скачут по травяным зарослям! Когда я делаю гран жете, то чувствую себя грациозной газелью.

Мы становимся в две шеренги и попарно прыжками пересекаем зал. Мы с Эпатой идем вторыми. Мы разбегаемся и прыгаем — раз, два!

— Очень хорошо, Александрина, — говорит мистер Лестер, когда мы возвращаемся в конец шеренги. Эпата подталкивает меня плечом и улыбается. Я сияю.

В комнату заглядывает какая-то женщина. Мистер Лестер подходит к ней, и она что-то ему говорит.

— Продолжайте упражнение, девочки, — говорит он. — Я сейчас приду.

Мы с Эпатой все ближе и ближе к началу шеренги. Наконец снова наступает наша очередь. На этот раз я прыгаю еще выше, даже выше Эпаты. Я парю в воздухе и чувствую себя легкой, легче перышка. Девочки ахают. Я улыбаюсь. Наверное, у меня действительно здорово получается!

Но, паря в воздухе, я вдруг осознаю, что чего-то не хватает. Моя пачка! Она лежит на полу посреди зала, а мой расшитый сияющими розовыми молниями тыл выставлен всем на обозрение. Я поворачиваюсь, чтобы скрыть молнии, но уже поздно. Все смеются. Особенно громко хохочет девочка в диадеме.

Наша музыкантша перестает играть. Она перегибается через фортепияно, чтобы лучше разглядеть, сдвигает очки на лоб, вновь опускает их — словно не верит собственным глазам.

Я бегу за своей пачкой и поднимаю ее с пола. Девочки окружают меня. Они хохочут как сумасшедшие. Я действительно чувствую себя газелью из телепередачи — как будто меня окружила стая голодных львов и вот-вот разорвет на кусочки.

Расталкивая толпу, ко мне пробирается Эпата. В руках у нее футболка с длинными рукавами.

— Ну, что уставились?

Эпата повязывает футболку мне на пояс и выводит меня из круга.

— Лучше давайте прыгайте дальше, пока мистер Лестер не вернулся, — бросает она через плечо. — Миссис Бьюфорд, может сыграете нам?

Наведенные брови миссис Бьюфорд лезут на лоб, но она все же начинает играть. Все девочки, кроме нас, снова становятся в две шеренги и начинают прыгать.

— Спасибо тебе, — говорю я Эпате, комкаю проклятую пачку и запихиваю ее под стул.

— Де нада, — отвечает она. — Не за что.

Возвращается мистер Лестер. Он видит, что у меня на талии повязана футболка, но не задает вопросов. Нет, он точно классный.

После занятий мы идем вниз, ждать родителей. Я быстро надеваю куртку и прячу пачку в сумку. Расскажу маме о катастрофе попозже.

Девочка в диадеме уходит с высокой женщиной в затейливом костюме.

— Пока, электропопа, — ухмыляется девочка, проходя мимо меня.

Я высовываю ей вслед язык. Эпата усмехается.

Входит мама, обнимает меня.

— Как дела, детка?

Я пытаюсь подобрать подходящий ответ.

— Да вроде нормально.

— Ты уже с кем-нибудь подружилась? — спрашивает мама, когда мы спускаемся вниз по ступеням.

Мимо нас проходит Эпата и еще одна девочка постарше.

— А престо — до скорого! — бросает она мне и поворачивает за угол.

— Да, — говорю я маме, — кажется, подружилась.

Глава 5

На следующее утро я просыпаюсь оттого, что мама грохочет чем-то у себя в студии. Впрочем, в последнее время я вообще не особо долго сплю по утрам. В этом городе не больно-то поспишь. В окно долетают шум машин, музыка, разговоры. Как я скучаю по своей комнате в Эппл-Крик! И по дереву за окном. И по белкам, которые носились туда-сюда и ссорились из-за желудей.

— Доброе утро, солнышко, — говорит мама, когда я, спотыкаясь спросонок, выхожу на кухню. На маме сегодня наряд под названием «Королева Нила» — брючный костюм песочного цвета, на плечах и груди расшитый нитками зеленых и голубых бусин. Чуть пониже бусины сливаются в тонкую линию, которая, извиваясь, спускается вниз и оборачивается вокруг левой ноги. Костюм изображает Африку, а бусины — Нил. Я сама помогала маме найти карту, на которой видно, как изгибается русло реки Нил, и когда мама пришивала бусины, то смотрела на карту. Костюм вышел здоровский, и мама в нем красивая, как всегда. Но иногда я думаю — вот было бы здорово, если бы она завтракала со мной в обычном халате.

— Что будешь есть? — спрашивает мама.

— Можно мне овсянку?

— Овсянку? — она смотрит на меня как на чокнутую. — Да ты никогда в жизни не ела овсянку!

— А я прочла в «Конькобежном спорте», что Фиби Фитц каждый день ест на завтрак овсянку, — говорю я.

Мама закатывает глаза.

— Даже Фиби Фитц не такая сумасшедшая, чтобы стоять у плиты и варить овсянку, когда на улице тридцать восемь градусов жары. Давай что-нибудь другое.

Я вздыхаю.

— Ладно, тогда кукурузные хлопья.

Мама поворачивается к шкафу и достает коробку хлопьев. Коробка какая-то странная.

— Это не те хлопья, — говорю я. — Я люблю такие, на которых нарисовано пугало.

— Детка, их производят на юге. В Нью-Йорке таких хлопьев нет. Но эти ничуть не хуже.

Она наливает в хлопья молоко и ставит тарелку передо мной.

Я опускаю в хлопья ложку и вожу ею туда-сюда.

— Они меньше обычных. И некрасивые какие-то. И слишком темные.

— Александрина…

— Да нет, я ем, — говорю я. Вот интересно, если у них тут все так замечательно, почему никто не производит нормальные хлопья?

Съев неправильные нью-йоркские хлопья, я помогаю маме распаковывать коробки, в которых уложены вещи для студии. Мама раскладывает рулоны тканей, а я рассовываю по маленьким выдвижным ящичкам красные, зеленые, фиолетовые, серебряные и золотые блестки. Я вешаю ножницы на специальные крючки на стене. Я укладываю по порядку перемешавшиеся катушки ниток — от бледно-желтого к темно-желтому, от светло-зеленого к темно-зеленому, от бледно-голубого к темно-синему. Мы расставляем по комнате шляпные болванки — на них мама будет развешивать причудливые шляпки, которые шьет.

Очень скоро мамина студия выглядит совсем как та, что была дома. Мама делает шаг назад и осматривает плоды наших трудов.

— Самая настоящая студия нью-йоркского дизайнера, — говорит она. — Теперь можно заняться рекламой. Если хоть капельку повезет, заказы на нас так и посыплются.

Да уж, лучше бы и вправду повезло. Я слышала их вчерашний разговор с тетей Джеки. Мама сказала, что потратила на переезд кучу денег, а мамин магазин свадебных платьев пока никто не купил. Чего там, даже я знаю, что в большом городе жизнь дороже, чем в Эппл-Крик.

— Наверное, если заказов здесь не будет, нам придется вернуться обратно домой, — говорю я. При этих словах я пытаюсь сделать печальный вид, но уголки рта все равно ползут вверх. Если мы вернемся, то весь остаток лета я буду ходить на каток с Кейшей. А балетом буду заниматься в классе, где никто еще не сошел с ума и не заставляет меня вертеть туры.

— Детка, теперь наш дом здесь.

Ладно, я пытаюсь зайти с другого конца.

— Мам, если нам придется отказаться от моих балетных занятий, это ничего, я же все понимаю.

Мама смотрит на меня искоса.

— Я прекрасно вижу, куда ты клонишь. Помоги-ка мне лучше убрать пустые коробки.

Я вздыхаю. Похоже, никуда мне отсюда не деться. И не избавиться ни от Гарлема, ни от балета.

Глава 6

Во вторник я снова иду в балетную школу «Щелкунчик». Эпата уже там. Она внимательно рассматривает меня от макушки до пяток и одобрительно говорит:

— О, так куда лучше!

Я уговорила маму, чтобы она разрешила мне на этот раз одеться по-человечески. На мне легкое коричневое трико и колготки. Выглядит уныло, внимания не привлекает, а главное — если я не удержусь на ногах во время туров, то просто сольюсь с полом и никто ничего не заметит.

Вот Эпату можно не заметить разве что в тропических лесах Амазонки. Ее трико и колготки отливают всеми оттенками зеленого.

— А где же соус от спагетти?

Она мотает головой.

— Не-а, я пролила песто. Знаешь, что такое песто? Зеленая такая штука, ее делают из перемолотой фоглие — ну, зелени. Едят с макаронами.

Перемолотая зелень! У нас в Джорджии никому в голову не придет есть перемолотую зелень. Это не для людей, это для червяков еда!

К нам подходят две девочки. У той, что повыше, большие карие глаза, а волосы заплетены в дреды. Вторую я знаю, это Террела, та самая невысокая девочка с кривыми зубами, которая стояла рядом со мной на прошлом занятии. Сегодня косички у нее не свернуты кольцом, а висят свободно и украшены на концах резинками с бабочками. Террела сует Эпате стопку карточек с занимательными вопросами.

— Слушай, помоги лучше ты Бренде, — говорит она. — Я половину слов даже прочесть не могу. Во втором классе никакие эпидурисы не проходят.

— Не эпидурис, а эпидермис, — говорит Бренда, берет из стопки верхнюю карточку и машет ею перед Террелой.

— Почему врачи никогда не говорят как нормальные люди — «кожа», и все тут! — замечает Террела, сворачивая косички в бублик.

Бренда показывает ей слово на карточке.

— Ну, ладно, пусть будет «кожа».

— Да ну тебя, — говорит Террела.

— Эй, Бренда, а почему тебя не было в субботу? — спрашивает Эпата.

Кажется, Бренда поняла, что с ее вопросами из викторины никто возиться не станет. Она забирает карточки обратно, садится на пол и с грохотом опускает рядом пачку книг.

— Наук естественных музей в шоу-планетарий смотреть ходили мамой с мы.

— Бренда, Террела, это Александрина, — говорит Эпата. — Она с юга, и мама иногда заставляет ее носить жуткую пачку. А это Террела, — она показывает на младшую девочку. — Ей всего восемь лет, но она здорово танцует, поэтому ее взяли в наш класс. Это Бренда. Она хочет стать врачом, поэтому все время учится и говорит задом наперед.

Может, это невежливо, но я не могу удержаться от вопроса.

— Слушай, а зачем надо говорить задом наперед?

— Винчи да Леонардо писал наперед задом, — говорит Бренда, стаскивая с ноги ветхий кроссовок, который того и гляди порвется у нее в руках. — Гений был он. Поумнею и я, наперед…

Террела шумно вздыхает и жестом останавливает подругу.

— Бренда, думаешь, Александрина тебя поймет? У нее нет лишней недели-другой, чтобы разбираться в твоих головоломках. — Террела поворачивается ко мне. — Был какой-то человек по имени Леонардо да Винчи, так вот он писал задом наперед. Он был гений. И Бренда думает, что если она будет говорить задом наперед, то тоже поумнеет — мозги у нее по-другому начнут работать, что ли…

Бренда кивает.

Террела добавляет:

— Этот Леонардо еще и каждое слово писал задом наперед, получалось «ток» вместо «кот». Бренда тоже пыталась так говорить, но тогда даже мы понять не могли, что она хотела сказать. Поэтому она переставляет только слова. Ясно все?

«Ясно все». Я задумываюсь на мгновение — «все ясно». И киваю в ответ.

— Бренду никто, кроме нас, не понимает, — добавляет Эпата. — Это очень полезно, если вдруг надо поговорить при взрослых. Вроде тайного кода.

— Понимает не мама моя даже меня, — говорит с довольной улыбкой Бренда.

Я пытаюсь расшифровать ее слова, но тут танцующей походкой входит девочка в диадеме и ее подружка.

— Ах, как мило, — говорит она. — Тарабарка и Кривозубка теперь дружат с Электропопой.

Девочки садятся и надевают пуанты, а кроссовки оставляют под скамейкой.

Бренда не обращает на насмешниц никакого внимания — она снова погружена в карточки с викториной, но вот Террела не сводит с обидчиц глаз. Когда они уходят в душевую, Террела быстро и ловко обвязывает вокруг ножки скамейки шнурки кроссовок, которые оставила девочка в диадеме.

