Барбара Картленд

Медальон для невесты

От автора

Официальный визит короля Георга IV в Эдинбург, организованный в 1822 году сэром Вальтером Скоттом, прошел с невероятным успехом.

На портрете Дэвида Уилки король изображен в полном облачении шотландского горца — в том самом, в каком он предстал на приеме в Холирудском дворце.

Его величество, большой любитель нарядов, был весьма доволен своей внешностью. Однако нашлись и такие, кто счел эффект его телесного цвета рейтуз, что он носил под килтом, несколько смехотворным.

Мое описание торжеств в шотландской столице соответствует реальным фактам, ибо почерпнуто мною из книги, опубликованной в Эдинбурге в год королевского посещения этого города.

Глава первая

1822

— До чего же приятно снова встретиться с вами, мистер Фолкерк!

При виде мистера Фолкерка женщина поднялась из кресла и сделала несколько шагов навстречу ему, приглашающе вытянув вперед руки. Лицо ее озарилось улыбкой приязни и добросердечной радости.

— И давненько мы уже не виделись, миссис Бэрроуфилд. Дайте-ка вспомнить… — Мистер Фолкерк издал легкий смешок и потер переносицу, при этом из его рукава выглянул безупречно белый манжет рубашки с дорогой изящной запонкой. — Лет пять… — он еще раз потер переносицу и улыбнулся, — нет, шесть! Никакого сомнения. Шесть лет!

— Семь, если уж на то пошло, — шутливо-снисходительно отозвалась негромким смехом миссис Бэрроуфилд на математические штудии гостя, с трудом преодолевающие препоны минувших лет. — Но я — и это всем известно — не забываю давних друзей. А вас я, поверьте, всегда считала своим другом. Да-да.

— Весьма польщен, миссис Бэрроуфилд…

И шотландец — а мистер Фолкерк был шотландских кровей — отвесил любезный поклон полной, одетой без особого тщания женщине, после чего легонько откашлялся, как если бы собирался перейти к некому важному и неотложному делу, которое привело его в этот час в этот дом.

— Вам, должно быть, не терпится узнать, зачем я пожаловал…

— Само собой, — хохотнула миссис Бэрроуфилд громче и потеребила пальцами пуговку у основания шеи, спрятанную под кружевным воротничком. Воротничок был немного помят, словно его надели наспех, быстро вынув для приема высокого визитера из бельевого ящика. Сизоватого цвета и тоже кружевная, как и воротничок, мантилька в тон ткани платья — блекло-синей — сидела на ее полных плечах чуть неровно, один край несколько перевешивал, но она этого не замечала, поглощенная событием встречи. — Думается мне, не ради моих прекрасных глаз вы пожаловали сюда… — Она прищурила глаза, в которых заплясали веселые огоньки, и сделала особенный жест рукой, подняв вверх указательный палец. — И все ж таки это стоит отметить!

Она тяжело поднялась из кресла, куда успела снова усесться, пока шла их непродолжительная приветственная беседа, и сделала несколько шагов к посудному шкафу.

Достав оттуда бутылку портвейна и пару стаканов, она поставила все на круглый поднос и понесла к столу, на который гость поглядывал с некоторым опасением — уж очень тот казался ему неустойчивым.

Стены комнаты, в которой они сидели, отчаянно нуждались в обновлении их покрытия, да и с мебелью тут было неважно — круглый стол с закругленными ножками, накрытый несвежей вязаной скатертью со свисающими до полу кистями, пара кресел с тут и там потертой обивкой в полоску, старенький секретер с тусклыми латунными ручками и ящичными замочками, давно не чищенными и потому не придающими обстановке того праздничного вида, какой она обычно приобретает, если латунные части мебели, равно как и дверные ручки, заботливой рукой натерты до блеска. Единственным украшением комнаты служили недорогие простенькие безделушки — из тех, что собирают и берегут женщины преклонных лет как память или напоминание о былом, — а огонь, ярко пылавший в скромном камине, придавал всему оттенок уюта, несмотря на то, что стихия огня опасна и чревата немалыми бедствиями, если оставить его без контроля. Но огонь домашнего очага был всегда людям другом, спасителем от голода и ненастья — эти мысли невольно пронеслись в голове мистера Фолкерка, пока он скользил взглядом по окружающей его обстановке, а миссис Бэрроуфилд совершала немудреные приготовления, дабы приветить его на своей территории.

— Не побудете ли за хозяина, мистер Фолкерк? — призывно вопросила миссис Бэрроуфилд с легким оттенком кокетства и снова прищурилась, пряча в глазах лукавые огоньки.

Мистер Фолкерк с некоторым сомнением взглянул на бутылку, после чего налил хозяйке целый стакан, а себе — не больше четверти.

— Совсем вы себя обделили! — тоном упрека заметила миссис Бэрроуфилд.

— В моем положении, — мистер Фолкерк сделал небольшую паузу, — важно сохранять ясную голову, — договорил он с серьезным лицом, взял в руки стакан, со значением взглянув при этом на собеседницу.

— Тоже верно, — согласно кивнула миссис Бэрроуфилд, взяла свой стакан, отпила глоток, поставила стакан на стол перед собой и тоном, как можно более салонным и непринужденным, осведомилась: — Как поживает его светлость?

— Я тут как раз по поручению его светлости, — с готовностью откликнулся мистер Фолкерк после секундной заминки.

— Вот как? — миссис Бэрроуфилд не скрывала немалого удивления. Она откинулась на спинку кресла и приняла позу сосредоточенного внимания. — Стало быть, по поручению его светлости… — Она переплела пальцы рук и снова их расцепила. — А я-то надеялась, вас привела сюда щедрость герцогини.

Было отчетливо видно, что последнее замечание озадачило мистера Фолкерка, и миссис Берроуфилд поспешила пояснить:

— Наверняка вы помните, что мать его светлости, герцогиня Анна, проявляла большое участие к нашим сиротам. На Рождество мы получали от нее индеек. И вообще, редко какой год проходил без того, чтобы она не снабжала меня деньгами на нужды приюта. Но с ее смертью все прекратилось.

— Должен признать, эти пожертвования в пользу приюта прошли мимо моего внимания… — Мистер Фолкерк вежливо склонил голову чуть вбок и вперед, выражая этим сочувствие в связи с тем, что он услышал.

— Я так и думала, — величественно кивнула миссис Бэрроуфилд, снова с ноткой упрека. — Однако же я надеялась, что новая герцогиня продолжит эту достойную всяческого поощрения традицию.

Мистер Фолкерк успел еще раз символически пригубить спиртное из своего стакана, прежде чем она добавила, несколько распалившись:

— В самом деле! Кому еще заботиться о приюте, как не семейству его светлости? Ведь все началось с герцогини Харриет!.. — Она многозначительно подержала паузу, чтобы подогреть в собеседнике интерес. Мистер Фолкерк разгадал это намерение и стал внимательно ее слушать, не прерывая.

— Она обнаружила, что одна из ее служанок… — миссис Бэрроуфилд поерзала, подбирая слова поделикатнее, — в интересном положении. И вместо того чтобы вышвырнуть девчонку на улицу, что она сделала? — Пауза. — Да. Она великодушно основала этот приют, который получил название «Приют безымянных». Очень правильное решение!

Миссис Бэрроуфилд хрипловато рассмеялась и перевела взгляд куда-то вдаль за окно. Было видно, что она не прочь пообщаться с гостем и повспоминать прошлое.

— Хорошие то были времена, мистер Фолкерк, скажу я вам! — вновь подала она голос, а он молчал, предоставив своей визави исполнять ведущую партию. Пока это было ему нетрудно. Перехватить инициативу он вполне успеет, а пока лучше послушать, что ему скажут! — Война еще не началась, и денег было — трать не хочу! — вдохновенно витийствовала миссис Бэрроуфилд, довольная проявляемым к ней почтением.

— Теперь все иначе, — осторожно вступил наконец мистер Фолкерк и покачал головой. — Да вы, думаю, и сами об этом знаете.

— Еще б мне не знать! — хмыкнула миссис Бэрроуфилд и сделала еще глоток из стакана. — Я только и делаю, что экономлю — на всем! Абсолютно на всем! Пытаюсь выгадать хоть пару крох, хоть самую малость! Суммы, выделяемые на приют, остались прежними, а цены? Цены вымахали вдвое!

— Не сомневаюсь, что так оно и есть, — немного смущенно пробормотал мистер Фолкерк, словно бы в этом была какая-то часть и его личной вины, будто он чего-то недосмотрел и теперь должен понести заслуженное наказание.

— Когда я пришла сюда в помощь бывшей настоятельнице, мне было пятнадцать, а за плечами — три года работы в другом приюте! — пустилась в личные воспоминания миссис Бэрроуфилд. — Я-то думала, что это лишь очередное повышение.

У нее вырвался хрипловатый смешок.

— Уверяю вас, мистер Фолкерк, я не собиралась оставаться здесь надолго, но вот же — прошло столько лет, и я теперь — настоятельница! Каково? А ведь помощи мне ждать совсем неоткуда…

— Мне и в голову не могло прийти, что все обстоит так плачевно и безнадежно, — негромко и с легким смущением отвечал мистер Фолкерк. — Но почему попечители приюта не написали обо всем его светлости? Это могло бы помочь… Да-да, наверняка могло бы помочь! Во всяком случае, они были бы извещены, и как знать… — Он готов был по законам риторики развивать эту мысль, но был неожиданно и довольно-таки развязно прерван.

— Они-то?! — презрительно фыркнула миссис Бэрроуфилд, не дожидаясь, пока посланец герцога договорит свою мысль. По ее разумению, никуда от нелицеприятной правды не спрячешься, ни за какие резоны. — Кто-то давно помер, а другим до нас нет никакого дела…

Перехватив удивленный взгляд мистера Фолкерка — не то от того, что его внезапно прервали, не то от неожиданности услышанного, — она поспешила объяснить:

— Полковник Мак-Наб умер три года назад, — и она тихонько хлопнула ладонью по краю стола, словно сдвинула костяшку на счетах, — мистер Камерон вечно болен, да и возраст у него такой, знаете ли — к восьмидесяти. — Еще хлопок, еще костяшка передвинулась в направлении реки Стикс… — Лорд Херчингтон? Этот безвылазно живет у себя в поместье, и о нем с момента смерти герцогини ни слуху, ни духу… — Последний хлопок, венчающий скорбный перечень, прозвучал, как звук молотка по крышке гроба.

— Могу лишь пообещать, — пробормотал мистер Фолкерк, впечатленный предъявленной ему картиной, — что сразу, как только вернусь в Шотландию, я расскажу его светлости о вашем бедственном положении.

— Была бы вам очень признательна, — отозвалась миссис Бэрроуфилд совсем другим — весьма довольным — тоном и еще раз переплела пальцы и снова их расцепила. — Знаете, сколько у меня сейчас на попечении детишек? — В ее взгляде засквозили тоска и усталость.

Мистер Фолкерк отрицательно покачал головой.

— Тридцать девять! — почти торжественно возвестила миссис Бэрроуфилд. — Тридцать девять! — повторила она для усиления впечатления. — А присматривать за ними приходится кому? — Она чуть сбавила напор и закончила фразу с горечью в голосе, почти с отчаяньем: — Мне одной! — Картина получила финальный мазок кистью, приобретя полноту и законченность. Полюбуйтесь, не проходите мимо, расшевелите свои добродетели, раскройте свои кошельки! И поскорее!..

Мистер Фолкерк приподнял одну бровь в знак крайнего изумления.

— Ей-богу, это непорядок! Так не должно быть! — проникновенно продолжила миссис Бэрроуфилд, с удовлетворением уловив уважительный посыл посетителя. — У меня уже не те годы, чтобы за всем успевать самой…

Она обиженно повела плечом, разом допила свой портвейн и снова потянулась к бутылке.

При взгляде на ее раскрасневшееся лицо, обозначившиеся мешки под глазами да парочку лишних подбородков, появившихся с момента их последней встречи, мистер Фолкерк смекнул, что она регулярно утешает себя спиртным. И неважно, был ли это дешевый портвейн, которым сам он не собирался портить себе желудок, или джин, справедливо именуемый в народе «материнской погибелью».

Впрочем, ничто из этих мыслей не отразилось на его благородном лице. В конце концов, он прибыл сюда не ради душещипательных разговоров и цветистых воспоминаний, что бы там ни было. Он напустил на себя вид самый что ни на есть невозмутимый и стал ждать, когда появится удобная брешь в рассуждениях настоятельницы приюта, чтобы он мог перейти к делу.

Мистер Фолкерк был высок, хорошо сложен. В молодости он слыл невероятным красавцем, но и по сей день выглядел весьма импозантно — во многом благодаря густым, поседевшим на висках волосам и поджарой фигуре, лишенной сколько-нибудь явного намека на полноту. Двигался он легко и изящно. Во всем его облике читалось достоинство. Вдобавок он пользовался всеобщим уважением как управляющий герцога Аркрейгского.

— Я непременно расскажу о ваших проблемах его светлости, — проговорил мистер Фолкерк, а миссис Бэрроуфилд в этот момент поднесла опять полный стакан к губам. — Пока же мне важно знать…

Но миссис Бэрроуфилд не сдавала позиций, и остановить ее было не так-то просто.

— Прошу вас, прошу настоятельно, скажите его светлости, что мы теряем репутацию заведения, поставляющего крепких и здоровых подмастерьев! — Она провела языком по верхней губе, слизывая с нее бурую полоску портвейна. — Вот лишь на прошлой неделе пожаловал ко мне хозяин портновских мастерских! И заявил, вы только послушайте, буквально следующее: «Мне нужны два ваших лучших паренька, миссис Бэрроуфилд, а не то отребье, которое вы всучили мне год назад». А что случилось с парнишками, которых я отправила вам, поинтересовалась я. «Понятия не имею, — заявил он, — разве это работники — вечно хныкали да болели. Я выставил их за дверь безо всяких рекомендаций!»

Лицо мистера Фолкерка потемнело.

— Нельзя допускать подобных вещей, когда речь идет о приюте, который уже тридцать лет находится под опекой семейства его светлости! — с возмущением отвечал он.

— Так и я о том же! — усмехнувшись, победоносно воскликнула миссис Бэрроуфилд. — Это удар по репутации его светлости! А мы, хоть и живем далеко от вас, питаем глубочайшее почтение к шотландской знати.

— Весьма признателен, миссис Бэрроуфилд, — породистая голова шотландца снова совершила кивок, исполненный почтительного уважения к последнему заявлению, пусть оно и могло быть в данном случае бесхитростным демагогическим приемом.

— Вот почему я очень надеялась, — продолжила миссис Бэрроуфилд, и голос ее задрожал, — что вам удастся уговорить новую герцогиню заглянуть на денек сюда, к нам…

— Но герцогиня… Ее уже нет в живых! — был ей ответ.

— Как… нет в живых? — Миссис Бэрроуфилд, снова поднесшая было к губам стакан, поперхнулась, обескураженная. Рот ее так и остался открытым, что сделало ее похожей на удивленного тетерева.

— Просто нет, — спокойно повторил мистер Фолкерк, и его благородная голова наклонным движением подтвердила то, что он сообщил. — Ее светлость скончалась во Франции несколько недель тому назад.

— Ну надо же! Я и подумать не могла о таком… Как же такое могло случиться?.. Во Франции, вы сказали?.. — Миссис Бэрроуфилд громко сглотнула. — Странное дело — во Франции… Бедняжка совсем недавно ходила в невестах… Вроде и года не успело пройти, как они с его светлостью поженились…

— Десять месяцев, если уж на то пошло, — уточнил мистер Фолкерк. В этом случае он не ошибся.

— И вот теперь она предстала пред своим Творцом! Ах, бедняжка. Ну что за судьба… А ведь я и глазком не успела взглянуть на нее… — горестно сетовала ошеломленная настоятельница.

Последовала пауза, и мистер Фолкерк, как бы боясь, что на него обрушится шквал вопросов, поспешил предупредить его, повернув разговор к цели своего визита:

— Его светлость герцог Аркрейгский уехал сейчас на север, распорядившись перед тем привезти ему одного из ваших воспитанников.

— Одного из воспитанников? — эхом повторила миссис Бэрроуфилд, еще не осмыслив услышанного. — Воспитанников… Воспитанников… Ах, да, воспитанников! Должно быть, его светлости требуется паренек для работы по дому или на кухне… Дайте-ка я раскину мозгами…

— Нет-нет, — поспешно прервал ее мистер Фолкерк. — Его светлость приказал привезти одну из ваших девушек. Главное, чтобы ей было больше шестнадцати.

— Больше шестнадцати? Да вы шутите?! — воскликнула миссис Бэрроуфилд, и лицо ее пошло пятнами. — Вам не хуже меня известно, что мы выставляем их из приюта, как только им исполнится двенадцать — а если подвернется возможность, то и пораньше.

Она замолчала. Он тоже молчал. Поручение, данное ему герцогом, было для него непростым, и он не хотел случайным неверным словом досадить миссис Бэрроуфилд.

— Может, и не стоило бы об этом, — вдруг тепло заговорила подвыпившая настоятельница, — но наших девочек всегда хвалят за их хорошие манеры. По крайней мере, они привыкли уважительно говорить со старшими и с теми, кто выше их по положению. А этого-то и не хватает, как правило, современной молодежи! — На последней фразе она патетически возвысила голос.

— Тоже верно, — не мог не согласиться с ней мистер Фолкерк. — Однако его светлость отдал мне вполне конкретное распоряжение… — Ему ничего не оставалось, как гнуть свою линию.

— Со слов герцогини Харриет мне всегда было ясно, — не слушая его, продолжила миссис Бэрроуфилд, — что прислуги у вас в Шотландии и так предостаточно. Ее светлость только однажды брала у меня двух девиц — для лондонского дома, когда он еще был открыт. Думается, она была весьма довольна обеими. Такие, знаете ли, обходительные молодые девицы, много чего умели по дому…

При воспоминании об этом по губам ее скользнула улыбка самодовольства.

— Одна из них заходила сюда несколько лет спустя повидать меня. К тому времени она уже была замужем за лакеем. Симпатичная штучка, скажу я вам. Я всегда знала: быть ей замужем, если только найдется мужчина, которому будет плевать на ее происхождение!

— Так вы уверены, что здесь нет никого, кто соответствовал бы моим требованиям? — упрямо вернул ее к своей теме мистер Фолкерк.

— Ясное дело, — уверенно ответила миссис Бэрроуфилд. — У нас тут сейчас в основном малыши. Даже не знаю, как бы я справилась с этой оравой, если бы не Тара…

— Тара? — живо переспросил мистер Фолкерк, словно почуяв дичь. — Должно быть, та девушка, что впустила меня сюда?

— Да, это она. Тара присматривает за самыми маленькими. Да только балует она их, вот что я вам скажу! Я пытаюсь учить ее уму-разуму, но бесполезно. То одного норовит приласкать, то другого… Да мне и не жалко, пускай себе приласкает, но ведь уйдут детки от нас, каково им придется? Привыкнут к мягкому обращению, а им в слуги потом идти… Держать-то их будут в строгости и в черном теле… Да… Я уж и так объясняю Таре, и сяк… Все как об стенку горох…

У миссис Бэрроуфилд вновь вырвался хрипловатый смешок — на этот раз горестный и печальный. Эта женщина не лишена мудрости, невольно подумал о ней мистер Фолкерк с неожиданной секундной симпатией.

— В прежнее время все было иначе. Настоятельница ничто так не ценила, как розги. Порола всех — и правых, и виноватых. Вот и я думаю иной раз, что ее методы были куда лучше моих. Уж слишком добра я — в этом-то вся проблема.

— Я уверен, что ваша доброта по отношению к бедным сироткам говорит только в вашу пользу, — искренне отвечал мистер Фолкерк. — Но мы говорили о Таре. Так зовут эту своевольную вашу помощницу?

— Ах, да, так… Но я как раз хотела сказать… — Миссис Бэрроуфилд внезапно замолкла. На ее лице отразилась работа мысли, приведшая ее к трагическому озарению. — Вы же… вы же… не намерены… Вы ведь не собираетесь…

Она со стуком опустила на стол пустой стакан, все вдруг поняв — и зачем прибыл сюда этот посеребренный с висков красавец, и что у него на уме, и с чем придется остаться ей, горемычной: мало того, что никаких денег ей ждать не приходится, так еще вдобавок к тому обязанностей и забот у нее с этого дня прибавится, и конца этому, ох, не видать…

— Ну, нет, мистер Фолкерк, нет-нет-нет, я этого не допущу! — Она возмущенно повернулась в кресле, и оно под ней угрожающе скрипнуло, словно бы намекая, что и все это приютское заведение вот-вот рухнет и погребет под своими обломками без малого четыре десятка безвинных жизней. — Тару вы у меня не заберете! Это единственный человек, на кого я могу положиться. Не считать же помощницами тех двух старушенций, от которых больше беспокойства, чем пользы. И даже для них я с трудом наскребаю денег! Можете забрать любого из наших воспитанников — да хоть целую кучу! — но только не Тару. — Грудь ее ходуном ходила, дыхание вырывалось из горла с хрипом и каким-то шипением, будто она сейчас возьмет и взорвется.

— Сколько ей лет? Таре… — вкрадчиво поинтересовался мистер Фолкерк, стараясь, чтобы вопрос его не прозвучал алчно.

— Дайте-ка вспомнить… Ей, должно быть, около восемнадцати. Да, так. Почти восемнадцать. Она попала сюда в восемьсот четвертом, через год после того, как наши вступили в войну с этим дьяволом… с Наполеоном. Я потому так хорошо это запомнила, что зима в тот год была до жути холодной, и продукты сразу выросли в цене. Да что там, уголь подскочил вдвое!

— Выходит, Таре почти восемнадцать, — задумчиво констатировал мистер Фолкерк, оставляя без внимания хозяйственные наблюдения настоятельницы, сдобренные историческими подробностями. — Боюсь, если у вас нет больше никого на примете, мне придется выполнить распоряжение его светлости… и все-таки… забрать у вас Тару… Поверьте, это не моя прихоть, я лицо, можно сказать, подневольное… — Ему хотелось продвинуться как можно дальше в том невеселом деле, ради которого он приехал сюда, и он торопился, пока миссис Бэрроуфилд снова не отвлеклась.

— Только через мой труп! — вскинулась миссис Бэрроуфилд, и дыхание ее опять стало шипящим. — Я не допущу этого, мистер Фолкерк, сколько бы вы свою роль ни умаляли тут передо мной… Только этого не хватало!

Она побагровела так, что шотландец даже испугался, не хватит ли ее сейчас удар. Что он будет с ней делать? Пойдут слухи… И так они уже закрутились вокруг семьи герцога! Эта смерть герцогини во Франции…

— Остаться одной со всей этой оравой! Да вы знаете, каково это? Не каждый из них может себя обслужить, вы об этом сами-то не догадываетесь? В общем — так: уйдет Тара, уйду и я. Можете зарубить это себе на носу!

И, как подкошенная, рухнув в кресло — во время своей тирады миссис Бэрроуфилд вскочила на ноги, невероятным усилием легко приподняв свое дородное тело, — она принялась обмахиваться листком бумаги, лежавшим до этого на столе возле подноса с винной бутылкой.

— Я не хотел вас расстраивать, миссис Бэрроуфилд, — сочувственно вздохнул мистер Фолкерк; дело надо решить полюбовно, не обострять отношений, это он понимал и потому делал все возможное, чтобы они пришли к обоюдному соглашению, — но вы не хуже меня знаете, что я должен подчиняться распоряжениям его светлости.

— Это несправедливо! — Подбородок миссис Бэрроуфилд задрожал от протеста. — Просто несправедливо… Я кручусь тут, как могу, и никому нет до меня дела. У его светлости и так достаточно прислуги, чтобы еще забирать у меня единственную девушку, от которой есть хоть какой-то толк. А ведь речь идет о приюте, который основала его покойная бабушка!

Голос ее дрогнул от подступивших слез, и мистер Фолкерк поспешил снова налить ей стакан портвейна. Она с благодарностью приняла его и наполовину осушила одним глотком.

— Могу лишь обещать вам, — вкрадчиво сказал мистер Фолкерк, — что оставлю достаточно денег для найма подходящей прислуги. А как только вернусь в Шотландию, сделаю все, чтобы убедить его светлость увеличить пожертвования на приют. — Вот они, веские аргументы!

Было очевидно, что его слова до некоторой степени умиротворили миссис Бэрроуфилд, однако взгляд ее беспорядочно блуждал, ни на чем не останавливаясь.

— Почему бы вам не рассказать мне все, что вы знаете об этой девушке? О Таре… — миролюбиво предложил мистер Фолкерк. — У нее есть фамилия?

— Фамилия? — с насмешкой переспросила миссис Бэрроуфилд. — Неужто вы забыли, что это «Приют безымянных»? Разумеется, у нее нет никакого другого имени, кроме того, которое она получила здесь — как и у остальных подкидышей, которых мне навешивают день за днем, неделю за неделей…

Она возмущенно фыркнула, прежде чем продолжить:

— У меня для вас еще один незаконнорожденный щенок, заявил мне доктор Харланд буквально на прошлой неделе. Можете оставить его себе, ответила я, нам уже не втиснуть сюда даже мышь, не то что ребенка. Да ладно вам, миссис Бэрроуфилд, возразил он, вы же добрая женщина и не захотите, чтобы это существо закончило свои дни где-нибудь на дне Темзы. Мне безразлично, где он закончит свои дни, заявила я, но сюда я его не приму, даже и не надейтесь…

— И что, он забрал его? — осторожно спросил мистер Фолкерк.

— Да если бы! — устало отмахнулась от него миссис Бэрроуфилд. Она несколько успокоилась и уже не шипела, как раскалившийся на огне чайник. — Я-то думала, мне удалось убедить доктора, что у нас нет больше места, но Тара заявила, что малыша можно положить в кроватку к другому ребенку, и теперь двое спят вместе. Вот так!

Мистер Фолкерк молчал. Что он мог сказать ей в ответ?

— Да ты спятила, так я и заявила ей потом… Взвалить на себя новую работу!

— То есть Тара не возражала? — тихим голосом уточнил мистер Фолкерк.

— Это я должна возражать! — вспыхнула миссис Бэрроуфилд. — Это я получила еще один голодный рот! И ни пенни, чтобы купить еду! «Никогда не встречала таких прожорливых созданий», — всегда говорю я тем, кто постарше, но они только хнычут и просят есть.

Из внутреннего кармана дорожного костюма мистер Фолкерк вытащил внушительного вида бумажник. Вынув оттуда несколько банкнот, он положил их на стол перед миссис Бэрроуфилд в качестве успокоительного средства на первых порах.

— Тут двадцать фунтов, — как можно более мягко сопроводил он свои действия. — Это чтобы продержаться до тех пор, пока я вернусь в Шотландию и распоряжусь насчет вашего приюта.

В глазах миссис Бэрроуфилд загорелся хищный огонек. И мистер Фолкерк невольно задал себе вопрос: интересно, какая часть этих денег будет потрачена на еду для сирот, а сколько уйдет на покупку портвейна, чтобы хозяйка успокоила себя в тревоге за малышей? Но сейчас ему не оставалось ничего другого. Эта грузная женщина и правда находит — единственную, пожалуй, — радость в том, чтобы смешать кровь, бегущую по ее жилам, с вином…

— Прежде чем послать за Тарой, расскажите мне все, что вы о ней знаете, — невозмутимо попросил он, ничем не выражая невеселых своих размышлений.

— Вы действительно хотите забрать ее у меня?

— Сожалею, миссис Бэрроуфилд… Но мне не остается ничего другого… Разве что у вас есть еще одна девушка подходящего возраста.

Миссис Бэрроуфилд бросила на него мрачный взгляд:

— Что именно вы хотели бы знать о Таре?

— День ее появления в приюте… Когда это случилось? Расскажите мне все, что вы помните… Полагаю, вы делаете записи?

Взгляд миссис Бэрроуфилд метнулся в сторону, из чего стало ясно, что записи, если они и были, хранились только до определенного времени, а потому нечего было и надеяться узнать оттуда что-нибудь новое.

Поспешно, как бы желая отвлечь его внимание от этой темы, миссис Бэрроуфилд произнесла:

— Видите ли… Тара не совсем такая, как прочие дети…

Мистер Фолкерк в удивлении приподнял брови.

— Она родилась здесь, в нашем приюте, — ответила на его безмолвный вопрос миссис Бэрроуфилд.

— Как это произошло? — Мистер Фолкерк чуть подался вперед, заинтересованно приготовившись слушать. Это был совсем другой мир, люди жили в нем совершенно иначе, чем аристократы среди себе равных, подумал он.

— Дело было летом, в начале июля, если не ошибаюсь. Я сидела в этом самом кресле, когда услышала шум, способный разбудить мертвого. Вскочив на ноги… — она улыбнулась почти кокетливо, — в те времена я была помоложе и двигалась пошустрее, — к миссис Бэрроуфилд вернулась способность шутить, довольно отметил про себя мистер Фолкерк, — я бросилась к двери, чтобы посмотреть, из-за чего переполох.

Миссис Бэрроуфилд решительным жестом опрокинула в себя остатки портвейна в стакане, после чего продолжила:

— На улице уже собралась толпа, и два человека держали женщину, которая была без движения… — Она замолчала, не то вспоминая события и их подробности, не то впадая в мимолетный пьяненький транс.

— Что же произошло? — спросил мистер Фолкерк, не желая терять ни секунды в беседе с этой пылкой, темпераментной дамой. С нею ему было даже интересно, но дело есть дело, ему следовало его закончить и в назначенный срок вернуться в поместье.

— Несчастный случай, — очнулась миссис Бэрроуфилд. — Экипаж сбил ее, когда она шла по улице. Бедняжка попала под колесо, но кучер даже не остановился, чтобы посмотреть, что с ней.

Миссис Бэрроуфилд многозначительно подняла пустой стакан, и мистер Фолкерк поспешил наполнить его портвейном — в бутылке оставалась самая малость.

— Вот вам эти кучера — наглости хоть отбавляй, и плевать им на тех, кто попадает им под колеса! — Ее явно сносило в смежные плоскости относительно магистральной темы переговоров. И явно влекло в патетическую тональность, благо был зритель и слушатель, в значительной степени сейчас зависящий от нее. Во всяком случае, ее ощущения были примерно такими, хоть она и не отдавала себе в том отчета.

— Так что там случилось с Тарой? — напомнил ей мистер Фолкерк.

— Ну что… Женщину принесли в дом, и я послала парнишку за доктором. В то время за приютом надзирал доктор Веббер… Он жил неподалеку, всего в трех улицах отсюда. Неприятный тип!.. Такой, знаете ли, самодовольный… Я его всегда с трудом переносила. — Она снова готова была взяться за проповедь и провозглашать правила, каковым, по ее мнению, сейчас мало кто следовал, и все беды земные проистекали именно из сего прискорбного обстоятельства.

— А что же… женщина? — проявляя недюжинное терпение, в очередной раз вернул мистер Фолкерк свою собеседницу в нужное русло.

— Я думала, она мертва, — покорно промолвила миссис Бэрроуфилд как ни в чем не бывало, так же легко отвлекшись от воспоминаний о ненавистном ей докторе, как она им предалась, — но та в скором времени начала стонать и метаться, и я вдруг поняла, что у нее начались схватки…

— Так вы что, не заметили сразу, что она беременна? — в состоянии крайнего изумления спросил мистер Фолкерк.

— Должна признать, нет. С годами я стала наблюдательнее, а тогда это ускользнуло от моего внимания. Вам трудно в это поверить? Но так бывает… Вдобавок на этой худышке было свободное платье, так что живота сразу и не разглядишь… Бывают такие фигуры у женщин… Как вам сказать… — Она приготовилась сформулировать какую-то сложную для нее сейчас мысль и мучительно подыскивала слова; этот умственный труд для нее был в этот момент почти физическим.

— И что потом?.. — История отчасти даже детективная, мысленно отметил мистер Фолкерк, но не дал рассуждениям собеседницы сползти в наблюдения над женским телом.

— Что потом? Прошло несколько часов, прежде чем доктор добрался до нас… То ли его не могли найти, то ли он сам не пожелал идти к нам… Не припомню, в чем там была загвоздка. Но я сделала все, что могла, и ребенок едва не появился на свет, прежде чем доктор ступил за этот порог.

Сказано это было с нескрываемой язвительностью.

— Надо сказать, отнесся он ко всему без особенного внимания. Вы же знаете докторов — не пошевелятся, если им не посулят за это большой куш. Ну, ребенка он все-таки достал.

Миссис Бэрроуфилд задумчиво потягивала портвейн с самого дна стакана — видно было, с головой погрузившись в прошлое.

— Раньше я ни разу не присутствовала при родах и тут пришла в настоящее замешательство. Замуж я так и не вышла, и своих детей у меня нет…

Мистер Фолкерк вежливо промолчал в ответ. Он припомнил, что к настоятельнице приюта всегда обращались из любезности «мистресс», соответствовало это ее положению или нет.

— Как бы то ни было, — продолжила миссис Бэрроуфилд, — доктор вручил мне ребенка, заявив следующее: «Этот будет жить, если вы о нем позаботитесь, а вот мать умерла».

— Он что же, не смог спасти ее?.. — напрягся мистер Фолкерк.

— Да он, по-моему, и не пытался, — хмыкнула миссис Бэрроуфилд, шумно повозившись в кресле. — Я и разглядеть-то бедняжку толком не успела, как за телом уже пришли. Помню только, что была она совсем молоденькой и не такой, как следовало бы ожидать…

— Это какой такой «не такой»? Что вы имеете в виду? — еще более насторожился мистер Фолкерк.

— Знаете… Если бы не тот факт, что никому, собственно, не было до нее дела, я бы точно решила, что это леди… Судя по облику, она явно была не из простых! Хорошенькая такая… с нежной кожей… рыжеволосая… Руки ухоженные, а не как у работниц… Аккуратные ногти… Да и платье ее стоило денег немалых, уж можете мне поверить…

— У вас сохранилось что-нибудь из ее вещей? — Интерес мистера Фолкерка к рассказу настоятельницы приюта с каждым ее словом все разгорался.

Миссис Бэрроуфилд сокрушенно покачала головой.

— Разве можно тут хоть что-нибудь сохранить? Зимой, в холода, детишки тащат все, что под руку попадется! А нижние юбки — если только они у нее были, в то время это, знаете ли, уже считалось немодным — наверняка разорвали на повязки. У этих чертенят вечно то ушиб, то синяк, то царапина или рана похуже…

— А больше не было ничего, что указывало бы на происхождение той бедной женщины?

— Насколько я знаю, доктор пытался выяснить, кто она такая, — приглушенным голосом, словно он шел из прошлого, отвечала миссис Бэрроуфилд. — Надеялся на вознаграждение, вот что я вам скажу! Он узнавал, не пропала ли по соседству какая-нибудь женщина. Но, поскольку за ребенком так никто и не явился, вряд ли ему удалось разыскать каких-нибудь ее родственников.

— А почему вы назвали девочку Тарой? — быстро спросил мистер Фолкерк.

— Вот об этом-то я как раз и хотела вам рассказать! — Миссис Бэрроуфилд поудобнее устроилась в кресле. Кажется, она поставила себе целью как можно дольше смаковать удовольствие от того, что ее так внимательно слушают. Не просто внимательно, а ловят каждое ее слово. Нечасто такое случается! Очень ей не хотелось упускать такого редкого слушателя, и она каждое слово будто пробовала на вкус. — Сумочки… при женщине… не было — а может, ее просто стащили. На улице. Когда она упала. Зевак набралось тогда пруд пруди! Но что я сразу заметила… — она сделала паузу для пущего эффекта, — так это то, что на ней не было обручального кольца! Выходит, она могла намеренно прийти сюда!..

— Так почему девочка была названа Тарой? — повторил вопрос мистер Фолкерк.

— Как раз об этом я и рассказываю, — ответно промолвила миссис Бэрроуфилд. — На шее у женщины… висел медальон! Возможно, вы сочтете меня сентиментальной… но я сохранила его, хотя, конечно, разумнее было бы продать: даже пара шиллингов может стать неплохим подспорьем в трудные времена, верно?..

— Пожалуй… вне всякого сомнения… Но могу я взглянуть на медальон? — в нетерпении спросил мистер Фолкерк.

Если он и был раздосадован излишней болтливостью миссис Бэрроуфилд, подогретой спиртным, и ее манерой разветвлять рассуждения, уходя далеко в сторону, перескакивая с темы на тему, то по виду его никак нельзя было об этом сказать. Джентльмен есть джентльмен…

С невозмутимостью наблюдал он за тем, как миссис Бэрроуфилд поднялась с кресла, нетвердой походкой подошла к секретеру и потянула один из ящичков. Со своего места мистер Фолкерк смог разглядеть кучу старых счетов, какие-то мятые ленты, расчески, куски ткани и множество прочих таких же никчемных вещей.

Порывшись в ящике, миссис Бэрроуфилд достала из него небольшую шкатулку.

— Вот тут я и храню свои сокровища, — проговорила она с грубоватым смешком, проведя рукой по крышке коробочки. — У меня их, как вы понимаете, немного, и если я не буду их прятать, эти дьяволята мгновенно все порастащат себе на игрушки.

Тяжело опустившись назад в кресло, она открыла шкатулку. Внутри россыпью лежали голубые бусины, бывшие некогда ожерельем. Помимо них, взору мистера Фолкерка предстала брошь без застежки, пара дешевых браслетов — из тех, что можно купить на любой ярмарке, и высохшая веточка омелы. Должно быть, она хранилась здесь со времен юности миссис Бэрроуфилд, хотя при взгляде на эту женщину трудно было представить, что она пережила в свое время нечто похожее на роман. Но время меняет всех, события жизни и годы оставляют отпечаток на каждом, формируя и взгляды на жизнь. Если судьба благосклонна, мы говорим, что жизнь — счастливая, что она есть подарок Небес, а если судьба подвергала нас испытаниям, то мы горько сетуем, что жизнь невообразимо печальна, трудна и послана нам в наказание… Те мысли о жизни, что мы носим в себе, отражаются и на внешности: радость, носимая в сердце, сохраняет его молодым и здоровым, уныние — сгибает нам плечи и делает дряблой кожу, съедает блеск глаз. И что с этим делать, не знает никто. Лишь немногие могут сознательно пренебрегать неудачами, не давая себе времени в них погружаться надолго, а заставляя себя побыстрей идти дальше в надежде на удачу и светлые дни.

— Да вот же он! — воскликнула миссис Бэрроуфилд.

Покопавшись в шкатулке, она извлекла на свет маленький медальон на цепочке.

— Он-то и висел на шее у той бедняжки! — И с этими словами она протянула медальон мистеру Фолкерку.

На вещице было выгравировано какое-то слово — «Тара», прочитал мистер Фолкерк. Внутри медальона, когда мистер Фолкерк открыл его, оказался завиток темно-каштановых волос.

— Чего у меня не отнимешь, так это честности! — пламенно провозгласила тем временем миссис Бэрроуфилд, пока ее гость разглядывал сохраненную ею вещицу. — Другая на моем месте давно бы продала этот незначительный медальон, но мне всегда казалось, что он еще сможет когда-нибудь сослужить свою службу… Вон как он заинтересовал вас!

— Еще бы, миссис Бэрроуфилд, — ответил мистер Фолкерк, не веря своей удаче — чего там, ему нравились запутанные романтические истории, а тут он почти стал участником таковой. — Думаю, вы поймете, если я заберу эту вещицу с собой.