Едва Террела возвращается к нам, как в раздевалку входит немолодая женщина. Она и так высокая, а намотанный на голове тюрбан делает ее еще выше. На темно-коричневом лице ярко выделяются ядовито-зеленые тени для век. Она очень элегантная, властная, а держится так, как будто она королева Нью-Йорка. В одной руке у нее трость, а в другой — красивая деревянная шкатулка в резных узорах.

Женщина поднимает трость. В раздевалке сразу же наступает тишина.

— Начнем наше занятие, — говорит она, резко поворачивается и идет к лестнице. За ней летят, развиваясь, широкие рукава блузки. Трость постукивает по ступенькам.

— Это мисс Деббэ, — шепчет Эпата, пока мы шагаем следом. — Сейчас она наверняка толкнет нам речь про пуанты.

— Это как? — спрашиваю я.

— Сама увидишь.

Мы входим в зал и рассаживаемся на полу. Мисс Деббэ неподвижно стоит перед нами. Когда последняя девочка опускается на пол, мисс Деббэ простирает руку вбок.

— Я рада приветствовать вас в моей школе балета, — говорит она. Акцент у нее как у мультяшных героев — видно, она француженка. — Здесь вы научитесь двигаться. Вы научитесь танцевать. А кроме того, вы научитесь жить. Движение — это танец. Движение — это жизнь. Танец — это жизнь.

Она обводит нас взглядом, словно проверяя, не осмелится ли кто-нибудь возразить ей.

О чем она вообще?

Эпата восхищенно смотрит на наставницу. Террела косится на меня и поднимает одну бровь. У Бренды взгляд отсутствующий — наверное, думает об эпидермисе.

Мисс Деббэ откидывает крышку резной шкатулки и достает пару поношенных пуантов. Она держит их так, чтобы все могли разглядеть.

— У меня нет ничего дороже, — она делает драматическую паузу, — этих пуантов, этих крошечных туфелек. Некогда их носила мисс Камилла Фримен.

Мисс Деббэ показывает нам подметку правой туфельки — на ней виднеется поблекший автограф, сделанный черной ручкой.

— Когда я впервые приехала в эту страну, мисс Камилла Фримен стала моей наставницей, — при этих словах мисс Деббэ словно бы становится еще чуть выше. — Когда мисс Камилла Фримен только начинала танцевать, все утверждали, что ей никогда не стать звездой из-за цвета ее кожи. Но разве она стала их слушать?

Мисс Деббэ смотрит прямо на меня и чего-то ждет.

— Э-э… не стала? — говорю я.

— Нет! Не стала! Она не стала слушать разговоры этих глупцов. Она работала изо всех сил. Она стала первой чернокожей прима-балериной Балета Нью-Йорка. И танцевала она вот в этих туфельках! — Мисс Деббэ машет ими в воздухе. — Это не просто пуанты, — продолжает вещать она, — это символ ваших возможностей. Они напоминают нам о том, что в мире нет невозможного.

— Спорю, они напоминают нам о том, что туфли хоть полвека держи в ящике, а они все равно будут вонять, — шепчет мне Эпата. Мисс Деббэ поворачивается к нам и смотрит на Эпату. Та умолкает.

— Если вам покажется, что силы ваши иссякли, что вы готовы бросить балет, что прелесть и очарование этого искусства не для вас, — вспомните эти пуанты.

И мисс Деббэ бережно убирает туфельки обратно в шкатулку.

— Так. Теперь поговорим о нашем концерте, о чудесном концерте, который мы устраиваем в конце лета.

Было видно, что историю о пуантах все слышали уже тысячу раз. Но при этих словах девочки оживляются и слушают очень внимательно.

— В этом году все будет не так, как прежде, — мисс Деббэ поднимает бровь и обводит нас взглядом, слегка при этом кивая.

По залу ползут шепотки.

— Как же, жди, — шепчет Эпата, — тут никогда ничего нового не бывает. Общий школьный концерт всегда проходит одинаково — я-то знаю, у меня тут обе сестры учились.

— Мы поставим о-ча-ро-вательные новые танцы, — говорит мисс Деббэ.

Девочка в диадеме поднимает руку.

— А танец Феи Драже останется?

— Oui, oui, — отвечает мисс Деббэ. — Но и здесь мы поступим не так, как прежде. Раньше роль Феи Драже доставалась лучшей ученице класса.

— Ха, — шепчет Эпата, — а теперь что — выберут самую худшую?

— На прошлой неделе я была на конференции преподавателей танцев, — продолжает мисс Деббэ. — Мы много говорили о том, как раскрыть потенциал наших учеников. Так как же мы будем выбирать исполнителей ролей в этом году? Мы устроим лотерею, будем тянуть бумажки с именами наугад. Теперь все вы имеете равный шанс стать Феей Драже.

Девочки перешептываются. С лица Эпаты сползает улыбка. Террела настроена решительно. Даже Бренда морщит лоб.

— Кстати очень будет роли главной о запись колледж в поступать буду я когда.

Террела тяжело вздыхает.

— Слушай, тебе всего девять! — говорит она. — До поступления в колледж еще семь лет, чего ты сейчас-то дергаешься?

Мисс Деббэ стучит тростью о пол, призывая к вниманию.

— Лотерею мы устроим на следующем занятии. Исполнители будут выбраны сразу и окончательно — никаких изменений. Никаких споров. Но какая бы роль вам ни досталась, в ней вы расцветете. Расцветете, как цветочки! А теперь — к станку!

После занятий все только и говорят о лотерее. Девочки, которые танцуют хорошо, расстроены — они-то думали, что роль Феи Драже достанется кому-нибудь из них. Те, кто танцует похуже, просто в восторге, ведь у них появился шанс. Что до меня — я просто хочу отзаниматься и ничего себе не сломать.

Мы собираем вещи. С другого конца раздевалки слышен визг.

— Кто привязал мои кроссовки? — вопит девочка в диадеме.

Террела улыбается.

Я выскакиваю наружу, где меня ждет мама. Пусть мисс Деббэ сколько угодно твердит про мой потенциал, я-то знаю: нет у меня никакого потенциала. По крайней мере по части балета. Мне все равно, кто получит роль Феи Драже, — это точно буду не я. Это просто невозможно, ну, и слава богу. В классе двадцать три человека, а в лотерею мне никогда не везло. Даже когда лотерея беспроигрышная — все равно не везло. Как-то раз на дне рождения Кейши мы тянули бумажки с именами и получали призы. Каждому должно было достаться хоть что-нибудь, но бумажка с моим именем куда-то потерялась. Ее нашли два дня спустя, в куче крошек под холодильником.

Ладно — меня заставляют заниматься балетом, и пусть, но одно я знаю точно: проклятие Феи Драже мне не грозит.

Глава 7

— Александрина! Надевай свой славный костюмчик и пойдем! — кричит мама.

Я оглядываю комнату — славного костюмчика нигде нет. Зато есть матросский костюм в голубую полоску, с плиссированной юбкой и соломенной шляпой. Похоже на наряды, в которые одевали детей сто лет назад — наверное, именно в этот костюм и одевали сто лет назад.

Мама сказала, что сегодня мы «займемся реализацией маркетингового плана». Это значит, что она договорилась о встрече в десятке театров и собирается познакомиться с их руководством и продемонстрировать свои работы. Увы, она намерена показать, что способна создавать не только современные, но и исторические костюмы, и хочет продемонстрировать, как ее наряды сидят на живых людях. Вот поэтому я и наряжена ребенком, сбежавшим из сиротского приюта сто лет назад.

Мама заглядывает в дверь. На ней костюм под названием «Айсберг». На его создание маму вдохновил фильм «Титаник». Костюм весь белый, с мерцающими голубыми тенями, как настоящий лед. На каждом плече — острые треугольные выступы, и еще к нему полагается такая же заостренная треугольная шляпка. Мама говорит, что в такие ответственные дни, как сегодня, наряжаться айсбергом очень полезно, потому что айсберг — это природная сила, способная победить даже самый большой корабль. Я так понимаю, она имеет в виду, что во всех театрах ей должны будут дать заказы.

— Идем, детка, — говорит она. — Ты ведь помнишь, что нам сегодня предстоит?

— Не понимаю только, зачем нам это все предстоит, — бубню я, но все же натягиваю юбку и блузку. С плаката на меня сочувственно смотрит Фиби Фитц.

— Ты прекрасно выглядишь! — говорит мама, заставляя меня повернуться.

— Если тебе сегодня дадут много заказов, нам ведь не надо будет больше всем этим заниматься, правда? — спрашиваю я.

— Правда, — соглашается мама.

Десять минут спустя мы шагаем вниз по улице. Женщины показывают на меня друг другу и говорят, как трогательно я выгляжу.

— Разве тебе не весело? — спрашивает мама, цепляя на нос огромные белые солнцезащитные очки. И у нее, и у меня в руках стопки брошюр с мамиными моделями. Мне так жарко, что нижняя брошюра, которую я придерживаю потной ладонью, уже стала скользкой и сморщилась.

Мама договорилась о множестве встреч по всему городу. Она с хозяйским видом заходит в каждый театр, шлепает на стол брошюру и рассказывает любому, кто готов ее выслушать, о том, почему ее услуги этому театру совершенно необходимы. Все очень вежливо ее выслушивают и обещают сохранить ее адрес, чтобы можно было с ней связаться.

— А прямо сегодня тебе кто-нибудь даст работу? — спрашиваю я.

— Все происходит совсем не так, Александрина, — говорит мама. — Вначале нужно посеять побольше семян, а там, глядишь, что-нибудь и прорастет.

Я, наверное, никогда не буду настоящей деловой женщиной — мне скучно ждать, пока из семян что-то там прорастет. Когда я дома сажала цветы, то очень скоро выкапывала семена и клубни, чтобы поглядеть, изменилось хоть что-нибудь или нет.

Проходит не один час, но в конце концов мы все же поворачиваем домой. На Бродвее я вижу высокое здание с большим козырьком над входом. Наверное, у этого театра куча денег и он может нанять сколько угодно костюмеров.

— Вон еще один театр, — говорю я. — Мы туда зайдем?

Мы останавливаемся перед зданием.

— Гарлемский театр балета, — говорит мама. — Здесь в молодости танцевала мисс Деббэ. Я очень хотела ее увидеть, но у нас не было таких денег.

Мама рассматривает театр, как какой-нибудь храм. Никогда не видела у нее такого взгляда. Неужели ей страшно войти?

Внезапно я все ей прощаю — и мой дурацкий наряд, и то, что она целый день таскала меня по жуткой жаре. Я беру ее за руку и тяну ко входу.

— Мам, теперь-то ты можешь сюда прийти. Ну так пойдем!

Мы вдвоем с трудом открываем тяжелую дверь и входим в помещение кассы.

— Чем могу помочь? — спрашивает женщина, продающая билеты.

Мама стоит и молчит. Я толкаю ее локтем в бок. Она откашливается и начинает свою речь. Прижимает брошюру к окошку кассы, чтобы продавщица билетов ее получше разглядела, и спрашивает, нельзя ли встретиться с кем-нибудь, кто занимается в театре костюмами.

У нас за спиной слышатся шаги. Я чувствую сосновый запах.

— Александрина?

Да это же мистер Лестер! А еще говорят, что в большом городе невозможно встретить знакомых. Враки. На самом деле, здесь все совсем как дома — надо быть осторожнее, не то налетишь на свою учительницу, которая обнимается со своим бойфрендом или покупает крем для ног.

— Здрасьте, — говорю я. Мистер Лестер весело на меня смотрит. Я и забыла, что на мне этот дурацкий матросский костюмчик. Мистер Лестер, чего доброго, решит, что у меня вообще нет нормальной одежды. Сам-то он выглядит здорово — в темных джинсах и наглаженной желтой рубашке.

Мама оборачивается и ослепительно улыбается.

— Привет, красавчик, — говорит она. Кажется, мама снова стала сама собой — к сожалению.

Мистер Лестер спрашивает, что нас сюда занесло, и мама показывает ему брошюру.

Потом она спрашивает, что здесь делает он, и оказывается, что мистер Лестер ставит один из танцев для театрального шоу.

Вот это да! Солидно звучит. Погодите, но с чего бы это такой важный человек, работающий в театре, учит балету каких-то несмышленышей в школе? Ох, боюсь, теперь дела у меня пойдут еще хуже — я же не смогу держать себя в руках.

— А хотите посмотреть театр? — спрашивает он.

Я больше всего хочу убраться отсюда, пока мама не ляпнула еще что-нибудь ужасное. Но ведь мне никогда еще не доводилось видеть, как выглядит настоящий нью-йоркский театр изнутри…

— Очень хотим, — говорит мама.

Мистер Лестер ведет нас через зал с красными бархатными креслами, за тяжелый занавес, за кулисы. Он показывает нам уборные (маленькие и очень скромные — даже звездочек на дверях нет). Мы заходим в самую дальнюю комнату, где работают осветители, а потом идем туда, где хранятся костюмы. Когда мистер Лестер отворачивается, мама тайком подбрасывает пару брошюр на стол дизайнера по костюмам.

Мы выходим на сцену и смотрим в зал, на зрительские места. Их там сотни! И хотя все они пустые, у меня все равно немного сосет под ложечкой.

— Подумать только — на этой самой сцене танцевала мисс Деббэ! — говорит мама, медленно поворачиваясь вокруг себя.

— Да, мама до сих пор считает этот театр своим домом, — говорит мистер Лестер. — Именно поэтому у школы «Щелкунчик» такие крепкие связи с театром балета. Здесь много наших учеников.

Мама растеряна.

— Мисс Деббэ — ваша мать? — спрашиваю я.

— Ну да. Она оставила девичью фамилию, потому что приобрела известность еще до замужества.

Мама опять приходит в волнение. Еще бы, если бы я повстречалась с дочкой Фиби Фитц, я бы тоже не сразу пришла в себя. Мама выглядит так, словно ей нездоровится — как будто она перекаталась на американских горках.

Мистер Лестер думает, что маме дурно от жары. Он ведет нас в кафе через дорогу и угощает холодненьким. По-моему, очень мило с его стороны. Мы сидим у окна. Мама уже пришла в себя и расспрашивает мистера Лестера о том, куда бы ей еще отнести свои брошюры, а он записывает ей на листочке имена своих друзей из театрального мира.

Пока они болтают, я поднимаю глаза и вижу за окном кафе знакомое лицо. Не может быть — это же Террела! Она вытаращила глаза и переводит взгляд с мистера Лестера на маму и обратно. Я краснею. Нет, здесь еще хуже, чем в Эппл-Крик! Я вяло ей машу, но тут какой-то парнишка, наверное, ее брат, хватает Террелу за руку и тащит за собой.

Мы прощаемся с мистером Лестером и идем домой.

— Какой приятный человек, — говорит мама. — Когда я с ним только познакомилась, то подумала… — она умолкает и встряхивает головой. — Но раз я теперь знаю, что он сын мисс Деббэ, встречаться с ним я не стану. Ты только представь — иметь свекровью мисс Деббэ! Я бы при ней рот боялась раскрыть!

Мамины слова меня успокаивают. Жаль только, Террела их не слышит.

Глава 8

Суббота. Мы дожидаемся начала занятий. В окна стучит дождь. Я сижу рядом с Эпатой и Брендой. Террела еще не показывалась. Я не хочу, чтобы она заболела, но совсем не расстроюсь, если окажется, что она уехала на пару месяцев на каникулы. Но стоит мне это подумать, как Террела входит в раздевалку и направляется прямиком к нам.

— Зачем ты напялила тот дурацкий матросский костюм? А твоя мама правда встречается с мистером Лестером? — тут же спрашивает Террела.

— С мистером Лестером? — хором переспрашивают Эпата и Бренда. Хорошо хоть, матросский костюм их не заинтересовал.

— Да нет, конечно, — отвечаю я. — Мы с ним случайно встретились, когда были в театре балета. Ну, и он нас пригласил освежиться.

— В бар пригласил? — восклицает Эпата.

— Ты что, совсем того? — спрашиваю я. — В кофейню. Нашли из-за чего шуметь.

Террела искоса на меня поглядывает.

— А похоже было на свидание, — говорит она.

У меня наливаются жаром щеки.

— Да никакое не свидание. Он просто решил, что маме плохо от жары и угостил ее газировкой. Ну, и все, — я понимаю, что это похоже на оправдания и потому очень глупо, ведь я говорю чистую правду. — А вы знаете, что он сын мисс Деббэ? — спрашиваю я, пытаясь сменить тему.

Кажется, не сработало.

— Знают все это, думала я, — говорит Бренда.

— Ой, она просто сумасшедшая, — говорит Эпата. — С чего это она придумала выбирать Фею Драже через лотерею? Для этой роли нужен кто-нибудь особенный, уна персона муй буэна. Вроде меня, например.

Террела поднимает брови.

— Ну, или тебя, — справедливости ради добавляет Эпата. — Или вроде Бренды. — Она бросает взгляд на книгу, в которую та погружена. — Тьфу ты, это что за мерзость?

Бренда поднимает взгляд от цветной картинки, на которой изображены все кровеносные сосуды человеческого тела.

— Мерзость не никакая а, сосуды кровеносные это. Бы умерли мы них без.

Террела переводит это на человеческий язык, чтобы я тоже все поняла.

— Нет, я от этого становлюсь совсем энферма, — говорит Эпата.

— Это по-испански «больная», — объясняет Террела. — Она все время так говорит.

По-моему, Террела со своим переводческим талантом запросто могла бы работать в ООН.

Входит девочка в диадеме.

— Значит, так, дорогие мои, учтите: Феей Драже буду я, так что вы не особенно губы раскатывайте.

— А ты откуда знаешь? — резко спрашивает Террела.

Девочка в диадеме сладко улыбается.

— Мой папа жертвует этой школе кучу денег. А вчера он позвонил мисс Деббэ и сказал, что хочет, чтобы я стала звездой концерта. Хорошо иметь богатого папу, правда? — Она оглядывает нас, останавливаясь взглядом на Бренде.

— Правда, носить диадему чтобы того для только не голову иметь хорошо? — отвечает ей Бренда. Пока девочка в диадеме пытается понять сказанное, входит мистер Лестер и хлопает в ладоши.

— Прошу в класс, девочки, — говорит он и ведет нас наверх. Под мышкой он держит длинную картонную тубу. Он открывает дверь, и мы чинно входим в залу.

В дверь вплывает мисс Деббэ. В руках у нее цилиндр, такой же древний, как туфельки мисс Камиллы Фримен.

— Итак, мадам, — говорит она, — сегодня у нас великий день. Мы начинаем захватывающую подготовку к нашему концерту. В этой шляпе находятся бумажки с вашими именами. Я буду вытягивать их по очереди. Фаворитов здесь нет, — и она одаривает девочку в диадеме ледяной улыбкой.

Девочка в диадеме выглядит слегка энферма.

— Начнем с исполнителей «Вальса дождевых капель», — продолжает мисс Деббэ. — У них будут прелестные костюмы. — Она кивает мистеру Лестеру, тот вытягивает из своей тубы лист ватмана и разворачивает.

На листе изображено голубое трико и голубая пачка, с краев которой свисают крошечные сверкающие капельки. Девочки охают и ахают от восторга.

Бренда поднимает руку.

— Света преломления из-за голубой кажется только вода.

Мисс Деббэ смотрит на Террелу, и та добросовестно переводит:

— Она хочет сказать, что на самом деле дождевые капли не голубого цвета.

— Спасибо, Бренда, спасибо, Террела, — отвечает мисс Деббэ, — но наши дождевые капли будут именно голубыми. Итак…

Она поднимает шляпу, мистер Лестер вытаскивает шесть клочков бумаги и оглашает шесть имен. Шестеро девочек на другом конце класса радостно хлопают в ладоши.

— Йес! — шепчет Эпата, убедившись, что ее имя уже не назовут. — Я собираюсь быть феей, а не какой-то там дохлой каплей!

— Затем последует «Танец зверей», — говорит мисс Деббэ. Мистер Лестер поднимает лист ватмана с костюмами десяти разных животных. Мисс Деббэ называет каждого зверя, а мистер Лестер вытягивает имя исполнителя.

Девочке в тиаре достается кабан. Эпата и Террела хохочут во весь голос. Улыбается даже Бренда.

— А теперь великолепный новый номер, который я только что поставила, — он называется «Балет чудовищ». Очень, очень милый танец, — говорит мисс Деббэ.

Мистер Лестер разворачивает следующий лист. Изображенный там костюм сильно смахивает на большую мохнатую виноградину фиолетового цвета. По зале проносится вздох — но отнюдь не восторга. По сравнению с этим костюмом кабаний наряд девочки в диадеме выглядит прямо-таки бальным платьем для Золушки.

Бренда с интересом разглядывает картинку.

— Coli Е. бактерию на похоже, — замечает она.

— Что еще за Е. Coli? — спрашивает Эпата.

— Это такой микроб, от которого бывает рвота, — говорит Террела.

— Си. Меня от одного вида этой штуки уже тошнит, — говорит Эпата.

— Итак, шестью маленькими монстрами будут… Бренда, Террела, Эпата, Джоанна, Джерзи Мэй и Джессика, — говорит мисс Деббэ. Эпата высовывает язык набок и падает на пол, словно ее пронзила стрела.

Я чуть разворачиваюсь назад, чтобы поглядеть, как восприняли эту новость близнецы. У Джоанны вид скучающий, Джессика бодрится изо всех сил, а Джерзи Мэй вот-вот ударится в слезы.

— И наконец, — говорит мисс Деббэ, — кто же исполнит роль Феи Драже?

Мистер Лестер лезет в шляпу.

Наконец? Пока мистер Лестер вытаскивает бумажку, я быстро подсчитываю: в классе двадцать три девочки, из них шесть дождевых капель, десять зверей, шесть монстров…

Нет! Нет!

— И Феей Драже в этом году будет Александрина, — говорит мисс Деббэ, улыбаясь мне лучезарной улыбкой. Мистер Лестер достает изображение белого платья с переливающейся белой пачкой. Да уж. Пачки меня так и преследуют.

— Танец тебе понравится, Александрина, — говорит мисс Деббэ. — Он очень веселый. И все время туры.

Мне становится по-настоящему плохо.

После занятия Эпата и другие девочки посматривают на меня как-то недружелюбно.

— Повезло тебе, — говорит Эпата.

— Да, повезло, — говорит Бренда, натягивая футболку.

Террела глядит так, словно мечтает привязать меня к скамейке.

Ну что с ними такое, скажите на милость? Я что, виновата, что из этой шляпы вытащили мое имя? Да я бы лучше до старости носила допотопный матросский костюмчик, чем хоть раз изобразила Фею Драже.

— Я этого совсем не хотела, правда, — говорю я как можно спокойнее, совсем как мама, когда она сердится.

— Ну да, конечно, — говорит Эпата. — Разве кому захочется быть звездой!

— А ты уверена, что твоя мама не встречается с мистером Лестером? — спрашивает Террела.

От злости у меня бегут мурашки. Мало того, что мне досталась эта роль, так меня вдобавок считают мошенницей?

— Моя мама совершенно точно не встречается с мистером Лестером, а я совершенно точно не хочу быть Феей Драже и вообще не хочу участвовать в этом идиотском концерте!

Спокойствия как не бывало. Я говорю все громче и в конце почти срываюсь на крик.

Бренда смотрит на меня с сомнением. Эпата фыркает.

— Да кто угодно захотел бы быть Феей Драже, — говорит Террела.

С меня хватит.

— А я не хочу! — кричу я во весь голос. — Сколько мне вам повторять? Вы что, оглохли все в своем Нью-Йорке?

Эпата разевает рот. Я срываю с ног пуанты, натягиваю кроссовки и вылетаю в дверь.

Глава 9

Мама дожидается меня на ступенях. У нее в руках большой голубой зонт.

— Ненавижу балет! Ненавижу Гарлем! Давай уедем обратно в Джорджию! — прошу я.

— Что случилось, детка? — спрашивает меня мама, обнимает за плечи и притягивает к себе.