— Что-то мне сомнительно, чтобы его светлости понадобилась такая глупая безделушка, — снова хмыкнула миссис Бэрроуфилд. — И зачем ему в Шотландии сама девчонка? Вы мне пока так ничего и не сказали…

— По правде говоря, я и сам не знаю, — развел руками мистер Фолкерк. Он и правда не знал, зачем герцог попросил его поехать в этот приют в Лондоне и привезти отсюда девушку в замок Аркрейг. — Могу только повторить вам, что я всего лишь повинуюсь распоряжениям его светлости, которые он отдал мне перед отъездом на север.

— Странно все это… — со вздохом протянула миссис Бэрроуфилд.

В душе мистер Фолкерк был полностью с ней согласен, однако не стал выражать этого вслух.

— Почему бы вам не послать за Тарой? — осведомился он все тем же спокойным тоном. — Для начала я должен познакомиться с ней.

— Когда вы намерены забрать ее и уехать? — вопросом на вопрос ответила миссис Бэрроуфилд.

В голосе ее по-прежнему сквозило недовольство, однако она не забыла забрать со стола банкноты, и мистер Фолкерк не сомневался, что это послужит ей изрядным утешением и скрасит утрату.

— Я отправляюсь в Шотландию сегодня же вечером, — ответил он. — Из особняка, где я остановился, я могу заехать прямо сюда, чтобы забрать Тару.

— Ей придется путешествовать в вашем экипаже?

— Другого способа добраться до поместья герцога нет. Не думаю, что у нее будет с собой много вещей, так что мы вполне уместимся в моей карете.

— Много вещей! Скажете тоже… Насчет этого точно можете не беспокоиться! — хохотнула миссис Бэрроуфилд.

— Не мог бы я повидаться с этой девушкой прямо сейчас? — спросил мистер Фолкерк, поднимаясь из кресла и внутренне радуясь, что все так удачно сложилось.

Однако миссис Бэрроуфилд не спешила последовать его примеру и встать.

— Что-то я чувствую себя не очень хорошо после всех этих новостей и воспоминаний, — заявила она. — Так что лучше я тут еще посижу, приду в себя… Да вам достаточно подойти к двери и выкрикнуть ее имя! Она вас сразу услышит.

Взглянув на нее повнимательнее, мистер Фолкерк понял, что собеседница его успела опьянеть не на шутку. Одна выдула бутылку портвейна! Сильный, однако, у нее организм, невольно подумалось мистеру Фолкерку. Можно и позавидовать. Про себя он не мог бы сказать, что справится с такой дозой спиртного. Его возможности по части алкоголя гораздо скромнее…

Он молча пересек комнату и, распахнув дверь, оказался в темном, сумрачном коридоре.

Из мебели тут стоял лишь весьма элегантный, однако облезлый теперь уже стол, на котором он оставил шляпу, да стул, на который он бросил плащ, когда прибыл в приют. Стул был тоже хорошей формы и знавал лучшие времена, сейчас же нуждался в починке. С обеих сторон коридора до него доносился шум детских голосов, а откуда-то сверху раздавался тоненький плач. Внутренний голос подсказал ему, что Тару он найдет именно там, наверху, с плачущими малышами.

Мистер Фолкерк стал медленно подниматься по лестнице, придерживаясь за перила, которые тоже нуждались в том, чтобы с ними поработал хороший мебельщик или хотя бы добросовестный плотник, и благополучно оказался на втором этаже.

Приют был построен по распоряжению герцогини Харриет. В ту пору все восхищались этим сооружением как удобным и современным, с приличной и даже по-настоящему хорошей мебелью и иной обстановкой, отдавая должное щедрости герцогини, ее вкусу и ее способности сопереживать лишенным родителей и обездоленным крошкам. Но за те тридцать лет, что минули со времен постройки, здание не только устарело, но во многом пришло в негодность, граничащую с откровенной разрухой.

В окнах не стали менять разбитые стекла, а попросту заколотили их досками, о портьерах и думать забыли. Пол тоже успел тут и там прогнить, так что ходить по нему следовало с большой осторожностью. Двери, в которых давно не было задвижек, каким-то чудом держались на петлях.

Ни одна из этих прискорбных деталей не ускользнула от взгляда мистера Фолкерка. Распахнув дверь, из-за которой доносился детский плач, он оказался в большой спальне. Тут пахло сыростью, немытым телом и чем-то таким, о чем мистер Фолкерк не хотел даже думать.

Вдоль стен тянулись многочисленные кроватки. Лежавшие и сидевшие в них малыши либо плакали, оттого что никто не обращал на них никакого внимания, либо возились друг с дружкой, пронзительно вереща. И все они, на взгляд мистера Фолкерка, одеты были слишком легко.

В дальнем конце комнаты сидела с малышом на руках та самая девушка, что впустила его в приют. На ней было простенькое серое платье с белым воротничком и плотно прилегающая к голове шапочка. Такую форму одежды выбрала некогда для сирот герцогиня Харриет. Одежда выглядела на редкость непритязательно, подчеркивая тот факт, что ее обладатель — объект милосердия.

Пробираясь между кроватями, мистер Фолкерк отметил, что все детишки — без разбора, мальчики это или же девочки, — коротко острижены: это было еще одним требованием для сирот, взятых из милости в «Приют безымянных».

Как только он добрался до Тары, та поднялась со стула и вежливо присела, продолжая прижимать к себе малютку. Только тут у него появилась возможность как следует рассмотреть ее.

Девушка была очень худенькой, чуть ли не прозрачной, что явно указывало на плохое питание. Когда она подняла к нему кроткое личико, косточки скул и подбородка обозначились еще больше. На изможденном лице выделялись глаза — огромные, синие, оттененные густыми ресницами, золотистыми у корней и почти черными у концов. Такие глаза могли бы быть необычайно привлекательными, подумал мистер Фолкерк, если бы не болезненная худоба этой добросердечной нянюшки. Из-за обострившихся скул и впалых щек бедняжка напоминала голодного птенца.

— Нам нужно поговорить, Тара, — дружелюбно проговорил он, подойдя к девушке.

Глаза той стали удивленно-испуганными. Но она обратилась к детишкам, и голос ее прозвучал до странности мягко и музыкально:

— Ну-ка, детки, потише! У нас гость, и он хочет поговорить со мной. Если вы посидите тихонько в своих кроватках, я расскажу вам потом интересную сказку.

Должно быть, сказка была для детей вроде лакомства, поскольку шум и гвалт немедленно прекратились. Ребятишки затихли, рассевшись по кроваткам и матрасам, и уставились на гостя во все глаза. Было ясно, что они только и ждали, когда же начнется сказка, а гость уйдет восвояси. А возможно, новый человек был им интересен. Немногое они видели, живя здесь. Во всяком случае, ему трудно было вообразить, как можно вывести всю эту ораву гулять — вряд ли у них была соответствующая одежда и вряд ли они могли сами управиться с одеванием, а взрослых рук не хватало.

Малыш на руках у Тары начал недовольно похныкивать. Видимо, он засыпал, а приход посетителя растревожил его. Легонько покачав дитя из стороны в сторону, поворачиваясь всем корпусом, Тара сунула ему в рот пальчик, чтобы ребенок молчал.

И только после этого она взглянула на того, кто к ней подошел и сделал такое странное заявление.

— Вы хотели мне что-то сказать, сэр?

— Я собираюсь забрать тебя из приюта, Тара, — без всякого предисловия сообщил мистер Фолкерк о том, что он собирается сделать.

Глаза Тары расширились, и выражение их ничем не отличалось сейчас от выражения глаз ее замурзанных подопечных. Но в глазах Тары мистер Фолкерк прочитал и откровенный страх, если не ужас. Она смотрела на него с тоской и молчала. Потом заговорила. Голос и губы ее дрожали, но она очень старалась сдержаться и не расплакаться в голос.

— Что вы, сэр!.. — Она сделала глубокий вздох, словно чувства вот-вот покинут ее, и она старалась придать себе сил, чтобы этого не случилось. — Я не могу оставить детишек… А вы… — на секунду она замялась, будто взвешивала, уместно ли будет ей задать вопрос такому блистательному господину. И решилась. Это было заметно по тому, как дрогнули ее ресницы, а во взгляде мелькнула надежда, что ее кто-нибудь защитит. — Вы уже… вы… вы говорили с миссис Бэрроуфилд?

— Говорил. — Еще один взмах ресниц. И взгляд синих глаз, неподвижно остановившихся на его лице.

— И она… согласилась? — с недоверием прошептала Тара.

— Видишь ли, у нее не было выбора, — как можно более мягко проговорил мистер Фолкерк. Ему было жалко тщедушное это создание, которому он принес недобрые вести. Хотя вся ее жизнь тут — можно ли говорить о какой-то доброй ее стороне? — Дело в том, что герцог Аркрейгский мне приказал, чтобы я доставил тебя в Шотландию, в его замок.

— В… Шотландию? — Тара покрепче прижала к себе малыша, будто он оставался последней ее надеждой на то, что она избежит отъезда. В ее голосе, когда она заговорила, звучало неподдельное изумление: — Я думала… что это вы хотите… что вы собираетесь… взять меня на работу…

— Нет, это не я хочу взять тебя на работу. Более того, я не знаю, чем именно тебе предстоит заниматься, — признался ей мистер Фолкерк. — Знаю только, что по распоряжению герцога тебе предстоит покинуть сегодня Лондон и отправиться вместе со мной.

Тара беспомощно окинула взглядом спальню, как бы надеясь, что ей удастся забрать с собой и детишек.

— Я оставил миссис Бэрроуфилд достаточно денег, чтобы она могла нанять кого-нибудь вместо тебя, — поспешил успокоить ее мистер Фолкерк, справедливо решив, что она сразу же подумала о малышах, которые останутся без ее неусыпной заботы.

Он вслед за ней бросил взгляд на присмиревших детей. Не надо было и сомневаться: это будет почти невозможно — найти Таре замену. Сама-то миссис Бэрроуфилд, как было понятно, не утомляла себя заботой о самых маленьких. Да и о тех, кто постарше. Ограничивалась поучениями и замечаниями, и хорошо, если не пускала в ход руки. Мистер Фолкерк, будучи холостяком, мало общался с детьми. Но и ему было ясно: если кто здесь и одаривал малышей любовью, сердечностью и вниманием, то только Тара.

Словно прочитав его мысли, она спросила:

— Разве… я могу оставить их, сэр? — Голос ее дрожал, и она ухватилась за спасительную соломинку: — Наверняка здесь есть кто-то, кого бы вы могли взять вместо меня.

— Вот-вот… Миссис Бэрроуфилд заявила поначалу мне то же самое, — усмехнувшись, ответил ей мистер Фолкерк, — однако она так и не нашла для тебя подходящей замены!

Тара судорожно вздохнула.

— Зачем… зачем же именно я нужна его светлости?

Мистер Фолкерк не ответил, и она быстро заговорила, словно боясь, что ее остановят:

— А Белгрейв? У нас тут Белгрейв есть! Ее нашли на этой площади и потому так и назвали. В следующем году ей исполнится одиннадцать. Очень рослая для своего возраста девочка! Она вам не подойдет?

— Боюсь, что нет. — Как жаль ему было огорчать Тару!

— Вы уверены, сэр? — Та не сдавалась. Упорная! — Я научила ее мыть полы. Шьет она пока не очень-то хорошо, но скоро наверняка научится.

— Боюсь, она слишком юна. — Мистер Фолкерк старался говорить серьезно и убедительно, словно их разговор шел на равных.

— Приди вы месяцем раньше, то застали бы тут Мэй. Вот она бы вам точно подошла! Ей двенадцать, но ростом она почти с меня. Мэй — хорошая работница и не привыкла унывать. Никогда не слышала, чтобы она ныла или жаловалась.

— Но Мэй здесь больше нет. К тому же она тоже не подходит по возрасту. — Сказав так, мистер Фолкерк понял, что выбил оставшуюся почву из-под ног Тары. И ему захотелось ее как-то утешить. — Не переживай, Тара, — улыбнулся он ей. — Путешествие в Шотландию наверняка будет для тебя интересным. Тебе понравится, вот увидишь!..

Но Тара теперь смотрела на него с настоящим отчаянием.

— Когда мне придется… уехать, сэр?

— Сегодня после обеда, — вздохнул мистер Фолкерк, несколько огорченный, что развеселить Тару ему не удалось. Ну что тут поделаешь… Он выполняет чужую волю, значит, и она тоже должна подчиниться ей, как и он. — Я заеду за тобой в третьем часу.

— Ох, сэр…!

В этом восклицании было столько чувств сразу, что оно оказалось трогательней любых слов. И тихо, так тихо, что он едва мог расслышать, Тара спросила:

— Я ведь не могу отказаться… нет?

— Нет, Тара, не можешь, — твердо и глядя ей прямо в глаза, сказал мистер Фолкерк. И объяснил: — Этот приют принадлежит его светлости герцогу Аркрейгскому. Если он решит затребовать кого-то из проживающих здесь сирот, никто не вправе ему отказать, даже миссис Бэрроуфилд.

У Тары вырвался вздох, исходивший, казалось, из самых глубин ее слабенького существа. Но слабенького лишь физически — в ней чувствовалась большая душевная сила и стойкость.

— Я буду готова, сэр, — негромко вымолвила она.

Мистер Фолкерк не мог не восхититься тем мужеством и чувством собственного достоинства, которые не позволили ей и дальше настаивать на своем. Повернувшись, он направился в сторону коридора. Уже прикрывая за собой дверь, он услышал сзади многоголосый и радостный детский крик:

— А теперь сказку! Сказку! Ты обещала нам сказку!

Мистер Фолкерк осторожно зашагал вниз по лестнице, не без оснований опасаясь, что пришедшие в негодность ступени могут не выдержать его веса. Впрочем, ему удалось спуститься безо всяких происшествий. Подхватив шляпу и набросив на плечи плащ, он решительно направился к входной двери. У него не было ни малейшего желания продолжать беседу с миссис Бэрроуфилд. К тому же он подозревал, что та давно успела уснуть в своем кресле, переваривая выпитое, сказанное и услышанное.

Оказавшись на улице, он еще раз взглянул на приют. Вне всяких сомнений, зданию настоятельно требовался ремонт: краска на рамах давно облезла, дверь выглядела просто ужасно, дверной молоток почти почернел без необходимой ему полировки… Герцогиня Анна пришла бы в неописуемый ужас, мелькнула у него мысль. И он тут же пообещал себе, что непременно займется всем этим, как только получит разрешение на то герцога.

* * *

Прошло три четверти часа, прежде чем Тара кончила забавлять малышей. Она рассказала им не одну сказку, а целых три подряд, и все три истории они слушали, пораскрыв рты. Тара обладала несомненными художественными способностями, и дети почти наяву представляли себе все, о чем она им рассказывала. Она говорила голосами животных, гномов, фей и принцесс, голос ее был то добрым и бархатным, то резким и пронзительным, почти оглушительным, так что даже не зная сути и не поняв слов, по одной только интонации и тембру голоса можно было понять, злой персонаж, от имени которого она сейчас говорит, или добрый. И еще она пела. В каждой сказке была своя песенка, их придумывала Тара сама — и мелодию, и слова. Стихи к песенкам были не менее увлекательными, чем сами сказки, а сказки ее, при том что она оставалась верна сюжету, каждый раз отличались новыми подробностями и деталями. Импровизировала Тара легко, словно ночью где-то витала в мечтах, а наутро рассказывала детям о том, что видела и что слышала.

Закончив наконец последнюю сказку и спев последнюю песенку, она встала со стула и объявила:

— На сегодня все! Приводите кроватки в порядок!

Дети нехотя зашевелились, не желая расставаться с неведомым и чудесным миром, куда они попали благодаря неуемной фантазии Тары. Ей были знакомы только «Сказки матушки гусыни» Шарля Перро, но по их канве она сочиняла свои, дополняя их иногда событиями из жизни в приюте, чтобы история приобрела поучительный смысл и оттенок и стала бы чем-то наподобие воспитательного приема. Интуиция ни разу не подвела Тару — дети улавливали намеки, и она потом убеждалась, насколько ребятишки тонко чувствуют и насколько они сообразительны.

— Еще! Еще! Тара, расскажи еще! — зазвенело со всех сторон, но Тара решительно покачала головой.

— Мне нужно пойти приготовить что-нибудь на обед, — сказала она, — иначе все мы останемся голодными.

— Я уже хочу есть! — плаксиво прогундосила девчушка из дальней кроватки.

— Я тоже! И я!

Теперь они кричали все вместе, и Тара поспешила вон из комнаты, чтобы ее не успели задержать цепкие маленькие ручонки.

Из комнаты на первом этаже, где играли уже подросшие дети, доносился оглушительный шум. Опять эти двое забияк подрались, подумала Тара. Двое больших мальчишек постоянно мутузили друг друга, и Тара мало что могла сказать или сделать, чтобы хоть как-то помешать им. В любом случае, сегодня у нее просто не было на это времени.

Она постучала в дверь гостиной и, не дождавшись ответа, вошла. Как и предполагал мистер Фолкерк, миссис Бэрроуфилд крепко спала в кресле. Голова ее сникла на грудь, она даже похрапывала. В комнате было жарко и душно, поскольку огонь, по настоянию миссис Бэрроуфилд, разжигали в любую, даже самую теплую погоду. Тара знала, что для нее это было своего рода символом — тем удобством, которое принадлежало лишь ей, и от которого она не желала отказываться.

Тара тихонько приоткрыла окно, стараясь не разбудить настоятельницу. Но тут взгляд ее упал на пустую бутылку портвейна, и она поняла, что может двигаться и шуметь совершенно без страха потревожить миссис Бэрроуфилд. Похрапывающая и раскрасневшаяся, та выглядела в эти минуты на редкость непривлекательно. Впрочем, Таре некогда было сейчас отвлекаться. Взяв со стола бутылку, она убрала ее в шкаф, после чего занялась грязными стаканами.

И в этот момент она заметила на столе шкатулку. Чутье подсказало ей, что мужчина, собиравшийся увезти ее в Шотландию, забрал медальон ее матери. Это была единственная вещь, которую она могла считать своей. То единственное, что выделяло ее среди остальных тридцати девяти сирот, у которых не было ни дома, ни родителей и которые отличались друг от друга разве что цветом глаз и волос.

«Надеюсь, он не потеряет его», — с тревогой подумала Тара. Она убрала шкатулку в ящик, подхватила пустые стаканы и вышла из комнаты, тихонько прикрыв за собою дверь.

На кухне крутилась одна из двух старух, что работали в приюте за мизерную плату. Она была совсем без зубов, да еще и ослепшей на один глаз, что не мешало ей, впрочем, именовать себя поварихой.

От супа, варившегося на огне в большом котле, исходил сомнительный запах. На вкус он, должно быть, еще хуже, невольно подумалось Таре. Но лучше уж такая еда, чем вовсе ничего. А суп, который дети ели в обед, был их единственной полноценной трапезой. Сегодня, к счастью, к нему полагался хлеб. И то его доставили в приют только потому, что миссис Бэрроуфилд, по настоянию Тары, заплатила булочнику за прошлую неделю и дала ему немного денег вперед.

Одной Таре было известно, какая часть суммы, полагавшейся на пропитание сиротам, уходила на спиртное, с помощью которого миссис Бэрроуфилд поддерживала себя в добром расположении духа.

Нельзя сказать, чтобы Тара слишком переживала из-за этого — разве что в тех случаях, когда детишкам становилось плохо без еды, или от голода они не могли спать по ночам. Тут она принималась яростно отстаивать перед миссис Бэрроуфилд их права. А поскольку та была слишком ленива, чтобы подолгу спорить, в итоге она неизбежно сдавалась и вручала помощнице часть суммы, которую намеревалась потратить на свои нужды.

Сейчас Тара порезала буханки на равные кусочки, прекрасно зная, что, если она не проследит за раздачей, мальчишки постарше отнимут у маленьких их долю. И вдобавок будут подлизываться к девочкам в расчете на то, что те поделятся с ними своей порцией. Если бы не Тара, приют давно бы оказался под властью самых сильных и задиристых из ребят.

Она никогда их не наказывала, в отличие от той же миссис Бэрроуфилд, которая спорадически устраивала им порки. Тара держала их в руках исключительно благодаря силе характера. Все потому, что ей не оставалось ничего иного, кроме как преисполниться морального превосходства там, где о физическом не могло быть и речи.

Нарезая хлеб, она заметила уголком глаза, как старуха-помощница торопливо спрятала что-то у себя под полой халата. Это повторялось уже не раз. Тара решительно подошла к ней со спины и выхватила кусок мяса, который та пыталась укрыть в лохмотьях.

Мясо было из тех, что подешевле — но это все, что они могли себе позволить. Ему предстояло стать основой супа, который так называемая повариха помешивала в большом котле. Старуха в ярости вскрикнула, но Тара ее проигнорировала. Положив мясо на стол, она принялась резать его на маленькие кусочки. Она кромсала и кромсала, пока мясо не превратилось в горку фарша.

— Это мое! — с негодованием воскликнула старуха.

— Неправда, Мэри, и тебе это хорошо известно. Детям нужно есть, иначе они просто умрут с голоду.

— И что с того? Кому они нужны?

Тара и сама не раз задавалась тем же вопросом.

— Не нужно жадничать, Мэри, — спокойно и почти миролюбиво сказала она. — Что хорошего, если дети умрут только потому, что ты украла их еду?

— Мне тоже нужно есть что-то вечером, — прохныкала старуха. — И мои бедные киски вечно сидят голодные…

— Они могут ловить мышей, — возразила старухе-кошатнице Тара, — чего не скажешь о детях. Им даже яблочка сорвать неоткуда, — со вздохом добавила она. — Как бы я хотела, чтобы приют наш был в деревне. Там нам жилось бы куда лучше, чем здесь, в Лондоне.

— И Лондон неплох, если у тебя есть деньги, — ворчливо заметила Мэри.

— Ну, в этом случае везде неплохо, — резонно согласилась с ней Тара.

Закончив кромсать мясо, она пересыпала его в кипящий на огне суп. Не прошло и нескольких минут, как варево запахло куда аппетитнее.

Бросив туда щепотку соли, Тара увидела несколько луковичек, оставленных на столе. Они, в свою очередь, также отправились в суп.

— Продолжай помешивать, Мэри, — сказала она, — а я пойду позову ребятишек. Ты уже помыла их чашки?

Ответа не последовало, из чего можно было заключить, что посуду Мэри не мыла и не собиралась этого делать.

Всегда одно и то же, со вздохом подумала Тара. Во всем, что касалось работы, на Мэри не было никакой надежды. Впрочем, вторая женщина, приходившая сюда мыть полы, была не лучше.

Поскольку приют в последнее время оказался переполнен, от столовой пришлось отказаться. Ее превратили в новую спальню, расставив здесь кровати и бросив на пол несколько матрацев. Так что дети вынуждены были есть, стоя в коридоре или рассевшись на ступенях лестницы. В таких условиях Таре никак не удавалось проследить за тем, чтобы всем детишкам доставалось поровну.

Стоило ей позвонить в колокольчик, как двери распахнулись, и в кухню с топотом устремились ребятишки. Наверху остались одни малыши. Таре приходилось вдвойне трудно, поскольку нужно было приглядывать еще и за бадьей с молоком, которая стояла в углу кухни. Она знала: стоит ей отвернуться, и детишки, которые по их законам в приюте считались уже взрослыми для молока, тут же запустят туда свои ложки и кружки.

В течение следующих пяти минут ей приходилось унимать настоящую бурю.

«Нет-нет, по куску хлеба на каждого! Фред, немедленно положи это, ты и так уже взял свою порцию. Осторожней, Хелен, или разольешь суп. Да не толкайтесь же, еды тут хватит на всех!»

Изо дня в день, перед каждой трапезой ей приходилось повторять одно и то же. Дети огрызались, хитрили и крали друг у друга вовсе не потому, что не желали слушаться Тары. Просто животный инстинкт самосохранения подсказывал им: нужно есть, чтобы не умереть с голоду.

Тара вылила из котла остатки супа и только тут заметила, как один из мальчишек стянул со стола последний кусок хлеба. Это значило, что самой ей уже не на что было рассчитывать. Но она и не думала протестовать. Сама виновата, подумала она про себя. Нужно съедать свой хлеб до того, как сюда сбегутся ребята.

На своем горьком опыте Тара узнала, что обходиться без еды слишком долго тоже нельзя. Она становилась такой слабой, что рисковала выронить из рук малышей, и мысль об этом приводила ее в настоящий ужас. Впрочем, оставалась еще надежда на то, что ей предложат чашечку чаю. Это была роскошь, доступная только миссис Бэрроуфилд. Но порой, когда та пребывала в хорошем настроении, она разрешала Таре допить то, что оставалось на дне ее чайника.

Для миссис Бэрроуфилд Мэри приготовила две свиные отбивные, которые аккуратно выложила на чистую тарелку, присовокупив к ним мелко нарезанный жареный лук — сразу несколько луковиц.

— И вот ее чай, — проворчала Мэри, со стуком опуская на поднос заварочный чайник.

— Спасибо, Мэри, но ты забыла картошку!

Картошка, которая плавала в супе, начала уже подгнивать, когда была куплена, но куплена была такая, поскольку дешевле были самые что ни есть отбросы. Но из этой мешанины удалось выудить три больших, еще не подпорченных кусочка. Их тоже положили рядом с отбивными, и рот у Тары невольно наполнился слюной. Она отвернулась, чтобы не видеть тарелку.

«Может быть, тот джентльмен даст мне сегодня что-нибудь поесть», — с надеждой подумала Тара. После чего, подхватив поднос и глядя прямо перед собой, поспешила в гостиную миссис Бэрроуфилд.

Глава вторая

И вот они едут — Тара и сопровождающий ее мистер Фолкерк.

Погода в тот день выдалась с утра ясная, без дождя. Он прошел ночью, омыв каждый куст, каждый стебель травы, каждый лепесток на цветочных головках. По небу весело плыли легкие, светлые, закурчавленные по краям облака. Ветер настойчиво гнал их, и вместе с ними по земле быстро и невесомо скользили их прозрачные тени. Но стайка облаков проплывала, и солнечные лучи опять беспрепятственно царили в воздушном пространстве.

Тара во все глаза смотрела на проплывающие мимо пейзажи — всхолмленная местами равнина и перелески тянулись по сторонам дороги, покуда хватал глаз; аккуратные сельские домики из серого камня-ракушечника утопали в цветах, радуя яркими красками на фоне древесной и травяной зелени. На огромных зеленых полянах лежали и бродили животные — коровы, овцы и лошади… Впечатления Тары об окружающем мире были до сей поры отрывочными и скудными, и сейчас все, что она видела, вызывало в ней едва ли не детский восторг.

— Какое все красивое, яркое, какое зеленое! — вырвалось у нее, когда они покинули улицы Лондона, и карета покатилась по загородной местности. — Я знала, конечно, что в деревне должна быть зелень… Но чтобы такая яркая! Такая густая! Это просто немыслимо, и это невероятно прекрасно!

Мистер Фолкерк только собрался ответить, как Тара продолжила все тем же восхищенным, певучим голосом, и голос этот даже немного дрожал, что придавало ему необычайную мелодичность:

— А вон то поле — смотрите, смотрите, да оно просто всё сплошь золотое!

— Кукуруза, — лаконично пояснил мистер Фолкерк. — Тебе ведь уже доводилось бывать в деревне?

Тара отрицательно затрясла головой.

— Нет, сэр! Нет! Никогда… Миссис Бэрроуфилд разрешала мне иногда погулять со старшими ребятишками в Гайд-парке. Но в последнее время у нас прибавилось малышей, и за ними нужно было постоянно присматривать, и там, знаете ли, глаз да глаз…

— Но дети же не могут все время сидеть под замком в помещении! — невольно возмутился было мистер Фолкерк, но оборвал себя и вздохнул. Тара здесь ни при чем. Так заведено в приюте. И надо навести там порядок!

— Дети играли на заднем дворе, — ответила ему Тара, обернув на секунду к нему лицо, и небесная прелесть ее синих глаз в темных густых ресницах, как в маленьких и пушистых тучках, опять поразила его. — Зимой там, конечно, грязно, зато они могли дышать свежим воздухом… Если бы только дети могли всё это тоже увидеть вместе со мной! — грустно воскликнула она и вновь прильнула к окну.

Мистер Фолкерк уже понял, что новый мир вокруг и радовал Тару, и заставлял ее сердце сжиматься болью: мысли ее неизменно возвращались к покинутым ею детишкам — ведь он своим внезапным приездом насильно оторвал ее от малюток!

Надо сказать, сцена расставания произвела на него неожиданно ранящее впечатление. Младшие дети отчаянно цеплялись за Тару и плакали — она была для них матерью, а другой мамы они просто не знали; старшие — кричали, вопили и протестовали разными другими способами, на какие были горазды, до тех пор, пока экипаж не скрылся из виду.

Даже миссис Бэрроуфилд расчувствовалась в самый последний момент прощания, хотя, скорее всего, переживала она главным образом за себя, поскольку лишалась такой ценной и безотказной помощницы. Хоть и были в этой женщине некие привлекательные черты, алчная и порочная сторона ее несчастной натуры их поглощала — так решил для себя мистер Фолкерк. Но как бы то ни было, Таре это расставание далось нелегко. Когда она смогла наконец вырваться из множества цепких ручонок и устроиться на сиденье в карете, по ее щекам градом текли горючие слезы.

Несколько минут она боролась с захлестывающими ее эмоциями, после чего, подавив рыдания, забормотала:

— Как же… что же… что же дети будут без меня делать? Я думаю… я знаю, что младшим придется голодать! И кто же их пожалеет, если они подерутся?.. Я не смогу о них не тревожиться… Я так к ним привыкла…

— Вот об этом я и хотел поговорить с тобой, Тара, — ответил ей тогда мистер Фолкерк. — Нет никаких сомнений в том, что дети плохо питаются, да и само здание пришло в полную негодность, чего, конечно, не следовало допускать.

Тара смотрела на него с такой тревогой в глазах, что он поскорее перешел к сути того, что хотел сказать.

— Словом, я отдал распоряжения, которые должны тебе понравиться и снять тяжесть с твоей души.

— Что же это… за… распоряжения? — судорожно всхлипнула Тара, все еще пытаясь справиться с рыданиями.

— Экономка в особняке Аркрейгов — пожилая, умудренная опытом женщина. Она помнит еще те времена, когда строился этот приют. Вдобавок она прислуживала герцогине Анне и знает, с каким душевным теплом и участием та относилась к бедным сиротам…

— Но со смертью герцогини все изменилось к худшему, — кивнула Тара, ладонями вытирая слезы, которые все текли и текли из ее синих глаз.

— Я так и понял, — не стесняясь своей печали, вздохнул мистер Фолкерк. — Так вот, миссис Кингстон займется тем, что наймет в приют повара, который будет покупать ребятишкам нормальную еду, и будет контролировать, как обстоят там дела.

Худенькое личико Тары просияло, а синие глаза наполнились радостью.

Для мистера Фолкерка не осталось никаких, даже самых малых сомнений в том, что бо́льшую часть денег, которые еженедельно передавали на нужды приюта поверенные герцога, миссис Бэрроуфилд тратила на свою неизменную выпивку. Что ж… При всех симпатичных чертах ее неуемной натуры и житейской смекалке эта страсть их все перечеркивала и сводила на нет… И он должен реагировать соответственно — в приюте следует навести полный и безусловный порядок. А миссис Бэрроуфилд пеняет пусть на себя — в ее должности непозволительно вести такой образ жизни, а он как управляющий герцога не имеет права и не хочет попустительствовать всему, что происходит в приюте. Там, где дети — независимо от сословий, — не место пороку.

— Кроме того, — продолжил он твердо, — миссис Кингстон наймет служанок, которые займутся работой по дому, а заодно будут присматривать за детьми.

Помедлив, он добавил с оттенком раздражения в голосе:

— Не могу только понять, что случилось с учителями?! При герцогине Анне, если не ошибаюсь, в приюте их работало сразу несколько… Она сама их приглашала, после личной беседы. Ей до всего было дело…

— Две дамы-учительницы ушли по старости, и на их место уже никого не взяли, — с готовностью ответила Тара. — Но они очень много знали, особенно исторических сведений! Одна из учительниц, миссис Гладсон, рассказывала нам о Марии Стюарт… — И Тара примолкла, видимо, вспоминая о том времени, когда совсем еще девочкой она завороженно слушала о королеве Шотландской и Английской, чью жизнь оборвал удар гильотины. — А еще раньше была Боудикка в истории Англии, ее имя значит «победа» — когда умер муж этой женщины, римские завоеватели заняли ее земли, лишили высокого титула, и она, возмутившись, полная гнева, возглавила целое восстание против римлян, но потом, не сумев победить до конца, отравилась, приняв яд какого-то опасного для жизни растения. Я бы очень хотела узнать о Боудикке побольше!.. — Тара вздохнула, и этот глубокий вздох красноречиво говорил о ее сожалении, что она не может сполна утолить свою жажду знаний.

Мистер Фолкерк смотрел на нее с интересом и ожидал, что она скажет дальше. И не мешал ей. А она говорила и говорила.

— И про леди Годиву рассказывала миссис Гладсон!.. Как она проехала без одежды на лошади по всему городу Ковентри, чтобы ее муж снизил налоги для своих подданных, такое он предложил ей условие в ответ на ее просьбу, уверенный, что она из скромности отклонит его дерзкое предложение. Но леди Годива посмела! Только волосами укрылась… А жители в благодарность занавесили окна, и никто-никто не выглядывал и не подсматривал! Только один посмел, но за это боги наслали на него кару — ослеп он! Но вы только подумайте, какое условие выдвинул муж леди Годивы, не желавший снизить налоги, как просила его жена, сострадавшая жителям! А она оказалась такая смелая женщина! Просто удивительно, что такие вообще бывают на свете…

Она в восхищении замолчала, и мистер Фолкерк снова ей не мешал. Через некоторое время Тара заговорила опять:

— А последняя учительница, миссис Мидлоу, она была вовсе не старая, но уволилась из приюта с полгода назад, когда поняла, что не может справиться со старшими мальчиками. Хотя она тоже очень старалась и была знающая, любила то, чему нас учила — она учила нас английскому языку! Но ее мало кто слушал из детей, она очень переживала и плакала, зато мы с ней, случалось, беседовали, когда выпадало свободное время, однако нечасто… Иногда она диктовала мне, а я писала в тетрадку, она потом проверяла написанное. Миссис Мидлоу диктовала прямо из книжки, и мне всегда было очень интересно узнать продолжение, так что я очень ждала нашего очередного урока.

И, помедлив, она пылко произнесла тоном едва ли не умоляющим, защищая несчастных преподавательниц:

— Они все были очень, очень хорошие! Но в приюте так трудно работать! Кто же пойдет туда? Детей же надо еще и воспитывать, а с ними просто нет сладу, с некоторыми особенно…

Тара с тревогой взглянула на мистера Фолкерка — сказать, не сказать? Сказать.

— Я сама учила младших, — поколебавшись, застенчиво прошептала она, — когда у меня было время. Но с малышами на руках, конечно, трудно думать о чем-то еще, кроме них…

— И вот тогда ты и рассказывала им сказки! — с улыбкой одобрительно кивнул мистер Фолкерк. Но какова эта Тара? И она еще рассуждает о смелости легендарных женщин из истории Англии! Да разве не отважна она сама, эта синеглазая хрупкая девочка, почти ребенок? — Наверняка все дети, и совсем малыши, и постарше, предпочитали твои чудесные сказки всему остальному…

— Да. Для них это было как самая большая награда, как праздник, — серьезно согласилась с ним Тара, и по ее лицу скользнула легкая тень улыбки, однако она вынуждена была подавить новый всхлип. — И позволяло… позволяло угомонить их… утихомирить… на какое-то время…

— Не сомневаюсь, — ласково промолвил мистер Фолкерк, не думая ее успокаивать, поскольку знал: когда успокаивают, эмоции обостряются, надо отвлекать того, кто безутешен, он должен начать думать о чем-то другом, и самое лучшее, что можно придумать для того, кто страдает, — это новые впечатления. А они у Тары уже начались, значит, скоро она успокоится, а пока пусть печали возьмут свое, в конце концов, вот так одним махом чувства не переменишь! — И все же я намерен добиваться того, чтобы к приюту прикрепили настоящих учителей, — как ни в чем не бывало делился он планами со своей спутницей намеренно деловито, рабочим, почти суровым тоном. — Как это было в прошлые годы.

— Вот будет здорово! — подхватила Тара, блестя глазами в мокрых ресницах. Влажные, ресницы ее были еще темнее. — Жаль, что пришлось уехать. Мне еще столькому хотелось бы научить малышей и многому выучиться самой!

— А много ли досталось на твою долю уроков с учителями? — все так же деловито спросил мистер Фолкерк.

— Не так уж много, — просто ответила Тара. — Но я старалась запомнить всё, что слышала, и потом обдумать. Вот и священник наш, преподобный Тэлмидж, был очень добр ко мне, я его очень внимательно слушала и всегда задавала ему вопросы. Он на все на них отвечал. Но он умер. Уже год назад… В начале прошлого лета. День был очень холодный, дождливый, дул сильный ветер…

По тому, как всё это было сказано, мистер Фолкерк понял, что в глубине души она до сих пор оплакивает эту утрату — не просто наставника, а взрослого друга.

— А что это был за священник… ваш преподобный Тэлмидж, ты не расскажешь? — деликатно спросил он, испытывая неподдельный интерес к укладу жизни в приюте и ко всему, что там делала Тара, что она чувствовала. Эта девочка просто поражала его неожиданностями, какие скрывала ее натура — богатая, впечатлительная, одаренная.

— Из пресвитерианской церкви в Челси, — охотно ответила Тара. — Пожалуй, она одна такая на весь Лондон.

— Он проводил службы у вас в приюте?

— Каждое воскресенье! А еще он приходил два-три раза в неделю, чтобы объяснять нам Писание…

Она тихонько вздохнула.

— Это было так интересно! Иногда прямо как сказка! А еще преподобный Тэдмидж давал мне разные книги.

— Выходит, ты любишь читать? — с удивлением спросил мистер Фолкерк. Хотя чему удивляться…

— Я обожаю читать! — пылко воскликнула Тара. — Но после смерти преподобного Тэлмиджа у меня не осталось ничего, кроме подаренной им Библии.

Она взглянула на мистера Фолкерка с робкой улыбкой:

— Порой мне кажется, что я знаю ее наизусть. Но что меня больше всего поражает в Библии, так это то, что там столько красивых, ярких и сильных женщин! Ярких характером, силой чувства и воли, однако и нежных, любящих… Взять хоть Сарру, она в самом начале! И вообще в Библии женщине уделяется очень большое внимание, она принимает участие в стольких важных событиях! А после Сарры идут Дебора, Юдифь… Вот Юдифь! Вы только подумайте, она в стане врага обезглавливает Олоферна, тайно проникнув на вражескую территорию. Прямо дух захватывает от этих историй! Читала бы и читала… Конечно, не ради трагических сцен… Но такой при всем этом простой и возвышенный слог… Хотя я вот думаю — а что, если бы Юдифь не Олоферна убила, а примирила бы один враждующий лагерь с другим? Может быть, это сделало бы иными и все последующие события? И столько людей остались бы жить, и у них были бы дети… Или такие мои мысли — неправильные? Я не должна думать так примитивно, обыденно, а должна просто читать Библию, запоминать все, что там сказано, и не совершать дурных поступков и не иметь никаких дурных мыслей?.. Так?.. Но мне все-таки очень интересны сильные женщины… Откуда такие берутся? Откуда?.. — Тара помолчала секунду. И снова вздохнула — в этом вздохе звучало разочарование. — Я совсем не такая, хотя мне тоже хочется чему-то у них научиться, у всех этих женщин, у каждой разному.

Вот так Тара, вспыхнул в голове мистера Фолкерка маленький фейерверк. Теперь понятно, чем объясняется ее превосходный английский, даже какой-то по временам неуловимо изысканный, с легким налетом книжности и вместе с тем детской восторженности… Он еще раньше заметил, что речь Тары и ее словарный запас явно не соответствуют тому, что можно было бы ожидать от скромной воспитанницы сиротского приюта. А ларчик просто открывался… Вот она какая, эта юная Тара, которую он везет в замок Аркрейг! Оценит ли ее герцог? Поймет ли?

— В замке его светлости обширная библиотека, — не выказывая тем не менее своего изумления, лаконично проговорил он, желая обрадовать Тару и отчасти успокоить себя. Тара все больше занимала его ум и сердце.

Взгляд у той на мгновение осветился предвкушением и каким-то даже азартом, но тут же погас.

— Не думаю, — сдержанно отвечала она, — что его светлость допустит меня… разрешит мне прикасаться к своим книгам…

— Напротив, я абсолютно уверен, что он охотно даст их тебе почитать, если только ты будешь бережно обращаться с ними, — с горячностью, какой Тара не ожидала от этого господина, возразил мистер Фолкерк. — К тому же у меня у самого неплохая библиотека. Можешь пользоваться ею в свое удовольствие.

— Это правда, сэр? — в голосе Тары смешались восторг и благодарность.

— Да, правда. У меня и при себе есть несколько книг. Как только мы остановимся отдохнуть, я распакую вещи, и ты сможешь выбрать что-нибудь прямо в дороге. Есть даже стихи. Боюсь только, кое-какие из моих книг покажутся тебе слишком скучными.

— Разве могут книги быть скучными? — почти мучительно воскликнула Тара. — Больше всего на свете я люблю читать. Я всегда жалела, что у меня нет денег на газеты, но миссис Бэрроуфилд сказала, что мы не можем себе это позволить.

Мистер Фолкерк еле заметно нахмурился. Он уже решил для себя, что уговорит герцога отправить миссис Бэрроуфилд на пенсию, наняв на ее место разумную, добросердечную, честную женщину. Требовалось только найти кого-то, кто не просто будет заботиться о детишках, но сможет подготовить их к самостоятельной жизни, которая для большинства сирот начинается в двенадцать лет. Но если что и тревожит больше всего, так это явная нехватка в приюте хорошей еды и одежды. Взглянув на Тару, он с облегчением обнаружил, что ее серое платье не только чистое, но и в приличном состоянии. Ясное дело, красотой оно не отличалось, но чего еще можно было ожидать от герцогини Харриет, по приказу которой шилась эта униформа? Основательница «Приюта безымянных» была суровой шотландской дамой, не склонной, по общему мнению, «к разного рода финтифлюшкам». На самом деле, подумал мистер Фолкерк, Тара была бы очень привлекательной, если бы не эта крайняя худоба, которую не в силах скрыть даже черный дорожный плащ.

— Я хочу заключить с тобой уговор, Тара, — неожиданно для себя предложил он.

— Уговор? О чем же? Со мной? — встревожилась Тара и оторвалась от окна.

— Именно. — Мистер Фолкерк загадочно улыбался. — Я одолжу тебе свои книги, если ты согласишься… съедать все, что я буду предлагать тебе во время наших обедов!

У Тары вырвался тихий смешок облегчения.

— Уверяю вас, сэр… я не из тех, кто откажется от еды. И я не жеманна…

Но ее многообещающее заявление, как выяснилось позже, оказалось слишком оптимистичным. Добравшись до Балдока, они остановились на ночь в дорожном трактире. Спальня, которую выделили Таре, превзошла все ее представления о роскоши и удобстве. Вымыв руки и лицо, она переоделась в еще одно серое платье, которое как две капли воды походило на первое. И после этого поспешила в гостиную, чтобы поужинать с мистером Фолкерком.

По нескольким фразам, брошенным ее спутником, Тара догадывалась, что он тоже переоденется к ужину, но она и представить себе не могла, как изменит его вечерний наряд. Она с изумлением взирала на элегантный костюм с длинными полами и туго накрахмаленный муслиновый галстук. Но и этому восхищению суждено было померкнуть, когда она увидела то море еды, которое внесли в гостиную хозяин трактира и две служанки в опрятных чепцах и фартучках с оборками на плечах и по низу.

Первыми подали горячие блюда: густой суп с пряностями, баранью ногу и парочку голубей, поджаренных на вертеле.

От множества закусок у Тары и вовсе разбежались глаза. Тут были холодная говядина, пирог с устричной начинкой, ломоть свинины, студень, который настоятельно порекомендовал им хозяин трактира, несколько жирных цыплят и большой кусок ветчины.

— Думаю, Тара, ты проголодалась не меньше меня, — с довольным видом проговорил мистер Фолкерк, усаживаясь за стол и сглатывая слюну.

Он с одобрением отметил, что Тара немного выждала, чтобы посмотреть, какой ложкой он будет есть, и только после этого принялась за суп.

Ела Тара на удивление быстро. Причем у мистера Фолкерка сложилось впечатление, что она изо всех сил сдерживается, чтобы не орудовать ложкой еще быстрее.

Как только с супом было покончено, хозяин поставил на стол блюдо с роскошным палтусом. Он долго извинялся, что не принес его раньше, но жена только-только приготовила его «для смены», пояснил он.

— Я знаю, вам должно понравиться, сэр, — сказал трактирщик. — И маленькой мисс это наверняка придется по вкусу.

Мистер Фолкерк заметил, что Тара взяла с блюда лишь пару ложечек рыбы. По взгляду, какой она бросила на него, было ясно — взять больше она просто стесняется, но была бы не прочь. Он ничего не сказал, но, когда дело дошло до баранины, сам щедро наполнил ее тарелку.

Только покончив со своей порцией, он заметил, что Тара съела не больше четверти того, что он положил ей.

— Не любишь баранины? — спросил он.

— Боюсь показаться неблагодарной, сэр, но я не в состоянии проглотить больше ни одного кусочка. — Тихонько вздохнув, она добавила: — Если бы можно было отправить часть этой еды в приют!

— В настоящий момент меня волнует не столько приют, сколько ты, Тара, — честно признался ей мистер Фолкерк. — Помнится, ты обещала мне съедать все, что будет лежать у тебя на тарелке.

— Да, сэр, я обещала… но это невозможно… совершенно невозможно. Я съела столько, что в меня уже просто не помещается!

— А что ты ела сегодня?

Последовала пауза.

— Я хочу знать, — настаивал мистер Фолкерк.

— Кусок хлеба… с капелькой жира… на завтрак, сэр, — пролепетала Тара. — А в обед… было так мало еды, что на всех просто не хватило, и я отдала свою порцию детям.

— Я уже пообещал тебе, что в скором времени с детским голодом будет покончено, — строго отреагировал мистер Фолкерк. — Поэтому я хочу, чтобы ты питалась как можно лучше. Вряд ли твоим детишкам поможет, если ты уморишь себя голодом. Не забывай, его светлости ты нужна здоровой и сильной.

— Я постараюсь… я… правда постараюсь, — с легким испугом пообещала Тара, но при словах о «ее детишках» на глаза ее навернулись слезы, и она быстро уткнулась в тарелку.

По настоянию мистера Фолкерка она умудрилась впихнуть в себя несколько ложек студня, который, по словам хозяина, сделал бы честь любой кухне. Зато мистер Фолкерк отдал должное всем выставленным перед ними блюдам, которые, как заверил он Тару, были куда лучше того, что им могли предложить в других таких же трактирах.

Еще он выпил бутылку дорогого кларета, но Таре вина предлагать не стал.

Рано утром они вновь отправились в путь. Тара поначалу сидела тихо, о чем-то думала, и мистер Фолкерк ее не тревожил, понимая, что должно пройти какое-то время, пока ее чувства улягутся. Вот тогда они и поговорят. Но, как позже выяснилось, Тару душили вопросы, однако она не решалась донимать ими спутника. А тот обнаружил вдруг, какое это захватывающее состояние — представить себе, что думает и чувствует девушка, которая почти что восемнадцать лет провела взаперти и теперь не отрывает глаз от окна. Ему было и жаль ее, но и было отрадно, что она наблюдает иные окрестности, чем те, что она знала вблизи приюта. А потом его приятно удивила рассудительность Тары, а также тот факт, что благодаря чтению и природному воображению она оказалась намного смышленей, чем можно было предположить.

Он с интересом наблюдал за ее реакцией на новую обстановку и внимательно прислушивался к тому, что она говорила. Сейчас она заговорила о богатых и бедных.

— Даже странно, сэр, что в Лондоне так много настоящих богачей, которым нет никакого дела до тех, кто нуждается в самом необходимом.

— Ты имеешь в виду людей с улицы? — уточнил мистер Фолкерк.

— Да, сэр. Нищих, к примеру, или таких старух, как Мэри. Ей уже много лет, а она вынуждена работать в приюте, чтобы не умереть с голоду. Почему бы тем, у кого есть деньги, не позаботиться о них?

— Я и сам нередко думал об этом, — честно признал мистер Фолкерк. Такие мысли действительно не раз приходили ему в голову.

— Или дети. Они тоже страдают, но никому нет до них дела. Доктор часто говорил, принося нам малюток, что, если мы не возьмем ребенка, он просто умрет от небрежения. Или его швырнут в реку, чтобы избавиться от такой обузы!

Голос ее дрогнул, и это яснее всяких слов показывало, насколько она чувствительна, как ей больно все это слышать и знать — что, опять-таки, было весьма необычно для девушки ее воспитания.

— Будь я богатой, — продолжила Тара, — а я иногда представляла, будто у меня есть целый миллион фунтов… я бы непременно построила бесплатные школы для ребятишек.

— Думаешь, им бы понравилось там? — улыбнулся ей мистер Фолкерк. — Дети нечасто любят учиться. Да и зачем им учиться? Они же будут просто работать по дому и по хозяйству…

— С образованием проще найти хорошую работу, — уверенно объяснила Тара. — Хозяева, приходившие в приют за подмастерьями, часто спрашивали, умеют ли мальчики считать, читать и писать. В случае с девочками это было не так уж важно.

— Так ты считаешь, что детей непременно нужно учить писать и читать?

— Уверена! Нет ничего чудеснее, чем чтение книг!

— Наверняка ты обнаружишь немало других вещей, — с покровительственной улыбкой заметил мистер Фолкерк, — которые покажутся тебе не менее захватывающими, чем чтение.

После непродолжительного молчания, свидетельствующего о том, что она обдумывает его слова, Тара поинтересовалась, оставив без ответа его последнее замечание относительно сравнительной ценности чтения:

— Как вы думаете, зачем я понадобилась его светлости? Может быть, он хочет, чтобы я присматривала за детьми в замке?

— Я сам теряюсь в догадках… — начистоту ответил ей мистер Фолкерк. — И детей в замке нет… Его светлость приказал мне привезти девушку из приюта, и я поспешил выполнить его распоряжение, вот и все, что я могу сказать тебе.

— Миссис Бэрроуфилд сказала, что вы — управляющий его светлости.

— Так оно и есть, — подтвердил мистер Фолкерк. — Я был управляющим у последнего герцога, а когда тот умер, стал служить его сыну, пятому герцогу Аркрейгскому.

— А герцогиня в замке есть?

— Герцогиня… недавно скончалась.

— И детей у нее, значит, не было — ведь невозможно, чтобы они были в каком-нибудь другом месте? Или все же возможно? Я подумала, возможно, меня берут в Шотландию, чтобы я присматривала за детьми!

— Детей в поместье, конечно, полным-полно… Но за ними тебе не придется присматривать. И за якобы детьми герцогини — тоже. — Он усмехнулся, произнеся последнюю фразу.

— Тогда, пожалуй, меня сделают прачкой, — размышляла вслух Тара. — Я хорошо стираю — особенно если есть мыло.

Мистер Фолкерк ничего не ответил, просто посмотрел на нее. Тара была сосредоточенна и серьезна.

— Я бы не хотела работать на кухне, — продолжала она, — но выбора, как я понимаю, у меня нет. Придется делать то, что прикажет его светлость.

— Мы все должны беспрекословно выполнять его распоряжения! — отозвался мистер Фолкерк с некоторой даже горячностью.

Расспросы Тары относительно ее будущих обязанностей в замке лишь подогрели его досаду на герцога, который не удосужился объяснить ему всё в деталях. Они оба были так взбудоражены тем, что случилось во Франции, что он не стал настаивать на дополнительных разъяснениях, как сделал бы это в любой другой ситуации.

Отдав приказание доставить ему девушку из приюта в Шотландию, герцог тут же отправился в путь в своей дорожной карете, которая уже поджидала его у дверей. Сопровождали его светлость четверо верховых, а за каретой следовало ландо с вещами герцога, его камердинером и секретарем. Последнего мистер Фолкерк поспешил проинструктировать на предмет оплаты счетов на тех постоялых дворах, где им предстоит останавливаться. Однако его все же обескуражило то, что его не взяли в поездку. И вот теперь пришла пора задуматься, а правильно ли он понял отданные ему распоряжения.

С другой стороны, приказания отличались предельной ясностью, и сомнений быть не могло.

Нет, он поступил правильно, сказал себе мистер Фолкерк, оставив в покое его светлость — тем более что тот, судя по всему, накануне провел бессонную ночь, и темные круги под глазами еще больше подчеркивали мрачное выражение его лица, когда он уезжал.

То, что герцогу в тот момент меньше всего хотелось вдаваться в какие-то объяснения, было весьма очевидно. Так зачем надоедать хозяину? Но чем дальше, тем больше мистера Фолкерка одолевало беспокойство по поводу того, что ожидает их с Тарой в Шотландии.

Впрочем, путь им предстоял долгий, и он от души радовался, что дороги пока были сухими. Во всяком случае, им не грозила опасность увязнуть в грязи или заблудиться в тумане, что не редкость во время поездок на север.

Хотя на календаре уже был июнь, особенной жары не наблюдалось, так что путешественники чувствовали себя вполне комфортно.

Врывающийся в открытые окна кареты ветер доносил запах полей — пахло травой и навозом: пасущиеся тут и там коровы, овцы и лошади щипали траву, помахивая хвостами, и вся эта неспешная жизнь вносила в душу покой.

Поначалу мистер Фолкерк слегка тревожился из-за того, что герцог забрал с собой всех верховых. И дорожная карета, в которой ехали они с Тарой, оказывалась без защиты в случае нападения разбойников, охочих до денег — причем не благородных разбойников вроде легендарного Робин Гуда, а нынешних, далеких от всякого благородства. Но в скором времени они убедились в том, что опасаться им нечего. Пока они ехали, вокруг было тихо, да и полиция в последнее время усилила заботу о более надежной перевозке денег, что немало охладило пыл лесных грабителей.

Тара понемногу утратила робость и время от времени обрушивала на него шквал вопросов. Несмотря на это, большую часть дня мистер Фолкерк мирно дремал. Он знал: стоит ему закрыть глаза, как Тара уткнется в книгу и будет читать до тех пор, пока он не проснется, и иногда он не тревожил ее, делая вид, что спит, и любовался ее лицом в полупрофиль, склоненным над книгой…

Однако ее реакция на прочитанное сильно его занимала, и вечерами они вели долгие и увлекательные беседы. Книги в его багаже были преимущественно политического толка, что подогревало его интерес к ее мнению. Но он не только расспрашивал Тару о том, что она прочитала и поняла, но и делился с ней собственными суждениями по поводу политической ситуации в государстве. Лишь позже, глубокой ночью, оказавшись в своей спальне на постоялом дворе, он едва ли не с ужасом осознавал, что спорил и разговаривал с Тарой, как если бы она была его сверстницей.

На самом деле, твердил он себе, эту молоденькую особу с лицом феи из сказки и душой, полной отваги и самозабвения, должно волновать только то, чем она будет заниматься в шотландском замке! Что проку забивать ее головку вещами, которые имеют мало общего с непритязательной жизнью служанки? Конечно, в ней есть нечто особенное, что отличает ее от всех остальных в ее социальном статусе и положении, но это очень и очень печально… Сможет ли она проявить свойства своей натуры во всей их полноте? Будет ли у нее возможность на это? Как же, как же помочь ей?..

И вдруг он оборвал себя на полуслове. Да что он такое задумал? Куда занесли его мысли? Излишнее сочувствие и участие в ее судьбе могут лишь навредить Таре в глазах остальных слуг. Ей и так придется вытерпеть немало колкостей и косых взглядов из-за печальных обстоятельств своего рождения… Опять эти социальные препоны и ограничения, доходящие до полного уничижения дарования и таланта, ярких человеческих качеств…

Каким бы свободомыслием ни отличался Лондон — а моральные устои в эпоху Регентства пришли здесь в полный упадок, — Шотландия по-прежнему хранила верность пуританским традициям.

Тот факт, что у Тары не было отца, обрекал ее на пренебрежительное отношение со стороны окружающих. Незаконнорожденная! И это лишь усугублялось тем, что Тара родилась на юге Британии. «Пожалуй, самым лучшим было бы отправить ее назад, в Лондон», — произнес вслух мистер Фолкерк в темноте ночи и перевернулся на бок, уткнув лоб в подушку и стукнув по ней кулаком с досады.

Теперь он уже ругал себя за то, что с такой педантичностью отнесся к распоряжению герцога! Вместо того чтобы тащить Тару в Шотландию, он вполне мог вернуться к его светлости с пустыми руками, заявив, что в приюте не нашлось девушки подходящего возраста. Конечно, это было бы ложью… или, если уж на то пошло, уклонением от правды, поскольку Тара заметно отличалась от прочих сирот. А его светлость, скорее всего, просто забыл, что воспитанников приюта уже в двенадцать лет отправляют в самостоятельную жизнь. И почему он не подумал об этом раньше? Почему верные мысли приходят потом, а не в нужный момент? Какой же он несообразительный… Тугодум! И он еще раз с силой уткнул свой кулак в подушку.

Но теперь было поздно что-то менять. Экипаж безостановочно двигался к границам Шотландии, и с каждым днем мистер Фолкерк проникался все большей симпатией к спутнице. А вместе с этим росла и его тревога: что ожидает ее в замке Аркрейг?

Да, было в Таре нечто особенное, так что выбери он даже тысячу сирот по приказанию герцога, среди них все равно не нашлось бы ей ровни.

На второй день их странствия, незадолго до прибытия на постоялый двор, Тара обратилась к нему с некоторой заминкой:

— Могу я… попросить вас об одном одолжении, сэр?

— Разумеется, — с готовностью отвечал мистер Фолкерк. — Что тебя беспокоит?

— Я знаю, что совсем не умею… вести себя на людях, — смущенно промолвила Тара. — И я была бы вам очень признательна, если бы вы… научили меня тому, что нужно делать и как поступать в разных случаях… чтобы я не совершала глупых ошибок.

Она с тревогой глянула на него — не поднимет ли он ее на смех? — и продолжила:

— Я бы не хотела… надоедать вам своими просьбами, сэр, но мне так хочется вести себя, как настоящая леди… когда она сидит, к примеру, за столом… или делает что-то еще… Но мне так и не удалось найти книжки, где бы это описывалось.

— Наверняка такие книги есть, — одобрительно кивнул мистер Фолкерк, — но я думаю, Тара, тебе дано то внутреннее чутье, которое лучше любых книг подскажет, как нужно себя вести в том или ином положении. Я уверен!

— Вы очень добры ко мне, сэр, — с достоинством ответила Тара, — я это чувствую, но я-то знаю, сколько глупостей я совершаю на каждом шагу. Я пыталась подражать вам в том, как вы держите нож и вилку — а это совсем не так, как их держит миссис Бэрроуфилд.

— Ну, в этом нет ничего удивительного, — с улыбкой проговорил мистер Фолкерк. — Ладно, я научу тебя, как правильно вести себя за столом.

И все же, обучая Тару тому, как держать нож и вилку, как изящно сидеть на стуле и как подносить чашку к губам, он не мог избавиться от мысли, что совершает не просто серьезную, но непоправимую ошибку.

Что ни говори, оставшуюся часть жизни ей предстоит провести среди слуг, которые привыкли вести себя совершенно иначе. У них совсем другие манеры и другой разговор. Хорошо, если они не станут насмехаться над ней за то, что она не такая, как все. Да еще и книжки читает! Но она и впрямь не такая, сказал он себе и в очередной раз пожалел о том, что забрал Тару из Лондона. Неизвестно, правда, сколько бы она протянула на приютском угрожающем жизни скудном пайке. Ну а пока, невзирая на утомительное путешествие, она явно шла на поправку.

Прошла всего лишь неделя, что они провели в пути, а облик Тары потерял прежнюю угловатость: подбородок утратил слишком острые очертания, да и щеки слегка округлились на скулах, усилив миловидность лица.

Вдобавок она прибавила в весе, поскольку юбки — в чем она призналась мистеру Фолкерку, когда он убеждал ее съесть «ну еще кусочек, еще две ложечки…» — стали тесны ей в талии.

— Думаю, по приезде в Шотландию тебе будут сшиты новые платья, — одобрительно кивнул мистер Фолкерк, услышав слова, что сиротские юбки ей стали тесны.

Тара нерешительно взглянула на него и осторожно поинтересовалась:

— Вы думаете, в замке мне не придется одеваться по-старому? Я смогу одеваться как все, свободно? И не носить эту шапочку?

— Полагаю, об этом будет лучше спросить у его светлости.

— Это он все решает, да?

— Да, он, — отвечал мистер Фолкерк.

— Вот я вас слушаю, и мне кажется, сэр… что его светлость — он какой-то особенный! Я и сама не могу понять, откуда у меня это чувство.

— Видишь ли, Тара, твое чувство тебя не обманывает. Герцог Аркрейг не просто аристократ, каких в Англии много. Он действительно находится в особом положении.

— Почему же, сэр? В чем его особое положение?

— Потому что он не просто представитель знатного рода, но и глава клана, вождь.

— О! Сэр… Он… вождь? Но я толком даже не знаю, что такое клан!

— Я расскажу тебе. Историческое развитие Шотландии привело к тому, что она разделилась на две части — равнинную и горную. Равнинная всегда тяготела к европейскому устройству жизни, а в горной сформировались кланы, хотя были и кланы равнинные.

— А давно это было?

— Довольно давно, веков пять назад.

— О… это действительно очень давно.

— Кланы стали складываться постепенно. Допустим, местные области-племена стали терять своих старейшин, местных графов и князей. Население, таким образом, утрачивало своих старых и родственных ему могущественных покровителей. Что делать? Оно стало объединяться вокруг новых, получивших подкрепленное королевской властью феодальное право на землю. И не всегда это были те, кто сам или чьи предки жили на шотландской земле. Многие шотландские кланы — иностранного происхождения. И ведут свое начало от обосновавшихся в Шотландии норманнских рыцарей, пришедших завоевать английскую землю вместе с Вильгельмом Завоевателем.

Мистер Фолкерк испытующе посмотрел на Тару, желая знать, не скучны ли ей его объяснения. Но нет, Тара слушала его очень внимательно, не сводя с него глаз, исполненных глубокого интереса.

— Про Вильгельма Завоевателя мне рассказывала учительница! — воскликнула она с радостью. — Это он привел с континента норманнов, чтобы они покорили земли Англии, Уэльса и Шотландии…

— Да. Все верно. И если взять всех шотландцев, то они ведут свою историю всего от пятидесяти-шестидесяти семей, хранящих родовые традиции. У каждого такого клана-семьи — свои легенды, герб, цвет тартана. А наследство в шотландских кланах делится поровну между всеми детьми в семье, а не так, как у англичан, — они передают наследство и титул только старшему сыну. Поэтому, кстати, шотландские аристократы не слишком богаты. Но герцог Аркгрейг богат!

— То есть клан — это группа кровных родственников, ведущих происхождение от одного общего предка? — внятно и лаконично подвела итог тому, что услышала, Тара.

— Именно так. Умница, — удовлетворенно кивнул мистер Фолкерк.

— А других людей клан не принимает? — спросила вдруг Тара, сама не понимая, почему у нее вырвался этот вопрос.

— Принимает, конечно! Это могут быть люди со стороны, кто оказал какую-то услугу члену клана или с ним породнился… В том числе клан может принять к себе незаконнорожденных детей и членов другого — вымирающего — клана.

— Незаконнорожденных… — протянула Тара и задумчиво посмотрела в окно. — Значит, это таких, как я… Я ведь не знаю, кто мой отец! Да и кто мать — тоже не знаю. Знаю только, что она погибла и что я родилась в Лондоне…

Тара задумалась, и мистер Фолкерк ее не тревожил. Некоторое время слышались лишь звуки движения экипажа: легкое поскрипывание колеса, редкое лошадиное фырканье — и мягкий шорох одежды, когда Тара зябко поправляла на плечах свой черный плащ — было нежарко, скорее свежо, а вынужденная неподвижность не согревала путешествующих в карете.

— И во главе клана стоит вождь, так? — возобновила расспросы Тара, и мистер Фолкерк с готовностью снова включился в их доставляющий ему удовольствие разговор.

— Да. Во главе клана стоит возглавляющий его вождь.

— А что он должен делать, если он вождь?

— Он наблюдает за жизнью и вершит правосудие, а в случае военных действий руководит войском. Члены клана обязаны следовать за ним в походах, быть к нему радушными, гостеприимными и платить ему дань.

— Ну а если вождь заболел, то кто будет судьей в спорах и военачальником? — быстро спросила Тара.

— В таком случае действует иерархия. Ведь есть в клане еще и наследник вождя, и вожди ветвей клана.

— Понятно… Только, наверное, в вожди принимают как-то особенно?

— Разумеется! При своем избрании вождь становится на камень, произносит клятву, и ему вручают меч и белую трость. Бард клана рассказывает историю жизни вождя, живописует подвиги его предков и напутствует пожеланием хранить традиции клана.

— Наверное, это очень красивый ритуал и очень торжественный!

— Ты права. Ритуал очень красивый и очень торжественный!

— Но ведь не всякий мужчина может становиться вождем, даже если он брат или сын вождя?

— О, далеко не каждый! Тут требуются особые качества. Вождь должен быть умным, опытным, знатным, в какой-то мере богатым, его должны уважать все члены клана и доверять ему! Вождь не должен быть дряхл и немощен, а наоборот — он должен быть силен и крепок, то есть должен внушать доверие и желание подчиняться его воле.

— А вот еще их фамилии… Мне про фамилии интересно. Почему у дворян они такие длинные?

— Это всё просто! Очень многие шотландские фамилии происходят от названия той местности, где долгое время проживал клан или владел этой землей.

— Ах, правильно! Об этом вскользь упоминалось в какой-то из ваших книг!

— Вполне могло упоминаться. И тогда ты наверняка нашла там немало упоминаний о Мак-Крейгах, — заметил мистер Фолкерк. — Они являются частью нашей шотландской истории и участвовали во всех крупных сражениях.

— Крупных сражениях… — эхом повторила Тара. — Это, к примеру, битва при Стерлинг-бридже! — с живостью подхватила Тара. — С англичанами…

— Верно, — согласился с ней мистер Фолкерк. — А еще Мак-Крейги участвовали в битве, которая состоялась в одна тысяча двести девяносто восьмом году. Помнишь, как она называлась?

Тара на мгновение призадумалась.

— Я читала об этом не далее, как вчера… Ну конечно! Битва произошла при городе, носящем то же имя, что и вы, сэр… — Фолкерк! Да-да, битва при Фолкерке!

— Правильно!

— Я вот все думала, каким же храбрецом был этот Уоллес в той битве при Стерлинг-бридже! Возглавил сражение в первой войне за независимость Шотландии! Это была в основном пехота с длинными копьями, а позади них двигались на врага тяжеловооруженные всадники из шотландской знати. Но в самый критический момент дворянская шотландская конница предала Уоллеса и покинула поле боя. Испугалась! Пешие стрелки и копьеносцы остались совсем без прикрытия, но боевого духа не потеряли и выступили против выдвинувшихся на них английских пехотинцев, вооруженных копьями. Они тяжело сражались, но английские лучники подавили шотландцев, а все дело завершила английская конница. Уоллеса же повесили и четвертовали… Да что же они все дрались и дрались-то?.. — Лицо Тары приняло огорченное выражение, уголки губ опустились, словно она готова была от обиды расплакаться.

— Король Эдуард ни за что не простил бы Уоллесу победы при Стерлинг-бридже и опустошения Нортумберленда, — вздохнул мистер Фолкерк, премного удивленный памятью Тары и ее реакцией на события далекого прошлого. Она не только понимала суть, но и подмечала подробности, не говоря уж о том, что душа ее протестовала против бессмысленной гибели сражающихся.

— В книгах такие битвы называют не иначе, как славными… — между тем растерянно продолжила Тара. — Но как же те, кого ранили в этих сражениях? Ведь о них даже некому было и позаботиться!

— У тебя очень чуткое сердце, Тара! Воины, если они не погибали, сражаясь, то в большинстве своем в скором времени умирали от ран. Сурово. Но сегодня кланы уже не ведут бесконечной борьбы. Они мирно пасут скот и выращивают урожай. Особенно в равнинной части Шотландии.

— И члены клана по-прежнему во всем полагаются на своих вождей?

— Они всецело им доверяют. Клан без вождя — все равно что корабль без кормчего или стадо без пастуха.

Сказано это было с некоторым пафосом, ибо мистер Фолкерк подумал о тех вождях, кто устремился в поисках развлечений на юг, к королевскому двору, забыв при этом про своих подданных. Кланы таких вождей, оказавшись без должного руководства, стали легкой добычей для обитателей равнины, которым требовалась дешевая рабочая сила. Других вывезли за море те, кто стремился превратить гористую часть Шотландии в пастбища для своего скота. И теперь шло повальное избавление от людей, веками проживавших на тех территориях.

Очередной вопрос Тары вывел мистера Фолкерка из задумчивости:

— А каков он, герцог Аркрейгский, сэр? Он молод и достоин называться и быть вождем?

— Его светлости только-только исполнилось тридцать, — с готовностью отвечал мистер Фолкерк. — Он очень умен, красив и выглядит, как истинный вождь клана. В скором времени ты сама убедишься в этом.

И, помедлив, он добавил с некоторой неохотой:

— К сожалению, у его светлости в последнее время были серьезные проблемы. Остается надеяться, что будущее окажется к нему благосклоннее.

Тара взглянула на него с явным интересом. Тем не менее, будучи весьма восприимчивой, она сразу поняла, что мистер Фолкерк не желает больше обсуждать своего господина. А поскольку ее волновало немало других вещей, она вновь вспомнила о герцоге лишь после того, как они оказались в сутках езды от замка Аркрейг. С этого момента Тару уже не покидали мысли о нем, что только добавило ей нервозности.

— Мы уже на землях Мак-Крейгов, — сообщил ей днем раньше мистер Фолкерк.

На улицах Лондона Тара не раз видела женщин с корзинками на головах, которые продавали пучки шотландского вереска — главным образом белого, хотя порой встречались и фиолетовые веточки. Но разве могло это сравниться с огромными вересковыми полями, густо-фиолетовыми в пору цветения!

Свет, озарявший зеленые холмы, казался ей чем-то волшебным. И такими же сказочными были голубые озера, укрытые по утрам туманной дымкой.

Это было царство теней и света. Краски здесь выглядели такими яркими, что казались почти нереальными, а небеса меняли свой цвет с серого на голубой с непостоянством капризной женщины.

— Ну как, ожидала ли ты такого? — с заговорщицким видом спросил мистер Фолкерк у Тары, как волшебник, гордящийся особенно удавшимся ему волшебством.

— Я и помыслить о таком не могла, — не веря своим глазам, прошептала Тара. — Это так прекрасно… что даже больно смотреть. Мне это не снится?

Мистер Фолкерк мгновенно понял, что она хотела этим сказать, как понял и то, почему она забыла на время о книгах и сидела, не отрывая лица от окна и вдыхая аромат цветущего вереска.

Будто зачарованная, Тара смотрела на проплывавшие мимо знаменитые зеленые холмы, словно покрытые изумрудного цвета бархатом, и глаза ее были исполнены той же тайны, что мерцала в кристально чистых ручьях, струящихся вдоль дороги.

Пейзажи эти успокаивали, умиротворяли, поселяли в сердце гармонию, и трудно было поверить, что воинственный дух шотландцев тоже связывался в людском сознании с природой этих дивных северных мест, помимо того, что шотландцев называют спокойными и уверенными в себе тоже благодаря местам, где они испокон века живут — среди гор, хотя и не очень высоких, и синих озер, в которых отражаются белые или свинцово-серые облака… И все же в душе Тара не находила себе места, не зная, чего ожидать ей от будущего.

Мистер Фолкерк тоже чувствовал некоторую тревогу. Он видел, как сильно изменилась его спутница за то время, пока они пересекают остров с юга на север, и не мог не понимать, что сам спровоцировал эту в ней перемену. И дело тут было не только в рекомендациях, наставлениях и ответах на те вопросы, которыми она его засыпала.

Главное заключалось в само́м укладе их путешествия. В нем не было ничего, что напоминало бы прошлую жизнь Тары — как не было ничего, что могло бы подготовить ее к будущему. Они были просто два человека на лоне природы и в море книг… Оторвавшись от Лондона и не примкнув к Шотландии, они просто совершали движение во времени и пространстве, обсуждая прошлое и настоящее и узнавая друг друга, были друг с другом искренни, и каждый по-своему был интересен один другому.

Пожалуй, ей следовало бы путешествовать, как обычной служанке, с запозданием в который раз ругал себя мистер Фолкерк. Ему следовало бы нанять второй экипаж, который бы ехал за первым, или же втиснуть Тару на козлы между кучером и лакеем! А он без раздумий устроил ее рядом с собою в карете… На постоялых дворах Таре отводили лучшие комнаты, а ела она вместе с ним приватно, в гостиной. Слуги относились к ней с почтением и предупредительностью.

Благодаря врожденному чутью и внутреннему такту Тара держалась все это время с той безупречностью, какая сделала бы честь любой леди. Если что и выдавало ее, то только приютская одежда сироты, не знавшей отца.

«Да, это было ошибкой, серьезной ошибкой», — растерянно произнес вслух мистер Фолкерк. И все же он знал: повторись эта история сначала, он бы вновь поступил точно так же. Смятение овладело им.

Несмотря на свой успех у женщин, он так и не женился — а теперь уж поздно об этом и думать, говорил он себе. Но все эти дни, что они с Тарой ехали, сидя в одной карете, глядя вокруг и разговаривая, он с восхищением наблюдал за тем, как нежный бутон превращается у него на глазах в цветок редкостной красоты. И мистер Фолкерк унесся мыслями далеко-далеко, понимая, что чувства его расшевелила не только природа родной Шотландии, но и это дитя, не знающее ни своих родителей, ни будущей своей судьбы… Впрочем, и своей жизни, какая ему еще предстояла, он тоже не знал.

Внезапно ему вспомнилось одно стихотворение молодого и пока малоизвестного поэта Томаса Мура. И хотя Мура знали очень немногие, это был поэт, который Фолкерку очень нравился — в особенности тем, что некоторые строчки стихов поэта выражали его собственные чувства. Небольшая подборка стихов Мура была в числе книг, которые Фолкерк дал Таре. И он против воли забормотал:

Поверь, если прелести юной твоей,

От которой мне больно вздохнуть,

Суждено, как подаркам насмешливых фей,

Из восторженных рук ускользнуть,

Все ты будешь любезна для взоров моих,

Словно времени бег — ни при чем,

И желанья мои вкруг руин дорогих

Обовьются зеленым плющом.

И пусть время румяных не тронуло щек,

Пусть прекрасна ты и молода,

Но не думай, что верность и жар — лишь на срок,

Что любовь охлаждают года.

Нет, любовь настоящая вечно жива,

Лишь дороже от бед и невзгод, —

Так подсолнух глядит на закат божества,

Как смотрел поутру на восход.

(Перевод Г. Кружкова)

Он чувствовал, что Тара очень близка ему — по духу, по взгляду на окружающее. И для него не было сомнений в том, что она сделала бы честь любому, кто решил бы предложить ей руку и сердце.

В ней столько природной сообразительности и восприимчивости! Она усваивает не только то, что он говорит ей, но и улавливает то, что подразумевает при этом… Между ними, как ему кажется, возникло особое поле взаимного притяжения — доверчиво-почтительное с ее стороны и покровительственно-благоговейное — с его.

Бог знает, какая судьба ждет ее впереди, еще раз сказал он себе. Да, инстинкт подсказывал ему, что лучше всего отправить Тару назад, в Лондон, пока они еще не добрались до замка и ее полудетская ножка не переступила его порог. Еще можно повернуть вспять колесо фортуны… Но он не решался… Что-то его удерживало. Более того, его душа и сердце почему-то противились этому… А она, даже не догадываясь о его переживаниях, разглядывала возвышавшиеся над ними горы и склонялась время от времени к окну, чтобы взглянуть на серебристый водный поток, стекавший по голому каменному склону в голубоватые воды озера.

— С каждой минутой они становятся еще прекраснее, — еле слышно пробормотала Тара, прервав поток его мыслей. — Есть в Шотландии нечто такое, что пробуждает во мне чувство… как бы смешно это ни прозвучало… будто это и есть моя родина. Будто это часть меня, часть моего сердца.

* * *

Мужчины ехали двумя экипажами — их было шестеро, следующих по усаженной деревьями дороге к замку Мак-Крейгов. Одежду каждого украшал традиционный шотландский тартан — орнамент, — в данном случае в красно-зеленую вытянутую клетку; красный и зеленый — это цвета клана Килдоннонов, у других кланов были другие цвета и их сочетание. Но красный с зеленым выглядел на этих мужчинах весьма представительно и солидно.

Вождь клана Килдоннонов, энергичный мужчина с густыми бровями и седеющими усами, вольготно откинулся на спинку сиденья, и лицо его приняло выражение спокойной самоуверенности. Было видно, что он устал от долгого разговора и не хочет более принимать в нем участия. Зато его брат и двое его сыновей все еще обсуждали между собой причины, по которым их спешно вызвали в замок Аркрейг.

— И все же… Отец, как ты думаешь, зачем герцогу понадобилась эта встреча? Да еще так спешно?

— К тому же это даже не приглашение, а скорее приказ… — поддержал его второй юноша почти в унисон.

— Да и я никак в толк не возьму, что происходит, — с готовностью согласился их дядя, но ответа на эти вопросы не было и у него. — Никаких тебе любезностей вроде «не соблаговолите ли вы…». Настоящий приказ: «Быть в замке в четыре часа десятого июля, хотите вы того или нет»!

— Думаю, герцог желает рассказать нам о своем визите во Францию… — несколько отвлеченно, даже с легкой вальяжностью и ленцой промолвил старший Килдоннон, Алистер, все еще в состоянии полуусталости-полуотрешенности.

Его титул был одним из древнейших в Шотландии: клан Килдоннонов, невзирая на свою малочисленность, мог похвастаться весьма длинной и прихотливой историей с военными подвигами и иными доблестными свершениями.