— Мне придется играть какую-то дурацкую Фею Драже в балетном шоу, — я топаю ногой по луже и сразу же об этом жалею, потому что вода заливается мне в кроссовки и носки тут же промокают.

Мама явно обрадована.

— Фея Драже? Это же большая роль, нет?

— Ну да, — ворчу я. Теперь-то меня заметят, как она и мечтала. Только заметят-то потому, что у меня опять закружится голова во время туров и я грохнусь со сцены прямо в зал или на что-нибудь налечу. Это уже явно не мамина мечта.

— Александрина, это же прекрасно!

— И ничего не прекрасно! Я не смогу станцевать! Там сплошные туры, а я чуть не убила троих сразу, когда мы их отрабатывали!

— Ну что ты, детка. Я уверена, тебе дали роль потому, что ты лучше всех танцуешь. Мисс Деббэ ничего не делает без причины.

— Да мое имя наугад вытащили! — кричу я.

— Хватит, Александрина Петракова, — говорит мама.

— Ну и ладно, — бормочу я себе под нос.

Мама останавливается и поворачивется ко мне.

— Ты хотела сказать «да, мэм»?

— Здесь никто не говорит «мэм», — отвечаю я. — А я и так выгляжу дурой и танцую как дура. Что мне, и говорить теперь по-дурацки, да?

Здесь домашний арест совсем не такой, как дома. Там, в Джорджии, когда мама меня наказывала, мне запрещалось выходить на улицу и играть с друзьями. Здесь мне так и так нельзя выходить на улицу одной, поэтому маме пришлось изобретать другое наказание. Теперь домашний арест означает, что мне нельзя выходить из моей комнаты. Плюсы: у меня есть маленький телевизор. Минусы: сажая меня под домашний арест, мама уносит телевизор к себе в студию. Она говорит, что так у меня будет время подумать о своем поведении.

Час спустя я иду к маме в студию. Она поднимает на меня взгляд из-за швейной машинки.

— Извини, что я нагрубила, — говорю я, и быстро добавляю: — Мэм.

— Спасибо, что извинилась, Александрина, — и мама отдает мне телевизор.

Я сажусь на табуретку подле нее.

— Мам, а мне обязательно надо заниматься балетом? Я хочу быть конькобежцем, а не балериной.

Мама смотрит на меня.

— Александрина, сейчас и у тебя, и у меня есть шанс начать новую жизнь. Я не хочу, чтобы ты упускала открывающиеся перед тобой возможности. Здесь, в Нью-Йорке, мы можем реализовать свой потенциал.

Опять этот потенциал. Знать бы, где у меня эти полторы крупицы потенциала, я бы легла на операцию, чтобы только их вырезали и дали мне жить спокойно.

Мама видит, как я закатываю глаза, и вздыхает.

— Знаешь, что… Давай так: ты будешь ходить на балет до декабря. Пожалуйста, Александрина, попробуй. Для меня это очень важно. Ну, а если ты и после этого решишь бросить балет… — она разводит руками.

— Правда? — говорю я. — Мне можно будет бросить?

Мама кивает.

— Спасибо! — я ставлю телевизор на пол и бросаюсь на маму с объятиями.

— Но ты уж постарайся выложиться на все сто, договорились?

— Договорились!

— Я бегу в свою комнату и втыкаю телевизор в розетку. Переключая канал за каналом, я обнаруживаю новое шоу под названием «Балет на грани фола» — в нем всякие знаменитости пытаются танцевать балет.

Я сразу веселею. Я и сама, конечно, та еще танцовщица, но у этих ребят получается куда хуже. Рок-звезда топает по залу, как увязший в патоке слон. Знаменитый футболист при попытке сделать шассе — это что-то вроде быстрой пробежки — подлетает в воздух и плюхается оземь. Я смеюсь над ними, но только вдруг я представила всех, кто будет смеяться над моими попытками изобразить танец Феи Драже. Почему-то мне уже не смешно.

Я выключаю телевизор. Когда учителя увидят, что я ни на что не гожусь, они наверняка отдадут роль кому-нибудь другому. Не захотят же они испортить весь концерт из-за меня?

Ведь правда же, не захотят?

Глава 10

Я вхожу в раздевалку, и мы все дожидаемся начала занятий. Эпата, Террела и Бренда сидят рядышком. Бренда что-то говорит — я, конечно, ее опять не понимаю, — и все трое смотрят на меня. Не здороваются. Ну, ладно, я виновата, что на них накричала, но и они хороши — зачем было молоть всю эту чушь про мою роль! Я сажусь на самую дальнюю от них скамейку.

В классе мы проделываем все упражнения со станком — плие, релеве, гран батман. Потом мы выходим на середину зала и занимаемся вольными упражнениями. Я все еще с трудом поспеваю за группой, но по крайней мере уже знаю все движения.

В середине занятия мисс Деббэ говорит, что пора нам начинать репетировать танцы. Мы разбиваемся на две группы. Мисс Деббэ вместе с «капельками» и «зверями» остается в зале, а мистер Лестер ведет «чудовищ» и меня в другой класс.

Первыми репетируют чудовища. Мистер Лестер объясняет им танец.

— Вы ведь знаете, как маленькие дети боятся выдуманных страшных чудищ в шкафу?

Джерзи Мэй таращит глаза. Готова поспорить, она их до сих пор боится.

— Во время этого танца на сцене будет стоять кровать, а в ней будет лежать девочка из младшей группы. Вы выскользнете из шкафа и станцуете смешной танец. Девочка посмотрит на него, а потом загонит вас обратно в шкаф. Поняли?

Мистер Лестер показывает девочкам первую часть танца — как они будут выходить в дверь и окружать кровать, намереваясь разбудить малышку. После этого девочки становятся в ряд и пробуют станцевать сами.

Террела и Эпата танцуют просто здорово. У Террелы движения четкие, как у заводной куклы. Она сразу запоминает все па. Эпата тоже хорошо танцует, но тут дело в другом: она более раскованна, не боится делать большие прыжки и широкие взмахи руками. Она таращит глаза и строит страшные рожи — ну прямо настоящее чудовище.

Интереснее всего смотреть, как танцуют тройняшки. Джессика немного прихрамывает при ходьбе, но танцует она здорово, несмотря даже на свою специальную обувь. Джоанна, та, что со скейтом, выучивает движения почти так же быстро, как Террела.

А вот у Джерзи Мэй все плохо. Она движется направо, когда надо двигаться налево, и налево — когда нужно направо. Джоанна заводит глаза к потолку, но молчит. Джессика пытается помочь сестре, тыча пальцем в нужную сторону, когда Джерзи Мэй в очередной раз делает ошибку.

Они отрабатывают первую часть танца несколько раз подряд.

— Умницы, девочки, — говорит мистер Лестер и поворачивается ко мне. — Александрии, давай теперь ты.

Желудок мой сжимается в комок. Вот уж попала, так попала — мне предстоит опозориться разом перед девчонками, которые терпеть меня не могут, и перед знаменитым режиссером балета.

— Ты знаешь балет «Щелкунчик»?

Я киваю. Мама каждое Рождество заставляет меня смотреть диск с этой записью. Только я обычно сажусь ближе к экрану, спиной к ней, и могу незаметно вздремнуть.

— В этом балете есть такая Фея Драже. Она исполняет просто великолепный танец.

Вероятно, мой страх написан у меня на лице, потому что мистер Лестер смеется и добавляет:

— Честное слово, твой танец будет куда проще. Но музыка останется та же. Понимаешь?

Я пытаюсь потянуть время.

— А разве этот танец не для взрослых? Мистер Лестер улыбается.

— Это ты верно подметила. Понимаешь, когда мисс Деббэ была еще маленькой, ей всегда хотелось станцевать Фею Драже, но роль раз за разом доставалась взрослым. И вот теперь, когда у нее появилась собственная школа, Фею Драже каждый год танцует девочка из старшей группы.

— А почему вы ставите «Щелкунчика» летом? — спрашиваю я, а сама тем временем поглядываю на часы. Протянуть еще двенадцать минут, и я буду спасена.

— Многие из наших девочек танцуют во взрослой постановке «Щелкунчика», поэтому на рождественские праздники нам трудно организовать концерт. Вот мы и включили танец Феи Драже в летнюю программу. — Он приподнимает бровь. — Еще вопросы есть?

Он раскусил мою хитрость. Я качаю головой.

— Отлично. У тебя будет красивое белое платье, все в блестках — твоей маме наверняка понравится, — а твой танец откроет программу выступления старшей группы. Ясно? Тогда начнем.

Я надеюсь, что другие девочки выйдут, но они садятся на пол и не сводят с нас глаз. Эпата скрещивает руки на груди.

Мистер Лестер показывает мне исходную позу: я должна замереть в центре сцены, раскинув руки, в одной руке я буду держать волшебную палочку. Это я могу. Туры у меня получаются плохо, но когда надо стоять неподвижно, тут я просто талантище.

Потом надо сделать шассе налево. Шассе направо. Мистер Лестер показывает мне движения, и я повторяю за ним. Пока все нормально.

— А теперь ты делаешь четыре тур шене налево, — говорит мистер Лестер и, пятясь, отходит подальше. Сразу видно, что он прекрасно помнит, как выглядят туры в моем исполнении.

Я делаю один оборот. Второй. Третий. И падаю вверх тормашками.

Эпата что-то шепчет Бренде. У меня горят щеки. Я беру себя в руки и стараюсь не глядеть на бывших подруг.

— Ты не забываешь держать точку, Александрита? — спрашивает мистер Лестер.

Ничего я не забываю — точки у меня в глазах уже так и прыгают. Я киваю.

— М-да… — говорит он, потирая подбородок, — тут нам придется повозиться. Что ж, пойдем дальше.

К концу занятия мы успеваем пройти первую часть моего танца. Всякий раз, когда дело доходит до туров, у меня начинает кружиться голова и я все делаю неправильно.

— М-да-а… — говорит мистер Лестер, вновь поглаживая бородку. — На сегодня хватит, девочки. Потренируйтесь дома.

Девочки встают. Никто из них на меня не смотрит — никто, кроме Джессики. Она потихоньку улыбается мне, не ехидно, а так, словно ей за меня неловко. Может быть, она из-за своей ноги знает, каково это — делать все неправильно.

С этого дня каждое занятие делится на две части. Вначале мы полчаса работаем у станка и делаем упражнения, а потом разбиваемся на две группы и учим танцы. Чудовища всегда танцуют первыми. У них с каждым разом выходит все лучше.

— Отлично, Джерзи Мэй! — восклицает мистер Лестер. Даже у нее дела идут лучше с каждым днем.

А у меня все наоборот. У меня дела идут все хуже.

Я так и не научилась делать туры. Я могу повторить танец за мистером Лестером, но, танцуя в одиночку, я забываю нужные движения. Если я замечаю на себе взгляд кого-нибудь из девочек, я начинаю нервничать и делаю еще больше ошибок.

— М-да-а… — раз за разом повторяет мистер Лестер и потирает подбородок так часто, что того и гляди, скоро сотрет бородку до основания.

Я пытаюсь репетировать дома. Но как я могу репетировать, если не помню движений?

Мне нужно научиться делать туры на прямой линии, поэтому я пытаюсь проделывать их в нашем коридоре и врезаюсь то в одну, то в другую стену. Когда я сбиваю картину, мама наконец срывается:

— Это что такое, Александрина?!

— Мне нужно репетировать, чтобы подготовиться к концерту, — отвечаю я.

Мама ворчит про себя, но вслух не говорит ничего. В последние дни у нее плохое настроение. Шквала заказов мы так и не дождались. В Нью-Йорке полно театров, да, но и костюмеров, как выяснилось, тоже хватает. По ночам я слышу, как мама тихо разговаривает по телефону с тетей Джеки. Когда я спрашиваю, нельзя ли нам ненадолго слетать в Эппл-Крик, мама отвечает, что мы можем тратить деньги только на самое необходимое. Впрочем, тут же добавляет она, деньги — это ее забота, так что мне не о чем волноваться. И хорошо, потому что мне хватает волнений по поводу танца, и ни на что другое нервов уже не остается.

Субботнее занятие проходит особенно плохо. Мистер Лестер просит меня исполнить весь мой номер с самого начала. Я становлюсь в правильную позу и стою неподвижно, как положено. Но потом я совершаю глупость: я открываю глаза и вижу в зеркале девчонок, сидящих за моей спиной. Они смотрят на меня. Все движения выскакивают из моей головы. Я ничего не помню. Я стою неподвижно.