— Так ты что же — знал, что он был во Франции? — вскинулся брат вождя.

— Да. Я, видишь ли, знал, но не счел нужным посвящать в это еще кого-то…

— И что ты по сему поводу думаешь? Не просто же так прогуляться и подышать воздухом континента он туда ездил? Видимо, у него там было какое-то очень важное дело. И мы к этому делу можем иметь самое прямое отношение, раз он нас вызвал…

В карете воцарилось настороженное молчание.

— Что… что ты хочешь этим сказать? — несколько мгновений спустя подал голос Килдоннон, дядя двух юношей — тембр его голоса был насыщенный, с бархатными обертонами.

И вновь ответом ему была тишина, нарушаемая лишь топотом лошадиных копыт.

Наконец Алистер Килдоннон, вождь клана, ответил брату:

— Ходили слухи… что… Маргарет уехала во Францию… около месяца тому назад.

— Маргарет… уехала? Во Францию? — с удивлением повторил Килдоннон. — Почему же я об этом не знаю?

— Полагаю, это могут быть всего лишь слухи, — вздохнул Алистер. — Говорили только, что она покинула замок и поехала куда-то на юг. И вот я сейчас подумал — возможно, во Францию…

Двое сыновей Килдоннона обменялись многозначительными взглядами.

Очевидно, им было что добавить по этому поводу, но оба, не сговариваясь, лишь плотнее сжали губы. Это были крепкие, красивые юноши, одному исполнилось девятнадцать, другому — двадцать три. Держались они с той самодовольной важностью, которой стремилось подражать большинство юношей их клана.

— Так или иначе, сначала надо добраться до замка. Там-то мы и узнаем, зачем герцог ездил на континент и где наша Маргарет, — подвел итог их обсуждению Алистер Килдоннон, когда лошади, пофыркивая и чувствуя скорый заслуженный отдых, устремились в последний подъем.

Замок Аркрейг торжественно возвышался над зеленой долиной. Его башни выразительно рисовались на фоне облачного сейчас неба. Из облаков готов был пролиться дождь, но пока не упало ни капли, зато все оттенки серого на обрывках туч, в просветах которых мелькало солнце, подсвечивая картину небесной баталии света и тьмы, создавали величественную гамму, внушая тем, кто находился у стен замка, трепет. Мак-Крейги избрали это место много столетий назад в надежде создать мощный заслон против своих бесчисленных недругов. И самыми беспощадными из них были Килдонноны.

Вражда между этими двумя кланами оставила убедительный след в виде обширного церковного кладбища чуть ниже по склону. А выше замка с его башнями, укреплениями и бойницами крепости, внешняя стена которой служила некогда непреодолимым препятствием для желающих напасть на твердыню, изгибали спины холмы. Их упрямые склоны в зимнюю пору были засыпаны снегом. Сейчас же, покрытые цветущим вереском, они служили сказочным обрамлением серым крепостным стенам.

Лошади подкатили к огромным воротам, украшенным медными гвоздями и железными петлями, выкованным еще в незапамятные времена. Стоило лошадям остановиться, ворота тут же распахнулись: слуги герцога уже поджидали приехавших; костюмы их дополняли сумки из кожи с барсучьим мехом. Вслед за первым экипажем к замку подкатил и второй, в котором сидели близнецы — сыновья Алистера Килдоннона.

Шестеро родственников, покинув кареты, слаженно зашагали вверх по широкой лестнице вслед за неспешно ступающим мажордомом, исполненным важности и ощущения значимости момента; мажордом также одет был в традиционное облачение шотландского горца, как и слуги, встретившие Килдоннонов у ворот.

Наконец подъем кончился. На этом этаже, как было принято в Шотландии, располагались главные приемные залы. Особой пышностью отличались покои вождя, где герцог неизменно принимал гостей.

То было богато обставленное помещение с высокими окнами, из которых открывался вид на зеленые сады. Чуть дальше поблескивали серым воды озера, окруженного богатыми охотничьими угодьями, где в изобилии водились олени и куропатки.

В комнате, кроме них, никого не было, и Килдоннон, подойдя к окну, не без зависти глянул на озеро, в котором было полно лосося, и на вересковые пустоши, превосходившие его собственные по количеству дичи. Впрочем, он явился сюда не для того, чтобы завидовать герцогу или, наоборот, восхищаться его богатствами.

Вождя, хотя он и не готов был признать это, жгуче мучили те же вопросы, что и его родственников, проделавших вместе с ним немалый и трудный путь по вызову герцога. С какой стати герцог призвал их в замок? Насколько верными были слухи относительно герцогини?

Дверь в дальнем конце комнаты распахнулась, и в покои ступил герцог Аркрейгский.

С первого же взгляда Килдоннону стало ясно: встреча им предстоит не дружеская, а сугубо официальная. Но причины? Причины? Они по-прежнему оставались для него неразрешимой загадкой.

Герцог Аркрейгский был очень высок — выше любого Килдоннона. Держался он с подчеркнутой холодностью, и все сразу поняли, что случилось что-то неладное, даже из ряда вон выходящее.

За последний год, после того как герцог стал его зятем, Килдоннон успел проникнуться к нему откровенной симпатией, так что встречи их обычно проходили в дружеской обстановке. Как правило, герцог приветствовал его крепким рукопожатием, после чего сразу переходил к вопросам, которые так или иначе затрагивали интересы обоих кланов. Но сегодня герцог смотрел на Килдоннона так, будто видел его впервые. Мрачный взгляд его свидетельствовал о потаенном гневе, который в любую минуту грозил выплеснуться наружу.

Герцог предстал пред ними в полном облачении вождя. Его белая, расшитая серебром сумка висела поверх красно-сине-белого тартана, плед был застегнут на плече топазовой брошью, а на боку поблескивал шотландский кинжал.

Хозяин замка молчал, и это молчание вновь наполнило Алистера Килдоннона дурным предчувствием: оно нависло над их головами, подобно темному грозовому клубящемуся облаку, как тучи с огненными просветами над башнями замка.

Желая рассеять это тягостное впечатление, старший из шести прибывших произнес, стараясь выдержать приветственный тон, насколько это было возможно:

— День добрый, Аркрейг! Ты просил нас приехать? Как видишь, мы прибыли… Все вшестером.

— Добрый день!

Сказано это было все с той же официальной холодностью, какой веяло от всего вида герцога Аркрейгского.

— Прошу вас, рассаживайтесь…

И он махнул рукой в дальний конец комнаты, где выстроился целый ряд стульев, перед которыми возвышался один «главный» стул — с высокой резной спинкой. Как было хорошо известно Алистеру Килдоннону — стул для особых, официальных случаев. Он заметил, что его сыновья и племянники обменялись быстрыми взглядами. Тем не менее, не желая выказать и капли страха или недоумения, он принял приглашение сесть, стараясь, чтобы его поза была как можно более непринужденной. Последовав его примеру, расселись и все остальные. Дождавшись, чтобы наступила полная тишина, герцог встал перед ними с тем видом властной уверенности, какая делала его похожим на государя в момент принятия особенно важных решений.

Глядя прямо в глаза Алистеру, он ясно и отчетливо проговорил:

— Я пригласил тебя сюда, Килдоннон, чтобы рассказать правду о твоей дочери Маргарет, моей супруге герцогине Аркрейгской, которая ныне — мертва!

Глава третья

— Мертва! — Страшное слово гулким эхом раскатилось под высокими сводами приемных покоев.

Шестеро мужчин в красно-зеленых тартанах воззрились на герцога, не веря своим ушам. Алистер Килдоннон медленно вытолкнул из вдруг пересохшего рта короткую фразу:

— Почему же… мне… ничего о том не сообщили?

— Вот я и сообщаю!.. Доношу до вашего общего сведения. — Герцог скрестил на груди руки.

— И где ее тело? — тихо спросил отец покойницы Маргарет.

— Погребено. Во Франции. — Герцог выдержал напряженную паузу. — Рядом… с телом ее любовника.

На мгновение в комнате сгустилась зловещая тишина.

— Я готов рассказать вам, что произошло, — нарушил тишину герцог довольно брезгливо, и это отчетливо слышалось в его интонации. — Собственно, для этого я вас сюда и призвал.

Алистер Килдоннон, набычившись, мрачно смотрел на герцога. Все шестеро представителей клана были похожи на каменные изваяния, и только герцог держался против них с изящной непринужденностью. Однако непринужденность эта была наигранной. Лицо герцога свидетельствовало о бессонной ночи и полном смятении. С момента женитьбы на его дочери Маргарет, отметил про себя Алистер Килдоннон, он будто постарел на целую вечность.

Обращаясь к своему тестю, герцог заговорил:

— Ты должен помнить, Алистер… Ты помнишь, конечно же! Какие тут могут быть сомнения? Когда мы договорились, что кланы наши должны жить в мире и добрососедстве, ты выдвинул ряд условий, которые, по вашему общему мнению, служили бы подобному процветанию…

Килдоннон-вождь кивнул в знак согласия.

— Прежде всего, вы настояли на том, чтобы я дал вам взаймы десять тысяч фунтов. Так вы рассчитывали помочь обедневшим членам своего клана, а также тем, кто якобы пострадал от рук моих соплеменников.

— Именно так! — подтвердил Алистер Килдоннон. — Кто же еще, как не Мак-Крейги, разорил наши поля и угнал наш скот?

В его голосе звучал вызов, и было ясно, что таким нападением он хотел защититься. А что надлежит защищаться, уже стало совсем очевидно. Герцог обращался к ним с обвинительной речью, тут не могло быть двух мнений. Однако герцог будто не заметил выпада и продолжил, по-прежнему глядя только на Алистера Килдоннона, а остальных словно не принимая в расчет:

— Помимо этого, желая крепче привязать наши кланы друг к другу, ты предложил мне жениться на своей дочери Маргарет.

В комнате в очередной раз воцарилось гробовое молчание. Казалось, будто шестеро гостей перестали дышать.

— Ты сказал тогда, что твоя дочь, — голос герцога наполнялся обвинительным гневом, — став герцогиней Аркрейгской, сможет оказать немалую помощь женщинам из клана Килдоннонов. Благодаря ей, внушал ты мне, они смогут понять, что неспокойные времена ушли в прошлое, а дети быстрее привыкнут к мысли о мире…

Килдоннон молчал, не прерывая хозяина замка.

— Разве не это мне было предложено? — риторически вопросил герцог. — И разве я не согласился на предложение?

— Все так, — снова набычившись, подтвердил Алистер Килдоннон.

— Я согласился, — бросился в новую атаку герцог, — поскольку верил, что все это пойдет на пользу не только твоему клану, но и моему. Я одолжил вам деньги и женился на твоей дочери.

Во взгляде, каким хозяин окинул присутствующих, было столько презрения, что он более походил на плевок.

— Я и не предполагал, — горько продолжил герцог, — что дочь твоя вовсе не разделяет этих благих идей, и ей глубоко безразлична та прекрасная картина нашего общего будущего, которую мы столь вдохновенно расписали в своих мечтах.

Окинув взглядом собравшихся, он объявил:

— Маргарет лгала, как лгали уже не одно столетие все Килдонноны!

— А вот это — прямое оскорбление! — вскипел было Алистер Килдоннон. — Что бы ни сделала моя дочь, как бы она перед тобою ни провинилась, это уж ваше семейное дело, решайте его полюбовно, — он даже не почувствовал, что его занесло, — но обвинение в том, что все мы лжецы, — возмутительно и требует мщения!

— Погоди. Дослушай. Довести дело до драки еще успеем. Вы не знаете всех обстоятельств, — холодно возразил герцог. — В первую же ночь после свадьбы Маргарет заявила мне, что ненавидит меня и весь мой клан и будет мне женой только в глазах окружающих! То есть между нею и мною я ей не муж… Это, надеюсь, понятно? Что ты на это скажешь?

Вновь повисла неприятная пауза, после чего Алистер Килдоннон заговорил уже совсем другим тоном. В нем звучала растерянность отца, дочь которого совершила дерзкую выходку, за которую он хотел бы ее наказать:

— Прошу мне поверить, Аркрейг… я… я… ничего не знал о ее чувствах!

— Я надеялся, что время все переменит… что ненависть, о которой она говорила, уляжется, — продолжил герцог, рукой отведя готовую слететь с уст Килдоннона очередную защитную реплику, и возвысил голос: — Но чего я не знал, так это того, что у Маргарет был любовник! И она не спешила расстаться с ним даже и после замужества.

Килдоннон-вождь замер, а сыновья его снова со значением переглянулись.

— Правду говорят, что муж последним узнает об изменах своей жены, — в голосе герцога клокотало хорошо спрятанное негодование.

— Честью клянусь, — горячо воскликнул Килдоннон, — что я ни сном, ни духом не знал обо всем этом!

— Выходит, тебе тоже лгали, — язвительно усмехнулся герцог. — И не только твоя дочь, но и твои сыновья, и племянники, и, без сомнения, брат твой!

Килдоннон медленно повернулся к своим, однако те избегали смотреть ему прямо в глаза. У герцога вырвался смешок, в котором не было и намека на веселье.

— Или, вы думаете, они не знали о том, что их «добропорядочный» кузен Нил встречается с моей женой при каждой удобной возможности?

Так и не дождавшись ответа, он повел речь дальше:

— Без сомнения, кое-кто из моего клана мог бы рассказать мне, куда на самом деле направляется герцогиня, когда решает прогуляться в полном одиночестве; кто поджидает ее в лесу и на пустоши; каким образом некие письма доставляются в замок и обратно…

Слова герцога били, будто удары хлыста. Теперь в его голосе слышался подавляемый рык разъяренного зверя:

— Не знаю, до каких пор продолжалась бы эта дурная комедия, если бы твоя дочь не осознала, что в скором времени все и так выйдет наружу… Известно ли тебе, что она была беременна?

Нет никакого сомнения: сие известие стало для Алистера Килдоннона потрясением. Руки его судорожно сжали подлокотники жесткого стула, лицо стало мертвенно бледным.

— Беременна… — выдохнул он еле слышно. — Но как ты узнал?..

— Твоя дочь соблаговолила сообщить мне о том в письме. Она известила меня о тех обстоятельствах, которые заставили ее бежать во Францию — вместе со своим кузеном и любовником, Нилом Килдонноном.

И вновь сыновья Килдоннона обменялись быстрыми взглядами. Пожалуй, они имели кое-какое представление, куда могла сбежать их сестрица. Но герцог даже не посмотрел на них. Он разговаривал только с отцом своей неверной и безрассудной жены.

— Едва я разузнал, куда отправилась эта женщина, носившая мое имя и, как потом оказалось, не моего ребенка, я тут же ринулся вслед за ней.

— Во Францию? — почти простонал Килдоннон.

— Да. И прибыл в Кале раньше них.

— И… что?..

Вопрос вырвался у Алистера Килдоннона, будто он выдернул из себя комок нестерпимой боли.

— Я вызвал Нила Килдоннона на дуэль, — просто и холодно отвечал ему герцог. — И убил его.

— Убил! — восклицание второго Килдоннона из двух старших прозвучало как обвинение.

— Это была честная дуэль! — яростно возразил тому герцог. — С секундантами, которые следили за тем, чтобы все шло по правилам.

— И он даже не ранил вас? — вступил в диалог старший сын Алистера Килдоннона, Рори.

Губы герцога изогнулись в подобии усмешки:

— Нил Килдоннон? Да он никогда не был хорошим стрелком.

— Но убить его! — в словах Алистера Килдоннона также звучало обвинение.

— К вашему сведению, — спокойно заметил герцог тестю, — умирал он большую часть дня. За ним ухаживали лучшие врачи, и было сделано все, чтобы спасти ему жизнь…

— Однако он умер, — упрямо промолвил Килдоннон-вождь. — А что же Маргарет?

— Узнав о его смерти, твоя дочь ударила себя в сердце своим кинжалом.

— Вы должны были помешать этому! — вскочил на ноги Рори Килдоннон.

Герцог смерил его измученным взглядом и, поколебавшись, удостоил ответом:

— Мог ли я это предвидеть? Я распорядился, чтобы мою жену отнесли в монастырь и поручили заботам монахинь. Но, поскольку рана была очень болезненной, доктор прописал ей настойку опия. Монахиня, ухаживавшая за Маргарет, дала ей предписанную дозу, а бутылку поставила тут же, полагая повторить дозу, если потребуется…

Отвернувшись от Рори, герцог продолжал говорить лишь для отца мертвой дочери, своей непутевой жены:

— Каким-то сверхчеловеческим усилием, иначе я это не назову, Маргарет поднялась с постели и выпила весь оставшийся опий.

Алистер Килдоннон прикрыл ладонью глаза — с его стороны это было первым проявлением слабости за весь разговор.

— Она тут же впала в кому, — хрипло почти прошептал герцог, — а в скором времени… умерла.

— Что устроило вас как нельзя лучше! — по-петушиному наскочил на него Рори. — Сразу избавились от обоих — и от Нила, и от моей бедной сестры! За что ей такая участь?

И он сделал угрожающий выпад в сторону герцога.

— Сядь! — резко бросил ему Аркрейг. — Это еще не все, что я хотел вам сказать.

Было видно, что Рори не намерен подчиняться, но его отец, отняв от лица руку, сказал:

— Сядь. Маргарет мертва, и тут уж ничего не поделаешь.

— И Нил мертв! — бросил Рори, однако отцу подчинился.

Герцог окинул всех шестерых холодным враждебным взглядом:

— Видите ли… У вас теперь простой выбор. Вы можете сохранить в тайне истинную историю о гибели моей жены Маргарет, урожденной Килдоннон, или можете сделать событие это всеобщим достоянием. В последнем случае наши кланы вновь окажутся на тропе войны и будут биться друг с другом по всякому значительному и незначительному поводу.

Выражение лиц младших Килдоннонов яснее ясного говорило, что для них стало бы величайшим удовольствием объявить войну этому паршивому выскочке-герцогу, этому напыщенному Аркейгу, который тут умничает и отчитывает их, как нашкодивших неразумных мальчишек.

Но тут заговорил вождь клана, Алистер Килдоннон, за которым, собственно, и было последнее слово:

— Все, что ты сообщил нам, Аркрейг, останется тайной. У меня нет желания порочить память и имя своей дочери. И я не намерен поощрять ту застарелую вражду, которая принесла нам одни только несчастья.

— Что ж, это мудрое решение, — удовлетворенно ответил герцог. — Но ввиду того, как со мной поступили — ввиду унижения, которому я подвергся, — я намерен выставить вам одно безоговорочное условие!

Шестеро родичей смотрели на него с тревожным ожиданием, тем более что произнес он это совсем иным голосом — как бы бросая им вызов.

— И что же это за условие? — спросил Килдоннон-вождь.

— Тоже простое, — ответил герцог. — Вначале я принял жену по твоему выбору. Теперь вы все примете ту, которую избрал я.

— Жену?! — Алистер Килдоннон привстал со стула и быстро сел, так что создалось впечатление, что он подпрыгнул, услышав то, что говорит ему герцог.

Вместо ответа тот взял со стола серебряный колокольчик, коротко позвонил, и дверь в конце комнаты распахнулась.

* * *

Дорога, поднимавшаяся вверх по склону холма, петляла между вересковыми пустошами, густо-лиловыми в пору цветения.

Время от времени лошади вспугивали стайку куропаток — вспорхнув, птицы устремлялись в сторону от дороги. Весь этот день Тара провела у окна кареты, покоренная красотой мест, где они проезжали.

Вокруг высились сосновые рощи, полные тайн и теней; серебристые водяные потоки всё бежали по голым скалам, чтобы исчезнуть в глубоких расщелинах, у которых, казалось, не было дна.

Озера были еще чудесней, чем те, которые Тара видела накануне. Солнце окрасило их в золотистый цвет, и ей невольно подумалось, что они попали в сказочную страну, которая прежде существовала только в ее воображении.

— Ничего прекраснее и быть не может! — воскликнула она, заставив мистера Фолкерка бархатно рассмеяться.

— Ты и вчера говорила то же самое!

— Я бы сказала это и завтра, — отозвалась Тара. — Если бы только мы могли путешествовать вечно!

Мистер Фолкерк знал, как Тару тревожит момент ее появления в замке и все, что за ним воспоследует. И у нее были на то все основания. Он и сам испытывал невыразимое и неожиданное для него огорчение из-за того, что странствие их подходит к концу и он не сможет больше обучать чему бы то ни было эту смышленую девочку-девушку.

— Уже очень скоро мы увидим замок, — не без грусти сообщил он, когда лошади перевалили через гребень холма и стали спускаться в очередную долину.

Тара всем корпусом повернулась к нему, отлепив лицо от окна.

— Мне… страшно, — еле слышно пробормотала она.

— Уверяю тебя, все будет не настолько плохо, как тебе кажется, — как мог, успокоил ее мистер Фолкерк.

— А вдруг все окажется… даже хуже?

Легонько вздохнув, она взглянула на него с надеждой:

— Но вы же будете со мной рядом, правда? И я могу рассчитывать на вашу поддержку?

— Разумеется, — уверенно ответил ей мистер Фолкерк. — Но ты должна понимать, что я — управляющий в замке. Всего лишь! И если я заведу себе любимчиков среди слуг, это может вызвать ненужные пересуды и навлечь на наши головы неудовольствие его светлости.

— Я понимаю, — серьезно ответила Тара, кивнув. — Но вы обещали, что я смогу брать у вас книги. И хорошо бы… если бы я при этом могла поговорить с вами… когда мне потребуется. Я не буду злоупотреблять этой возможностью, обещаю вам!

— А я в свою очередь обещаю, что до этого не дойдет, тебе не будет так плохо, как ты рисуешь это себе в воображении, — с улыбкой, но твердо заявил мистер Фолкерк.

Прошлым вечером он вновь терзал себя размышлениями, что вольно или невольно готовит будущее этой беззащитной приютской девчушке, хоть и оказавшейся достаточно образованной. Пожалуй, следует обратить внимание его светлости на ее необычайные способности. Было бы лучше, если бы она перешла под опеку экономки, женщины доброй души, прослужившей в замке более тридцати лет. Она будет Таре защитой в новом для нее окружении, при новых обязанностях, в незнакомой ей обстановке.

— Но кое-что я хотел бы сделать для тебя прямо сейчас! — продолжил он вслух свои мысли. Тара удивленно на него посмотрела. — Если я не ошибся, ты будешь этому рада, и это будет тебе поддержкой.

Не обращая внимания на ее удивленный взгляд, он сунул руку в карман жилета и вытащил оттуда золотой медальон, восемнадцать лет провалявшийся у миссис Бэрроуфилд среди безделушек в шкатулке, — медальон, принадлежавший некогда матери Тары.

Тара от радости вскрикнула и взяла медальон — с такой бережностью, что у мистера Фолкерка не осталось сомнений: подарок сделал ее счастливой. Она так и светилась. Проведя по медальону пальчиком, она поднесла его к губам и, опустив ресницы, поцеловала, затем зажала в маленьком кулачке. И всё улыбалась…

— Ты часто думаешь про свою матушку? — спросил мистер Фолкерк, не сводя с нее восхищенного взгляда. Она была естественна и простодушна в каждом мельчайшем движении, каждом жесте. И столько в ее повадке было природной грации и трогательной какой-то прелести! Легкость, почти прозрачность… Она была рядом — такая близкая, такая доверчивая и открытая — и ускользала… углублялась в свой мир, наполненный светом и самоотверженной добротой.

— Я сочиняю про нее истории! — Он очнулся. Выпутался из смятения. Тара застенчиво ему улыбнулась. — Самые разные! Про нее и про моего отца.

Последние слова она произнесла с некоторой неуверенностью, запнувшись на последнем слове, словно бы опасалась, что мистер Фолкерк напомнит ей, что отец ее — кем бы он ни был — так и не соизволил жениться на ее матери. Но это ему и в голову не пришло. А если бы и пришло, говорить бы этого он не стал, бесконечно щадя ее чувства и ценя то, что она ему доверяет. С момента как он увидел ее, в нем что-то будто преобразилось внутри и требовало теперь выхода. Ему хотелось оградить это невинное дитя от ударов судьбы, но что, что он мог для нее сделать? Он вздохнул, разгоняя непрошенное и мало ему понятное.

— Вот и умница, — чуть охрипшим внезапно голосом сказал мистер Фолкерк. — Знаешь, Тара, если бы не твое поразительное воображение, тебе наверняка пришлось бы очень туго в этой жизни.

— Меня всегда спасали книги, — с живой готовностью кивнула Тара, что не оставляло сомнений: она и сама это отлично знала и этим интуитивно пользовалась. — Читая, я совершенно забывала о всех невзгодах и неприятностях. Как в другой мир попадала. Забывала о миссис Бэрроуфилд, о вечной нехватке денег, о том, что детишки все время голодные, неумытые, мало гуляют…

— Голодать они больше не будут! — с жаром заверил ее мистер Фолкерк, выпуская из сердца то, что накопилось в нем к этой новой его необычной знакомой, но названия чему он дать не мог, а только мучительно чувствовал. — Можешь не сомневаться. И будут умытые. И гулять будут столько, столько положено!

— Вы так говорите это… Мне отчего-то хочется петь, когда вы так говорите, — призналась Тара. — Но… я все равно не могу забыть их, я их оставила, бросила, хотя и не по своей воле… — На глаза ее мгновенно навернулись слезы, но она их сморгнула и несколько секунд помолчала, давая себе успокоиться.

— Наверняка, — кивнул мистер Фолкерк, тоже беря себя в руки. — Ну а пока, Тара, постарайся для разнообразия подумать о себе. У тебя начинается новая жизнь, и я от души надеюсь, что она будет счастливой, — закончил он мысль ровным, спокойным голосом, словно преподавал ей урок.

— И все же… мне как-то не по себе, — она почти прошептала эти слова.

Но уже в следующее мгновение на лице ее расцвела улыбка.

— Я знаю, что мне делать, сэр. Я просто буду носить этот вот медальон! — и она раскрыла ладонь. Медальон лежал на ней аккуратным округлым пятнышком — маленькое теплое солнце в руке. — Мне кажется, в нем скрыта большая сила, из которой я смогу черпать стойкость и мужество, если они мне потребуются. Такое же мужество, какое шотландцы проявили в битвах с англичанами.

Его умилило это сравнение. Умилило — и одновременно озадачило и заставило проникнуться к ней уважением за такую ее готовность отдать себя во благо чего-то, что не связано с ее личным удобством, да и вообще далеко от понятия об удобстве. Он вспомнил ее рассуждения о библейских женщинах, проявивших себя отважно и смело. Пожалуй, она могла бы быть среди них, ярких героинь Вечной Книги…

— Да, начитаться об этом ты успела изрядно, — не мог сдержать улыбки мистер Фолкерк. — Словно готовишься в предводительницы… Или же в миротворцы!

— Прошлым вечером я читала о битве при Каллодене, — ответила Тара. — И почему только они не выиграли? Это была такая неразбериха… шотландские войска шли в бой промокшими и голодными, а англичане стреляли по ним из пушек.

Тара вновь устремила взгляд в окно.

Но на этот раз она не видела красот вересковых пустошей. Перед глазами ее стояли шотландские воины — униженные и поверженные, они были наголову разбиты в том сражении, а ненавистные англичане добивали тех, кто еще оставался в живых.

— Битвы закончились, — напомнил ей мистер Фолкерк. — Теперь нам нужно постараться вернуть шотландцам их былое благополучие. Многие из них живут в крайней бедности. И если у кого-то и есть особые таланты, кроме умения выживать, им просто негде их применить…

— Как бы я хотела помочь им! — вырвалось у Тары.

Смутившись, она добавила с легким смешком:

— Весьма самонадеянно с моей стороны… тем более, что сама я — простая англичанка.

— Я бы не стал утверждать этого с такой уверенностью, — мистер Фолкерк сменил позу, положив ногу на ногу. — Как-никак, Тара — шотландское имя.

— Шотландское? — изумилась она. — А я и не знала…

— Разумеется, шотландское, — ответил мистер Фолкерк. — Разве ваш священник не говорил тебе об этом?

— Мы обычно беседовали о Библии… А еще о книгах, которые он давал мне. А вот расспросить о себе самой мне и в голову не пришло. — Тара снова застенчиво улыбнулась.

Неожиданно воодушевившись, она продолжила:

— Вы просто не представляете, как я рада этому открытию! Раз у меня шотландское имя, я смогу помечтать о том, что эта прекрасная страна — моя настоящая родина. И я буду такой же храброй, как шотландцы!

Мистер Фолкерк был глубоко тронут такими словами и собрался было сказать ей об этом, но карета внезапно остановилась.

— Что такое? — воскликнул он, высовывая голову из окна.

К величайшему своему удивлению, он увидел грума верхом на лошади. На другом мужчине, который остановил экипаж, красовалась ливрея герцога. В следующее мгновение грум спрыгнул на землю и зашагал к карете, ведя лошадь под уздцы.

— Доброго вам дня, мистер Фолкерк.

— Добрый день, Эндрю.

— У меня для вас послание, сэр, от его светлости.

— Что такое? — Мистер Фолкерк свел брови, приготовившись слушать.

— Его светлость просит вас, сэр, прибыть в замок точно в десять минут пятого. Там вы подниметесь по лестнице, которая ведет к площадке рядом с покоями вождя, и будете ждать момента, когда его светлость пригласит вас войти, позвонив в колокольчик.

Мистер Фолкерк растерялся.

— А до этого… я не смогу поговорить с его светлостью?

— Нет, сэр. Но когда его светлость позвонит, вы и тот человек, которого вы привезли с собой, пройдете прямо в покои вождя.

Было видно, что грум заучил послание наизусть и теперь передавал его слово в слово.

Когда он закончил, мистер Фолкерк спросил:

— Это все?

— Да, сэр.

— Спасибо, Эндрю. — Ничего другого, кроме как поблагодарить гонца, ему не оставалось. Что ж… Видимо, тогда-то и разъяснится все, после звонка колокольчика!

Грум отсалютовал в знак прощания, вскочил на лошадь, а затем, подмигнув кучеру, устремился прочь по той же дороге, по которой и прибыл сюда, чтобы перехватить управляющего его светлости и приютскую сироту.

Мистер Фолкерк вынул из кармана часы и обратился к лакею, который стоял у открытого окна, ожидая его распоряжений.

— Если мы поедем в замок прямо сейчас, то окажемся там слишком рано. Сделаем-ка в таком случае остановку в ближайшем трактире.

— Как скажете, сэр.

Едва лошади тронулись, Тара озабоченно поинтересовалась:

— Почему его светлость настаивает на том, чтобы я сопровождала вас в покои вождя?

— Этого я не знаю, — в голосе мистера Фолкерка прозвучала нотка раздражения.

Он сам не мог понять, чем вызваны столь странные и таинственные указания герцога, и это его, конечно же, злило. В подобной таинственности не было никакого смысла. Как не было смысла в том, чтобы тащить девушку из лондонского приюта сюда, в Шотландию. Но он не стал посвящать Тару в свои сомнения и на протяжении следующих двух миль — пока они не добрались до трактира — говорил исключительно о вещах, не имеющих отношения к тому, о чем предупредил их грум.

Постоялый двор оказался весьма бедным местечком, но в глазах Тары чай, который им подали по распоряжению мистера Фолкерка, был просто роскошной трапезой.

К чаю полагались булочки и ватрушки, а еще — домашнее масло, которое надо было намазывать на овсяное печенье — такого лакомства Тара еще не пробовала.

— В Шотландии всегда такой вкусный чай? — блаженно улыбнулась она. — И такое печенье? Ой, а булочки…

— Шотландские домохозяйки по праву гордятся своей несравненной выпечкой, — с удовольствием объяснил мистер Фолкерк. — И я бы посоветовал тебе отдать ей должное, Тара. Ты, конечно, уже не такая худышка, какой была в начале нашего путешествия, но еще немножко поправиться тебе не помешает. Особенно если эта еда тебе нравится. — Тара взглянула на него с веселой улыбкой, и мистер Фолкерк с удовлетворением отметил, что щеки ее уже не были такими впалыми, да и тени под глазами исчезли. Ее словно сбрызнули живой водой из колодца эльфов в горах!

Впрочем, Тара по-прежнему была как тростинка.

Каково же ей будет зимними вечерами, когда по замку гуляют ледяные ветры, дующие с заснеженных гор, и даже огромные очаги не спасают от пронизывающего холода?

«Нужно будет найти ей что-нибудь подходящее из одежды для зимних месяцев», — подумал он и решил, что по возвращении непременно поговорит об этом с герцогом. И тут же едва не рассмеялся, осознав, что ведет себя, как наседка, которая трясется над маленьким цыпленком.

Хотя… На него снова нахлынуло поэтическое настроение. И что с того, что герцог решит, что его управляющий сошел с ума, если пускается обсуждать с ним столь ничтожный вопрос, как одежда какой-то служанки?.. «Какой-то служанки»? Нет, он не может так думать о Таре. Все его существо противилось этому. Для роли служанки она никак не годится, он вдруг отчетливо понял это. Вернее, она гораздо выше подобной роли… Ну, как бы то ни было, мистер Фолкерк не оставит своих забот! Положение позволяло ему делать все, что он сочтет необходимым. Однако он понимал, что любая попытка выделить Тару будет с негодованием принята прочими слугами, — его мысли ходили по кругу…

— Вас что-то беспокоит, сэр? — эхом отозвалась Тара на его путаные размышления.

И мистер Фолкерк в очередной раз отметил, насколько она восприимчива к чувствам и эмоциям того, кто с ней рядом. Еще в начале путешествия он понял, что от нее не ускользала даже малейшая перемена в его настроении. Это немножко напугало его. Не позволил ли он себе чего-то лишнего? Кажется, нет… Это бы проявилось. Тара дала бы знать каким-нибудь своим тонким способом.

— Видишь ли… Я… Меня беспокоит… как ты поведешь себя в замке! И… как тебя встретят. Собственно, все мои мысли сейчас — о тебе.

— О… Для меня это большая честь, сэр, — серьезно ответила Тара. — Вы были так добры ко мне. Я и подумать не могла, что кто-то может проявить ко мне такое участие. Вот почему я так боюсь, что скоро буду предоставлена самой себе.

— Ну, я тоже буду в замке, я уже говорил тебе, — напомнил ей мистер Фолкерк со вздохом.

Однако он знал, что это совсем не то, что от него хотели услышать. Но что еще он мог сказать ей в утешение?

После некоторой заминки Тара осторожно спросила:

— А… его светлость… выглядит… очень грозно?

Она помедлила.

— Я знаю, мне почти не придется встречаться с ним. У меня будет работа, и я буду ее старательно выполнять… Но ведь он специально послал за мной, значит, я должна буду предстать перед ним по приезде?

— Я думаю, это как раз тот момент, когда тебе нужно вспомнить о своей шотландской крови, — быстро нашелся мистер Фолкерк. — И сказать себе, что ты никого и ничего не боишься!

Тара почти инстинктивно положила руку на грудь — на то место, где под платьем у нее висел медальон.

— Да-да, вы правы, — сказала она. — Я буду думать, что мой клан ничуть не хуже, чем клан Мак-Крейгов!

— Уверен, что так оно и есть, — улыбнулся мистер Фолкерк.

Наградой ему стала улыбка Тары, как по волшебству изменившая ее лицо: озабоченности как не бывало.

Тем не менее, когда они вновь отправились в путь, улыбка эта исчезла. Тара выглядела серьезной и немножко напуганной, пока лошади поднимались вверх по склону к воротам замка.

Когда Тара впервые увидела его — башни и укрепления, возвышающиеся на фоне неба, — у нее даже дух перехватило от восторга.

Мистер Фолкерк, казалось бы, привык к виду замка, но и он заново восхищался этой величественной красотой всякий раз, когда возвращался домой из долгой поездки.

С одной стороны, зрелище замка внушало трепет. С другой, было в нем что-то столь прочное и неизменное, что для всех членов клана он являлся символом защищенности и уверенности в будущем. Это понимал и мистер Фолкерк, который вовсе не был Мак-Крейгом.

Казалось, будто само присутствие замка было гарантией их существования.

Мистер Фолкерк с горечью подумал о том, что те, кто изгнал горцев с их родной земли, не дал им взамен ничего, кроме чувства отчаяния: отныне шотландцам предстояло жить в мире, где у них не осталось даже надежды.

Но замок Аркрейг служил олицетворением всего, что заставляло шотландцев гордиться той кровью, которая текла по их жилам.

Сама его мощь и стабильность свидетельствовали о том, что люди не напрасно гибли за свои убеждения и свою землю.

Еще один небольшой подъем, и карета подъехала к воротам замка.

Кучер лихо осадил лошадей. Уж он-то не сомневался, что молодежь еще обзавидуется тому, как ловко он управлялся с лошадьми всю дорогу до замка.

— До чего ж он… большой.

Это были первые слова Тары, сказанные ею за десять минут.

Мистер Фолкерк ободряюще улыбнулся ей в ответ:

— Ты еще привыкнешь к нему. И не забывай: каким бы большим он ни был, это твой дом. Как, впрочем, и мой.

Тара тоже улыбнулась ему, хоть и немного нервно. Дверца кареты распахнулась, и слуги с радостью приветствовали управляющего — по всему было видно, они уважали его и относились в нему с почтением.

У Тары взяли ее черный плащ, и она зашагала вслед за мистером Фолкерком по широкой каменной лестнице.

По пути ей удалось бросить взгляд на головы оленей, украшавшие просторный коридор, на щиты и палаши, вывешенные над камином. С перил лестницы свисали знамена; некоторые из них были порваны в битвах.

Во рту у Тары пересохло от волнения, а сердце колотилось, как сумасшедшее.

Слуги в килтах напоминали ей солдат, а величественный мажордом произвел на нее столь сильное впечатление, что она не удивилась бы, узнав, что это и есть герцог.

Еще в трактире, перед тем как спуститься к чаю, она позаботилась о том, чтобы переодеться в чистое платье. До этого она рассчитывала на то, что сможет поменять одежду, как только прибудет в замок, а потому уложила платье на самый верх.

Переодевание не заняло у нее много времени. Смывая пыль с лица, Тара, как и мистер Фолкерк, подумала о том, что уже не выглядит такой костлявой и истощенной, какой была в приюте. Да и чувствовала она себя гораздо лучше, чем раньше. Изнеможение, из-за которого она порой с трудом держалась на ногах, исчезло. И неудивительно, ведь причиной его было не что иное, как голод.

С каждым новым днем она ощущала прилив сил. Да и вечером, укладываясь в постель на постоялом дворе, уже не испытывала привычной усталости, что позволяло ей прочесть хотя бы главу из книги, позаимствованной у мистера Фолкерка.

В глубине души Тара боялась, что, если ей не хватит сил на работу в замке, герцог отошлет ее назад, в Лондон — или, еще того хуже, в какой-нибудь шотландский приют. Будет просто ужасно, если она не сможет справиться со своими обязанностями. Более того, поскольку она была безымянной сиротой, ее не смогут просто отправить домой, чтобы она подыскала там другую работу. Так что ей придется самой искать себе место, а единственные рекомендации она могла получить только из приюта, который принадлежал герцогу.

«Я не опозорюсь! Этого не произойдет!» — сказала себе Тара, разглядывая свое отражение в зеркале трактира. Не в силах справиться с тревогой, она натянула на голову серую шапочку. Бока ее плотно закрывали уши. По мнению Тары, это было серьезной ошибкой, поскольку некоторые детишки в приюте плохо слышали, а шапочка лишь ухудшала их положение.