Мистер Лестер выключает музыку.

— Идите, девочки, нам с Александриной нужно поговорить, — говорит он. Девочки выходят, с любопытством на меня оглядываясь.

— Знаешь, Александрина, я начинаю думать, что мы зря дали тебе роль Феи Драже, — говорит мистер Лестер. — Как по-твоему, ты сумеешь выучить весь танец целиком?

У меня начинает щипать в глазах. Я сердито моргаю.

— Не знаю, — говорю я.

Мистер Лестер участливо на меня смотрит.

— Подумай, пожалуйста, и ответь мне во вторник. Поговори со своей мамой. Если ты не хочешь танцевать фею, мы найдем тебе какую-нибудь другую роль. Например, ты можешь лежать в кроватке во время «Танца чудовищ» вместо девочки из младшей группы.

Я с ужасом думаю о том, что он сказал. Если я соглашусь с ним, вся школа узнает, что мне пришлось отказаться от роли Феи Драже потому, что я отвратительно танцую.

Все будут надо мной смеяться. И мама расстроится. Она-то уже принесла домой наряд феи и ушила его мне по фигуре. И даже спорола старое кружево и блестки, заменив их новыми.

Но если я все же буду танцевать этот номер, то и подавно выставлю себя на всеобщее посмешище. Что бы предпочла мама — чтобы ее дочь была трусихой или чтобы она опозорилась перед полным залом?

— Я подумаю, — обещаю я мистеру Лестеру. Но на самом деле я уже все решила. Надо только как-нибудь сказать об этом маме.

Глава 11

После занятий мама встречает меня с тремя сумками тканей в руках. Она в приподнятом настроении — наконец-то отыскался заказчик, которому нужны броские наряды. Заказчиком этим оказался мужчина, который переодевается женщиной и поет в театре. Прежде маме не доводилось шить на мужчин, но это ее ничуть не беспокоит.

— Если у заказчика есть деньги и ему нужна одежда, я все сделаю, будь он хоть мужчиной, хоть женщиной, хоть крокодилом зеленым! — говорит она, шагая по Сто двадцать пятой улице мимо театра «Аполло». — К тому же этот парень прекрасно понимает, что такое сценический замысел.

Мы останавливаемся и покупаем пиццу, чтобы отпраздновать мамин заказ. Посыпая свой кусок красным перцем, мама что-то мурлычет себе под нос, и я не могу заставить себя рассказать о том, что намерена стать феей-дезертиром. Лучше подожду.

После обеда мама уходит в студию. Она поет во весь голос, а на заднем фоне я слышу стук швейной машинки. Расскажу завтра.

Я включаю свой маленький телевизор и как всегда щелкаю канал за каналом. Баскетбольный матч, глупый мультик, телевикторина… ого, снова «Балет на грани фола».

По сцене скачет человек в трико, я узнаю в нем звезду мыльной оперы. Дама, с которой он танцует, явно нервничает. Интересно, сколько раз он успел наступить ей на ногу? Я уже собираюсь переключить канал, как вдруг вижу знакомое лицо. Камера приближается к женщине со светло-коричневой кожей, короткими темными волосами и ясными зелеными глазами…

Я не верю сама себе — это же Фиби Фитц, моя любимая чемпионка по бегу на коньках! И она исполняет балетный танец! Вместе с партнером она кружится, кружится, кружится на месте — и, похоже, получает от этого удовольствие. Зрители ее обожают.

Когда они заканчивают танец, мужчина в смокинге берет у нее интервью.

— Вы прекрасно справились, Фиби! Но ведь балет и конькобежный спорт — это совсем разные вещи, не так ли?

— Они похожи куда больше, чем кажется. Балет — это равновесие, ритм и умение попасть в такт. Чтобы танцевать в балете, нужна сила и скорость. Я подумываю отправить на занятия балетом всех своих учеников.

Я выключаю телевизор и сижу на краю кровати, пытаясь привести в порядок свои мысли.

Ну что ж, ладно. Если Фиби Фитц считает, что мне следует заниматься балетом — буду заниматься. Я не сдамся. И я выложусь до последней капли, но станцую Фею Драже так хорошо, как только смогу.

Но мне понадобится помощь.

Глава 12

В субботу я прихожу на занятия пораньше. Террела поставила ногу на мусорный бачок и делает растяжку. Эпата лежит на скамье, любуясь блестящими розовыми наклейками в форме сердечек, которыми она украсила свои ногти. Бренда штудирует очередной томище по анатомии.

Я иду прямо к ним. Эпата садится. Террела опускает ногу. Бренда закладывает страницу пальцем и закрывает книжку.

Я делаю глубокий вдох.

— Извините, что наорала на вас. Я была ужас как зла. Моя мама вовсе не встречается с мистером Лестером. И мне вовсе не нужна эта роль. Но мне все равно придется ее исполнять, а у меня получается просто ужасно.

Террела кивает.

— Это да, ужасно. Не обижайся.

Эпата ерзает на скамейке.

— Мы тоже зря на тебя разозлились. Ты получила роль по-честному, никто не подыгрывал. Мистер Лестер не стал бы мошенничать.

Я продолжаю.

— Вы танцуете лучше всех в классе.

Эпата надувает щеки и слегка улыбается.

— Я — нет, — говорит Бренда. — У Джоанны получается лучше.

— Но ты все равно хорошо танцуешь, — быстро говорю я. — И еще ты умная. А мне нужна ваша помощь. Помогите мне выучить танец и не провалить весь концерт! Пожалуйста!

С минуту они молчат. Сердце гулко колотится у меня в груди.

— Ну… — говорит Эпата и смотрит на Террелу и Бренду. Те кивают.

— Нам надо будет репетировать между занятиями, — говорит Эпата. — Где ты живешь?

Я говорю свой адрес.

— А, так это совсем рядом с моим домом, — говорит она. — И Террела живет на нашей улице, только чуть дальше. У нас в ресторане есть большая кладовая, мы можем репетировать там. Приходите все завтра после обеда, о'кей?

Холодный ком у меня в желудке тает.

— Спасибо! — говорю я.

На следующий день мама провожает меня до ресторана «Белла Италия», который принадлежит семье Эпаты. Мы с Эпатой входим, идем мимо столиков, где сидят посетители, пересекаем шумную кухню и попадаем в заднюю комнату. По одной стене тянутся полки, на которых стоят огромные консервные банки с томатным соусом и ящики с макаронами. Нос мне щекочет доносящийся с кухни запах теплой лазаньи и чесночного хлеба.

Террела является с магнитофоном и CD-диском.

— Тройняшки сказали, что у их отца есть запись танца Феи Драже, и одолжили мне ее на время, — объясняет она.

Бренда приносит стопку книг. На этот раз книги посвящены не кровеносным сосудам и костям, а балету.

Террела призывает нас к вниманию.

— У Александрины три проблемы. У нее не получаются туры. Она не умеет танцевать с душой и чувством. И…

Я перебиваю ее:

— Какие тут душа и чувство, когда я не могу запомнить движения!

— Вот именно, — продолжает Террела. — Она не может запомнить движения.

— Мучос проблемас, — говорит мне Эпата. — У тебя куча проблем, подруга.

Как будто я сама этого не знаю.

— Ну, и как мы их станем исправлять? — спрашиваю я у Террелы, стараясь не раскисать.

— Я выучила все движения, пока их показывал тебе мистер Лестер, — говорит Террела, — и тебе их помогу выучить. Эпата поможет тебе танцевать с чувством — она танцует очень экспрессивно. А Бренда разберется, почему у тебя никак не выходят туры.

Я хлопаю глазами. Сейчас Террела похожа на главнокомандующего, который разворачивает войска перед боем. Мне начинает казаться, что все не так уж плохо.

— Начинай ты, Бренда, — говорит Террела.

Бренда выглядывает из-за книги, в которую уже успела погрузиться.

— Так, — говорит она, — туры. Посмотрю я а, шене тур один сделай, Алекс.

Кажется, она хочет, чтобы я сделала один тур шене. Я становлюсь в позицию, раскидываю руки, ступаю наискосок, поворачиваюсь и оказываюсь в нескольких футах от места, где начинала оборот.

Бренда прищуривается и снова сверяется с книгой.

— Порядке в все тебя у техникой с, деле самом на… — начинает она, но тут ее перебивает Террела.

— Бренда, говори по-человечески, чтобы она тебя понимала. У нас и так проблем хватает.

Бренда вздыхает так, словно после пяти минут нормального разговора все ее умственное развитие пойдет под откос.

— Ладно уж. С техникой у тебя все в порядке. Внимательнее следи за руками. Надо, чтобы они помогали тебе делать оборот.

Как приятно понимать Бренду — для разнообразия. Я пробую еще раз.

— А ты точку держишь? — спрашивает она.

— Не могу, — отвечаю я. — Я не успеваю ее найти.

— Ну, ты же не можешь держать вместо точки целую стену. Надо очень тщательно сконцентрироваться на чем-нибудь маленьком. На какой-нибудь небольшой вещи, вроде… — Она оглядывается по сторонам, берет ярко-красную банку маринованных грибов и держит ее перед собой. — Вот, гляди на грибы. Или нет, гляди только на один гриб, — и она показывает на гриб, прижавшийся к стенке банки.

Я концентрируюсь.

— А теперь медленно сделай тур, — продолжает Бренда. — И смотри на гриб столько, сколько сможешь.

Я смотрю на гриб изо всех сил. Я поворачиваюсь и в последний момент делаю оборот головой и снова впиваюсь взглядом в банку.

— Теперь быстрее, — говорит Бренда.

Я поворачиваюсь еще раз, два, три и все это время пристально смотрю на банку. Я налетаю на стоящий в углу ящик с макаронами, но не из-за головокружения, а просто потому, что не смотрю, куда двигаюсь.

— Голова кружится? — спрашивает Бренда. Я прислушиваюсь к себе и покачиваю головой, чтобы проверить.

— Нет! Не кружится!

Мы тренируемся до тех пор, пока я не выучиваюсь делать тур, не налетая при этом на макаронные ящики.

— Брава, белисима! — восклицает Эпата, подходит ко мне и шлепает ладонью о мою ладонь. — Отлично, Бренда! — и она шлепает о ладонь Бренды. Бренда скромно улыбается.

— С одной проблемой справились, — говорит Террела. — Остались еще две.

Глава 13

Мы приходим в ресторан почти каждый день. Иногда за мной заходит Террела с кем-нибудь из братьев, а иногда меня отводит мама. Как-то раз на улице какой-то мужчина спросил нас, как пройти к театру «Аполло». Я успеваю ответить ему прежде, чем мама открывает рот.

— Да ты становишься настоящей нью-йоркской девчонкой, — говорит мне потом она. Я чувствую, что она мною гордится.

В кладовой ресторана Террела разучивает со мной танец. Я запоминаю небольшой кусочек, а Террела заставляет меня повторять его снова и снова. Потом мы добавляем этот кусочек к уже выученному и снова репетируем.

Туры я отрабатываю с Брендой. Она каждый день меняет продукты, которые использует вместо точки для оборота.

— Нам же не нужно, чтобы ты могла делать тур, только когда увидишь маринованный гриб, — объясняет она. Поэтому я верчусь с вермишелью, кручусь с капрезе и делаю туры под тортеллини.

Когда я осваиваю движения, Эпата учит меня вкладывать в них что-то свое. У нее любое шассе превращается в шассе с чувством. Я пытаюсь ей подражать.

— Не повторяй за мной, — говорит она. — Делай по-своему. Найди свой образ Феи Драже!

Интересно, а что это вообще за фея такая? Наверное, она вроде зубной феи. Я закрываю глаза и представляю, что я и есть Фея Драже. Я красивая до невозможности.

Я живу в замке. Я кладу под полушки спящим детям конфеты. А может, за мной следом летает зубная фея, которая собирает выпавшие зубы, застрявшие в ирисках.

— Ага, начинаешь соображать, — удовлетворенно говорит Эпата. — Ты теперь не просто выполняешь заученные движения, ты танцуешь.