Впрочем, сама она не могла пожаловаться на недостаток слуха. Однако этот странный головной убор выглядел крайне непривлекательно. Оставалось лишь надеяться, что герцог разрешит ей одеваться, как всем остальным, и она уже не будет выделяться среди прочих слуг.

Сейчас, стоя на лестничной площадке рядом с мистером Фолкерком, она ощущала на себе любопытные взгляды и понимала, что ее серое унылое платье должно казаться очень невзрачным на фоне ярких тартанов и блестящих пуговиц.

— Вы получили распоряжения его светлости, сэр? — почтительно уточнил мажордом.

Мистер Фолкерк величественно кивнул.

Только сейчас Тара заметила перемену, которая произошла с ним с момента возвращения в замок. Теперь в его поведении было нечто неуловимо властное, чего в нем не было, пока они были вдвоем, и это напомнило ей, что он как управляющий герцога был наделен весьма существенными полномочиями.

Из-за огромной дубовой двери доносился шум человеческих голосов, однако разобрать, о чем там говорили, ей так и не удалось, несмотря на ее острый слух.

Мистер Фолкерк за это время так и не проронил ни слова. Тара тоже стояла в полном молчании, ощущая, как волнение подкатывает прямо к горлу, перекрывая прочие чувства.

И тут прозвенел колокольчик — так громко, что она чуть не подпрыгнула от испуга.

Мажордом глянул на мистера Фолкерка и потянулся к ручке двери. Распахнув ее, он торжественно возвестил:

— Мистер Фолкерк, ваша светлость!

Управляющий прошел вперед, Тара последовала за ним. Огромные покои поразили ее блеском и яркостью красок. Но затем взор ее упал на мужчину, который стоял поодаль от остальных, и она тут же догадалась, что это и есть герцог.

Он полностью соответствовал ее ожиданиям и даже был еще более представительным. Казалось, будто он возвышается не только над сидящими здесь же шестью мужчинами, но и над самими покоями. Тара и представить не могла, что мужчина может выглядеть столь импозантно.

Наслушавшись описаний мистера Фолкерка, она, конечно, могла предположить, что герцог — человек весьма привлекательный. Однако она не ожидала встретить настоящего красавца с точеными чертами лица — лица, на котором явственно отражались гнев и презрение.

Напряжение, царившее в комнате, было физически ощутимым.

Тара решила, что оно должно исходить от других джентльменов, сидевших тут же на стульях. Все они повернули к ней головы и разглядывали ее с видом, который заставил ее затрепетать.

Охвативший ее страх был настолько силен, что у нее невольно задрожали колени. И тут вдруг она ощутила на груди медальон. Этого было достаточно, чтобы Тара сказала себе, что она и сама принадлежит к какому-то шотландскому роду, а значит, ей нечего здесь бояться.

При этой мысли она выпрямилась и слегка вскинула подбородок. Стоявший неподалеку мистер Фолкерк спокойно произнес:

— Добрый вечер, ваша светлость.

— Добрый вечер, Фолкерк. Я рад, что вы прибыли вовремя.

Было в голосе герцога — глубоком и бархатистом — нечто такое, что отличало его от других мужских голосов, которые когда-либо приходилось слышать Таре.

Она чувствовала себя крайне неловко и все же не могла не смотреть на него. Вообще, как она отметит потом, когда в комнате находился герцог, другие будто переставали существовать.

Ну а герцог смотрел только на мистера Фолкерка — Тары он словно бы и не заметил. Как только дверь закрылась, он произнес медленно и отчетливо:

— Фолкерк, я рассказал Алистеру Килдоннону, что случилось во Франции. Он и его родичи согласны с тем, что о случившемся совсем необязательно знать посторонним.

Мистер Фолкерк склонил голову в знак согласия.

— Как раз перед вашим приходом, — продолжил герцог, — я сообщил присутствующим также о том, что теперь я оставляю за собой право избрать себе жену по своему усмотрению.

Он бросил взгляд на Тару.

— В соответствии с моими распоряжениями, — добавил герцог, — вы привезли с собой мою будущую супругу.

Мистер Фолкерк замер. Тара же смотрела на герцога в немом изумлении, не в силах понять, о чем он тут говорит. Какую супругу? Она, Тара, супруга? Боже праведный…

Герцог повернулся к Алистеру Килдоннону.

— Я выбрал девушку, — продолжил он, — которая не запятнана влиянием этого мира или собственных родственников, поскольку у нее просто нет их. Выросла она в «Приюте безымянных», и вы все, я думаю, согласитесь, что при нынешних обстоятельствах никто не исполнит роль герцогини Аркрейгской лучше нее — незаконнорожденной!

На мгновение в комнате повисло молчание. Затем со своих стульев повскакивали Рори Килдоннон и его брат.

— Мы не потерпим твоих оскорблений, Аркрейг!

С угрожающим видом они двинулись в сторону герцога, однако тот лишь усмехнулся.

— Альтернатива остается прежней, джентльмены: вы можете вернуть мне те десять тысяч фунтов, которые я одолжил вашему отцу, и объявить войну мне и моему клану. Позвольте только сообщить вам, что мы не вернем ни клочка той земли, которую захватим у вас в этой битве!

— Мы этого не допустим! — воинственно возразил ему Рори Килдоннон. — Мы поедем в Эдинбург и привлечем тебя к суду!

— Полагаешь, они пришлют сюда солдат, чтобы защитить вас? — с насмешкой осведомился герцог. — Подумай сам, сколько вы протянете в этой битве!

Братья в нерешительности пригасили порыв. Алистер Килдоннон встал и махнул сыновьям рукой, чтобы те перестали лезть на рожон.

— Твои условия не слишком приятны, Аркрейг, — со вздохом произнес он, словно бы объясняя ярость своих сыновей.

— Зато все по-честному, — отвечал герцог невозмутимо. — Я не намерен лгать вам, как вы солгали мне.

Взгляды двух вождей встретились, однако Алистер капитулировал первым:

— Ты знаешь не хуже меня, что выбора у нас нет. Нам придется сделать все, что ты скажешь.

— Но как же… — вырвалось у Рори Килдоннона.

Отец бросил на него мрачный взгляд:

— Я так решил. И ты сделаешь, как я скажу.

— Вот и замечательно, — подвел итог герцог. — А поскольку я намерен добиться того, чтобы вы приняли мои условия без каких-либо оговорок, вам придется поприсутствовать сейчас на моем бракосочетании и засвидетельствовать почтение новой герцогине Аркрейгской.

Молодым Килдоннонам это явно пришлось не по нраву, однако отец, еще раз грозно взглянув на них, кивнул герцогу:

— Мы согласны, Аркрейг.

Герцог, который явно был намерен добиться полной капитуляции, взглянул на Алистера Килдоннона:

— Ты согласен?

Тот помедлил секунду, после чего еле слышно произнес:

— Согласен.

— А ты, Рори Килдоннон? — продолжил герцог.

Юноша перевел взгляд на отца, как бы умоляя избавить его от этой невыносимой и унизительной пытки. Но Алистер Килдоннон грозно нахмурился, и Рори не оставалось ничего другого, как мрачно сказать:

— Я согласен.

Тот же ответ пришлось дать его брату и двум кузенам. После этого герцог повернулся к мистеру Фолкерку:

— Пригласите сюда священника. Он ждет в моем кабинете.

Молча поклонившись, мистер Фолкерк развернулся и вышел из комнаты. Тара осталась стоять в полном одиночестве. Она была так напугана и ошеломлена, что не могла даже пошевельнуться. Произошло нечто столь необычное и невероятное, что ее разум просто выключился. Казалось, будто герцог говорит на каком-то неизвестном ей языке, который она не в силах понять, как ни старается.

Пока Килдонноны о чем-то перешептывались между собой, герцог подошел к Таре. Усилием воли, как человек, который не может пробудиться от ночного кошмара, она присела перед ним в вежливом реверансе.

— Как тебя зовут? — произнес он глубоким, звучным голосом.

— Т-тара… в-ваша… светлость.

Простые слова давались ей с огромным трудом. Горло внезапно охрипло и стало каким-то шершавым. Во рту пересохло.

— Как ты уже слышала, Тара, я намерен жениться на тебе. Сколько тебе лет?

— Почти восемнадцать, ваша светлость.

— Старше, чем я рассчитывал, — задумчиво протянул герцог. — Ты всю жизнь прожила в приюте?

— Д-да, ваша светлость.

— У тебя не было никаких любовных интрижек?

— Что вы… конечно же, нет. — Тара покрылась потом. Это похоже на какой-то допрос! Но как она может выразить свой протест? Кто она здесь такая?

— Ты в этом уверена?

— Р-разумеется… ваша светлость.

Дверь распахнулась, и в покои в сопровождении мистера Фолкерка вошел священник. Одет он был в черную сутану, в руках держал молитвенник.

Первым делом он поклонился герцогу, затем — Килдоннонам.

— Я пригласил вас сюда, — обратился к нему герцог, — чтобы вы обвенчали меня с Тарой. Да, эту молодую особу зовут просто Тара. Другого имени у нее пока нет. Ну а эти джентльмены, кого вы, без сомнения, знаете, будут свидетелями на нашей свадьбе.

— Хорошо, ваша светлость.

Священник говорил с раскатистым шотландским акцентом. Он отошел в дальний конец комнаты и встал перед камином, на котором также была высечена эмблема Мак-Крейгов.

С невозмутимым достоинством поджидал он всех остальных, неспешно перелистывая страницы молитвенника. Герцог предложил Таре руку. Та взглянула на него с немым изумлением, не понимая, чего от нее хотят. Затем, все так же робко и неуверенно, она вложила пальцы в его ладонь, и герцог повел ее туда, где стоял священник.

Мистер Фолкерк остался на своем месте. Сердце его болезненно сжалось, отчего-то защипало в носу. Непрошеные, в его мысли снова невесть откуда влетели строчки:

… если прелести юной твоей,

От которой мне больно вздохнуть,

Суждено, как подаркам насмешливых фей,

Из восторженных рук ускользнуть…

Священник тем временем приступил к обряду бракосочетания.

Служба оказалась очень короткой. Тара никогда еще не присутствовала на венчании, однако читала описание обряда в своем молитвеннике. И ей сразу стало ясно, что английская версия значительно отличается от шотландской.

Впрочем, все стало на свои места, когда священник произнес:

— Герон Торквиль, Пятый герцог Аркрейгский, вождь клана Мак-Крейгов, согласен ли ты соединиться в священном браке, согласно воле Всевышнего, с этой женщиной, Тарой?

— Согласен!

Сказано это было громко, без колебаний.

— Тара, берешь ли ты этого мужчину в супруги, чтобы покорно следовать его воле до конца своей жизни, пока смерть не разлучит вас?

— Да.

Голос Тары больше напоминал шелест. Священник соединил их руки, и герцог надел ей на палец кольцо. Оно оказалось ей велико.

Затем над ними прочитали молитву, но Тара ее не слышала. Она была как в тумане, покорно совершая действия, какие требовалось ей совершить, следуя указаниям процедуры заключения брака. Она обвенчана! Обвенчана с мужчиной, которого увидела не далее как две минуты назад! С мужчиной, мысль о котором вызывала у нее самый настоящий ужас, пока она ехала в его замок, в невообразимо прекрасную Шотландию! С мужчиной, который пугал ее даже еще более, чем она предполагала, когда сюда ехала.

Она обвенчана!

Глава четвертая

— Помочь вам раздеться… в-ваша светлость? — услышала Тара обращенный к себе вопрос и поежилась.

Последние слова были сказаны с некоторой заминкой.

— Н-нет… спасибо, — судорожно пробормотала Тара, все еще не опомнившись от непривычного обращения к себе «ваша светлость».

— В этой комнате некоторое время никто не жил, так что я позволила себе разжечь огонь, — сообщила далее экономка уже с более свободной интонацией. Это она предлагала Таре свою помощь при раздевании. — Вечерами тут бывает холодно, даже летом, даже если стоят теплые дни без дождей, хотя такое выпадает нечасто. — Экономка рассуждала неторопливо и успокаивающе, она понимала, какие чувства испытывает сейчас молоденькая жена герцога, новоявленная герцогиня, и явно хотела разрядить напряжение в ее душе.

— Спасибо, миссис Мак-Крейг. Вы… очень добры ко мне. — Тара не знала, что сказать дальше, и теребила краешек пояска своего серого сиротского платья.

А экономка задумчиво и выжидательно смотрела в ее сторону.

— Прикажете еще что-нибудь… ваша светлость? — На этот раз она не запнулась на обращении.

— Н-нет, благодарю вас.

И Тара поспешно огляделась, прежде чем ей придется остаться одной. Словно хотела заручиться от этой доброй, спокойной женщины капелькой уверенности в себе. Это была просторная спальня с высокими потолками, в которой, как ей сообщили, всегда спала жена вождя. По сути — ее предшественница по титулу.

Про обстановку здесь нельзя было сказать, что она отличалась простотой и непритязательностью, чего бы желала Тара в глубине души для себя. Комната блистала роскошью и изяществом, от которых Таре стало не по себе.

Она и помыслить себе не могла, что будет когда-нибудь спать на такой огромной кровати, украшенной вышитым пологом. На стенах висели ковры с замечательными узорами. От смущения и неловкости Тара автоматически поспешила спросить у экономки, что это за работа. Но, тут же спохватившись, о каких глупостях она сейчас говорит, хотела было отменить просьбу.

Однако, к немалому ее удивлению, экономка, не дрогнув ни одним лицевым мускулом, дала Таре исчерпывающую консультацию. Это не подделка под старинные восточные ковры, а настоящие, европейские, сказала она. И начала с того, что ковротворчеством долгое время была очень знаменита Франция. В частности, вот эти ковры — она указала рукой на левую стену — да, обюссоновские, а на противоположной стене — сплетены турецким узлом и изготовлены здесь, в Англии. И пояснила: есть во Франции город такой — Обюссон, в этом районе сначала ткали гобелены, а потом было решено заняться коврами, делом заправляли двое купцов из Парижа. Но когда свобода вероисповедания во Франции была запрещена, то гугеноты, среди которых было много ткачей, нашли себе крышу над головой в Англии. И плетение ковров стало развиваться и тут.

Тара с благодарным лицом кивнула. И хоть формально ее благодарность адресовалась миссис Мак-Крейг за ковровую консультацию, обе понимали, что новоиспеченная «светлость» по достоинству оценила заботу о себе.

Тем не менее инкрустированная мебель, зеркала в позолоченных рамах, картины на стенах — все это казалось Таре совершенно несовместимым с такой скромной персоной, как она. Но что с этим поделаешь? Она теперь — герцогиня Аркрейгская!

Тара прекрасно понимала, почему экономке не сразу удалось непринужденно назвать ее «светлостью». То же самое чувствуют наверняка и слуги.

Миссис Мак-Крейг ушла, напоследок мягко улыбнувшись Таре и одобрительно ей кивнув. Тара начала медленно раздеваться. Едва скинув свое серое платье, она задрожала от холода. Перед ее мысленным взором поплыли события последних часов и минут.

После обряда бракосочетания миссис Мак-Крейг повела ее в спальню. Стены коридоров были увешаны портретами герцогов и герцогинь Аркрейгских, и Таре казалось, будто все они смотрят на нее с невыразимым презрением и готовы выгнать ее из замка как нежеланную гостью, пришедшую без приглашения на семейный ужин.

Столь же неприятным сюрпризом стало и то, что две служанки успели вынуть несколько ее одежек из плетеной корзинки, с которой она прибыла в Шотландию.

Она понимала, что ее скудные пожитки должны были поразить служанок не меньше ее нового положения.

Да она и сама не могла до конца поверить случившемуся. Казалось, будто разум ее полностью отключился: Тара не в силах была осознать произошедшего, как не в силах была представить того, что ждет ее впереди.

Больше всего ей хотелось поговорить с мистером Фолкерком, спросить у него совета и наставлений. Но после свадьбы, когда Килдонноны с явной неохотой — а проще сказать, сцепив зубы, — выражали ей свое почтение, мистер Фолкерк куда-то исчез. И было в его поведении что-то странноватое, непонятное ей. Словно он погружен в некое состояние, приводящее его в замешательство, с которым он тщетно борется. Но с чем он может бороться? Он такой благополучный, и выглядит так представительно… И всё в его словах так ясно ей и так ее успокаивает…

Как бы то ни было, мистер Фолкерк вернулся лишь после того, как все Килдонноны спустились вниз по широкой лестнице и покинули замок, оставив после себя атмосферу затаенной враждебности.

Тара повернулась к нему с явным облегчением, однако ее опередил герцог:

— Я хотел кое-что обсудить с вами, Фолкерк! Давайте пройдем в мой кабинет.

— Конечно, ваша светлость.

Тут-то и появилась миссис Мак-Крейг, и Тара догадалась, что она пришла сюда по распоряжению мистера Фолкерка.

— Миссис Мак-Крейг, это новая герцогиня Аркрейгская, — холодно промолвил герцог. — Проводите ее светлость в спальню и позаботьтесь о том, чтобы она ни в чем не нуждалась.

Следуя за экономкой по коридору, Тара в отчаянии думала, что перед нею открывается новая жизнь, но как ей вести себя в этой жизни — совершенно непонятно.

Впрочем, ей сообщили, что герцог ужинает рано, и перед ужином ей неплохо бы принять ванну и переодеться.

У нее оставалось лишь одно чистое платье — даже более поношенное, чем оба другие. Одежда в приюте переходила от сироты к сироте, пока не превращалась в тряпки, пригодные лишь для мытья пола. И даже те, кто уходил в подмастерья, не забирали с собой одежду. Она доставалась другим, кому подходил тот же размер. Но у Тары одежда была новая — сшитая ею самой из ткани, закупленной когда-то в большом количестве по низкой цене герцогиней, основавшей приют. Время на пошив Тара выискивала по крупицам среди всех хлопот, забот и волнений. Платье было сшито безупречно, все швы обработаны аккуратно и тщательно, но что с того? Не щеголять же ей сейчас обработанными с изнанки швами?..

Впрочем, раз уж она стала женой герцога, эта проблема решится сама собой. Но в эти минуты ей надо было что-то надеть на себя.

«Жена герцога!»

Она вновь и вновь повторяла это про себя, купаясь в ванне, которую принесли прямо в спальню и поставили на большой турецкий ковер.

Горячая ванна была роскошью, которую Тара редко могла себе позволить. А тут можно было плескаться в свое удовольствие, не думая о том, что нужно поскорее заканчивать.

Вода оказалась мягкой и слегка коричневатой. Тара смотрела на нее с немым изумлением, пока не догадалась, что это та самая торфяная вода, о которой ей рассказывал мистер Фолкерк.

Ванну принесли в комнату две служанки. Они вежливо поприветствовали Тару, однако она заметила, что девушки робеют. И, поскольку ей нечего было сказать им, служанки поджидали конец ее омовения в полной тишине.

Одевшись, она стала раздумывать, что же ей теперь делать. Но тут в комнату вернулась миссис Мак-Крейг.

Было видно, что к новой госпоже она относится настороженно.

Но обратиться ей больше было не к кому, а потому она спросила в полной растерянности:

— Скажите… что мне теперь… делать?

Было в ее тревоге что-то ребяческое, отчего суровые черты миссис Мак-Крейг смягчились.

— Вам не по себе, ваша светлость, и это вполне понятно, — кивнула она. — Наш замок поначалу кажется ужасно огромным.

— Вы правы, — тоже кивнула ей Тара.

— Как я поняла со слов мистера Фолкерка, вы не ожидали узреть себя супругой его светлости.

— Нет-нет! А потому скажите, что я должна делать?

— Через несколько минут подадут ужин, — сообщила миссис Мак-Крейг. — Вам предстоит ужинать с его светлостью. Вы найдете его в покоях вождя — в той самой комнате, где вас обвенчали.

— Кажется, я знаю, где это, — улыбнулась Тара.

— Тогда отправляйтесь прямо туда. Его светлость уже ждет вас.

Тара едва удержалась, чтобы не попросить миссис Мак-Крейг пойти вместе с ней.

Вместо этого она потерянно побрела по коридору к покоям вождя, ощущая себя не более чем серым призраком, а не человеком из плоти и крови.

Уже почти у самой двери она расслышала шум голосов, и в одном из них признала голос мистера Фолкерка.

Раз он тут, подумала Тара, все не так уж плохо. Она сделала еще несколько шагов и услышала, как мистер Фолкерк проговорил:

— Я подумал, ваша светлость, что вы пожелаете с утра пораньше отправить карету в Эдинбург.

— В Эдинбург? — хмыкнул герцог. — И зачем же?

— Полагаю, вы захотите приобрести одежду для новой герцогини. А поблизости, как то известно вашей светлости, нет ни одного места, где можно было бы купить подходящие наряды.

На мгновение в комнате воцарилась тишина, после чего герцог заявил:

— Герцогиня одета более чем подобающе, и я не считаю нужным менять ее наряд.

— Ваша светлость… — попытался возразить ему мистер Фолкерк.

— Я хочу, — прервал герцог своего управляющего, — чтобы она стала для Килдоннонов символом всего, что они не смогли предоставить мне в лице прежней герцогини.

После секундной паузы он продолжил:

— Весь ее вид не позволит Килдоннону забыть о том, как повела себя его дочь и какой позор она навлекла на меня.

Продолжая вслушиваться в его слова, Тара едва ли не автоматически двигалась вперед.

Мистер Фолкерк собирался уже возразить герцогу, как вдруг заметил ее в дверях комнаты. В глазах, казавшихся огромными на худеньком личике Тары, застыло потерянное выражение, и он решил отложить на время этот их спор. Он молча поклонился герцогу и вышел из комнаты. Поравнявшись с Тарой, мистер Фолкерк на мгновение взглянул на нее, и ей тут же стало ясно, что он сердит на герцога, однако не в его силах было изменить принятое его господином решение.

— Надеюсь, за тобой хорошо ухаживали.

Голос герцога звучал сухо и холодно. Таре, которая и так нервничала, потребовалось несколько секунд, чтобы ответить.

— Д-да… благодарю вас… ваша светлость.

— Думаю, ты устала после такой долгой дороги. Но завтра, когда отдохнешь, сможешь осмотреть замок и окрестности. Наверняка тебе здесь понравится.

— Да… ваша светлость.

Герцог ронял фразы так отстраненно, будто она была его случайной знакомой. Мысли его витали где-то далеко-далеко. В момент, когда дворецкий возвестил о том, что ужин подан, на лице герцога промелькнуло выражение явного облегчения.

Тара заметила, что он успел сменить одежду, которая была на нем во время встречи с Килдоннонами.

Теперь на нем была куртка черного бархата, украшенная серебряными пуговицами, а горло обхватывало кружевное жабо.

Тара подумала, что новый спорран его на бедре, эта шотландская сумка из кожи, отделан еще более изящно, чем тот, какой она видела на нем ранее. Одет герцог был живописно, роскошно, но в этом не было ничего театрального.

Как только было объявлено о том, что ужин подан, герцог вновь предложил Таре руку, и на этот раз она уже знала, как себя вести.

Он провел ее через широкую площадку с каменной балюстрадой в комнату, расположенную напротив покоев вождя. Как Тара и предполагала, это оказалась столовая зала.

Это было просторное помещение с высоченными потолками. Узкие окошки его, как позднее она узнала, выходили на парадный подъезд к замку.

На мгновение Тару ослепил блеск золотых и серебряных кубков, расставленных по всему столу. Между ними стояли огромные канделябры, в каждом из которых горело по шесть свечей.

Во главе стола стояло кресло герцога. Тара уселась по правую руку от него. Она с ужасом взирала на столовый прибор: ложки, вилки и ножи возле тарелки — боже, сколько их! — даже наставления мистера Фолкерка не подготовили ее к такому многообразию.

Все время, пока им подносили блюда, герцог беседовал исключительно с дворецким.

— Этот лосось выловлен сегодня?

— Да, ваша светлость.

— Кто его принес?

— Росс, ваша светлость.

— Он ловил сетью или острогой?

— Насколько я знаю, острогой, ваша светлость.

— Я же сказал ему, чтобы он забыл про острогу, когда ловит такую маленькую рыбу!

— Я напомню ему, ваша светлость.

— Я сам поговорю с ним завтра. Скажите мистеру Фолкирку, я хочу видеть Росса завтра утром.

— Хорошо, ваша светлость.

Одно блюдо сменяло другое, и ужину, казалось, не будет конца.

Герцог выглядел мрачным, хмурился, да и ел очень мало. Ну а Таре кусок не лез в горло — она была так испугана, что с трудом заставляла себя глотать.

Ближе к концу путешествия мистер Фолкерк уговорил ее съедать столько, сколько она в жизни не ела. Но сейчас ей удавалось проглотить лишь крохотную часть порции, лежавшей у нее на тарелке, хотя она чувствовала угрызения совести из-за того, что столько ценной пищи пропадает впустую.

Когда ей предложили вино, она решительно отказалась. Затем наступил черед десерта. Увидев на столе огромные персики и гроздья черного винограда, Тара с облегчением подумала, что ужин наконец подходит к концу.

Внезапно откуда-то издалека до нее донеслись звуки музыки, высокие и пронзительные. Они становились все громче и громче, и Тара догадалась, что это и есть волынка.

Затаив дыхание, она наблюдала, как в комнату входит мужчина в тартане Мак-Крейгов. С плеч у него свисал клетчатый плед, а шапочка была лихо заломлена набок. Мужчина зашагал к столу, наигрывая мелодию. Но что странно — мелодия эта казалась Таре очень знакомой — как будто она уже слышала ее в своих снах.

Остановившись возле кресла герцога, мужчина перестал играть.

— Что бы вы хотели услышать сегодня, ваша светлость? — спросил он.

Из-за шотландского акцента Тара с трудом понимала его речь. Герцог отдал ему распоряжение на неизвестном ей языке — должно быть, гэльском.

Волынщик вновь заиграл, и комнату наполнила чудесная мелодия. Музыка текла свободным потоком, вызывая в сознании слушающих картины вересковых пустошей, холмов, озер и ручьев, сливаясь с ними и воспевая красоту всей этой дикой, прекрасной страны.

Наконец звуки стихли, и несколько секунд ничто не нарушало воцарившуюся тишину.

Дворецкий поставил рядом с герцогом маленький серебряный бокал, и тот вручил его волынщику.

Музыкант с благодарностью принял его.

— Сланче, — произнес он, одним глотком осушив бокал.

Поклонившись, он вышел из комнаты, и только тут, впервые за все время, герцог взглянул на Тару.

— Надеюсь, тебе понравилась волынка?

— Это было чудесно! — искренне, от души ответила Тара. — Мне всегда казалось, что так она и должна звучать!

— И как же это?

— Чтобы хотелось смеяться и плакать. Кажется, будто это не музыка, а голоса шотландцев, которые звучат из их сердец.

Герцог смотрел на нее с удивлением:

— Ты действительно это почувствовала?

— Жаль, что я не могу выразиться яснее, — тихо промолвила Тара. — Мистер Фолкерк говорил мне, как много значит волынка для клана. Теперь я понимаю, как люди могут бросаться в битву, забывая о страхе смерти.

Голос ее прозвучал очень мягко. Тара думала о битве при Каллодене. Как жаль, что англичане победили шотландцев!

— Но как ты можешь говорить — вернее, думать — подобным образом?

Вопрос герцога заставил ее притихнуть. А вдруг он сочтет ее слишком эмоциональной или, что еще хуже, напыщенной, если она возьмет на себя столько смелости, чтобы рассуждать подобным образом?..

И вот теперь, раздеваясь в просторной спальне, Тара вспомнила звуки волынки. Ей хотелось их слушать и слушать…

«Должно быть, это и правда моя родина», — подумала она с тайной надеждой.

Как бы ей хотелось поселиться в Шотландии на маленькой ферме! Ей бы очень быстро стали понятны живущие здесь люди, все их заботы и радости… И наверняка между людьми вспыхивают междоусобицы. Как же ей хотелось бы всех примирить! Ведь красота здешних мест просто взывает к этому!

Но как жена герцога Аркрейгского она должна жить здесь, в этом большом и холодном замке и подчиняться давно установленному в нем распорядку.

Тара до сих пор еще не до конца осознала, что в одно мгновение она превратилась не только в герцогиню, но и в замужнюю женщину. Она осторожно потрогала кольцо у себя на пальце. Кольцо было слишком большим, и она все время боялась его потерять.

И тут ее молнией поразила одна неловкая мысль.

Она стала женой герцога, а жена — часть своего мужа! Венчание сделало их единым целым.

Все это время она была настолько пришиблена и ошарашена, что лишь теперь до нее дошла само собой разумеющаяся истина. И открытие это было подобно удару.

«Герцог — мой муж!»

Тара повторяла и повторяла эти слова. И невольно шагнула ближе к огню, но пламя очага не в силах было согреть ее.

«Мне страшно», — плавала в голове мысль. Таре захотелось броситься прочь из комнаты, чтобы найти мистера Фолкерка и спросить у него совета или просто поговорить, отвлечься.

Хотя в приюте постоянно говорили о сиротах как о незаконнорожденных, обвиняя их матерей в прегрешении против Бога и против церкви, Тара никогда не задумывалась о том, что же значит подобный грех.

Производя на свет ребенка, незамужняя женщина обрекала его на насмешки и презрение окружающих. Отныне ему предстояло расплачиваться за то, что у него не было отцовской фамилии.

Все это Тара понимала, однако она не имела ни малейшего представления о том, что же приводит к деторождению. И вот теперь это могло случиться с нею самой!

Вокруг этой темы всегда было столько шуму и недоговорок, и Тара чувствовала себя крайне неуверенно: неизвестность пугала ее и настораживала.

— Что же мне делать? — произнесла она вслух, растирая ладонями лоб, словно высвобождая нужную мысль из дремучих зарослей полной неразберихи.

Просторная комната с ее роскошной мебелью показалась ей вдруг ловушкой, выхода из которой не было.

Она взглянула на постель с кружевным пологом, на роскошное бархатное покрывало, на котором была вышита монограмма герцога…

Полуоткинутое одеяло вызывающе открывало льняные простыни. Казалось, будто они приглашают ее поучаствовать в чем-то постыдном. Она опасливо повела плечами и отвернулась, испытывая тягостное волнение.

Прямо перед камином была расстелена толстая овечья шкура. Тара, не в силах справиться с внутренней дрожью, устало опустилась на нее.

Она протянула руки к огню, но так и не почувствовала тепла. Глаза ее неотрывно смотрели на дверь — не на ту, что вела в коридор, а на ту, которая отделяла ее спальню от спальни герцога.

Он был вождем клана Мак-Крейгов, но, что более важно, он был ее мужем. И сейчас ей не оставалось ничего другого, как ждать его прихода.

* * *

Герцог, отправив Тару после ужина в спальню, удалился в свои покои вождя. Отдернув с окна занавески, он оглядел раскинувшийся внизу сад.

Чуть дальше лежало большое озеро. Солнце скрылось за горизонтом, оставив после себя полоску золотистого света, а на небе начали проступать первые звезды.

От картины закатного неба веяло покоем и безмятежностью, но гнев в душе герцога все пылал.

Это чувство прочно завладело им с того момента, как он бросился в погоню за своей женой и Нилом Килдонноном.

Пусть он и не был влюблен, когда женился, но, с темными глазами и черными локонами, Маргарет была на редкость привлекательной. А он был нормальный здоровый мужчина с нормальными здоровыми физиологическими рефлексами, которых он и не думал скрывать.

Поскольку эта женитьба должна была пойти на пользу обоим кланам, герцог рассчитывал, что они будут жить как минимум в мире и взаимном согласии, и Маргарет станет покорно исполнять обязанности герцогини.

Когда старик Килдоннон впервые объявил о том, что лучший способ примирить их кланы и прекратить кровавую вражду — это его женитьба на Маргарет, герцог поначалу хотел отказаться.

Однако тут же сказал себе, что это всего лишь предрассудки, что многовековая ненависть к клану Килдоннонов — смешной пережиток, который давно следует предать забвению.

Бракосочетание состоялось практически сразу после помолвки, поскольку это и в самом деле был едва ли не единственный способ остановить бесконечные стычки между членами кланов.

Представителей клана Мак-Крейгов было куда больше, чем Килдоннонов, и с каждым месяцем слабейший из кланов становился все беднее, и потому всё более злобными становились его люди.

В глубине души герцог всегда считал, что снизошел до Маргарет Килдоннон, предложив ей стать его женой — тем более, что ему предстояло деньгами поддерживать ее родичей.

Стоит ли говорить, каким ударом по его самолюбию оказалось то, что в первую же ночь супруга решительно выставила его из спальни.

Маргарет заявила, что скорее умрет, чем обесчестит себя его объятиями; что на людях она готова выполнять обязанности его супруги, но в частной жизни забыть о вражде, которая издавна терзала их кланы, она не сможет и даже не будет пытаться. Вот так.

«Ненавижу вас, — заявила она, яростно глядя на него своими черными антрацитовыми глазами. — Ненавижу вас и прочих Мак-Крейгов. Истинным счастьем для меня станет тот день, когда я увижу вас всех мертвыми!»

Было в ее ярости нечто безумное. Но герцог понимал, что невозможно прожить всю жизнь в состоянии подобной озлобленности. Это пройдет. И он понадеялся, что время изменит чувства и настрой Маргарет, она станет мягче, что-то поймет, и, если все будет складываться соответствующим образом, они заживут нормальной семейной жизнью в богатстве, довольстве и сытости.

Ему было искренне жаль ее, ведь двадцать три года жизни она провела в обветшавшем, полуразрушенном замке, на восстановление которого у Килдоннонов просто не было средств.

В отличие от прочих своих ровесниц, Маргарет не ездила в Эдинбург на балы и прочие увеселения.

Ее семье не хватало средств даже на поездки по Шотландии — что уж тут говорить о красивых нарядах и породистых лошадях!

«Я могу дать ей все это», — решил он про себя в расчете на то, что Маргарет оценит его щедрость и заботу.

Но он просчитался. Какая чудовищная ошибка! Весть о том, что жена его беременна от другого мужчины, стала для него потрясением, по силе похожим на удар кинжала. Маргарет сама написала ему о том, почему она решила покинуть страну.

«Вы больше никогда меня не увидите, — говорилось в ее письме. — Я не прошу у вас прощения, поскольку мне от вас нужно только одно — чтобы вы оставили нас в покое».

Но этого-то он как раз делать не собирался! При всем его гневе, Маргарет была его женой, и мужчина, соблазнивший ее, должен был заплатить за свое преступление.

Впрочем, хотя кровь его вскипала от гнева, а давняя вражда к Килдоннонам лишь подогревала это чувство, он не хотел убивать Нила.

Он намеревался ранить его, может быть, покалечить — чтобы тот уже никогда не мог похвастаться любовными достижениями. Но Нил умер от полученных ран, а Маргарет, будучи истинной фанатичкой, покончила с собой.

У герцога было чувство, будто они вновь обманули его, не дав насладиться законной местью. А потому, собирая у себя Килдоннонов, он хотел причинить им такую же по силе и оскорбительности боль, какую испытал сам.

Маргарет ранила его гордость, и он поспешил отплатить тем же ее семье.

Было истинным наслаждением сознавать, как же Килдонноны преисполнились ненависти, когда он вынудил их присутствовать на своей свадьбе и чествовать новую герцогиню — зачатую в грехе, безродную девчонку-сироту из приюта, которая заняла место строптивой Маргарет.

Вспомнив о Таре, герцог отошел от окна и сделал несколько шагов по комнате. Она уже ждет его наверху! Пора идти к ней… Что ж… Он теперь научен горьким опытом и не пойдет на поводу у женщины.

На этот раз он не потерпит никаких душещипательных откровений и тем более — бурных сцен! Пора позаботиться о том, чтобы у рода появился законный наследник, а у клана — его новый вождь.

Решительно развернувшись, он зашагал к себе в спальню.

Там его уже поджидал камердинер. Без долгих разговоров он деловито помог герцогу снять блистательное облачение.

В тот момент, когда слуга вытащил крохотный нож, герцог невольно вновь подумал о Маргарет. Как знать, убила бы она себя подобным оружием, попытайся он настоять на своем в первую брачную ночь? Или же, напротив, попыталась бы заколоть его, своего мужа?

Шотландцы стали носить при себе такой нож, после того как обычные кинжалы попали под запрет. Закон, действовавший на протяжении тридцати пяти лет, препятствовал ношению пледа, килта и прочих вещей, являвшихся частью традиционного наряда шотландских горцев. Даже волынка оказалась вне закона, когда герцог Камберлендский заявил, что ему доподлинно известно, будто этот инструмент «является орудием войны».

А вот короткий нож был удобен тем, что его легко можно было спрятать в карман или сунуть за отворот чулка. И горцы не отказались от него даже тогда, когда им вновь разрешили носить привычную одежду.

Никто уже не узнает, подумал герцог, что Маргарет заколола себя этим самым остроконечным ножом. Лишь он, Фолкерк да Килдонноны будут знать правду.

Тем не менее, поскольку женщина эта носила его фамилию, ему волей-неволей придется вспоминать о ней всякий раз, когда он будет держать в руке нож.

Мысль о Маргарет пробудила в нем очередной приступ гнева, так что слуга, глянув на его потемневшее лицо, с опаской поспешил пожелать ему:

— Спокойной ночи, ваша светлость.

— Спокойной ночи!

Прозвучало это так, будто герцог изрыгнул проклятье, а не пожелал своему слуге доброго сна.

Камердинер поспешно прикрыл за собою дверь и с облегчением отер лоб, прежде чем отправиться дальше по длинному коридору.

А герцог на мгновение замер посреди комнаты. Здесь, в этих покоях, спали и умирали его предки. Здесь они замышляли битвы против англичан и набеги на Килдоннонов. Комнате этой была ведома не только ненависть, но и радость любви.

Такое чувство, будто те, кто обитал здесь до него, нашептывали ему о том, что, несмотря на все его злоключения, род должен продолжаться. И клану, чтобы уцелеть в будущих передрягах, необходим вождь.

Продолжая хмуриться, герцог решительно шагнул в сторону двери, отделявшей его спальню от комнаты, которая традиционно принадлежала жене вождя.

Он сразу же обратил внимание на то, что в комнате царил полумрак — свечи были потушены.

Должно быть, погрузившись в воспоминания о прошлом, он задержался дольше, чем предполагал. И Тара, слишком уставшая после долгого путешествия, не выдержала и уснула.

Но затем, сделав несколько шагов к кровати, он с изумлением обнаружил, что там никого не нет. В тусклом свете очага постель выглядела свежей и нетронутой.

Обернувшись, он увидел, что Тара мирно спит на ковре, расстеленном перед камином.

Подойдя поближе, он остановился и начал ее разглядывать. Длинные ресницы его жены казались черными на белой коже, а волосы и в полутьме сумрачно отливали огненно-рыжим.

Они были очень короткими — просто шапка кудрей. В свете камина казалось, будто голова окружена маленьким ореолом золотистого пламени.

Тара спала, повернув лицо к огню — будто желала согреться. Одна рука ее безвольно лежала ладонью вверх.

Герцог заметил, что на Таре ночная рубашка из грубой ткани — приютская, плотно застегивающаяся у горла и на запястьях.

Во всей позе его жены, в выражении лица было что-то бесконечно трогательное и беззащитное. Должно быть, она чувствовала себя неуютно перед тем, как заснуть, так что уголки ее рта до сих пор хранят это неприятное ощущение.

Герцог еще раз взглянул на Тару. Она показалась ему такой юной, такой доверчивой, что сердце его невольно смягчилось.

Вернувшись к кровати, он подхватил бархатное покрывало, а затем осторожно накинул его на Тару.

Она даже не пошевелилась.

Отблески пламени плясали на ее локонах, отчего те производили впечатление живых.

С еле заметной усмешкой герцог повернулся и вышел из комнаты, плотно прикрыв за собою дверь.

* * *

Тара вошла в покои вождя. Ее муж стоял у окна с каким-то письмом в руке. Она замерла в отдалении, не желая ему мешать. Она хотела пойти прогуляться, но прежде должна была испросить позволения.

Они уже пообедали вместе. К величайшему ее облегчению, за столом присутствовал не только мистер Фолкерк, но и человек, который должен был помочь герцогу с реконструкцией замка.

Не обращая внимания на Тару, они беседовали о необходимых преобразованиях, о ремонте крыши и целом ряде строительных нововведений. Тару это вполне устраивало, и она отдыхала и наслаждалась, отправляя в рот кусочки вкусной еды.

Герцог пришел сюда перед самым обедом — Тара опередила его на минуту — и холодно с ней поздоровался. Ей показалось, он недоволен ее присутствием… Но где же тогда ее место в доме и чем она должна себя занимать?

Тара чувствовала себя крайне неловко. Она не привыкла к праздности и безделью. В приюте вокруг нее всегда крутились детишки, да и миссис Бэрроуфилд так и сыпала поручениями.

В замке царили покой и тишина. Он был таким большим, что с каждой минутой Тара словно бы уменьшалась в размерах. Казалось, еще чуть-чуть, и она вовсе исчезнет.

За завтраком произошло событие, которое изрядно ее напугало. В столовую она спустилась в восемь часов, однако застала там одного лишь мистера Фолкерка. Он ласково посмотрел на нее и задержал взгляд несколько дольше, пытаясь по выражению ее лица понять ее чувства. Все ли в порядке? Не нуждается ли она в утешении? Кажется — нет, все хорошо, но только она грустна и растерянна, но это пройдет, как только она немного привыкнет к общему распорядку и новому месту. Он улыбнулся — с внутренним облегчением:

— Его светлость поехал прокатиться верхом! Обычно он уезжает из замка сразу после семи.

Тара была только рада тому, что осталась наедине с мистером Фолкерком, хотя из-за слуг они могли говорить только на общие темы.

И все же отрадно было знать, что в замке у нее есть хотя бы один друг.

В скором времени с завтраком было покончено, и мистер Фолкерк стал поглядывать на часы — видимо, в ожидании назначенной встречи. Внезапно снаружи раздался какой-то шум.

Мистер Фолкерк метнулся к окну, Тара — за ним.

Всадник — это был герцог — не слезая с лошади, а лишь приподнявшись на стременах и размахивая в воздухе хлыстом для пущего устрашения, прогонял какую-то старуху в лохмотьях. Она крутилась перед ним, рискуя угодить под копыта, и что-то выкрикивала грубым пронзительным голосом, яростно размахивая при этом руками. Седые волосы ее развевались вокруг морщинистого лица. Не то сцена из сказки, не то что-то библейское или фольклорное, подумалось Таре.

— Кто это? — тихо спросила она.

— Грэнни Битхег, — так же тихо ответил ей мистер Фолкерк, и они замерли у окна, прижавшись плечами друг к другу. — Лет пятьдесят назад ее сожгли бы как ведьму. — Сказав это, он бережно отстранился, уступая окно для Тары. Она с интересом наблюдала за происходящим внизу. Ее муж сражается с ведьмой! Так начался первый день их супружеской жизни…

— Как ведьму! — эхом повторила Тара с ужасом, смешанным с изумлением: неужели перед ней настоящая ведьма, и ее даже можно потрогать?…

Старуха что-то взвизгивала на смеси шотландского, на котором говорили равнинные жители, с гэльским, языком горных районов Шотландии. В речи ее то и дело проскальзывало слово маллахк.

— Маллахк — ведь это проклятье? — спросила Тара. — Так сказано в одной из ваших книг, которые я читала в дороге!

Мистер Фолкерк кивнул — в знак того, что да, об этом она могла прочитать в какой-то из его книг, и — верно, это слово означает проклятие.

— Полагаю, Грэнни Битхег только что услышала о смерти герцогини Маргарет, — озабоченно пояснил мистер Фолкерк. — А она предостерегала его еще год назад: стоит ему взять жену не из Мак-Крейгов, и проклятье клана обрушится на него и его супругу. Выходит, старуха была права… Герцог ее не послушался, ее предсказание оправдалось, вот она теперь и беснуется. Ну ничего, скоро она утихнет, иначе и быть не может.

— Проклятье, — прошептала Тара и подняла на него глаза, в которых застыл немой вопрос: а что теперь будет с ней, ведь она жена герцога? Проклятье обрушится и на нее? Но в чем она виновата? Она так полюбила Шотландию, и все шотландцы такие красивые…

— Полно тебе, Тара, полно… — рассмеялся в ответ мистер Фолкерк. — Да в каждой уважаемой шотландской семье есть свой призрак и свое проклятье. Это такой обиход, иначе здесь не живут. Погоди, я дам тебе почитать еще одну книжку… там об этом очень интересно написано!

— Но герцогиня же… Маргарет… она умерла. Должно быть, клан и правда проклял ее?

— Что за глупости, — на сей раз сердито произнес мистер Фолкерк. — Проклятья — всего лишь мысли. Недобрые злые мысли. А Грэнни Битхег просто пытается настроить герцога против Килдоннонов. Надо сказать, не такая уж сложная это задача!

— Но я тоже… не из клана Мак-Крейгов!

— Да ладно тебе, Тара, выдумывать лишнее, — успокаивающе промолвил мистер Фолкерк. — Ты же умница и не будешь расстраиваться из-за болтовни какой-то полоумной старухи. — Он нежно провел кончиками пальцев по ее сияющим волосам и снова ласково ей улыбнулся. — Милая девочка… Тебе не надо бояться! Не бойся здесь никого и ничего.

Он глянул на нее с лукавой улыбкой.

— На каждое проклятье Грэнни Битхег я одарю тебя особым благословением Фолкерков. А оно, поверь мне, весьма действенно!

Тара попыталась ему улыбнуться.

— Вот и герцог решил не забивать себе голову подобной ерундой, — сообщил мистер Фолкерк, выглянув из окна.

Тара тоже посмотрела вниз и увидела, как герцог, рассмеявшись, швырнул старухе серебряную монету.

Та ловко подхватила ее и заковыляла прочь, продолжая, впрочем, покачивать головой и что-то бормотать вполголоса.

После обеда, который прошел очень быстро, гость попросил разрешения подняться на крышу, и герцог поручил мистеру Фолкерку проводить его.

Тара тем временем сходила в свою комнату за плащом. И вот теперь она терпеливо ждала, пока герцог обратит на нее внимание.

Наконец, оторвавшись на миг от письма, он сухо спросил:

— Тебе что-то нужно?

— Я только хотела спросить, ваша светлость… не будете ли вы против… если я немного прогуляюсь? Тут, в окрестностях, неподалеку…

— Прогуляешься? Да ради бога. Сделай одолжение…

— Просто я подумала… если вам от меня пока ничего не нужно…

— Мне? От тебя? Нет, мне от тебя ничего не нужно.

И герцог вновь перевел взгляд на письмо. Но, поскольку Тара продолжала стоять в нерешительности, он резко бросил:

— Да иди же ты наконец! Неужели не ясно — ты — мне — не нужна!

В его голосе было столько нетерпения и раздражения, что Тара будто ощутила удар хлыстом. Так обидно с ней не разговаривала даже миссис Бэрроуфилд, когда в приюте что-то случалось или же просто шло как-то не так, и ее хозяйке надо было сорвать на ком-нибудь злость.

Развернувшись, она бросилась вниз по лестнице. Лакей распахнул перед ней дверь, и Тара устремилась по подъездной дорожке, как будто ее подстегивали. А голос герцога так и звучал в ушах: «Ты мне не нужна!.. Ты мне не нужна!.. Ты мне не нужна!..»

* * *

— Чай готов, ваша светлость, — объявил дворецкий.

Герцог поднял голову от стола. Он что-то сосредоточенно и торопливо писал.

— Скажите мистеру Фолкерку, что я жду его.

— Хорошо, ваша светлость. Только я думаю, он все еще беседует с тем джентльменом, который приехал к обеду.

— Тогда скажите ему, пусть спустится, как только освободится.

— Хорошо, ваша светлость.

Прошло еще полчаса, прежде чем мистер Фолкерк постучался в дверь кабинета.

— Наш гость прилично задержался, — устало заметил герцог.

— Боюсь, ваша светлость, сделать предстоит куда больше, чем мы предполагали…

— Ну, этого следовало ожидать, — ответил герцог, вставая и разминая ноги.

Он протянул управляющему письмо, над которым трудился все это время.

— Вот письмо к маркизу Стаффордскому, в связи с изгнанием горцев из Сазерленда. Думаю, вы одобрите содержание, но если вам удастся высказаться еще сильнее, я буду только рад.

— Я изучу это внимательнейшим образом.

— Только прежде давайте-ка выпьем чаю, — предложил герцог.

И он направился в покои вождя.

Стол накрыли возле камина, придвинув его как можно ближе к огню. Здесь стоял серебряный поднос с заварочным чайником, кипятком, молоком, сливками, сахаром и ситечком для хрупких фарфоровых чашечек, давным-давно привезенных когда-то из Франции.

Были расставлены здесь также тарелки с разнообразной шотландской выпечкой, включая хлеб с изюмом и горячие лепешки на серебряном блюде. Последнее, решил мистер Фолкерк, наверняка понравится Таре. Как она уплетала все эти булочки, пока они сюда ехали! Пожалуй, это были самые счастливые дни его жизни — эта дорога в Шотландию с Тарой, открывшей ему столько прекрасного в себе — да и в нем самом, о чем он и не подозревал, пока его не озарил свет ее искренности и наивности.

Словно прочитав его мысли о Таре, герцог сухо заметил:

— И где, спрашивается, герцогиня? Разве она не знает, что должна наливать мне чай?

— Не думаю, что кто-то сказал ей об этом… — резонно возразил мистер Фолкерк. — Разве что вы сами потрудились сообщить ей о ее обязанностях.

Герцог бросил на своего управляющего такой взгляд, будто тот осмелился сказать ему нечто возмутительное:

— Полагаю, это вам следовало проинструктировать мою жену, в какое время тут накрывают на стол…

— Прошу прощения, ваша светлость. В дальнейшем я постараюсь лично следить за подобными вещами.

Герцог неожиданно расхохотался.

— Ладно, Фолкерк, ваша взяла, вы выиграли… А вам она пришлась по душе, эта сиротка, раз вы ее так защищаете! Впрочем, она безобидная, м-да… Я тут, правда, был так увлечен письмом, что… ну, ладно, об этом потом…

Он позвонил в колокольчик — тот самый серебряный колокольчик, который днем раньше призвал Тару и мистера Фолкерка в покои вождя на сочетание браком. Тут же в комнату вошел слуга.

— Вы доложили ее светлости, что чай уже подан?

— Ее светлость еще не вернулась.

— Не вернулась?! — воскликнул герцог, сдвигая брови. — Как не вернулась? Откуда?.. Ах, да, она ведь сказала, что пошла прогуляться!

Он глянул на часы, стоявшие на каминной полке.

— Ее нет уже более трех часов! Где она столько времени бродит? Думаю, Фолкерк, она физически куда крепче, чем можно было предположить! — И он хохотнул, довольный тем, как удалась его шутка.

— Пойду узнаю, куда отправилась ее светлость, — не улыбнувшись, промолвил мистер Фолкерк. Смутная тень скользнула по его лицу, и он поспешил отвернуться и тут же покинул комнату. Герцог подхватил с тарелки лепешку, откусил, прожевал, запил глотком чаю и подошел к окну.

А мистер Фолкерк в коридоре стал немедленно опрашивать слуг:

— Куда пошла ее светлость, кто-нибудь видел?

— По этой дороге, сэр.

— Она еще не возвращалась?

— Нет, сэр. Больше мы ее не видели.

Мистер Фолкерк вышел на улицу. День с утра выдался солнечным, но сейчас на небо наползли тучи: несомненно, дело идет к дождю.

— Лошадь! — распорядился он.

Очень скоро приказание было исполнено. Слуга передал ему поводья, и мистер Фолкерк, вскочив в седло, поскакал.

У ворот он спросил сторожа, не видел ли тот Тару. Сторож сказал, что она повернула налево и зашагала вдоль дороги, по которой они вчера приехали в замок.

Мистер Фолкерк повернул лошадь в указанном направлении и пустил ее рысью, внимательно поглядывая по сторонам. Не исключено, что Тара решила прогуляться по вересковой пустоши или среди сосен, росших вдоль ручья. Места эти очень красивые, и Тара вполне могла там задержаться, забыв о времени.

Но лишь отъехав от замка на добрых три мили, он наконец обнаружил ее.

Деревьев здесь не было, и только вересковые поля тянулись до самого горизонта. Он уже собирался повернуть лошадь назад, как вдруг ему показалось, что на холме над дорогой он видит фигурку. Она неподвижно темнела, почти незаметная.

У него невольно возникло чувство, что Тара забралась сюда и сжалась в комочек вовсе не для того, чтобы полюбоваться пейзажем: она сбежала! Герцог, несомненно, обидел ее — что он там бормотал про то, что был увлечен письмом? Нрав горячий, слов не выбирает… Сам-то он, Фолкерк, знает своего господина и понимает, что в иные минуты лучше его не трогать, а вот Тара, совсем еще девочка… Мистер Фолкерк почуял что-то недоброе.

Он быстро поднялся на холм и приблизился к Таре. Она сидела и плакала, прижав ладони к лицу. Между ее сжатых пальцев выступали слезы…

Спрыгнув с коня, он отпустил его пастись среди вереска. Тара продолжала безутешно рыдать, и он присел рядом с нею на землю.

— Что случилось? — спросил он ее. — Из-за чего ты так расстроилась?

При звуке его голоса Тара подняла голову. Не в силах справиться с обуревающими ее чувствами, она прильнула к его плечу и расплакалась еще сильнее.

Мистер Фолкерк бережно обнял ее за плечи, прижал к себе.

— Ну-ну, не надо плакать, — тихонько проговорил он. — Не может быть, чтобы все было так из рук вон плохо.

— Все… еще… хуже, — всхлипывая, прорыдала Тара. — Просто ужасно… Он мне сказал… чтобы я ушла… А мне… идти некуда… и денег у меня… тоже нет. Я ему не нужна!.. Он сам так сказал… Что же мне теперь желать? Может быть, вы увезете меня назад в Лондон? — И она разразилась новым потоком слез.

Она рыдала горько, отчаянно, как плачет ребенок, оставшись совсем один без всякой надежды на то, что его найдут и приласкают.

Мистер Фолкерк испустил прерывистый вздох.

— Все в порядке, Тара, — спокойно сказал он. — Его светлость не имел в виду ничего подобного. Он был сердит, но вовсе не на тебя! Там, в этом письме… В общем, это сейчас не важно. Просто ты попала ему под горячую руку! Его иногда лучше не трогать, уж мне-то это известно, поверь!

— Он женился на мне… из чувства мести! Я ему… совсем… не нужна… И теперь я должна… уехать из замка…

Мистер Фолкерк окинул взглядом вересковую пустошь. Привычная ему красота всегда настраивала его на возвышенный лад. Вот и сейчас ему нужен был верный тон, чтобы поговорить с Тарой, — она должна многое понять, чтобы начать жить здесь без страха и ужаса перед тем, к чему она не привыкла.

— Тара, все очень просто…

— Просто? Как это просто? — мокрыми губами пролепетала она и подняла к нему зареванное лицо. Фолкерк чуть не зажмурился. Лицо ее было прекрасно — в мелких жемчужинах слез, с сапфировым блеском внутри черных от слез ресниц. Он с болью в сердце отвел глаза… Но сердце ныло, продолжая смущать его разум. Что с ним делается? Всю душу перевернула ему эта хрупкая девочка, закаленная трудностями, уже выпавшими на ее сиротскую горькую долю, и в то же время такая ранимая! Она и не понимает еще власти своей красоты — внешней прелести и силы чувства! Наверное, потому он так и не женился, ибо не встретил в своем сословии избранницы, хотя бы чем-либо напоминающей Тару. А сейчас… не стоит рвать себе сердце на части. Судьба — от нее не уйдешь, ее не обманешь. Если чем-либо он сможет помочь Таре, он непременно это сделает для нее! Если от него что-то зависит — он этот шанс ей помочь не упустит! И если она станет счастливой, то будет счастлив и он… Господи, что за мысли его обуяли… Грешные мысли… Он всего лишь догнал беглянку и должен ее успокоить… А он? Успокаивает сам себя?

— Видишь ли, детка, — медленно и внятно снова заговорил он. Говорить отчего-то было трудно — язык пересох во рту и плохо его слушался. — Каждый… — Он прокашлялся и продолжил чуть более энергично: — Каждый наш поступок… неизбежно влечет за собой последствия, которые затрагивают не только нас, но и других людей. — Он нарочно начал отвлеченно, издалека.

Тара перестала плакать и стала внимательно слушать, хотя и не понимала пока, к чему он ведет.

— Мне придется нарушить слово, — с легкой торжественностью объявил мистер Фолкерк, — и рассказать тебе, почему герцог так зол, рвет и мечет и что заставило его жениться на тебе.

— Чтобы побольнее задеть… Килдоннонов… я так понимаю, — быстро ответила Тара.

— Да, с этим я спорить не буду… Но ты не знаешь того, почему он решил так обойтись с ними!

— Я и сама удивляюсь… что бы это могло быть.

— Это не моя тайна. Но раз уж ты стала герцогиней Аркрейгской, лучше тебе тоже узнать обо всем.

Он по-прежнему обнимал ее одной рукой, и Тара, чувствуя себя в безопасности, опустила голову ему на плечо.

Мистер Фолкерк не стал отстраняться, но немного напрягся, ни за что не желая спугнуть эту ее почти младенческую доверчивость.

Просто и без прикрас рассказал он ей обо всем: и как жена герцога ненавидела своего мужа, поскольку тот был Мак-Крейгом; и как она тайно встречалась со своим кузеном Нилом Килдонноном, и как оба бежали во Францию, куда он, Фолкерк, и герцог помчались за ними — иначе поступить было нельзя, это рассматривалось бы как потворство пороку.

Он рассказал Таре и про дуэль, на которой он был секундантом. Сказал и о том, как герцог предпринял все мыслимые предосторожности, чтобы дуэль прошла максимально честно — как и подобает между истинными джентльменами, хотя Нила Колдоннона он таковым не назвал бы.

— Но он же… убил его! — в ужасе прошептала Тара.

— Нил Килдоннон умер от полученных ран, а это дело совсем другое. Он мог остаться в живых, прямого убийства не было, герцог должен был отстоять свою честь, это дворянский кодекс… Ты должна понимать разницу.

— А как же… герцогиня? — кивнув, что понимает про кодекс, спросила Тара.

Мистер Фолкерк вновь приступил к рассказу, стараясь как можно меньше драматизировать происходящее. Тара постепенно становится его участницей, если не главной героиней этих событий, а к ним она пока не готова, надо ее пощадить. Тем не менее — иного выхода не было — он поведал Таре о том, как герцогиня ударила себя ножом, а потом, невзирая на все попытки спасти ее, все-таки покончила с собой с помощью опия.

Тара выслушала его в полном молчании. А потом задала вопрос — детски трогательный и в то же время очень и очень женский:

— А что… герцогиня… она была очень красивой?

Мистер Фолкерк улыбнулся и легким движением чуть прижал к себе Тару в знак того, что он понимает все ее чувства.

— Всякий счел бы ее весьма привлекательной… или даже красоткой, как принято говорить в этих краях.

— А герцог… любил ее?

— Не думаю, чтобы его светлость когда-нибудь по-настоящему влюблялся, — по губам мистера Фолкерка скользнула еле заметная усмешка. — Женщин в его жизни было немало, но клан для него был главным, чему принадлежало его сердце.

— И вот теперь он… страдает.

— Страдает его гордость! А гордость Мак-Крейгов — весьма сильное чувство. Сокрушительное! Его светлости потребуется время, чтобы справиться с пережитым, и в этом, Тара, ты можешь ему помочь.

— Но как?

— Как? Да просто не забывай, что ты — его жена.

— Я и не думала… я и представить себе не могла… что ожидает меня в Шотландии!

— Я тоже, поверь… Но это произошло, и пути назад нет. Это твой долг, твоя ответственность — если хочешь, то дело, в которое ты должна верить и за которое должна сражаться. Помнишь, ты говорила мне о библейских женщинах — ты называла их героинями. Вот что-то примерно такое ожидает здесь и тебя. Здесь тоже борьба, оскорбленная честь, обман и коварство, предательство, а возможно — победа хитростью и любовью…

Тара глубоко вздохнула.

— Как шотландцы сражались за то… что любили, что считали своим верным делом.

— Именно!

Тара отерла слезы с лица.

— Не хочу, чтобы вы считали меня… предательницей и трусихой. Я… вернусь в замок.

— Я знал, что ты так решишь, иначе и быть не могло, — радостно вздохнул мистер Фолкерк и, осторожно поднявшись на ноги, протянул Таре руку. Она приняла ее и встала с ним рядом, оглядываясь вокруг.

— Какая здесь красота, — тихо прошептала она. — Как мне нравится тут… словно я в этих местах и родилась, — повторила она то, что сказала, впервые ступив на землю Шотландии.

Он молчал, не торопил ее, слушал, опустошенный своими мыслями и состоявшимся разговором, которого он так боялся, страшась напугать Тару. Хотя он надеялся на ее разум и волю. А то, что он нарушил слово, данное герцогу, — это не грех. Ведь он спасал Тару от неведенья, в котором она могла блуждать долго и вконец заблудиться и наделать много непоправимого, с чем герцогу справиться было бы не по силам. Так что он, Фолкерк, нарушив слово, послужил тем самым герцогу больше, чем если бы сдержал это слово. Кто может сказать ему наверняка — в чем долг и в чем справедливость, в чем ответственность? Поступаешь по чести в одном, а оно оборачивается для кого-то горем в другом, и нет конца-края этим перетеканиям… Жизнь научила его предвидеть и не бояться брать ответственность на себя. Кажется, сейчас он ни в чем не ошибся, открыв правду Таре и подсказав ей, как она должна действовать дальше. Пока они ехали сюда из Лондона, он сам терялся в догадках, зачем герцогу Тара, но сейчас… Сейчас он все понял и готов принимать участие в ожидающих их событиях. Только надо быть настороже и подмечать все, что происходит вокруг.

* * *

Герцог сидел у себя в кабинете, разбирая груду писем, которые накопились за время его отсутствия. В дверь постучали, и в комнату вошел мистер Фолкерк.

Плотно прикрыв за собой дверь, он подошел к письменному столу.

— Где вы пропадали? — не поднимая головы от бумаг, ровным голосом спросил герцог спустя пару секунд. — Я уж думал, не случилось ли с вами чего…

— Со мной — нет, ваша светлость… А помните, когда вам было шестнадцать, вы поколотили одного верзилу? Тот лупил своего пса, и вы за него вступились.

— Ясное дело помню! — воскликнул герцог. — Еще бы! То был пастух! Напьется — и в драку. Пес — тварь безобидная, если руку на него поднимает хозяин. Все стерпит! Но и на хозяина должна быть управа! Вот я с ним и разобрался его же способом, чтоб ему было понятнее. Нечего распускать руки, если язык не ворочается от спиртного. Но с тех пор тот драчун присмирел — я не слышал больше, чтоб он хоть пальцем тронул какую-нибудь собаку!

— Верно, именно так и было. И вот, доходчиво разобравшись с тем дебоширом, вы вернулись в замок. И что сказали мне?

— А что я такого сказал? — герцог удивленно приподнял брови.

— Сказали, что ненавидите жестокость в любой ее форме и не потерпите, чтобы человек — кем бы он ни был — жестоко обращался с животным.

— А… это… Да он просто взбесил меня, этот чертов пастух! Его дело — пасти, а не драться! Таким надо мозги ставить на место, пока они дел не натворили похлеще… Да и того хватает, что обижают безвинных и верных им тварей. Но к чему вы это всё вспомнили? Что вы хотите сказать мне, Фолкерк? Что кто-то в поместье ведет себя, как тот пастух?

— Не в поместье, ваша светлость, а в замке!

Герцог хотел уже что-то сказать, но мистер Фолкерк продолжил:

— Я нашел герцогиню в трех милях от замка. Она сидела и горько плакала — одна, посреди поля. Она поняла так, что вы прогнали ее… И искала себе пристанища. Но идти-то ей некуда…

— Боже милостивый!

— Вы приказали ей уйти. А она привыкла к тому, что приказы должны выполняться — молча и точно.

Герцог вскочил. Лицо его исказилось раскаяньем.

— Да что она такое придумала? Я и подумать такого не мог! Просто она пришла как раз в тот момент, когда я читал одно уязвившее меня письмо. До тетки моей дошли слухи, что Маргарет сбежала во Францию, и она вздумала меня отчитать за то, что я сразу не позаботился о наследнике!

Тут он прервался, прокашлялся, после чего закончил:

— Не выношу, когда вмешиваются в чужие дела!

— Я тоже, — отвечал мистер Фолкерк. — Но герцогиня совсем не похожа на тех женщин, с которыми вам доводилось иметь дело.

Герцог в молчании подошел к окну, словно пытаясь разобраться в себе.

— Я был настолько ослеплен гневом, — услышал Фолкерк его глухой голос через пару минут, — что женился на Таре, не думая о последствиях. Полагаю, теперь уже поздно отправлять эту… Тару… назад?

— Да, ваша светлость. Теперь уже поздно. Тара — ваша жена!

— Ну и заварил же я кашу, Фолкерк, — со вздохом простонал герцог. — Вот куда завела меня жажда мести! И кому же я отомстил? Вам не кажется, что я отомстил себе? За несдержанность и безрассудство? И никто мне тут не поможет… ведь так, Фолкерк? Вы ведь мне не поможете, как помогали и помогаете во всем остальном?

— Боюсь, ваша светлость, что именно так… Вам придется сделать всё самому.

Наступило долгое молчание. Затем герцог спросил, будто что-то решил для себя:

— Где сейчас герцогиня?

— Я предложил ее светлости пока что прилечь, — отвечал мистер Фолкерк, — и попросил миссис Мак-Крейг принести ей чаю.

— Но она поужинает со мной?

— Не сомневаюсь.

— Обещаю, Фолкерк, я буду вести себя более обдуманно.

— Уверен, это не затруднит вашу светлость.

Сказав это, мистер Фолкерк направился к выходу. Он был уже у самой двери, когда герцог, не поворачиваясь, тихонько проговорил ему в спину:

— Благодарю, Фолкерк…

Глава пятая

Пока они поднимались по склону холма, только ветер дул им в лицо да куропатки перепархивали по вересковой пустоши. Никогда еще Тара не чувствовала себя в таком приподнятом настроении!

За обедом она с трудом поверила своим ушам, когда герцог ей предложил:

— Не желаешь ли подняться со мной на вершину Бен-Арка, к каменной пирамиде? Уверяю, тебя ждет незабываемое зрелище. Вдобавок оттуда открывается вид на сотни миль. А если учесть, что у нас будет с собой подзорная труба…

Тара замерла, глядя на него широко открытыми глазами: неужели он действительно приглашает ее на прогулку? С трудом она нашла в себе силы ответить:

— Мне… и правда… можно пойти с вами?

— Я готов сопровождать тебя, если ты того пожелаешь.

— Вот было бы чудесно! — радостно воскликнула Тара и готова была захлопать в ладоши, однако сдержалась.

Уже вчера, когда она присоединилась к герцогу за ужином, тот вел себя совершенно иначе, нежели прежде.

Надо сказать, она и сама уже стыдилась своего поведения: как же глупо было сбежать из замка только лишь потому, что герцог повел себя с ней не слишком любезно!

В то же время Тара отчетливо понимала, что ее невольное бегство — часть того страха, который она ощутила в ночь, когда ждала герцога у себя в спальне. Да, сбежала она еще и поэтому — страшась тайны супружества.

А в первую ночь она и не заметила, как уснула на шкуре. Пробудилась она на рассвете, с приближением утра.

Огонь в очаге угас, и только кое-где мерцали красноватые угли. Тара встала, добрела до кровати и вновь погрузилась в сон. Окончательно проснулась она уже совсем утром, когда служанки раздергивали занавески и заносили в комнату кувшины с горячей водой.

Она не поняла, что в то время, пока она спала у очага, кто-то накрыл ее бархатным покрывалом. Как не знала она и того, что герцог приходил и ушел.

За обедом, исподтишка поглядывая на беседующего с ней мужа, Тара размышляла о том, как же глупо было бояться этого человека. Только сейчас она увидела, что герцог гораздо моложе, чем ей показалось на первый взгляд, и в нем нет ничего устрашающего.

Разговаривал он вполне естественно, расспрашивал Тару о том, как ей жилось в приюте. Тара отвечала подробно и просто и даже рассказала ему о книгах, которые одолжил ей почитать мистер Фолкерк, пока они сюда ехали.

— О, в моей библиотеке полно книг! — живо отозвался на это герцог. — Однако значительная часть их была куплена еще моим дедом. Так что, думаю, ты сочтешь их слишком скучными и утомительными.

— Это так прекрасно, когда есть что читать! Не думаю, что найдется такая книга, которая покажется мне скучной.

Заметив, что герцог ей улыбнулся, Тара добавила:

— Я… и правда могу брать книги в вашей библиотеке? Я правильно вас поняла?

— Буду только рад! — И с легкой доброй усмешкой герцог склонил голову в ее сторону в знак того, что он польщен и одобряет ее намерения.

— До чего же здесь замечательно! — зарделась Тара. — А еще я получила сегодня свадебный подарок.

— Что за подарок? И от кого? — Герцог был удивлен.

— От Джанет, это одна из моих служанок. Ее бабушка извлекает эссенцию из вереска и делает из нее духи. И Джанет подарила мне один пузырек.

Таре показалось, что герцог смотрит на нее с некоторой настороженностью, и она с волнением уточнила:

— Я сделала что-то не так? Может быть, мне стоит вернуть этот подарок?

— Нет-нет, — отрицательно покачал головой герцог. — Просто я подумал о том, какой внимательной оказалась Джанет и каким забывчивым оказался я. Должно быть, ты сердишься на меня за то, что я оставил тебя без подарка?

— Сержусь? Я? На вас? О, как вы могли такое подумать… Да что вы! — воскликнула Тара, и щеки ее залил нежно-алый румянец. — Я не заслужила ничьих подарков… Собственно, мне никто никогда ничего не дарил… Вот я так и обрадовалась этим духам!

— Никто не дарил подарков? — задумчиво повторил герцог.

Тара невольно рассмеялась.

— Да какие подарки в приюте!

Заметив, что герцог пристально ее разглядывает, она немного смутилась, однако продолжила:

— Но сама я дарила девочкам самодельных кукол. Когда выпадала свободная минутка, я делала их из разного тряпья — из того, что уже ни на что не годилось. Но мальчикам не с чем было играть. Думаю, потому-то они и дрались все время! Им просто нечем было заняться…

— Когда мы приедем в Лондон, — торжественно провозгласил герцог, — ты сможешь делать совсем другие подарки сиротам.

— Неужели правда? — Тара посмотрела на него исподлобья, словно ей трудно было поверить в то, что она слышит.

— Разумеется.

Она помолчала мгновение, после чего задумчиво проговорила:

— Будет… слишком дорого, если каждому ребенку сделать подарок.

— Так, может, потратить деньги только на тебя? В этом случае потребуется всего один подарок.

Тара быстро взглянула на герцога. Ей показалось, что он смотрит на нее как-то странно, словно бы испытывая её.

— Мне ничего не нужно, — уверенно сказала она. — Но я буду просто счастлива, если у детишек в приюте будут игрушки.

— И тебе действительно ничего не нужно для себя?

— Только книги, — ответила Тара. — Но вы уже разрешили мне брать их у вас в библиотеке.

И вновь Таре показалось, что герцог смотрит на нее как-то странно. Впрочем, он тут же заговорил о других вещах.

Слушать его было так же интересно, как и мистера Фолкерка. Но, поскольку говорил он более быстро и оживленно, слова его затрагивали в душе Тары какую-то новую для нее потаенную струнку.

Ну а затем, когда обед уже близился к концу, герцог предложил ей эту прогулку.

В том, что это не шутка, Тара окончательно убедилась лишь после того, как они отправились в путь. На этот раз они шли не по дороге, а через сады и заросли кустарника.

За ними обнаружилась извилистая дорожка — что-то вроде пастушьей тропки, ведущая прямо к вершине холма.

Уже очень скоро Тара почувствовала, что на улице жарко — как оно и должно быть летом.

Однако в приюте существовало жесткое правило, установленное еще герцогиней Харриет, согласно которому ни одна девушка не могла покинуть стены этого заведения, не прикрыв серого платья темным тяжелым плащом.

И Тара по привычке накинула на себя плащ, даже не подумав о том, как нелепо она будет выглядеть в такой жаркий день.

Когда они забрались уже так высоко, что замок теперь виднелся где-то внизу, шедший впереди герцог повернулся к ней:

— Да, припекает! Но на вершине будет намного прохладней.

— Действительно, жарко! — призналась Тара, слегка распахивая плащ у горла. — Но если я и отстаю от вас, ваша светлость, то лишь потому, что все время останавливаюсь, чтобы полюбоваться на эту вот красоту. И только что я нашла веточку белого вереска!

— О, его тут сколько угодно, — со смешком отвечал герцог. — Но почему ты не снимешь плащ? Вон как раскраснелась!

— Думаете, я могу это сделать?

— Почему бы и нет? Возражать тут некому — разве что куропаткам. Но им, я думаю, все равно… А если не все равно, то переживут.

Тара робко рассмеялась и начала расстегивать плащ.

— Кстати говоря, я намерен последовать твоему примеру и снять куртку, — сообщил герцог. — Клетчатый плед я оставил дома.

Сбросив куртку, он остался в одной тонкой батистовой рубашке, которая составляла странный контраст с его килтом в крупную складку.

— Так-то лучше, — с облегчением выдохнул герцог. — Ну, а теперь продолжим подъем. Нам еще предстоит долгий путь. Зато спускаться потом будет гораздо легче.

Тара в этом не сомневалась. Впрочем, она еще даже не успела устать.

Все происходящее было для нее таким новым и таким заманчивым, что она чувствовала в себе совершенно небывалый прилив энергии.

Они поднимались все выше и выше, и очень скоро она увидела на вершине пирамиду камней. Еще до того, как выступить в путь, она узнала от герцога, что камни принесли сюда люди из клана Мак-Крейгов, которые почтили этой постройкой память его прапрадеда.

— Она выполняла функцию сторожевой башни. В прежние времена здесь всегда стоял человек, который высматривал, не покажется ли где неприятель.

— Но как он сообщал клану о приближении врагов? — спросила Тара.

— Он разжигал костер, — ответил герцог. — Днем с вершины поднимался дым, а по ночам было заметно яркое пламя.

— Бедняга, должно быть, сильно мерз зимой, когда холмы засыпало снегом…

— Мак-Крейги были покрепче в те дни, — с улыбкой ответил герцог. — Мы лишь недавно стали привыкать к комфорту, а он превращает нас в неженок.

Тара невольно подумала о том, что многие шотландцы и поныне ведут простую, непритязательную жизнь, лишенную даже намека на всякий комфорт. Однако она не стала говорить этого герцогу, поскольку хотела не спорить с ним, а у него учиться.

Она следовала по извилистой тропке за своим провожатым и размышляла о том, как много еще он мог бы ей рассказать. Множество вопросов вертелось у нее на языке.

«Вот только бы не надоесть ему расспросами», — уговаривала она себя не спешить.

И почти инстинктивно подошла к герцогу ближе.

— Ну вот, мы почти добрались, — бросил он через плечо. — Как и обещал, я прихватил с собой подзорную трубу. И сейчас ты увидишь отсюда столько, сколько не увидела за всю свою жизнь! Ты даже не представляешь, что ты сейчас почувствуешь!

И вот они уже в нескольких шагах от пирамиды — она оказалась намного больше, чем представлялось снизу.

Герцог потянулся к подзорной трубе, которая висела у него сбоку. Вперед он не смотрел, так что именно Тара заметила мужчину, внезапно показавшегося из-за каменного нагромождения в дальнем его конце.

С ужасом она осознала, что в руках тот держит ружье!

Незнакомец прицелился — Тара закричала.

Ее крик спас герцогу жизнь: он резко дернулся, и пуля угодила ему в мякоть предплечья. Не удержав равновесия, он упал и ударился головой о камень.

Тара обмерла и застыла. Теперь, когда герцог недвижно лежал на земле, она оказалась лицом к лицу с человеком, пытавшимся убить ее мужа.

Это был один из Килдоннонов, Тара опознала его — он был среди тех, кто присутствовал на ее бракосочетании в покоях вождя. Мужчина тоже взглянул ей в лицо. Но тут же отпрянул и бросился вниз по склону. Килт его на бегу развевался, являя желто-зеленую расцветку тартана.

Еще не успев понять, что она делает и что надо сделать прежде всего, Тара опустилась подле герцога на колени. Кровь из раны успела залить белую ткань рубашки. На лбу зиял глубокий разрез — результат удара о камень.

Другая на месте Тары могла бы и растеряться, но та успела привыкнуть в приюте к несчастным случаям. И все же сейчас она волновалась особенно.

Куртка герцога валялась на земле. Из ее кармана она быстро достала носовой платок и перетянула им руку над раной, чтобы остановить кровь. Затем достала из того же кармана нож и разрезала им рукав рубашки от запястья до локтя.

Пару секунд Тара в замешательстве просто смотрела на рану. Пуля застряла где-то глубоко в мышце, но струйка крови не позволяла ей разглядеть все отчетливо.

Затянув носовой платок еще крепче, она стала искать, из чего бы сделать повязку.

У герцога не было ничего подходящего, кроме носового платка, но его она уже употребила в дело. Что предпринять?

Повернувшись к раненому спиной, она приподняла подол платья и попыталась отрезать ножом кусок от своей нижней коленкоровой юбки.

Оказалось, что сделать это не так-то легко. Ткань не поддавалась. Сколько времени им предстоит тут пробыть? И как сообщить кому-нибудь о случившемся? И тут она вспомнила, что мистер Фолкерк видел, как они с герцогом покидали замок. Выходит, ему известно, куда они держат путь!

— Я хочу подняться с герцогиней на вершину Бен-Арка, — сказал ему герцог.

— Ее светлости будет полезно размяться после такого долгого путешествия в карете, — с одобрительной улыбкой кивнул ему мистер Фолкерк. — К концу нашего странствия и я, и она почти разучились ходить!

А потом он стоял и смотрел, как Тара с герцогом идут через сад, в сторону холма. Тара, ощутив на себе его взгляд, оглянулась: он стоял неподвижно, глядя им вслед… Как-то уж очень пристально смотрел он на них, отметила про себя Тара. Сейчас она опять вспомнила его взгляд, но тут же стряхнула с себя это мимолетное воспоминание и опять оглядела рану.