Эпата, Бренда и Террела танцуют со мной. Эпата становится слева от меня, Террела и Бренда — справа. Когда мы танцуем вместе, я совершенно спокойна и совсем не путаюсь. На самом деле… этого не может быть, но… мне весело!

Мистер Лестер подбадривает меня.

— У тебя прекрасно получается, Александрии! — восклицает он, когда я танцую. Я, конечно, забываю иногда движения, но Террела следит за мной со своего места и подсказывает или показывает, куда надо двигаться.

Эпата, Бренда, Террела и я все время торчим в ресторане. У Эпаты замечательные родители. Они не заглядывают в кладовую каждые две минуты, как некоторые, нет — они оставляют нас в покое. Закончив репетицию, мы забираемся в какую-нибудь из задних комнаток. Нонна — низенькая полная итальянка, Эпатина бабушка, одетая в неизменное черное платье, белый передник и черные чулки до колен, — приносит нам большие тарелки спагетти.

— Это куда лучше пуэрториканской еды, — говорит она, бросая через всю комнату взгляды на Абуэлу, вторую бабушку Эпаты.

— Ммм-гммм, — отвечает Эпата.

Высокая элегантная Абуэла, пуэрториканская бабушка Эпаты, готовит нам флан — политые карамелью холмики заварного крема.

— Это куда лучше итальянских макарон, — говорит она, подмигивая нам.

— А то! — отвечает Эпата. Остальные улыбаются и знай подчищают тарелки.

Иногда приходят тройняшки — репетировать с Эпатой, Брендой и Террелой «Балет чудовищ». Отзанимавшись, они остаются поглядеть на мой танец. Они начинают выучивать его, даже Джерзи Мэй все запоминает.

Иногда, когда в ресторане нет клиентов, официанты приходят поглядеть, как мы танцуем. Но если я замечаю, что на меня смотрят, у меня сразу начинает щекотать в животе, я замираю на месте и не могу вспомнить ни единого движения.

После того как это происходит в третий раз, Террела вздыхает:

— Кажется, у нас появилась четвертая проблема, — говорит она. — Боязнь сцены. — Она глядит на Бренду.

— Думаю уже я, — говорит Бренда.

***

На следующий день мы встречаемся в школе «Щелкунчик», Бренда и Террела улыбаются.

— Нижнее белье! — говорит Бренда.

— Чего? — говорит Эпата.

— Это поможет Алекс, — говорит Террела.

— Я и так ношу нижнее белье, — защищаюсь я.

Они садятся на скамью рядом с нами.

— Алекс, тебе нужно думать про нижнее белье, — говорит Террела.

Бренда держит в руках книгу, озаглавленную «Как избавиться от боязни сцены».

Эпата свистит.

— Ун либро пара тодо. Ты, подруга, найдешь книгу на любой случай.

Бренда открывает книгу, сует ее мне под нос и тычет пальцем в текст. Я читаю вслух: «Один из способов избавиться от боязни сцены заключается в том, чтобы представить себе, будто все зрители одеты в нижнее белье. Невозможно бояться человека, на котором нет ничего, кроме нижнего белья».

— Это они не видели полосатую комбинацию бабушки Нонны, — говорит Эпата. — Ужас что такое!

Но я должна признать, что фокус с нижним бельем сработал.

В следующий раз, когда официанты снова приходят поглядеть на нас, я представляю себе, что старый толстый Альфредо стоит перед нами в длинных красных трусах. Усатого Фабио, который вечно флиртует с посетительницами, я одеваю в блестящие розовые «боксеры» в сердечках.

Прием работает! Я танцую с трудом, потому что хохочу во все горло, но помню все движения до единого.

— Белье, — говорю я девочкам. Они смотрят на Альфреда и Фабио, и мы закатываемся в смехе.

— Рагацэ пацэ — чокнутые девицы. Вечно хохочут попусту, — разводит руками Фабио.

Отряхивая муку с рук, входит мама Эпаты. На ней фартук с ярко-зелеными попугаями, а волнистые темные волосы схвачены блестящей розово-оранжево-зеленой заколкой. Сразу видно, откуда у Эпаты такой вкус.

— Девочки, в следующую пятницу у нас проверка, и нам нужно хорошенько прибраться в этой комнате, — говорит она. — Уж извините, но на следующей неделе вам придется репетировать где-нибудь еще.

— У меня нельзя, — говорит Террела. — Братья нам проходу не дадут.

У нее пятеро старших братьев, так что понятно, где она так научилась командовать.

— Меня у заниматься можно, — говорит Бренда.

— У нее дома? — спрашиваю я.

Эпата кивает.

— У нее квартира небольшая, но мы можем танцевать без размаха.

Перед рестораном мы прощаемся. Мама позволяет мне ходить от Эпаты домой в одиночку, потому что отсюда до нашего дома всего один квартал. Воздух свеж и прозрачен, вечернее небо окрашено в оранжевые тона. Под ногами похрустывают груды опавших листьев. За столиком ресторана негритянской кухни едят жареного цыпленка и вафли. В Эппл-Крик никто не жарит цыплят и не печет вафель, это точно.

Уличный шум, который поначалу будил меня ночами и не давал покоя днем, теперь кажется приятным. Вокруг полно людей, и все идут по делам. Я прохожу мимо стариков, которые всегда играют на углу в шашки. Один из них улыбается мне и дотрагивается до шляпы. Я машу в ответ.

Я поднимаюсь по скрипучей лестнице к нашей двери. Я давно уже не боюсь этого скрипа. Но то, что я вижу, открыв дверь, сразу меня путает. Гора коробок, с которыми мы переезжали.

Глава 14

Услышав, что входная дверь открылась, мама выходит из своей комнаты. Глаза у нее припухли. Она следит за моим взглядом и видит, что он упирается в коробки, громоздящиеся у стены гостиной.

— Я думаю, что нам лучше вернуться в Джорджию, Александрина.

— То есть как это вернуться? — спрашиваю я. — Мы всего два месяца как переехали!

Но я прекрасно знаю, что костюмы для того певца так и остались единственным заказом, который получила мама. Она ходила в кучу разных театров и всяких там варьете, но так и не нашла работу. Она говорит, что тут нужны знакомства — то есть люди, которые порекомендуют тебя своим друзьям.

— Нельзя так просто сдаваться! — говорю я. — Ты же не дала мне бросить балет! Ты говорила, что у нас теперь масса возможностей!

Мама садится на диван и похлопывает по подушкам рядом с собой. Я тоже сажусь. Когда мы только переехали, я и подумать не могла, что это место станет для меня родным. Но ведь это в самом деле мой дом. Диван прекрасно встал под окнами. На стене висит отпечаток ладошки на глине — моя детсадовская поделка. И даже к своей кошмарной балетной комнате я в конце концов привыкла.

— Я не хочу обманывать тебя, Александрина. Я думала, что все отлично спланировала, но не учла того, что в Нью-Йорке жизнь очень дорогая. И кроме того, я надеялась, что у меня быстро появятся заказы.

Она отводит волосы с моих глаз.

— Но все получилось иначе. И я не знаю, что тут можно поделать.

— Но, мама… разве ты не можешь найти какую-нибудь другую работу, временную? Осталось всего две недели до нашего концерта — мы ведь не уедем до концерта, правда?

— Если нам придется уезжать, я хочу, чтобы ты вернулась домой до начала учебного года. Ты же знаешь, мой магазин в Эппл-Крик так никто и не купил. Я могу снова заниматься свадебными платьями. — При этих словах ее взгляд становится потухшим. — Но зато ты снова будешь со своими подругами. Здорово, правда?

Я вспоминаю Кейшу и других своих подруг в Эппл-Крик. Да, я немного по ним скучаю, но все это было так давно!

Потом я вспоминаю об Эпате, которая говорит на трех языках сразу. О Терреле, которая так лихо нами командует. О Бренде, которая может отыскать в книжках все, что угодно. И о том, как они помогают мне учить мой номер.

— Мама, ну пожалуйста, давай останемся! Пожалуйста!

Мама смотрит на меня и молчит.

— Хорошо. Мы останемся до твоего концерта. А потом, если ничего не изменится…

Она не договаривает, но я и без того все прекрасно понимаю. Я запихиваю коробки обратно в кладовку и яростно утрамбовываю их ногой.

Глава 15

Днем в субботу старший брат Террелы, Чен, ведет нас в парк. У Чена есть старые ролики, которые годятся Терреле, если она напихает ваты в носки. И я пообещала научить ее кататься. Чен сидит на скамейке со своими друзьями, а я показываю Терреле, как правильно шнуровать ботинки. Она столько муштровала меня с моим балетным номером, что мне приятно показать: я тоже могу кое-чему ее научить.

Террела встает. Правый ролик тут же едет направо, а левый — налево. Я хватаю Террелу и не даю ей шлепнуться оземь — хорошо еще, что у брата нашелся старый шлем.

— Кажется, я понимаю, как ты себя чувствовала, когда у тебя не получался танец, — часто дыша, говорит Террела после пятого по счету падения.

Когда она устает, наступает моя очередь. Я шнурую коньки. Они мне как раз по ноге. Террела сидит на скамейке, а я ношусь туда-сюда по дорожке. На другой стороне улицы я вижу пожилую даму в огромной шляпе, украшенной перьями.

— Гляди, это та леди, которая иногда забирает тебя из школы? — спрашиваю я Террелу.

Та кивает.

— Да, это моя бабушка. Наверное, из церкви идет.

— Ну и шляпа у нее, — говорю я.

— У них в церкви все дамы носят большие шляпы, — отвечает Террела. — И называют их «короны». Они там даже соревнуются, у кого шляпа лучше. У бабушки их уже штук двадцать, а она все равно каждый раз перед службой покупает новую.

У меня в голове начинает складываться какая-то картинка, но пока еще не хватает нескольких кусочков мозаики.

— А где она покупает шляпы? — спрашиваю я.

— Она ходила в какой-то магазин, он назывался «Короны от Эммы», но эта самая Эмма вышла на пенсию и уехала во Флориду. Бабушка говорит, в округе не осталось ни одного приличного шляпного магазина.

Картинка наконец складывается целиком.

— Давай в понедельник встретимся не у Бренды, а у меня, — говорю я. — И пусть за тобой зайдет твоя бабушка.

— Зачем? — спрашивает Террела.

— А вот увидишь.

Глава 16

В понедельник днем мама уходит в магазин, чтобы купить нам чего-нибудь пожевать после репетиции. Дождавшись ее ухода, я выношу все ее готовые шляпки из студии в гостиную и развешиваю по болванкам. Как будто в комнате стоят смешные дамы без лиц.

— Зачем ты взяла мои шляпки? — спрашивает мама, закрывая дверь и ставя на пол пакет.

Ответ приходит сам собой.

— Нам нужны зрители — ну, чтобы чувствовать себя как на настоящем представлении.

— Ладно, только смотрите не уроните болванки, — говорит мама.

Девочки приходят все вместе. Я знакомлю их с мамой.

— Ого! Вы прямо как модель, — говорит Эпата. — Здоровский костюм!

Еще бы не здоровский — это тот самый «Айсберг». Девочки обходят маму вокруг и восхищаются блестящей тканью.

— Вот бы моей маме такой, — говорит Бренда.

Мама отмахивается от их комплиментов, но я вижу, что она польщена.

— Можно, я посмотрю как вы репетируете? — спрашивает она у меня.

От этой мысли мне становится не по себе. Да и не хочу я представлять маму в нижнем белье.

— Нет, — говорю я, — пусть это лучше будет сюрприз.

Мы репетируем мой танец, потом заодно «Танец чудовищ», а потом пьем сок с печеньем. Эпата спрашивает, нельзя ли посмотреть мамину студию.

— Конечно, можно, — говорю я.

Мы идем в студию, и Эпата направляется прямиком к вешалке с костюмами.

— О-о, — говорит она, — о-о-о!

Эпата без раздумий останавливается у оранжевого платья с перьями и у шляпки в том же духе.

— Вот это мой стиль!

Мама улыбается.

— Давай-ка поглядим, — говорит она, снимает платье с вешалки, ставит Эпату у зеркала и прикладывает к ней платье. — Да, это и правда твой стиль.

Бренда с интересом рассматривает ящички с блестками.