Если они не вернутся в положенный час, мистер Фолкерк наверняка пошлет кого-нибудь на их поиски! Но это значит, что герцог все то время, пока их не найдут, будет оставаться на ее попечении, без оказания настоящей помощи… Но как извлечь пулю? Это надо сделать возможно скорее! А пока хотя бы перевязать рану… Вот только чем? Юбка оказалась крепка. Надо еще попытаться…

По некотором размышлении она развязала нижнюю юбку, и та мгновенно упала на землю. Теперь рвать ткань было легче. Она подпорола ее ножом и оторвала от нее широкую полоску, которой можно было с успехом перевязать рану. Оставшийся кусок она приладила к длинной палке — герцог временами на нее опирался, пока они поднимались сюда. Да, мистер Фолкерк говорил ей, что каждый вождь носит с собой палку из орехового дерева, и палка символизирует собой пастуший посох.

«Вот и вождь, как пастырь, ведет и оберегает свой клан», — сказал ей тогда мистер Фолкерк.

Тара воткнула палку в мягкую землю у пирамиды. Как и предсказывал герцог, на вершине было свежо и прохладно, и юбка ее заметалась на ветру белым флагом.

Наверняка «флаг» увидит кто-нибудь из слуг или смотрителей, которые постоянно патрулируют пустошь.

Приготовившись ждать, она опустилась на колени, чтобы перевязать рану. Ах… прежде необходимо сделать небольшую прокладку, чтобы впитать кровь!

В приюте Таре не раз приходилось перевязывать мальчишкам их раны и глубокие ссадины, и по опыту она знала, что перевязки бесполезны, если не подложить вниз плотную прокладку.

Она стянула с головы обязательную приютскую шапочку и повертела в руках. Подходит!

Свернув шапочку в плотный комок, она прижала ее своим носовым платком. Отличная получилась прокладка! Теперь прибинтовать все к ране полоской от юбки — и повязка готова! Но надо еще не забыть развязать платок, которым она перетянула руку выше раны… Сколько прошло времени с момента ранения? Пожалуй, платок над раной развязывать пока рано… И еще рана на лбу… А герцог все еще без сознания. Возможно, у него сотрясение мозга… Мысли Тары лихорадочно заметались в голове, но она заставила себя думать спокойно. И просто ждать.

Герцог лежал на земле в очень неудобной позе: ноги подвернуты, голова на камнях. Но в одиночку ей его не передвинуть…

Она бросила растерянный взгляд на долину — в надежде, что кто-нибудь уже идет к ним на выручку. И в это самое время внезапно, как это бывает в Шотландии, Англии и Уэльсе, с потемневшего неба хлынул дождь.

Тара торопливо набросила на герцога его куртку, сама же закуталась в свой черный плащ.

Летняя жара сменилась внезапным холодом. Резкий ветер и капли дождя, бившие по лицу, лишь усилили ее тревогу.

Герцог потерял много крови, а Тара знала, что от этого бывает сильный озноб.

Нужно сделать все, чтобы он оставался в тепле!

Было бы замечательно, если бы они находились сейчас ниже по склону, а не на самой вершине. Но тут уже ничего нельзя было поделать.

Сначала она подумала, что, может быть, ей стоит снять плащ и закутать в него герцога. Но затем ей пришла в голову более удачная мысль.

Тара села на землю спиной к пирамиде и, собрав все силы, подтянула к себе мужа и прикрыла его полой плаща. Теперь она держала его в объятиях — совсем как какого-то малыша в приюте. И вот теперь, хотя дождь хлестал ее по лицу, тело герцога оставалось сухим и в тепле.

Впрочем, она ничего не могла сделать с его ногами, обнаженными от края носков до колена — клетчатый килт их не прикрывал. Но Тара не без оснований решила, что это самая закаленная часть его тела.

Рассеченная на лбу кожа кровоточила… Интересно, сколько им тут еще ждать? И какая непредсказуемая и вопиющая сложилась у них ситуация! Сирота, можно сказать, пыль дорожная, сидела сейчас, прижимая к себе одного из самых влиятельных в Шотландии людей… А ей не попадет за это, за такое вот самоуправство? Возможно — кто-то ее осудит, а потом и накажет?..

«Но он же без сознания! И никогда не узнает, что я его обнимала, — твердо сказала себе Тара. — Не трусь. И к тому же пока это единственный способ согреть его…»

Дождь припустил сильнее, а затем кончился так же внезапно, как начался. Из-за туч выглянуло солнце, и над долиной раскинулась радуга.

Для Тары это стало посланием самих небес. Ни разу в жизни она не видела ничего столь же прекрасного, волшебного и необычного!

Казалось, будто с радугой ей был передан свыше знак — вот только о чем?

Но тем не менее одного лишь взгляда на всю эту красоту хватило, чтобы из души ушел тот въедливый страх, что поселился в ее душе с момента приезда в замок.

И, как нарочно, она тут же вспомнила о проклятии…

Мистер Фолкерк посмеялся над той старухой, она же не могла избавиться от мысли, что для герцога это всё оборачивается серьезными неприятностями!

Сначала ему не повезло с женой, а теперь вот он и вовсе едва не погиб…

Что бы она стала делать, если бы пуля попала герцогу прямо в сердце, как и рассчитывал на то Рори Килдоннон? В таком случае она оказалась бы здесь одна, с трупом человека, который совсем недавно стал ее мужем…

Ложась в постель прошлой ночью, она уже не испытывала такого страха, как накануне: внутреннее чутье ей подсказывало, что герцог не придет к ней. Она и сама не знала, почему была так в этом уверена.

Возможно, все дело было в том, как он пожелал ей спокойной ночи. А может быть, все объяснялось тем, что просторная спальня уже не казалась ей такой пугающей, и она без опасения забралась в постель.

«Герцог столько страдал, — сказала себе Тара, — что едва ли не всех считает теперь своими врагами…»

Кажется, и к ней он относится вовсе не лучше, хотя сам же приказал привезти ее в замок.

«Никого еще месть не делала счастливым», — подвела итог Тара своим горестным и неутешительным размышлениям.

Если бы покушение удалось, новая война между Мак-Крейгами и Килдоннонами была бы такой яростной и ожесточенной, что в ней, без сомнения, погибли бы сотни людей без всякой на то внятной причины.

Тара вновь вспомнила лицо стрелявшего в герцога человека. Она не ошиблась? Нет! Это был тот из Килдоннонов, которого звали Рори.

Он показался ей старшим из тех молодых людей, что присутствовали в покоях вождя при их с герцогом бракосочетании. Ненависть, которую он излучал в адрес герцога, была почти осязаемой, так что Тара невольно поежилась, поймав тогда его взгляд.

И вот теперь он отомстил сполна! Должно быть, Рори наблюдал за тем, как они с герцогом поднимались по склону холма. Он выжидал подходящий момент, чтобы выстрелить герцогу прямо в грудь.

Без сомнения, это именно Рори. Ну, а она — единственный свидетель, который может опознать преступника.

«Если я расскажу сейчас правду, — подумала Тара, — Мак-Крейги в ярости обрушатся на Килдоннонов…»

Как наяву, она услышала звук волынок, сзывающих людей на битву; услышала топот ног, спешащих к границе между владениями двух кланов. Конечно же, Мак-Крейги не остановятся ни перед чем, чтобы утолить свою ярость…

«Нужно помешать этому, — сказала себе Тара. — Главное, что герцог жив. Вот и все, что имеет сейчас значение!»

Прижав его к себе еще плотнее, она подняла руку и отбросила со лба мокрую прядь волос.

* * *

— Его светлость скоро придет в себя, — заключил доктор.

Энергичный человечек с красным лицом, он ловко извлек пулю из раны — весьма искусно, но без какой-либо деликатности, так что Тара даже порадовалась, что пациент пребывал пока без сознания. Нашли их с герцогом довольно быстро, и она облегченно вздохнула.

— Его светлость ударился об острые камни? — спросил доктор, исследуя рану на лбу.

— Да, он упал прямо на камни, — сочувственно, но сдержанно ответила ему Тара.

— Что ж, если удастся поддерживать рану в чистоте, вреда от нее не будет, — продолжил доктор. — Правда, на этом месте останется шрам.

— Не думаю, что для его светлости это станет предметом переживаний, — заметил мистер Фолкерк, стоящий тут же. — Но когда он проснется, ушиб наверняка будет здорово болеть.

— Без сомнения, — согласился доктор. — Голова какое-то время будет болеть, но для Мак-Крейга это не такая уж и проблема.

— А что с его раной? — спросил мистер Фолкерк.

— Постепенно она заживет. Главное, чтобы пациент нагружал руку как можно меньше. Щадящий режим. По мере сил удерживайте его в постели.

И, рассмеявшись, доктор добавил:

— Я знаю его светлость не первый год. Он всегда был трудным пациентом. Он никогда никого не слушает — особенно своего доктора. Не исключено, что у него начнется жар. Но его светлость в хорошей физической форме, так что с болезнью он должен справиться быстро.

— А сиделка ему не нужна? — забеспокоился мистер Фолкерк.

Доктор в задумчивости потер подбородок.

— Не знаю, что и сказать. Будет лучше, если вы найдете кого-нибудь в замке. Боюсь, что не могу порекомендовать вам никого из деревенских.

— Я буду сама ухаживать за ним, — тихо проговорила Тара.

Доктор и мистер Фолкерк воззрились на нее в немом изумлении.

Тара выглядела слишком юной и совершенно непохожей на тот сорт добродушных пожилых женщин, какие считаются идеальными сиделками.

Доктор не замедлил выразить свои сомнения:

— Вы думаете, что справитесь с работой сиделки, мисс… я хотел сказать, ваша светлость?

Было видно, что он с трудом воспринимает Тару в качестве герцогини.

— Я выхаживала мальчишек со сломанными руками, сломанными ногами и куда более неприятными ушибами, чем тот, который украшает сейчас лоб его светлости, — с улыбкой и без стеснения ответила Тара.

Доктор опять взглянул на нее с удивлением.

— А как-то раз на моем попечении оказалось двадцать детишек с корью, причем у некоторых был сильный жар. И всех их мне пришлось выхаживать одновременно.

— Но где вы набрались столько опыта? — спросил изумленный доктор.

— Ее светлость помогала беднякам, когда жила в Лондоне, — быстро вмешался в разговор мистер Фолкерк.

— Что ж, тогда его светлость в хороших, надежных руках, — подытожил доктор.

А мистер Фолкерк организовал все остальное.

Он решил, что Тара будет дежурить возле герцога по ночам, а Гектор, камердинер его светлости, в течение дня — по крайней мере, до тех пор, пока Тара не выспится и не погуляет на свежем воздухе.

Мистер Фолкерк приказал принести в спальню герцога кушетку, чтобы Тара могла прилечь на нее ночью.

В шесть утра ее сменил Гектор. Тара перешла в свою комнату, упала в постель и уснула глубоким сном.

Поначалу ее напугало то, что герцог долго был без сознания. С другой стороны, было даже лучше, что он не осознает, насколько опухла и воспалилась его рука.

За ночь ей пришлось дважды или трижды переменить повязку. Днем этим занимался доктор.

— Ну что, он еще не пришел в себя? — спросила она на второй день у мистера Фолкерка, заглянув к нему в покои вождя.

— Пока что никаких изменений, — ответил тот. — У него явный жар: мечется… Такой беспокойный… бредит…

— Ночью было то же самое, — вздохнула Тара.

— Думаю, голова доставляет ему даже больше страданий, чем рана в руке, — ответил ей мистер Фолкерк. — Помню, когда у меня было сотрясение мозга, я все время чувствовал боль, хотя и не осознавал, где нахожусь и что происходит. А доктор обещал, что он скоро придет в сознание!

В ту ночь, оставшись наедине с герцогом, Тара присела рядом с ним на кровать и стала осторожно массировать его лоб.

Поначалу герцог лежал тревожно, но чем дольше она поглаживала его лоб, тем спокойнее он становился.

«Возможно, я над ним ворожу», — подумала Тара, припомнив, что именно об этом просили ее заболевшие приютские дети: поворожи!

Но от неудобной позы рука ее вскоре затекла. Тогда Тара устроилась в изголовье кровати, положив голову герцога себе на колени.

Как только она начала ухаживать за ним, ей стало все труднее видеть в нем того грозного мужа, который женился на ней исключительно для того, чтобы отомстить враждебному клану!

Теперь он был похож на одного из приютских детей: стоило им пораниться или обо что-нибудь ушибиться, и они мгновенно утрачивали боевой настрой, теряли всю агрессивность. Злобный зверек превращался в обычного ребенка, отчаянно нуждающегося в материнском утешении.

Поскольку Тара была единственным человеком, способным исполнить эту роль, она старалась не только снять боль, но и заронить в них немного мужества, без которого им пришлось бы очень трудно в будущем.

Дети в приюте шепотом пересказывали друг другу чудовищные истории о том, как обращаются с детьми некоторые господа и хозяева.

Тара умоляла миссис Бэрроуфилд остерегаться тех, для кого дети были простым предметом торга, а не людьми, способными чувствовать и переживать.

Она частенько плакала, когда ей приходилось прощаться с теми из мальчиков, которые ей особенно полюбились. Дети покидали приют с побледневшими от страха лицами, а она переживала из-за того, что не может защитить их от враждебного им и жестокого мира.

Нечто схожее она чувствовала и сейчас. Герцог в опасности, ему угрожает чья-то ненависть и ядовитая злоба, закаленная временем, настоянная на обвинениях и неутихающей жажде месте. Ей хотелось уберечь его не только от физической боли, но и от душевных страданий.

Она чувствовала, что душевная боль, будто яд, текла по его венам, меняя к худшему его природный характер.

На третью ночь герцог пришел в сознание.

Тара, пристроившись рядом, в очередной раз массировала его лоб, когда герцог внезапно открыл глаза и попросил:

— Пить…

Осторожно вынув руку у него из-под шеи, она переложила его голову на подушку.

— Сейчас принесу, — ответила ему Тара.

Спустившись с высокой постели, она принесла со стола ячменный отвар. Бережно приподняв голову раненого, она поднесла стакан к его губам.

— Хотите есть? — спросила она. — У меня есть теплый суп. Если бы вы смогли проглотить хоть пару ложек, то быстрее пошли бы на поправку.

Герцог непонимающе взглянул на нее.

— Что… случилось? — хрипло спросил он.

— С вами… произошел несчастный случай.

— Где?

— Возле пирамиды. Мы там гуляли… А потом… Вы упали и ударились головой об острый камень!

— Я… помню.

Герцог закрыл глаза, и Тара решила, что он уснул. Однако она не спешила прилечь на кушетку — на случай, если снова понадобится ему.

Спустя два часа он вновь заговорил:

— Почему… ты здесь?

— Я ухаживаю за вами, — ответила Тара. — Доктор вами очень доволен.

— В меня… стреляли?

— Да, но это был несчастный случай.

— Кто стрелял?

— Я не успела его разглядеть, — ответила Тара. — Все так быстро произошло…

Она настояла на том, чтобы герцог выпил несколько ложек «такого питательного мясного бульона!» — она держала его возле горячего очага, чтобы бульон не успел остыть.

— Хватит, — сказал герцог, выполнив ее просьбу, и отвернул лицо.

— Еще ложечку! — умоляюще воскликнула Тара. — Бульон поможет вам окрепнуть. Я так переживала из-за того, что все эти дни вы ничего не ели!

Она поднесла ложку к его губам, и герцог проглотил то, что в ней было. Но после закрыл глаза, как бы показывая, что с него достаточно.

Утром на смену Таре пришел Гектор, и она удалилась к себе в комнату. Однако сон к ней не шел. В обед она снова была уже в спальне герцога.

— Я умыл его светлость и побрил, — доложил Гектор. — Он немного поел, а теперь спит.

— Пойду немного прогуляюсь, — слабым голосом промолвила Тара. — А как только вернусь, приду сюда.

Выйдя из комнаты, она направилась к покоям вождя и только у самых дверей заметила, что по лестнице поднимается несколько человек.

К величайшему своему удивлению, Тара увидела Алистера Килдоннона с двумя старшими сыновьями. Они поднимались наверх в сопровождении мистера Фолкерка. Во взгляде, который тот бросил на Тару, явно читалось предостережение.

— Килдоннон пожелал встретиться с вами, — сказал он Таре.

— Со мной?! — в изумлении воскликнула она.

— Да, герцогиня, — величественно подтвердил Алистер Килдоннон.

Они прошли в покои вождя, и мистер Фолкерк плотно прикрыл дверь.

— Как я узнал, — начал вождь, — невзирая на то, что все твердят о несчастном случае, в герцога на самом деле стреляли на вершине Бен-Арка, куда он поднимался вместе с вами.

Тара молча смотрела на говорившего. Мистер Фолкерк также не сводил с него глаз.

— Мне нужна правда, герцогиня! — твердо сказал вождь клана, остановив на ее светлом лице тяжелый взгляд. — Вы были там, а значит, видели нападавшего. Если это был, как я подозреваю, один из моих сыновей, мне лучше узнать обо всем сейчас, а не после того, как Мак-Крейги обрушатся на нас в порыве мщения. Вы ведь согласны со мной?

От этого резкого, сурового тона у Тары перехватило дыхание. Она и сама понимала, что все должно развиваться далее именно так… Что же делать? Что отвечать? Она металась, но виду не показывала.

— Боюсь, вас ввели в заблуждение, — все же промолвила она после секундного замешательства. — Герцог получил рану в результате несчастного случая. Он… оступился и просто упал, сильно ударившись о зазубренный камень. Его ружье выстрелило, и он… нечаянно сам ранил себя в руку.

— Вы уверены, что все произошло именно так? — Килдоннон даже привстал от волнения на ноги. И вряд ли он был одержим чувством мести. Он явно хотел избежать конфликта! Но как можно заранее знать, правильный ли он выбрал путь, добиваясь от нее правды?

— Я была вместе с герцогом, — спокойно и как можно более убедительно напомнила ему Тара. — И повторяю — герцог потерял сознание не из-за раны на руке, а из-за ушиба, который он получил в результате падения.

Нервно сжав ладони, она продолжила свою речь, надеясь отвлечь Килдоннона на другую тему:

— Не так-то просто было доставить его светлость в замок! К счастью, один из смотрителей увидел знак, который я установила у пирамиды, чтобы привлечь к нам внимание. Поднявшись на холм, он и обнаружил нас. А вскоре привел с собой еще несколько человек, и все вместе они понесли его светлость домой на носилках, которые быстро соорудили из палок и моего плаща…

Слабо улыбнувшись, Тара добавила:

— Я все время боялась, что они оступятся и уронят его светлость. Было скользко, недавно прошел дождь, а нам только и не хватало, чтобы его светлость еще что-нибудь себе покалечил… — Она постаралась, чтобы ее рассказ звучал весело и непринужденно, даже шутливо. И напоминала она себе сейчас птицу, которая нарочно привлекает к себе врага, коршуна или ястреба, чтобы отвести его от гнезда с птенцами. — Но на этот раз, к счастью, обошлось без происшествий. Никто не упал, и герцога не уронили.

— Да-да, так всё и было, — согласно затряс головой в подтверждение ее слов мистер Фолкерк. Ему было отрадно выступить с Тарой единым фронтом, оберегая сейчас человека, от которого зависело счастье и спокойствие Тары, ее судьба. Во что бы то ни стало надо было вывести герцога из-под удара! — Но мы признательны вам, сэр, что вы пришли сюда, чтобы узнать все точно и обстоятельно из первых уст. И мы, как видите, всецело способствовали тому.

Вождь повернулся, чтобы ответить ему, а Тара встретилась взглядом с Рори Килдонноном. Он смотрел на нее с немым удивлением — никаких сомнений не было в том, что он готовился услышать совсем иной рассказ! Но вышло не так… И он обескуражен. Разочарован?

Однако Таре показалось, что в этот миг он прекрасно понял, почему она солгала. Тут вновь заговорил Алистер Килдоннон:

— Скажите тогда его светлости, герцогиня, что я приходил, дабы пожелать ему скорейшего выздоровления.

— Я уверена, он будет признателен вам за такое участие, — дипломатично ответила Тара, благоразумно потупив взгляд.

— Могу я надеяться, что вы оба посетите нас, когда герцогу станет лучше?

По тому, как он смотрел на нее и как говорил, Тара догадалась, что придуманная ею история не ввела его в заблуждение. Однако он был бесконечно признателен ей за эту ложь — и ту же признательность, без сомнения, станет испытывать в конечном итоге и его сын.

Когда Килдонноны покинули замок, мистер Фолкерк заметил с улыбкой:

— Сторожа собьются с ног, выискивая ружье, которым герцог так неосторожно ранил себя…

— Тогда вам лучше позаботиться о том, чтобы они его нашли! — серьезно ответила ему Тара.

Мистер Фолкерк рассмеялся, но тут же оборвал смех. А ведь она права!

— Я и не думал, что вам удастся так быстро осознать, насколько взрывоопасна вся эта заварушка. Однако ваше объяснение оказалось весьма убедительным и достигло цели. Они нам поверили — или сделали вид, что поверили, и приняли негласное предложение не распускать круги на воде…

— Я поняла, что именно этого вы от меня и хотите, — проговорила Тара с особым чувством. — Думаю, герцог тоже одобрил бы такой рассказ о своем ранении.

— Надеюсь, — тихо отозвался на ее слова мистер Фолкерк, вздохнув. Зная вспыльчивый нрав герцога, он мог предполагать и иное.

Поздно вечером, в уверенности, что герцог давно спит, Тара на цыпочках подкралась к камину, чтобы подбросить в него дров. Обернувшись, она увидела, что герцог не спит, а глядит на нее.

— Гектор сказал мне, что сегодня к нам заглядывали Килдонноны… Алистер со старшими сыновьями…

— Не стоило бы Гектору беспокоить вас всякими слухами, — намеренно досадливо посетовала Тара. — Вам нужно думать о выздоровлении, а не о каких-то там пустяках.

— И все же, зачем они приходили?

— Справиться о вашем здоровье, — быстро и уверенно ответила Тара.

— А еще?

— До него дошли слухи, что в вас стреляли… Думаю, он решил, что это кто-то из его сыновей.

— Это и в самом деле так?

— Я… смотрела в другую сторону.

— Неужто ты не видела, кто спустил курок?

Выдержав паузу, Тара веско произнесла:

— Я сказала Килдоннону, что это был несчастный случай; что вы оступились и ударились головой. О камень. Ружье, которое вы несли, выстрелило, и пуля угодила вам прямо в руку.

— И он в это поверил?!

— Он поверил — вернее сказать, он очень хотел в это поверить…

— И ты думаешь, я спущу это покушение на мою жизнь, даже не попытавшись отплатить за всё?

— Нет ничего проще, чем обратить ярость Мак-Крейгов против Килдоннонов, — с легким вызовом ответила Тара. — Вот только хотите ли вы этого?

— А почему я должен хотеть чего-то еще?

— Потому что вы слишком значимы, чтобы умалять себя кровной враждой… попыткой отплатить мальчишке, который действовал из чувства мести.

Тара взволнованно сжала руки.

— В таком случае все будет продолжаться до бесконечности, как уже было в прошлом. Мистер Фолкерк рассказал мне об истории Мак-Крейгов, и у меня сложилось впечатление, что следовали они в основном слепым чувствам, а не здравому смыслу.

Лишь высказав эти мысли вслух, Тара вдруг поняла, насколько грубо и вызывающе они прозвучали. Она с опаской глянула на герцога — не обижен ли он тем, что услышал?

— Прошу прощения, ваша светлость, если задела ваши чувства, — тихо промолвила она, — но я очень боюсь нового кровопролития; боюсь того, что Килдонноны вновь попытаются вас убить. Вы же не можете все время ходить в доспехах, так что однажды они вполне могут добиться своего. То-то обрадуются… Вы хотите всеми силами доставить им такое вот удовольствие? Тогда извольте… Приказывать вам никто не посмеет, вы вольны поступать, как вам заблагорассудится…

Поглубже вздохнув, она продолжила — сама не понимая, откуда в ней набралось столько смелости, чтобы противоречить герцогу… мужу…

— Тогда кровной вражде уже не будет конца. Убьют их всех, а может быть, также их детей и детей Мак-Крейгов. Все это так пугает и так бессмысленно!

Герцог ничего не сказал, и Тара рискнула добавить:

— Я не могла спросить у вашей светлости, что мне… следовало бы говорить. Но мне показалось, вы не захотите, чтобы ваши люди или Килдонноны… узнали… всю правду.

— Выходит, Рори Килдоннон должен остаться безнаказанным?

— Так вы знали, что это был он?

— Наверняка — нет, не знал. Но он единственный, у кого хватило бы мужества выстрелить в меня, — ответил ей герцог.

— Он выглядел очень испуганным, когда пришел сегодня в замок, — кивнула Тара. — Боялся того, что я укажу на него, и того, к каким последствиям это всё приведет. Сам Килдоннон тоже был очень напуган.

— И ты позволила им уйти в полной уверенности, что я — законченный болван, не способный справиться с собственным ружьем! — насмешливо подпустил шпильку по ее адресу герцог.

— Им хорошо известно, что именно случилось на самом деле, — возразила Тара. — Они просили нас посетить их, когда вы выздоровеете. Нас обоих.

Наступило молчание. Потом герцог уточнил уже совсем другим голосом — дружелюбным:

— Килдоннон… он что, так и сказал?

— Да. Более того, он именно это имел в виду. Он говорил вполне искренне.

— У меня такое чувство, — медленно и задумчиво проговорил герцог, — что ты, Тара, открыла новую страницу в истории клана Мак-Крейгов… Сама-то ты это хоть понимаешь?

* * *

Чуть шаткой походкой и осторожно, однако с достоинством герцог шествовал по коридору, ведущему в покои вождя. Сопровождавший его мистер Фолкерк быстро прошел вперед и подвинул кресло, чтобы его господин, подойдя, мог устроиться в нем с удобством. Дворецкий тут же поспешил к герцогу со стаканом вина на серебряном подносе. Усевшись и сделав пару глотков, герцог сказал, несколько удивленно оглядываясь вокруг:

— Послушайте, а для первого выхода я чувствую себя значительно лучше, чем ожидал!

— В первые дни после болезни всегда ощущаешь большую слабость, — подхватил мистер Фолкерк. — Только на то, чтобы одеться, уходит масса сил!

— Признателен вам за сочувствие, Фолкерк, — улыбнулся герцог. — Я и правда слаб, как котенок, и меня это просто бесит. Я не привык к такому расслабленному времяпрепровождению…

— Очень скоро вы станете сильным, как прежде. Думаю, вам стоит поблагодарить жену за ту заботу, которой она вас окружила. Она просто глаз с вас не спускала, ловила каждый ваш вздох, предупреждала желания. Редкая вам досталась жена! — Сказав так, мистер Фолкерк вздохнул и устремил взгляд в окно.

— Не трудитесь, Фолкерк! Я прекрасно знаю, кому я обязан. И вы, кстати, в числе таковых.

Управляющий оторвал взгляд от окна и с выражением крайнего недоумения перевел взгляд на герцога.

— О! Что я слышу?! Слова благодарности… Должно быть, вам много хуже, чем я предполагал, коль скоро вы решили поблагодарить меня. Как правило, вы выговариваете мне за все мои упущения, мыслимые и немыслимые. — Закончив тираду, Фолкерк почтительно склонил голову.

— Неужто я и впрямь такое чудовище? — весело улыбнулся герцог.

— Ну, до вашего батюшки вам далеко! — хмыкнув, отвечал ему мистер Фолкерк, прохаживаясь возле кресла, в котором сидел герцог с бокалом вина в здоровой руке.

На слова Фолкерка герцог расхохотался.

— Ваши комплименты, Фолкерк, несказанно греют мою истерзанную душу! Пока вы рядом, мне не грозит впасть в тщеславие. Вы не упускаете из виду моих промахов. Суммируете их и предъявляете мне. А я должен быть начеку. С вами иначе несдобровать!

— Я искренне горжусь вашими достоинствами, — не преминул заметить мистер Фолкерк.

Мужчины обменялись понимающими улыбками. С тех самых пор, как герцог был ребенком, мистер Фолкерк не раз выручал его своими советами. И герцог знал, что во всем может на него положиться. Он всегда чувствовал, что управляющий куда ближе ему, чем любой из родственников, и сам относился к нему с искренней симпатией и теплотой.

Внезапно за дверью раздались голоса.

— Посетители, — брезгливо поморщился герцог, будто ожидал, что сейчас ему принесут жабу на блюде. — Кто бы это мог быть? Ради бога, Фолкерк, не желаю я никого сейчас видеть!

Мистер Фолкерк поспешил было к дверям предупредить чье-то нежелательное появление, но было уже поздно. Дверь широко распахнулась, и в комнату вошел на редкость примечательный человек. То был мужчина лет сорока. Строен, высок и плечист. Хорош собою, лицом приветлив. Килт он носил с непередаваемым изяществом, и это сразу бросалось в глаза.

— Чарльз! — с неожиданной для себя радостью воскликнул герцог.

— Привет, Герон! — густым звучным голосом отвечал ему посетитель. — Судя по историям, дошедшим до моих ушей, ты должен лежать в постели, едва ли не при смерти… А ты? Ты вполне бодр и не лишен задора и вкуса к жизни — сидишь тут как ни в чем не бывало и попиваешь вино… В чем дело?

— Так что же, ты предпочел бы застать меня на смертном одре? Стало быть, тебе наговорили кучу разной дурной чепухи. Неужели я доставил бы тебе радость, если бы соответствовал той картине, которая сложилась у тебя в голове?

— Ну-ну-ну! — раскатился коротким смехом гость. — Никакого смертного одра у меня и в мыслях не было! Не приписывай мне того, чего нет! Я чрезвычайно рад, что не поверил всем этим россказням. Но рука твоя и впрямь на перевязи.

— Я расскажу тебе, что произошло. Но для начала не желаешь ли со мной выпить? — жизнерадостно предложил герцог, будто они оба сейчас просто вернулись с верховой прогулки, от которой получили огромное удовольствие. — Фолкерк, вы же помните моего кузена Чарльза?

— Само собой, — отвечал мистер Фолкерк, пряча улыбку. Ему нравились эти двое сейчас. Впрочем, как и всегда. Как хорошо, что это именно Чарльз, и герцог не раздражен, а даже пришел в приподнятое настроение. Для разнообразия в безрадостной череде последних мрачных и почти трагических событий. — Рад видеть вас, сударь.

— А ты ничуть не изменился, старый мошенник! Все обретаешься среди этих деревенщин? Давай бросай их! Одна скука тут с ними! Вот и калечатся они с этой скуки… А у меня для тебя всегда найдется работа.

Мистер Фолкерк улыбнулся в открытую, выслушав эту привычную между ними шуточную репризу.

— Что-то мне подсказывает, сударь, что я уже от них никуда не денусь. Прикипел, знаете ли, потрохами… А сейчас даже особенно… — начал он, но вовремя прикусил язык.

Однако Чарльз был настороже и ухватился за последнюю фразу:

— А что такое сейчас?

— Да так уж вышло, — замялся Фолкерк и поспешил перевести разговор на другое. — А вы, сударь, не теряете бравой выправки и представительности! Глаз на вас отдыхает.

Чарльз в ответ опять хохотнул.

И присел на стул рядом с герцогом. Но было видно — слова Фолкерка ему приятны. Что поделаешь — мужчины тоже не прочь услышать иной раз комплимент в свой адрес.

— Так что тут у вас происходит, Герон? До меня дошли совершенно невероятные слухи… Ты их мне подтвердишь? Или же опровергнешь?

— И что же это за слухи, которые должен я подтвердить… или же опровергнуть?.. — Герцог тянул время, чтобы собраться с мыслями, как лучше повести себя с родственником. И предпочел говорить правду.

— Во-первых, относительно Маргарет. Она и в самом деле мертва? Не врут вокруг?

— Это правда, — легонько качнул головой герцог. — Ее уже нет в живых.

— Боже милостивый! А вчера, по дороге сюда, я услышал, что ты снова женился. Болтают невесть что? Очень уж неправдоподобно…

— Однако и это правда.

— Тогда, пожалуй, я приехал в твой замок вовремя. Твои любовные похождения собьют с толку любого. Надеюсь на подробный рассказ!

Он замолчал, поскольку дворецкий протянул ему на подносе стакан шампанского.

— Я бы предпочел виски, — отклонил было шампанское гость. — Однако это не помешает мне выпить за твое здоровье. Тебе придется постараться, чтобы выздороветь до отъезда в Эдинбург.

— С какой это стати мне туда ехать?

— Да ты совсем одичал в этом своем захолустье! Сам король прибывает к нам в Эдинбург. С визитом.

— Какой еще король?

— О, господи, боже праведный! Король Англии, Шотландии, Ирландии и Уэльса. Какой еще у нас может быть король? Кстати говоря, Герон, он очень славный малый. Думаю, от встречи с ним ты получишь премногое удовольствие.

— Дорогой Чарльз, если тебе по душе эта придворная суматоха и дребедень, то не стану тебя отговаривать. Поезжай. Но я умываю руки, поскольку я не любитель подобной помпезности. К тому же у меня и здесь много дел!

— Ну-ну, не говори так. Когда еще король Георг Четвертый приезжал с официальным визитом в Эдинбург?

— Полагаю, потому-то ты и снизошел до визита сюда?

— Его величество отправил меня вперед, но не для того, чтобы я шпионил. Я должен проследить за тем, чтобы все прошло на должном уровне. Король любит пышный прием, но чтобы все обошлось без эксцессов.

— И когда же он приезжает?

— Пятнадцатого августа.

— В твоем распоряжении еще пятнадцать дней, — вздохнул герцог. — Не хочешь задержаться тут до воскресенья?

— Мне нужно возвращаться в Эдинбург, но до завтра я у тебя непременно побуду.

— Прекрасно!

Герцог окликнул мистера Фолкерка, который как раз двинулся было к дверям, решив оставить родственников наедине, хотя ему очень хотелось знать, о чем пойдет разговор. Но он решил, что лучше излишне не любопытствовать, а проявить такт и простую вежливость.

— Граф переночует сегодня у нас. Позаботьтесь о его свите. Наверняка он приехал в сопровождении кавалькады слуг.

— Предоставьте это мне, ваша светлость, и можете быть спокойны, — с улыбкой ответил Фолкерк и вышел.

Граф откинулся на спинку стула и сделал еще глоток из бокала:

— Собственно, вполне неплохой напиток!.. — Он поднял бокал повыше и сделал одобрительный жест рукой. — Виски, конечно, с ним не сравнится, но и этот хорош… Признаться, я здорово тревожился из-за тебя, Герон! — с облегчением прогудел он бархатным баритоном.

— Это почему же? — с улыбкой полюбопытствовал герцог.

— Мне с самого начала казалось, что твой брак — серьезная ошибка.

— Да, помню, ты старался отговорить меня от этого шага.

— Все эти идеалистические схемы хороши на бумаге, а вот на практике от них никакого проку. Тебе никогда не было дела до Маргарет, а уж ее чувства к тебе и вовсе не вызывали сомнений.

— В своем тщеславии я полагал, что она сочтет меня, по крайней мере, приемлемым мужем, — невесело констатировал истину герцог.

— В твоей жизни было немало женщин, которые считали тебя более чем приемлемым. Однако это были те, кто выбирал тебя или на кого падал твой выбор. Их не подталкивал в твои объятия суровый отец, который не видел иного выхода для решения сопутствующих проблем.

— Все это теперь в прошлом, — тяжко вздохнул герцог. Чарльз попал на больное, но ничего не поделаешь, надо терпеть. — Маргарет покинула этот свет, и ее уже не вернешь.

Он произнес это обманчиво беспечным тоном, так что граф бросил на него внимательный взгляд.

— Я не собираюсь выпытывать у тебя подробности, — на всякий случай заверил он герцога, — и не намерен копаться в твоих личных делах. Тем более что ты, как я понимаю, успел жениться на ком-то еще?..

В этот момент дверь распахнулась, и в покои вождя вошла Тара. Она собирала в саду цветы для спальни герцога и принесла с собой целую корзинку.

Волосы ее, успевшие немного отрасти за последние три недели, казались огоньками пламени на фоне темной дубовой двери. Пару мгновений она стояла неподвижно, сосредоточив взгляд на фигуре герцога в кресле.

Затем, испустив радостный вскрик, она устремилась к нему.

— Так вы уже встали! — защебетала она. — Как вы себя чувствуете? Надеюсь, вас это не слишком утомило? Вы пришли сюда сами? Один?.. Или вам помог мистер Фолкерк? Где он? Вам что-нибудь нужно?

И, пока говорила, она не сводила с него глаз. И только потом заметила, что в комнате кроме герцога находится какой-то незнакомец.

— Я чувствую себя вполне сносно, — ответил на ее вопрос герцог. — Мне, признаться, помог мистер Фолкерк, но только самую малость… Я и сам уже вполне самостоятельный. Ну а сейчас, Тара, разреши представить тебя моему кузену, графу Стрэтхейрдри. Чарльз, это моя жена Тара.

Граф, сидевший до этого в небрежно-расслабленной позе, успел выпрямиться и внимательно смотрел на Тару. Выражение его лица было странным — каким-то особенным, настороженным и изучающим.

Он ничего не ответил: просто сидел и смотрел на нее, как будто обратившись в камень.

— Рада нашей встрече, милорд. — Тара вежливо присела.

Тот вновь ничего не ответил, продолжая вглядываться в ее лицо. Тара заметно занервничала, и тогда герцог счел нужным вмешаться:

— Чарльз, как я уже сказал, это моя жена.

— Кто вы? — обрел наконец граф дар речи. — Как вас зовут?

Все это было настолько странно, что даже Тара с ее всегдашней покладистостью и выдержкой не могла скрыть своего удивления.

— Меня зовут Тара… У меня нет… фамилии.

— Моя жена — сирота, — с долей вызова сообщил графу герцог. — Она воспитывалась в «Приюте безымянных», это, если ты помнишь, детище моей бабки и твоей тетушки, герцогини Харриет.

Граф, не слушая, что говорит ему герцог о каком-то приюте, пристрастно выспрашивал Тару:

— Выходит, другого имени у вас нет?

Тара подумала, что гость, должно быть, не блещет умом, коль скоро не может понять очевидного. Чувствуя себя неловко под его пристальным взглядом, она нерешительно и даже как-то жалобно обратила к герцогу синий взгляд:

— Я не знала, что у вашей светлости гости. Пойду отнесу цветы в вашу спальню.

— Хорошо, — кивнул герцог, поняв ее чувства.

Тара уже повернулась, чтобы идти, но граф поспешил удержать ее.

— Нет-нет, постойте… Не уходите! Пожалуйста… Я хочу вам кое-что показать. Вам нужно это увидеть! Непременно! Прямо сейчас…

Он быстро расстегнул жилет и несколько пуговиц на рубашке. На груди у него Тара заметила тоненькую цепочку.

Граф снял ее с шеи и протянул Таре. На цепочке висел медальон. Она разомкнула створки и увидела чье-то изображение.

— Взгляни-ка, — предложил граф, обращаясь к ней очень дружески и по-свойски, прямо как родственник, — рассмотри повнимательнее и скажи мне, кого напоминает тебе эта женщина.

Тара, как и просили, стала разглядывать миниатюру.

На ней было изображено личико хорошенькой женщины с ясными голубыми глазами, утонувшими в длинных ресницах. Волосы незнакомки были огненно-рыжего цвета.

— Ну? Так кого она тебе напоминает? — повторил вопрос граф. — Смотри повнимательнее!