— А те шляпки в гостиной вы сами сшили? — спрашивает Террела.

— Да, — отвечает мама. — Обычно я шью платья и костюмы, но шляпки тоже люблю.

Террела широко мне улыбается.

— Теперь понятно, почему ты так хотела репетировать дома, — шепчет она.

Эпата зовет меня полюбоваться ее нарядом. Через несколько минут все мы уже расхаживаем по комнате, переодевшись в мамины костюмы и шляпки. Мама даже ухитряется уговорить Бренду померить черно-белое платье с большим треугольным воротником.

— Переодевания эти бы одобрил Винчи да Леонардо что, сомневаюсь я то-что, — говорит Бренда.

— Что она говорит? — шепотом спрашивает мама у Террелы.

— Сомневается, что Леонардо да Винчи одобрил бы эти переодевания, — отвечает Террела.

— Бренда, твой Леонардо помер миллион лет назад, — говорит Эпата. — Не бойся, мы тебя не выдадим.

Раздается звонок в дверь.

— Кто там? — спрашивает мама по домофону.

— Махалайя Дакет, бабушка Террелы, — доносится из потрескивающего динамика.

Мама нажимает кнопку и впускает бабушку.

Открывается дверь и входит миссис Дакет. Она невысокая и темнокожая, совсем как Террела. Зубы у нее тоже кривые, как у Террелы. Она идет прямиком к болванкам со шляпками и двигается в точности как Террела. Она совсем как Террела, только размером побольше.

— Господи, боже мой, — говорит она. — Откуда у вас эти чудные шляпки?

— Их шьет моя мама, — говорю я. — И продает!

Миссис Дакет ходит от одной болванки к другой, снимает шляпки и берет их в руки. Мы молча наблюдаем за ней. Мама слегка ошеломлена и, похоже, не вполне понимает, что происходит.

— Можно, я примерю вот эту? — спрашивает миссис Дакет.

— Э-э… да, конечно, — отвечает мама. — Я принесу вам зеркало.

Миссис Дакет меряет розовую шляпку с вуалью и большой искусственной гортензией на макушке. Потом черную с позвякивающими серебряными сеточками. Потом оранжевую с фиолетовым, ту самую, что похожа на страусиную попу.

— Я возьму их все, — говорит она.

— Что? — удивленно спрашивает мама.

— Все три, — говорит миссис Дакет. — У нас в церкви носят именно такие дивные шляпки. Но эти — просто уникальные. Сколько с меня?

Мама молчит. Наверное, она никогда не думала о том, какую цену назначить за свои шляпки.

Миссис Дакет открывает сумочку, вытаскивает оттуда пачку банкнот и протягивает маме.

— Этого достаточно?

У мамы глаза становятся круглыми. Она кивает.

— Я зайду за шляпками завтра, — говорит миссис Дакет. — А вы можете сшить еще? В этом случае я приведу с собой подруг. Но только вот что, — она наклоняется к маме, — возьмите с них вдвое больше. Ваши шляпки того стоят.

Она подмигивает маме, легко поворачивается и выходит.

Мама обнимает Террелу.

— Кажется, твоя бабушка только что спасла нас!

Потом она смотрит на меня.

— Значит, шляпки были нужны не только как зрители, да?

— Да, мэм, — улыбаюсь я. Мама меня крепко обнимает и кружит в воздухе.

Раздается звонок. Это возвращается миссис Дакет.

— Вы что-нибудь забыли? — спрашивает мама.

— Да, — отвечает миссис Дакет, берет за руку Террелу и ведет к двери.

Глава 17

Время летит незаметно — и вот уже наступают последние выходные перед концертом.

Выступать будут девочки из всех трех групп — младшей, средней и старшей, поэтому в субботу в школу за костюмами приходят все, от дошкольниц до четвероклассниц. Один из залов превращается в костюмерную. Мама вызвалась помогать с нарядами (поэтому жираф у нас шоколадно-коричневый с блестящими золотыми пятнами, а у слона на голове замысловатая шляпа). Еще несколько задерганных женщин — мамы других девочек — подбирают детям костюмы по размеру из тех, что висят на вешалке. Они же чинят костюмы, когда детишки их рвут — а случается это примерно через две минуты после примерки.

— Кошки, держите хвосты повыше! — кричит одна из мам. — На них нельзя наступать!

Ее окружает толпа бесхвостых кошек, размахивающих оторванными хвостами, требующими починки. В конце концов учитель средней группы объявляет, что их кошки будут бесхвостой породы.

В другом конце комнаты сражается со своим кабаньим костюмом девочка в диадеме. Ей предстоит напялить на себя большую ушастую и клыкастую кабанью морду из папье-маше. Интересно, бывают диадемы кабаньего размера? Я улыбаюсь и машу девочке. Она отвечает мне мрачным взглядом.

Эпата, Бренда, Террела и тройняшки получают свои лохматые костюмы чудовищ. Живьем костюмы похожи на мохнатые виноградины еще больше, чем на картинке. Джерзи Мэй ужасно расстроена. Она тихонько подходит к вешалке с моим костюмом и осторожно проводит пальцем по ряду блесток.

— Хочешь померить? — спрашиваю я и помогаю ей нарядиться феей. — Ваш «Балет чудовищ» на самом деле очень славный.

Пока я говорю, Джерзи Мэй любуется своим отражением в зеркале.

— Хорошо хоть, меня в моем костюме просто не видно, — говорит она.

Мама носится туда-сюда, как сумасшедшая, закалывает и подшивает. Встав на колени, она пришивает жирафу хвост, и тут в комнату входят мистер Лестер и мисс Деббэ. Мистер Лестер подводит мисс Деббэ к маме и трогает ее за плечо.

— Мама, познакомься, это Иоланда Джонсон. Она нам очень помогла — сшила несколько новых костюмов и переделала старые.

Мисс Деббэ протягивает руку, и глаза у мамы становятся совершенно круглые. Я даже успеваю испугаться, что мама эту руку поцелует, как целовали руку королю в старом мультике. Но мама овладевает собой и просто пожимает руку мисс Деббэ.

— Костюмы — о, они просто очаровательны! — говорит мисс Деббэ. — У вас настоящий талант.

При этих словах мама едва не падает в обморок.

— Мисс Джонсон занимается шитьем на заказ, — говорит мистер Лестер.

— О, в самом деле? — говорит мисс Деббэ. — В таком случае пришлите мне, пожалуйста, ваши визитки. Я хочу рассказать о вас своим знакомым.

Мисс Деббэ выплывает из комнаты. Мистер Лестер идет следом. На пороге он оборачивается и подмигивает мне.

Мама впервые в жизни теряет дар речи.

Концерт назначен на следующую субботу. На вечер пятницы назначена генеральная репетиция в большом зале. Он очень похож на настоящий театр. С одной стороны в зале сцена с большим красно-черным занавесом, а для зрителей расставлено множество стульев. У стены стоит стремянка, и какой-то рабочий возится с прожектором.

— Дохлый номер, — сообщает он мисс Деббэ, которая стоит неподалеку. — Цепь не работает.

— Но прожектор непременно нужен нам для концерта! — говорит мисс Деббэ. — Непременно!

— Не беспокойтесь, прожектор будет, — отвечает рабочий. Какая-то девочка в кошачьем костюме гонится за подружкой, а потом тузит ее, едва не сшибая при этом лестницу.

— Я приду потом, когда здесь не будет этих… м-милых девочек, — говорит рабочий.

В это же время мистер Лестер пытается собрать девочек из старшей группы. Два других учителя управляются с малышами.

— Чудовища, станьте вот здесь! Звери — сюда! Капельки — отойдите к стене!

Мистер Лестер велит нам тихо — на слове «тихо» он делает особый упор, — ждать в студии, пока он не придет за нами. Мы встанем за кулисами и будем ждать до тех пор, пока зрители не закончат аплодировать предыдущим танцорам, а потом выйдем и исполним свои номера.

— Тебя это не касается, Алекс, — предупреждает он. — Ты выходишь сразу после антракта, а чудовища будут стоять за кулисами и ждать, пока ты не закончишь танцевать.

— Тишина! — мисс Деббэ постукивает тростью, призывая нас к вниманию. — Начинаем генеральную репетицию!

Мы садимся и смотрим, как танцуют малыши. Завтра ведь мы их танцы не увидим.

Я сижу в третьем ряду, между Брендой и Эпатой. Девочки из младшей группы наряжены желтыми цветочками. Учительница танцует вместе с ними, но один из цветочков все равно покидает сцену прямо посередине танца, а еще один садится прямо посреди сцены и начинает рыдать. Третья девочка принимается во весь голос распевать «Плыви, плыви на лодочке». Когда мы смеемся, она чувствует себя польщенной и начинает петь еще громче. Учительница улыбается так, словно она счастлива видеть, как малыши портят весь танец. Наконец является мистер Лестер. Он берет певицу и плаксу в охапку и уносит со сцены.

Несколько девочек из средней группы танцуют танец принцесс. У них пышные розовые платьица и короны.

— Ну вот, почему у всех костюмы красивые, а у нас… — шепчет у меня за спиной Джерзи Мэй.

— Может, на следующий год тебе достанется роль принцессы, — успокаивающе говорит Джессика.

— Принцессы-шминцессы, тоже мне! — говорит Джоанна. — Почему нельзя станцевать со скейтбордом?

Мы смотрим танец принцесс, потом танец бесхвостых кошек. Когда они уходят со сцены, мистер Лестер выводит старшую группу из зала и ведет через холл.

— Звери и капельки, вы оставайтесь здесь, — говорит он. — Александрина и чудовища — за мной.

Мы вновь входим в зал, но уже через боковую дверь, откуда зрители не могут нас видеть. Я слышу, как малыши плюхаются на стулья, чтобы посмотреть наш номер.

— Чудовища, ждите за кулисами — посмотрите на танец Александрины оттуда. За несколько секунд до его окончания приготовьтесь выходить. Александрина, иди, становись в центр сцены. Занавес сейчас откроется. Когда будешь готова, посмотришь на меня, и я включу музыку.

Я иду в центр огромной пустой сцены. Я раскидываю руки, как положено в начале танца. Поскрипывают веревки — открывается занавес. У меня начинает сосать в животе.

Вдруг передо мной оказывается полный зал детей. Тысячи, миллионы девочек! Танец вылетает у меня из головы. Что я тут делаю? Я не помню, с чего мне начинать! Я даже свое имя не могу вспомнить!

— Псст! — шепчет мне Бренда. — Белье!

Я смотрю в зал и выбираю девочку в первом ряду. Я представляю себе, что вместо желтого костюма цветка на ней нижнее белье. Девочка становится не такой уж страшной. Я воображаю, что все дети, ряд за рядом, вдруг оказываются в смешном нижнем белье.

Шассе налево! Мой танец начинается с шассе налево! Я киваю мистеру Лестеру, и он включает музыку.

Танец проходит без сучка, без задоринки. Закончив его, я делаю реверанс, как меня научил мистер Лестер, а потом иду за кулисы и оттуда смотрю, как танцуют чудовища. Даже у Джерзи Мэй все получается хорошо.

Когда они возвращаются за кулисы, Эпата бросается мне на шею.

— Ты здорово танцевала, Фея Драже! — говорит она.

— И вы здорово, чудовища! — отвечаю я.

За кулисы является мисс Деббэ. Она целует меня в обе щеки.

— Fantastique! Теперь видишь? Потенциал есть у всех! Это совсем не трудно, правда?

Мы переглядываемся с Эпатой, Террелой и Брендой.

— Это совсем не трудно, неправда, — говорю я.

— Теперь я совершенно спокоен за завтрашнее выступление, — говорит мистер Лестер. — Для того мы и устраиваем генеральные репетиции — чтобы обойтись без неожиданностей в день концерта.

Но без неожиданностей не обходится.

Глава 18

— Ну, мама, ну скорее, — говорю я. Мама уже сто лет возится с моими волосами. — Нам надо быть к семи!

— Знаю, знаю, феечка моя, — говорит она, вставляя мне в волосы еще один сверкающий белый цветочек. — Я уже почти закончила.

Еще три заколки, и мама отступает на шаг назад, полюбоваться своей работой. Потом она поворачивает меня к зеркалу.

— Ну как, здорово?

Лиф белого платья сверкает новыми блестками, которые нашила на него мама. С пояса спадают бесчисленные слои воздушной ткани. Волосы убраны в пучок и украшены цветами, которые при каждом моем движении сверкают и блестят.

— Да, мэм. Это здорово, — говорю я.

— Нервничаешь? — спрашивает мама.

— Да ну, чего мне нервничать, — говорю я. И правда, зачем я буду нервничать, если у меня наготове замечательный трюк с нижним бельем.

— Вот и правильно, детка, — говорит мама. — Ты так много репетировала, что и во сне могла бы танцевать.

Так оно и есть — прошлой ночью мне все время снилось, что я танцую Фею Драже. И без единой ошибки. Все будет отлично.

— Идем, Александрина. Надо еще поймать такси, — говорит мама.

— Какое такси? — спрашиваю я. Она открывает дверь.

— Звезды балета не ходят в театр пешком, — говорит она. На улице она машет рукой, и перед нами тут же останавливается такси.

Я еду в такси впервые в жизни. Мы с мамой сидим на заднем сиденье. Мы лавируем между машинами и в мгновение ока оказываемся у школы. Мама расплачивается с водителем, а потом обнимает меня.

— Ни пуха, ни пера, детка. Сломай ногу! — говорит она.

— Что-о? — кричу я. Хорошенькое дело — и это она говорит собственной дочери, которая вот-вот выйдет на сцену!

Мама смеется.

— Так принято говорить в театре. Артисты верят, что желать удачи — плохая примета, и вместо этого говорят «сломай ногу».

— А-а, — отвечаю я.

Но по ступенькам все равно поднимаюсь очень осторожно.

Мама заходит в зрительный зал, а я отправляюсь в комнату, где собирается вся старшая группа. Мистер Лестер помечает мое имя в списке. Чудовища уже тут, в полном составе. Эпата машет мне рукой и улыбается — ее лицо видно в дырку мохнатого фиолетового костюма. У нее даже щеки фиолетовые!

— Раз уж я должна быть фиолетовой, так целиком, — говорит Эпата. — Пришлось взять мамины тени для век.

— Сколько еще до начала? — спрашиваю я.

— Минут двадцать около танцевать будут малыши если, — говорит Бренда.

Я нервничаю, и потому даже не пытаюсь расшифровать ее слова. Вместо этого я смотрю на Террелу.

— Если малыши будут танцевать около двадцати минут, нам начинать в восемь, — говорит она.

Еще целый час.

— А вам страшно? — спрашиваю я.

— Не-а, — говорит Эпата.

Бренда поднимает брови. Эпата постукивает по полу ногой, словно отбивает морзянку.

— Ну, если только немножко, — признается она.

Вскоре мы слышим взрыв аплодисментов — видимо, концерт начинается. Из-за двери доносится музыка, под которую должны танцевать цветочки.

— Давайте потихоньку выйдем и посмотрим, сколько там народу, — говорит Эпата.

Мы с Брендой и Террелой идем за ней по коридору. Дверь в большой зал приоткрыта. Эпата сует туда свой нос.

— Мама миа! — говорит она. — Их там столько!

Я тоже заглядываю внутрь. В зале яблоку негде упасть. Нет ни одного свободного стула, у задней стены и в проходах тоже стоят люди. Кое-кто даже сидит прямо на полу перед сценой. Мы слышим разговор двух мам:

— Я насчитала больше двухсот человек — правда, замечательно? — говорит одна из них.

Мы молча возвращаемся в комнату.

— Я и не знала, что их будет так много, — говорит Террела.

Осознав масштабы бедствия, я понимаю, что не прочь подождать своего выхода подольше. А лучше — целую вечность.

Но не успеваем мы оглянуться, как наступает антракт. Приходит мистер Лестер и выводит нас с чудовищами в коридор.

— Вы все отлично справитесь, девочки, — убеждает нас он. Я сглатываю слюну. Может, сейчас случится пожарная тревога, и тогда концерт придется прервать. Или на крышу упадет НЛО. Или…

— Вперед, Александрина! — говорит мистер Лестер. Я не могу пошевелиться. Он берет меня за плечи и подталкивает к сцене. Я вижу, как чудовища выстраиваются за кулисами.

Я вытягиваю руки. Помнить о нижнем белье. Белье, белье, белье!

Поскрипывают веревки. Занавес открывается. Прямо в лицо мне ударяет яркий свет. Да, рабочий починил прожекторы, но они меня совершенно ослепляют. Я ничего не могу разглядеть в зале.

Звучат аплодисменты. Это мне. В животе у меня что-то сжимается и разжимается. В голове пусто. Я не помню ничего — только нижнее белье.

Как представить себе людей в нижнем белье, если я их вообще не вижу? Я щурюсь в попытке хоть что-нибудь разглядеть, но вижу лишь темные пятна посреди неистового сияния, заливающего сцену. На меня накатывает ужас.

Я стою на месте, вытянув руки. Аплодисменты утихают, зрители ждут.

Я стою.

Стою.

Мистер Лестер ждет моего сигнала, чтобы включить музыку.

Мне никогда не вспомнить правильные движения. Я так и простою здесь всю жизнь под взглядами зрителей. Струйки пота бегут у меня по вискам.

И вдруг я краем глаза замечаю какое-то движение. Сбоку движется что-то фиолетовое.

На сцену выходит Эпата. Она становится слева от меня, в точности так же, как на репетиции.

Выходят Террела и Бренда. Они становятся справа.

Выходят даже тройняшки и выстраиваются позади.

Эпата кивает мистеру Лестеру. У него несколько ошеломленный вид, но он все же включает музыку.

— Давай, подруга! — говорит Эпата.

С первыми звуками музыки я вспоминаю весь танец. Мы делаем шассе налево и шассе направо. Мы танцуем так же, как танцевали на репетиции в ресторане. Мне даже чудится запах лазаньи.

Зная, что за спиной у меня мои подруги, я прыгаю, словно газель, и даже делаю тур за туром, как настоящая балерина. Тройняшки танцуют вместе с нами, хотя один раз Джерзи Мэй все же ошибается и поворачивает налево, а не направо. Но это мелочи.

Мы делаем последнее па, и зал взрывается аплодисментами. Мы выстраиваемся в ряд и все вместе делаем реверанс.

— Спасибо! — шепчу я подругам, уходя со сцены. Эпата подмигивает. Чудовища выстраиваются, готовясь танцевать собственный танец.

Когда концерт заканчивается, мы пробираемся сквозь толпу друзей и родственников обратно в гримерную. По пути я слышу, как одна очень хорошо одетая женщина говорит своему спутнику:

— Танец Феи Драже — о-о, просто прелесть! Но что это за сиреневые штуки были?

— Это драже, — уверенно отвечает мужчина.

Эпата пихает меня в бок.

В гримерную входит мама, а с ней бабушка и отец Террелы, родители Эпаты, мама Бренды и родители тройняшек. Они обнимают нас всех по очереди и говорят, как прекрасно мы выступили.

Когда мы уже надеваем куртки, появляется мистер Лестер.

— Танец прошел не совсем по плану, но вы все сделали замечательно, девочки! Так это подруги научили тебя танцевать, Александрина?

— Мы не просто подруги, — говорит Эпата. — Мы — сестры!

— Мы — сестры-феи! — говорит Террела. Она цепляется мизинцем за мизинец Эпаты, та — за мизинец Бренды, Бренда — за мизинец Джоанны, Джоанна — за Джерзи Мэй, та — за Джессику, а Джессика — за мой мизинец.

— Орден Феи Драже! — говорит Эпата.

— Орден Феи Драже! — повторяем мы хором.

А потом мы вместе с родителями выходим в ночную прохладу и идем к ресторану «Белла Италия», где нас дожидаются шесть огромных кругов пиццы.

Глава 19

Наступает восьмое сентября — мой день рождения. Мы отмечаем его на катке «Челси-Пирс». Наконец-то я скольжу по настоящему льду. У моих коньков словно выросли крылья — я снова и снова облетаю каток по кругу.

— Класс! — говорит Джоанна. — Тебе надо научиться на скейтборде!

Мама строго на нее смотрит.

— Ей не надо учиться на скейтборде.

Бренда кивает. Я слышу слова Бренды:

— Кататься на льду безопаснее, потому что трение ниже. Упав, человек просто скользит и не травмирует кожу. Хотя я только что читала про то, как зашивают раны.

— Что она сказала? — удивленно переспрашивает мама.

Я во все глаза смотрю на Бренду.

— Ты говорила задом наперед или по-человечески?

Бренда глядит на меня как на идиотку.

— Наперед задом.

Поверить не могу — я научилась понимать Бренду! Я улыбаюсь так широко, что даже щеки начинают болеть.

Со времени концерта многое успело произойти. Миссис Дакет похвасталась перед подругами новыми шляпками, а те рассказали своим подругам. Мама открыла собственный шляпный магазин по соседству с парикмахерской тети Джеки. Магазин называется «Короны Иоланды — все для королевы города». Спрос на шляпки такой, что мама не успевает их шить.

Еще она получает заказы на костюмы от друзей мисс Деббэ, а значит, мы можем никуда не уезжать. Я этому очень рада.

Мама улыбается, а я осматриваю каток. Тройняшки встали на коньки впервые в жизни. Джоанна учится быстро, а Джерзи Мэй и Джессика все еще цепляются друг за друга. Эпата — прирожденный конькобежец, да и у Террелы неплохо получается — наверное, ролики помогли.

Я останавливаюсь у бортика передохнуть. Подходит мама.

— Ты выглядишь такой счастливой, — говорит она.

— Мне так хорошо! — улыбаюсь я в ответ.

— Александрина, я помню наш уговор. Если ты хочешь бросить балет и заняться коньками — пожалуйста.

Я смотрю на подруг. Джоанна пытается сделать тур. Бренда ее подбадривает (задом наперед, конечно). Террела пытается помочь Джерзи Мэй и Джессике, которые упали друг на друга. Эпата катится к нам с мамой.

— А можно заниматься и коньками, и балетом сразу? — спрашиваю я.

— Я думаю, это можно устроить, — говорит мама. Какое-то мгновение она смотрит куда-то в пространство, а потом хлопает по бортику катка.

— Как же я раньше не подумала! — говорит она. — Ты ведь можешь стать фигуристкой! Тогда ты будешь кататься на коньках и носить красивые костюмы! Я даже уже знаю, какой костюм я тебе сошью для первых соревнований. Так и вижу его — мерцающая голубая ткань… молнии… перья? Да, перья будут символизировать птичий полет…

Эпата в ужасе округляет глаза. Я смеюсь. Все-таки прогресс.

Я беру Эпату за руку и тащу прочь.

— Давай вокруг катка! — говорю я.

И мы катимся по льду, оставляя за собой двойной след.

Балетный словарь Александрины

Гран батман — широкий взмах ногой. Если на занятии у станка передо мной поставить девочку в диадеме, я сделаю супергран батман.

Гран жете — большой прыжок по залу. Я хорошо делаю гран жете, если только не теряю при этом пачку.

Держать точку — пристально смотреть на какой-нибудь предмет (например, на банку маринованных грибов), чтобы не закружилась голова во время туров.

Первая позиция — пятки вместе, носки (или, как сказала бы Бренда, фаланги пальцев) врозь.

Плие — приседания. Когда мы делаем деми плие, то приседаем наполовину, а гран плие — это глубокое приседание. Когда мисс Деббэ не видит, Эпата вдобавок слегка подпрыгивает и машет руками.

Релеве — подъем на пальцы. Когда Террела делает релеве, она становится ростом почти как мы. (Но если мы тоже делаем в этот момент релеве, увы — она так и остается коротышкой.)

Станок — перекладина, за которую нужно держаться, чтобы не упасть, когда делаешь упражнения вроде плие.

Тур шене — обороты, делая которые балерина движется по прямой или по кругу. Ну, если только она танцует лучше меня. Если вы будете делать тур шене как я, то после нескольких оборотов врежетесь в стену.

Шассе — особый шаг, когда одна нога догоняет другую. С виду похоже на бег вприпрыжку, но «вприпрыжку» в балете не говорят — несолидно.

Content

Вупи Голдберг
Орден Феи Драже
Удивительная история одной феи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Балетный словарь Александрины