— Н-не могу знать, — с недоумением пролепетала Тара. И внезапно ее осенило: да это же она сама! Хотя… Этого просто не может быть. Да, но как же они похожи — она и эта рыжая женщина…

Она молча смотрела на миниатюру, не желая облекать в слова промелькнувшую у нее мысль.

— Сколько тебе лет? — быстро спросил граф. Герцог молча их слушал, не вмешиваясь, а только переводя взгляд то на графа, то на жену.

— В этом месяце… будет восемнадцать, — ответила Тара.

— В каком году ты родилась?

— В одна тысяча восемьсот четвертом…

— Я так и знал! — почти ликуя, воскликнул граф. — Все сходится! Так и есть!

— Да что здесь происходит? — с легким раздражением оттого, что он перестал быть центром внимания, осведомился герцог. — Какая тебе разница, Чарльз, когда появилась на свет моя жена? Что за допрос? На каком основании?

Граф молча протянул ему медальон.

— А вот это ты видел? Взгляни-ка!

Герцог взял из его рук вещицу и стал разглядывать миниатюру.

— Ну… и…?

— Наверняка ты заметил сходство? — торжествующе вопросил граф.

— Сходство с Тарой? И что ты этим хочешь сказать?

— Видишь ли, — медленно проговорил граф, — перед тобой изображение моей жены. — Сказав так, он вздохнул, как будто сбросил с плеч тяжелейшую ношу.

Теперь настал черед герцога изумляться:

— Какой такой жены, Чарльз! Ты же никогда не был женат! О чем ты говоришь?

— Так думает вся семья, — отвечал граф. — Но я сообщаю тебе не только то, что у меня была жена, Герон. Скажу тебе и другое. Похоже, наконец-то мне удалось отыскать свою дочь… Вот она, перед тобой. Пришла к тебе с цветами…

Глава шестая

Тара и герцог, переглянувшись, смотрели на графа так, будто он окончательно лишился рассудка.

И тогда герцог спросил еще раз:

— О чем ты говоришь, Чарльз?

Но граф не обращал на него внимания. Пристально глядя на Тару, он спросил:

— Откуда у тебя это имя? Тебе хоть что-то об этом известно?

— Почти ничего… — покорно отвечала Тара, не зная, как ей вести себя с графом. Он удивлял ее, немного страшил напором, но в целом нравился ей, располагал к себе. — Только то, что у моей матери был медальон с этим именем. Оно было выгравировано на нем с тыльной стороны.

— Так он уцелел! Медальон! — Граф вскочил на ноги.

Тара поднесла руку к шее, и граф подошел к ней вплотную:

— Дай-ка взглянуть!

Вытащив цепочку из-под воротника, Тара сняла ее через голову и положила в протянутую руку графа медальон. Рука подрагивала от волнения. Граф и правда имел вид повредившегося умом человека. Его взгляд метался, пальцы дрожали.

— Я знаю, что там… Тот, кто откроет медальон, найдет там прядь моих волос, — тихо проговорил граф, и голос его прервался.

— А я всегда думала… и задавалась вопросом: чье же это?.. — полушепотом ответила Тара и взглянула графу в лицо…

Их глаза встретились.

— Я подарил этот медальон твоей матери, поскольку не осмелился на обручальное кольцо.

— Так она что же… была… замужем за вами?

Тара с трудом верила, что все это правда, однако чувствовала: происходит что-то чудесное — как если бы ее вдруг перенесли с бренной земли на залитое солнечным светом небо.

Все это было так невероятно, так невозможно, что ей не оставалось ничего другого, кроме как смотреть в изумлении на сидящего перед ней мужчину, не сводящего с нее глаз. «Уж не сон ли все это?» — билась у нее в голове одна-единственная мысль.

— Почему бы тебе, Чарльз, не рассказать обо всем подробнее, — вмешался в разговор герцог. — Что-то мне ничего не ясно. Боюсь показаться тебе законченным тупицей, однако я, признаться, здорово впечатлен.

— И не удивительно! — в тон ему отвечал граф. — Я и сам с трудом верю, что нашел свою дочь! И где? В твоем доме! Все эти годы я искал ее, но всё было тщетно. И вот теперь я нашел ее здесь, в качестве твоей жены! И, знаешь ли, должен тебе сказать: я впечатлен не менее.

— А я и правда… и правда я ваша дочь? — тоненьким голоском спросила Тара, прижав пальцы к птичьей своей шейке, выглядывающей из серого платья — птенец, выпавший из гнезда…

Граф протянул ей руку.

— Присядь-ка, — сказал он, с трудом сдерживая себя, чтобы казаться спокойным. — И я расскажу тебе, как все это было. И ты мне поверишь.

Он помог ей сесть. Тара покорно опустилась на стул, и граф крепко сжал ее руку, словно желая удостовериться в том, что ему действительно удалось найти ту, которую он так долго искал.

— В одна тысяча восемьсот третьем году, — неторопливо и словно издалека начал он, — за два месяца до моего совершеннолетия… я отчаянно влюбился.

В голосе его прозвучала такая трогательная интонация, что Тара не могла не посмотреть на него с особенной нежностью. На секунду глаза ее увлажнились. Она поморгала, боясь пошевелиться и помешать графу, и стала слушать, что он скажет дальше.

— Случилось это, — продолжил граф все тем же особенным голосом, будто разглядывает сейчас драгоценности невиданной красоты, боясь к ним притронуться, — случилось это на балу в Калтон Хаусе. Принц Уэльский познакомил меня там с одной обворожительной женщиной… Вышло так, что я ее полюбил, и она оказалась для меня единственной.

— Так это у нее было такое же имя, как у меня?

Слова сами собой сорвались с губ Тары. Затаив дыхание, она ждала продолжения истории.

— Ее звали Тара Килдоннон, — ответил граф.

— Вот оно что! — воскликнул герцог. — Теперь я понимаю, о ком ты говоришь. Я видел ее однажды, когда был еще совсем мальчиком. Потрясающая красавица!

Граф еще крепче сжал руку Тары.

— Она была точь-в-точь копия ты сегодняшняя, — сказал он ей. — Стоило тебе войти в эту комнату, и я будто остолбенел. Мыслимо ли такое — перенестись в прошлое!

— Но она принадлежала клану Килдоннонов, — полувопросительно и настороженно заметил герцог, отметая от себя сантименты.

— Все так, — невозмутимо отвечал граф, не глядя на герцога и не сводя глаз с Тары, словно боялся ее упустить: вот исчезнет сейчас без следа… — Думаю, ты понимаешь, как мы оба страдали. Любовь нас пожирала, рвала нам сердца на части, но мы и помыслить себе не могли, чтобы открыться моему отцу или отцу Тары.

— Да… — задумчиво протянул герцог, теребя подбородок. — Это были трудные времена. В те годы кланы только и делали, что боролись друг с другом… Какая уж тут любовь! Вам не дали бы и шагу ступить!

— И так оно было до самого последнего времени, — подхватил граф. — Кланы дрались и дрались… Лишь тебе, Герон, хватило мужества открыто жениться на женщине из клана Килдоннонов. Если бы я в то время выказал такое намерение, отец просто убил бы меня на месте.

— И что ж вы придумали… с твоей Тарой? Ведь не могли же вы просто расстаться! Я в это не верю, быть такого не может! — поторопил герцог графа, чтобы тот продолжал.

— Ты прав, Герон. Мы с Тарой начали встречаться тайком. Думаю, так продолжалось бы еще очень долго, если бы не война с Наполеоном… Сразу же после открытия военных действий мой полк был направлен в Индию, сражаться там с дружественными французам войсками.

— Ах… так вы уплыли в Индию! — восхищенно воскликнула Тара. — Это удивительная страна! Там все не так, как у нас… Учительница рассказывала, что ездят там на слонах… А в храме танцуют… И одеваются по-другому. Женщины носят сари и разрисовывают себе лицо, чтобы все знали, какой ты касты. Рисуют на лбу такие пометочки… И всегда стоит жара или идет дождь.

— Да. Это Индия… Мы прибыли как раз в разгар битвы при Ласвари, первого ноября. Это была кровопролитная битва, пехотинцы противника отчаянно сражались, отстаивая свои позиции, но вынуждены были капитулировать с огромным уроном для себя, и Британия стала владеть еще одной индийской провинцией…

Все молчали. Каждый по-своему переживал услышанное. Тара невольно подумала, что и она была участницей этих событий — в материнской утробе, и это сражение стало играть роль и в ее судьбе, поскольку ее отец в нем участвовал, но остался жив и теперь рассказывает ей о ее корнях и происхождении. Так вот почему ей казалось, что Шотландия — ее родная земля! Шотландская земля и впрямь для нее родная!

Вскоре голос графа снова зазвучал в комнате:

— Однако мыслями я оставался здесь, в Англии, где ждала меня моя Тара… — Он опять замолчал. Спазм перехватил ему горло.

По тому, как это было сказано, Тара еще раз убедилась, как сильно любил он ее мать. Пожалуй, отзвуки муки расставания и сейчас звучали в его словах, будто это случилось только вчера.

— Я смертельно боялся потерять Тару! — с тихим отчаянием проговорил граф. — И потому незадолго до своего отъезда я уговорил ее обвенчаться со мной. Мы решили, что, как только я вернусь, мы непременно расскажем обо всем нашим родителям — и к черту последствия! Расстроить-то наш брак они ведь уже не смогут!

— Выходит, вы тайно поженились… — констатировал герцог и повернулся поудобнее в кресле.

— Да, именно так. Мы поженились в одно прекрасное утро, и я отвез свою жену в гостиницу, где мы провели целый день с ней вдвоем.

Граф вновь замолчал, погрузившись мыслями в далекое прошлое, живое свидетельство которого было сейчас перед ним — Тара, в глазах которой сиял тот же синий огонь, что и в глазах ее матери.

— В тот день я узнал, что такое настоящее счастье. И жена моя чувствовала то же самое.

— Но тебя отправили за границу, — напомнил герцог, не расположенный к чувствительным подробностям.

— Да, два дня спустя я отплыл со своим полком в Индию, поклявшись Таре в безусловной верности.

Он глубоко вздохнул. Все терпеливо ждали его дальнейших слов, и слова эти были такими:

— Помню, с каким мучительным чувством я покидал Англию. Все это время я молился только о том, чтобы Тара не забыла меня и чтобы разлука наша не длилась слишком уж долго.

— И что же, что случилось потом? — опять подстегнул графа герцог, когда тот сделал очередную паузу в рассказе.

— В Англию я смог вернуться только спустя три года, — глухо ответил граф. — И то лишь потому, что получил серьезную рану и вынужден был покинуть действующую армию. А вернувшись домой, я обнаружил, что Тары нет нигде. Она просто исчезла! Вот так все и закончилось — для меня и для нее…

— Исчезла?! — воскликнул герцог. — То есть как так исчезла? Как такое могло случиться?

— Окольными путями я долго пытался как-либо разузнать, что же случилось. Обратиться к ее родителям я, конечно, не мог, даже через третьих лиц — вдруг я, не подозревая о том, мог бы нанести этим вред моей жене.

И граф еще крепче сжал руку Тары.

— Наконец мне удалось разыскать служанку, уже совсем старую. Она присматривала за моей Тарой с тех пор, как та была совсем еще ребенком. От служанки я и узнал, что через три месяца после моего отплытия Тара поняла, что беременна.

— Как я понимаю, своим родителям она ничего не сказала? — быстро уточнил герцог.

— Ну сам подумай, что ты говоришь! Как бы она смогла на такое решиться? — вскинулся граф. — Я же из клана Мак-Крейгов! Тара панически боялась своего отца. И неудивительно… Нрав у него был тяжелый. Это был упрямый, ограниченный самодур — как все Килдонноны! Чуть что не по нем — виновнику не поздоровится. А тут дочь в таком положении… Позор клану! Вот она и молчала. Бедная моя… Я не смог ее защитить…

Он перевел взгляд на Тару и добавил с мягкой улыбкой:

— Да, к сожалению, не все Килдонноны были такими же добрыми и отзывчивыми, как твоя мать.

— Как жаль, что я ее совсем не знала, — одними губами прошептала Тара.

— Но что же произошло потом, раз уж она побоялась сообщить обо всем родителям? — наступательно тормошил герцог графа, желая вернуть разговор в нужное русло.

— Тара сбежала из дома со своей старой служанкой, Мейри. Они подыскали себе надежное убежище, а Тара написала мне несколько писем, в которых рассказывала о случившемся. Но до меня они так и не дошли своевременно!

Голос графа на секунду прервался, но он, пересилив себя, продолжил, не дожидаясь, пока герцог его поторопит:

— Как рассказала мне Мейри, в один несчастливый день Тара решила отправиться за покупками. И непременно одна. Это было за месяц до того, как ребенок должен был появиться на свет… Служанка умоляла Тару беречься, да и вообще никуда не ходить, она словно чувствовала недоброе! Мейри сильно плакала, рассказывая мне все, что она знала… Но Тара ушла — и больше уже не вернулась.

— О! Я знаю, что было дальше! — вмешалась Тара. — С ней произошел несчастный случай. Да! Миссис Бэрроуфилд рассказывала мне! Да-да, мою мать сбило проезжающим экипажем. Ее перенесли в наш приют. Там-то я и появилась на свет. Вот как все было…

— Так, значит, вот что произошло! — с гримасой боли простонал граф. — А я… я обошел тогда все лондонские больницы, надеясь узнать что-нибудь о беременной женщине и о твоем рождении три года назад…

— Мать так и не пришла в сознание, — тихо сказала Тара. — Доктор тоже не смог узнать, как ее зовут.

— Но у нее на шее был этот вот медальон?

Он разжал ладонь. Медальон, который несколько минут назад сняла с себя Тара, послал ему тусклый блеск, как знак из далекого счастливого и вместе с тем трагического прошлого…

— Но у нее… не было обручального кольца, — так же тихо напомнила Тара.

— Потому я и подарил ей этот медальон, что не решился вручить кольцо! — с отчаянием повторил граф то, что уже сказал раньше. — Она слишком боялась, что родители его обнаружат.

— Выходит, я… меня нельзя назвать… незаконнорожденной?

Тара буквально выдохнула последнее слово, но граф все-таки расслышал его.

— Ты — моя дочь, рожденная в браке с женщиной, которая была мне дороже рая и всех сокровищ земли!

— Как же я рада! — воскликнула Тара. — Я просто безмерно счастлива!

— А теперь ты должна рассказать мне о себе, — попросил граф. — Я и так потратил восемнадцать лет впустую и хочу наверстать упущенное.

— Рассказ мой будет непродолжительным. Я воспитывалась в приюте, — просто ответила Тара. — В двенадцать лет мне пришлось бы уйти оттуда в прислуги, если бы я не помогала ухаживать за малышами. Вот так я, собственно, и жила все это время…

— А больше ты нигде не бывала?

— Я впервые покинула приют, когда мистер Фолкерк привез меня сюда по распоряжению его светлости.

— Вот тут для меня начинаются загадки, — протянул граф. — Я жду объяснений!

Герцог предпочел бы промолчать. Однако граф, судя по всему, намерен был дождаться ответа, сколько бы у него ни ушло на это времени. И терпения ему было не занимать. Так что пришлось все же дать объяснения.

— Видишь ли, — неохотно пробурчал он, — Маргарет была женой, которую избрали для меня Килдонноны. И после ее смерти я сделал свой собственный выбор! Я имею на это полное право. И мне привезли невесту, которая в тот же вечер стала моей женой.

— Выходит, то, что я слышал — чистая правда… — Граф перевел взгляд с него на Тару. — Но это не что иное, как акт мести! Вот почему ты привез сюда Тару. И вот почему на ней такая одежда! Скорбь в чистом виде! Не то мокрая мышь, не то мокрый птенец…

В голосе его клокотало негодование, и Тара поспешила загасить возможную ссору:

— Прошу вас, не гневайтесь один на другого! Это очень хорошо, что я приехала сюда! В Шотландии так красиво… А у его светлости прекрасная библиотека… И… мне удалось позаботиться о его светлости, когда он был ранен!

— Насколько мне известно, ты не справился с собственным ружьем, — подхватил граф едва ли не с презрением последние слова Тары.

Герцог заметно напрягся, и Тара вновь поспешила вмешаться:

— Это история, которую я придумала… чтобы удержать Мак-Крейгов от мести. Они бы не удержались от нападения на соседей, если бы узнали… кто ранил их вождя.

Граф глянул на нее с улыбкой.

— Ах, вот в чем дело… Ну вот теперь понятно, — с удовлетворением проговорил он. — Что-то подобное наверняка сделала бы и твоя мать. Ей ужасно не нравилось, что наши кланы все время воюют друг с другом. Ей все это представлялось бессмысленно жестоким и жутко нелепым! К тому же, полюбив меня, она поняла, что Мак-Крейги могут сильно отличаться от того, как их изображали ее родственники.

— Если я… ваша дочь, — тихо спросила Тара, — значит, у меня есть фамилия?

— Разумеется! — воскликнул граф. — Ты — леди Тара Мак-Крейг!

Тара взглянула на него широко раскрытыми глазами.

— Это действительно… так?

— Ты такой же полноправный член клана, как я или твой муж.

— Но моя мать… она принадлежала клану Килдоннонов.

— Ты наследуешь имя своего отца. В то же время тебе будет трудно ненавидеть тех, чья кровь — наравне с моей! — течет в твоих венах.

— Не могу поверить! — воскликнула Тара с сияющими глазами. — У меня… у меня есть семья?!

— Разумеется, есть, — ответил граф. — А теперь я желаю расцеловать свою заново обретенную дочь. Ты даже не представляешь, как часто я мечтал об этом!

Он притянул ее к себе и расцеловал в обе щеки.

— Но ты такая худышка! — горестно вздохнул он. — Тебя что, плохо кормили в приюте?

— Не очень… хорошо, — не могла не признать Тара.

Граф многозначительно взглянул на герцога:

— Насколько я помню, Герон, приют — под попечительством нашей семьи?

— Как мне рассказывали Фолкерк и Тара, после смерти моей матери он, увы, в небрежении, — хмуро ответил герцог. — Но я уже отдал все необходимые распоряжения на этот счет. Я все исправлю.

— Рад слышать это! — удовлетворенно воскликнул граф. — И еще одна вещь, которая почему-то оказалась в небрежении — это внешний вид моей дочери.

Он помолчал, ожидая реакции герцога. Но ее не последовало.

— Надеюсь, ты понимаешь, — продолжил тогда граф, — что при нынешних обстоятельствах я должен забрать ее завтра с собой в Эдинбург. Там ей сошьют наряды, какие подобает носить твоей жене. А еще я представлю ее королю.

Тара взглянула на него даже как-то испуганно. Не много ли для нее одной в один день? Узнать, где твоя семья, найти родного отца, а вдобавок — в скором времени в прекрасных нарядах предстать перед самим королем…

— Представить меня… королю? — с трудом пролепетала она.

— Это будет самым правильным, раз ты стала теперь герцогиней Аркрейгской, — ответил граф. — К тому же поскольку король — мой друг, он наверняка захочет повидаться с тобой и поговорить.

— Я даже не знаю, что и ответить, — ошарашенная, промолвила Тара. — Все это так неожиданно… Боюсь только… я могу сделать какую-нибудь глупость… и вам за меня… будет стыдно.

— Об этом можешь не волноваться. Я присмотрю за тобой, — ободряюще сказал граф. — Я и моя мать — твоя бабушка. Она сейчас как раз в Эдинбурге.

Лицо Тары вспыхнуло счастьем. Она с трепетом оглянулась на герцога:

— Можно мне… поехать? Прошу вас, ваша светлость…

Герцог взглянул на нее. Глаза его были такими же сумрачными и недобрыми, как в их первую встречу.

— Почему нет? — холодно уронил он. — Тебя здесь ничто не держит…

* * *

Тара во все глаза смотрела на себя в зеркало и только диву давалась. Неужели это она, та самая сирота, которая всеми силами пыталась поддержать порядок в приюте? Та, что теряла порой сознание от голода и усталости? И вот она любуется собой посреди прекрасно обставленной комнаты, в убранстве которой — совсем новые предметы мебели в восточном стиле: дань увлечения путешествиями, дальними странами и Востоком, как объяснила ей бабушка, большая поклонница всего нового и необычного. Тара прошлась по комнате, затем покружилась и, присев на полосатый диванчик у стенки, вытянула вперед ножку, вертя аккуратной стопой в новой атласной туфельке… Взяла в руки маленький ридикюль, полагающийся для хранения бальной книжечки и некоторых мелочей: отороченного кружевом носового платочка, изящного флакончика с ароматической солью на случай обморока от духоты и усталости во время танцев, маленькой круглой пуховки, чтобы стереть со лба невольную каплю пота. Она открыла свой новенький шелковый с вышивкой бисером ридикюль, достала флакончик, повертела его в тонких пальцах — и снова закрыла…

Поводов сетовать на судьбу у нее теперь не было. При ней были все внешние признаки настоящего счастья, за которые уцепился бы каждый и которым возрадовался бы, коснись такое его. Вкусная и изысканная еда в количестве, ограниченном лишь собственным аппетитом, красивая — и даже роскошная — одежда, любовь и почтительное отношение к ней всех, кто ее окружает, отсутствие страха перед завтрашним днем и неизвестностью будущего. Отныне она избавлена от сонма разных забот, которые обычно не дают по ночам спать и наполняют сердце тоской и печалью, гложут душу и мысли, если все, что есть у тебя приятного, дано тебе скудной мерой, зато несчастий твоих не перечесть…

Вот сейчас на ней — сшитое по последней моде восхитительное белое платье из атласа и тюля — предмет особых бабушкиных забот. Бабушка ей рассказала, что в моде сейчас романтический стиль. Платье должно быть непременно с завышенной талией, не слишком широкое, а чтобы удобно было танцевать — в моду быстро входил вальс, хотя пока и опальный, его не очень-то жаловали дворяне за народное происхождение, но как знать… Несколько характерных па и основных движений всегда полезно продемонстрировать окружающим, если хочешь составить о себе яркое впечатление, сказала бабушка и показала ей, как надо держать стан, ровно и торжественно! А цвет туалета сейчас должен быть красный, бирюзовый, желтый, зеленый. Белый цвет предыдущего стиля ампир сохранился для подвенечных нарядов и иногда — для бальных. Для своей внучки бабушка выбрала все же белый — цвет чистоты, непорочности, света… И этот цвет очень шел Таре! Бледность ее куда-то бесследно ушла, на щеках проступил легкий нежный румянец, так что белый цвет не делал ее изможденной, наоборот. Глядя на эту красавицу, невозможно было представить себе жалкую сироту в унылом сереньком облачении! Его выкинули сразу же, как только Тара приехала в Эдинбург.

Прическу ей сделал один из искуснейших парикмахеров, и служанки поджидали удобного момента, чтобы надеть на нее бриллиантовый ободок, к которому крепились три белых пера. В этом наряде она должна была предстать перед королем.

Король прибывал в Шотландию пятнадцатого августа, и Тара невольно заразилась тем воодушевлением, которое прокатилось по Эдинбургу, подобно морской волне в момент бури.

Шотландцы забыли на время свою нелюбовь к англичанам; забыли о тех карах, которые обрушил на них после битвы при Каллодене ненавистный герцог Камберлендский.

Сейчас все, от мала до велика, приветствовали у себя на родине первого английского короля, который пожаловал к ним с визитом после Карла Второго.

С момента приезда Тара почти не видела города, поскольку все ее силы уходили на портних, отработку хороших манер и, что особенно было важно — салонных танцев.

Портнихи наводнили бабушкин дом в невообразимом количестве! Тара и не представляла себе, насколько это ответственно и непросто — мерить наряд за нарядом и часами выстаивать перед зеркалом, пока мастерицы подгоняют все по фигуре. Под конец дня она уставала, почти как в приюте с детьми. Ей шили всё — включая костюмы для верховой езды: дама высшего света должна быть прекрасной наездницей, и ей предстоят уроки, но пока она научилась только правильно держаться в седле и сохранять равновесие, когда лошадь идет размеренным шагом и ее ведет под уздцы внимательный к каждому ее движению грум.

Результаты всех этих усилий превзошли ее ожидания.

С каждым днем Тара становилась все увереннее в себе, иначе держалась, и выражение лица ее стало совершенно другим — спокойным, умиротворенным, оно перестало отражать вечный испуг и страх сделать что-то не так, за что может последовать наказание. Одежда и обстановка, в которой она жила, делали свое дело — она становилась другим человеком, она стремительно менялась прямо-таки на глазах. К тому же все были так добры к ней, что она чувствовала себя бесконечно счастливой во всей этой суматохе и сутолоке.

Но особенно с Тарой была ласкова бабушка. Она словно старалась возместить обретенной красавице внучке приютское отсутствие материнского тепла и нежной заботы в ее младенчестве, детские игры и шалости, без чего человек не имеет опоры и внутренней почвы для радости. Бабушка почти ни на шаг не отходила от Тары, мягко и ненавязчиво давала советы и предостерегала от возможных оплошностей, посвящала ее в тонкости этикета и норм поведения в высшем обществе. Опека бабушки была необременительна и ненавязчива. И Тара с благодарностью и ответной нежностью в сердце слушалась, все постигала в один момент, радуя бабулю и вдохновляя ее одним лишь своим присутствием рядом.

А бабуля — о чудо! — словно бы окунулась в молодость — восхищалась тем, чем восхищалась Тара, хотя сама многому уже не удивлялась с такою же первозданной искренностью живого наивного чувства — шелку и кружевам, новым тканям и замечательным новым фасонам. А ведь страсть к нарядам уже улеглась в ней, как и желание поблистать в свете, дав место ровному, благочинному — достойному — предъявлению себя в светском кругу. Она как девочка смеялась с Тарой, когда они прикидывали на себя один фасон за другим и дурачились перед зеркалом, облачаясь в смешных и забавных фасонов одежду. К тому же то было время вскоре после смерти Наполеона, и романтический стиль, вниманием к прошлому своих стран сменивший собой идеи абсолютной монархии, демонстрировал интерес к древним сказаниям и легендам, что отражалось в желании устроителей моды творчески перерабатывать давно ушедшее. А уж бабуля и вслед за ней Тара вовсю этим пользовались: искали друг в друге индивидуальность и выдумывали детали, которые бы подчеркнули ее — ставшие модными цветные ленты, по нескольку украшений на одной руке, шелковые цветы, вышивка бисером, броши…

Две подружки — иначе и не сказать! Одна постарше, другая помладше, но та, что постарше, иной раз удивляла младшую озорством и тягой к проказам: вдруг приказывала заложить экипаж, и обе в новых нарядах и шляпках ехали в лес и бегали там по полянам с веселым криком, догоняя друг дружку, спотыкаясь на влажной лесной траве и падая, хохоча от избытка чувств. Жить хорошо просто потому, что хорошо жить — говорили бы их незамысловатые игры тому, кто понаблюдал бы за ними. Но им вдвоем было интересно и весело, и они не могли наговориться от одной встречи до следующей — на другой же день, пораньше с утра.

Что касается отца, его Тара полюбила с первой же встречи, ощутив наконец, что значит родная кровь…

Всю дорогу до Эдинбурга он рассказывал ей о своем детстве, о родственниках — теперь ставших и ее родственниками — и, конечно же, о ее матери. Тара вновь и вновь благодарила Бога при мысли о том, что у нее наконец появилась семья. Нельзя не посылать благодарность Господу, что он даровал тебе свыше, думала Тара и вспоминала священника, с которым они говорили о Библии. Он учил ее сносить тяготы и радоваться всему хорошему, сколь бы маленьким и малозаметным оно ни было, это хорошее. А сейчас на нее свалилось такое счастье! Тара иногда закрывала глаза и мысленно возносила молитву, чтобы это все не исчезло из ее жизни в один прекрасный момент.

Она с радостью обнаружила, что у нее помимо отца и бабушки есть бесчисленное количество кузин и кузенов. И все они встретили ее с любопытством и открытой готовностью к дружбе.

Лишь ночами она все же тревожилась — из-за герцога, непрестанно терзая себя вопросами, исцелилась ли его рана, так ли сильно болит его голова…

Но сердце Тары еще и подтачивала обида — как же легко он отправил ее прочь от себя, когда отец сказал, что увезет ее вместе с собой в Эдинбург! Эта его последняя фраза: «Тебя здесь ничто не держит…» Он не выказал ни самой мизерной капельки сожаления или, на худой конец, простой человеческой благодарности за то, что она столько времени за ним ухаживала, не смыкая глаз даже ночью, если это было необходимо!

Конечно, Тара и не ждала от него никакой благодарности, однако в тот последний вечер в замке ей показалось, что она попросту неприятна ему. Неприятна почти так же, как в день ее самого первого появления с мистером Фолкерком, когда в комнате их ждали Килдонноны, дабы наблюдать процедуру бракосочетания герцога с какой-то там замухрышкой из лондонского приюта.

Порою ночами она просыпалась и, вслушиваясь в необычную после приютских ночей с детским плачем и всхлипами тишину эдинбургского дома, вспоминала, как лежала рядом с герцогом на кровати и массировала ему голову, снимая боль.

Тогда в нем не было ничего величественного и пугающего: герцог казался ей маленьким мальчиком, который нуждался в ее заботе и помощи, как дети в приюте, тесно жавшиеся к ней и, согретые ее теплом, засыпавшие в ее нежных и одновременно крепких объятиях.

Сейчас, глядя на себя в зеркало, Тара подумала: что бы сказал герцог, если бы увидел ее вот такой, невероятно преобразившейся, непохожей сама на себя? Интересно, показалась бы она ему привлекательной?

Впрочем, все это пустое, одернула себя Тара: для герцога она навсегда останется той несчастной сиротой из приюта, которую он использовал в качестве инструмента своего мщения ненавистному ему клану Килдоннонов.

— Конечно же, герцог тоже приедет на празднества в Эдинбург? — наперебой спрашивали ее родственники.

— Если только будет хорошо себя чувствовать, — уклончиво отвечала она, не желая углублять болезненную для нее тему.

— Что, герцог болен? — в тревоге, может быть, показной, спрашивали ее, заинтригованные их непонятной разлукой в первые недели брака: не кроется ли здесь какая-то тайна?

— Не так чтобы болен… Маленький несчастный случай. Ерунда. — Она старалась быть естественной и лаконичной. — Сущие мелочи. Оступился, слегка повредил ногу. Пустяк. Особенно для мужчины! — Тут леди Тара Аркрейг непринужденно смеялась, всем своим видом изображая незначительность того, что произошло с ее мужем, герцогом Аркрейгским. И смех ее напоминал журчанье ручья. — Но я надеюсь, разумеется, что он успеет выздороветь и присоединится ко мне в дни самых главных торжеств.

Во всех этих и подобных им диалогах, где надо было ловчить и увертываться, она с успехом освоила искусство избегать щекотливых тем и беседовать так, что это приближало ее умение к умению дипломата — не сказав сути, создать убедительное впечатление. Наверняка это вызвало бы одобрение ее отца, думала Тара, когда особенно уставала от этого беспечно-дипломатического щебетания.

— Твоя мать, должно быть, была очень красивой, — наперебой трещали вокруг нее кузены с кузинами. — А мы-то всегда удивлялись, почему это Чарльз всё не женится? Вокруг полно красоток, готовых принять его предложение, если бы он его сделал! Но он всю жизнь оставался верен своей первой любви. И теперь мы понимаем почему…

«Как же это чудесно, когда тебя так любят просто за то, что ты есть…» — думала про себя Тара, сидя на полосатом диванчике, обитом персидский тканью в полоску; из таких же полосатых персидских или турецких тканей начали шить и одежду для дома: халаты, шлафроки. Тара сидела на диванчике, вертя носком туфельки.

Хотя она была окружена семейным вниманием и чувства к своим новым родственникам испытывала в душе самые теплые, в ее собственной жизни ей не хватало такой любви, какую питали друг к другу ее родители.

«Моей маме хватило мужества, — размышляла Тара, — в душе отвергнуть кровную вражду между кланами. Для нее не существовало других мужчин, кроме моего отца. Он один главенствовал в ее сердце. Для нее он был прекраснее всех, и каждый день, прожитый без него, был для нее пустым днем. И она готова была пожертвовать ради него всем: деспотическими законами семьи и клана, своим собственным благополучием. Останься она жива, все могло бы пойти совершенно иначе в жизни Килдоннонов и Мак-Крейгов, как и в жизни других враждующих кланов Шотландии».

Но колесо того экипажа, ставшего причиной маминой смерти, стало колесом фортуны, положившим начало целой цепочке событий, завершением которых стал брак ее, Тары, с герцогом.

«Я просто счастливица, необыкновенная счастливица, — в который раз думала про себя Тара, вспоминая приютских детей — и тех, кто уже покинул это печальное заведение, и кому еще предстояло встретиться с жизнью за пределами его тошнотворно-облезлых стен. — Ведь меня могли отдать в услужение какому-нибудь жестокому хозяину. Или я могла и впредь оставаться в приюте, пока не умерла бы там от голода и непосильной работы…»

Но вместо этого она оказалась здесь, в Эдинбурге, в роскошном, как у принцессы, платье, открывавшем ей плечи, с пышными маленькими рукавчиками. И уже через час ее родная бабушка должна была представить ее королю Георгу Четвертому.

В платье из золотистой парчи вдовствующая графиня выглядела весьма импозантно. Шлейф ее был оторочен золотым кружевом, а на голове красовалась тиара из жемчуга и бриллиантов. Хороша!

Но даже их с бабушкой платья не могли сравниться великолепием с одеянием графа, который был облачен в традиционный наряд Мак-Крейгов. Единственный, кто выглядел в этом наряде еще более величественно, был герцог — вождь.

Пока они ехали во дворец, Тара все время сожалела о том, что герцога нет сейчас с ними. Она то видела в нем человека с большим умом, проницательного, способного на тонкие чувства, однако скрывающего все эти качества за показным равнодушием, то действительно к ней равнодушного, поскольку вероломная Маргарет уже насмеялась над его искренностью и благородным порывом, чем убила в его душе самую возможность воспринимать женщину как достойную уважения и приязни. По силам ли ей, Таре, будет восстановить эти чувства, или герцог так и не откроет ей свое сердце?

Отец рассказал ей, что сам он не большой любитель внешних эффектов, но это не исключает потребности в нем, чтобы чувствовать обращенную на него любовь. И мама Тары хорошо это знала, легко говоря с ним о своей любви и о том, как она понимает свое место в его жизни. Она не испытывала ревности, уверенная в чувствах любимого, она была готова прощать несовершенства и не была капризна. Хорошо бы и ей, Таре, повторить в себе мамины качества…

Церемония представления должна была начаться ровно в два и закончиться в половине четвертого.

Граф сказал дочери, что не меньше трех сотен знатных дам получили возможность предстать перед королем. И всем им было необходимо прибыть во дворец раньше него.

Король прибыл в Эдинбург в сопровождении шотландских войск, одетый в форму фельдмаршала. Королевские лучники поджидали его на площади перед дворцом.

Гостиная, в которой должна была пройти церемония представления, поражала глаз торжественностью убранства. Столь же внушительно выглядела и дворцовая стража, выстроившаяся вдоль галереи.

Когда настала ее очередь, Тара слегка занервничала, но бабушка поспешила ее успокоить:

— Поверь, моя детка, здесь нет никого, кто оказался бы прекраснее тебя. Я была бы рада представить его величеству твою мать, как представляю сейчас тебя. В душе я делаю это за вас обеих, так что она видит тебя с Небес, посылая тебе любовь и благословение. Не робей, наша крошка, все будет чудесно!

Так оно и было. Тара не думала вовсе о том, сколько людей обратило внимание на непринужденную отточенность, плавность и изящество ее движений и необычную красоту прически, украшенной бриллиантовой диадемой. Однако она заметила, что ее появление в качестве новой герцогини Аркрейгской произвело все же сенсацию среди собравшихся.

Как сказал ей позже отец, он едва устоял на ногах под шквалом комплиментов, адресованных его дочери. Где же он ее до сих пор прятал? Почему же все это время никто ничего не знал о ней? Все хотели у него выведать как можно больше подробностей. Спасало то, что все можно было списать на желание сделать так, чтобы первое появление в обществе для юной леди случилось при короле. Этого вполне хватило, посмеялся граф, рассказывая Таре о своих дипломатических ухищрениях, чтобы предупредить дальнейшие расспросы о его дочери, неземной образ которой в белом платье на фоне пестрого дамского общества убеждал, что иначе и быть не могло — первый бал «такой райской птицы», «такой прелестницы» должен был случиться именно в необычный момент наивысшего воодушевления.

Лишь когда церемония закончилась и все отправились по домам, Тара вновь пожалела, что герцога нет рядом с ней. Сердце сжалось, ее охватила грусть.

Прежде чем служанки помогли ей снять платье, она в последний раз взглянула в зеркало на этот чудный атласный наряд с тюлевыми оборками по подолу и по линии завышенной талии и роскошный головной убор с перьями, добавлявшими её облику необычности.

За последний месяц волосы ее несколько отросли. К тому же они были столь искусно уложены, что мало кому могло прийти в голову, насколько они в действительности коротки.

На мгновение перед Тарой предстало другое ее отражение: голодная мышка в бесформенном сером платье и черном плаще, с уродливой шапочкой на голове…

«Пора забыть об этом! — приказала себе Тара. — Какой прок в оглядках на прошлое? Сколько всего необычного в настоящем, сколько нужно понять и усвоить!.. Нет, нет, не надо вспоминать приют!..» Ей обещали уход за детьми — и этого с нее достаточно… Душа ее за них отныне будет спокойна. Впрочем — а будет ли?

Другой важный вопрос состоял в том, сможет ли забыть о ее приютском прошлом герцог. Или она навсегда останется для него той смехотворной уродкой, которую доставили в Шотландию по его приказанию как куклу для потехи, назвав это громко орудием мщения?..

Так или иначе, после приема у короля начались празднества, посвященные визиту его величества. Народ толпами шел взглянуть на королевскую процессию и послушать военные марши.

Граф взял Тару с собой прогуляться по Эдинбургу. Здесь был Старый город, население которого все умножалось, и постепенно вырастал Новый город, дабы шотландская знать не уезжала в Лондон из-за тесноты проживания. Тара с отцом гуляли по Старому городу. Столица Шотландии, соседствующая с заливом, большей своей частью уютно устроилась на холмах, так что местами по ее улицам было трудно проехать, настолько они сужались. Но главная улица Старого города — Хай-стрит — тянулась с востока на запад по гребню большого холма и, пожалуй, была среди главных улиц европейских столиц едва ли не самая длинная и широкая. От нее с юга на север ответвлялись параллельно друг другу узкие улочки и тупики.

В дни королевского визита все улицы города были полны народу, все от мала до велика были взволнованы и азартно жаждали зрелищ. А зрелищем могло быть любое событие и происшествие, и они могли сулить удовольствие каждому, кто был любителем поглазеть вокруг. Можно было понаблюдать за тем, как бродячие торговцы нахваливают свой товар, как бранятся между собой кучера, расцвечивая речь отборной вульгарной руганью. Хорошенькие продавщицы цветов в пестрых передничках и босиком предлагали купить цветы; молодые женщины таскали за собой коз и предлагали желающим кружку парного молока — наисвежайшего, какое только можно себе вообразить; позвякивали ведрами и ковшами на длинной палке бочки водовозов; сменяли один другой лотки продавцов дешевеньких украшений и безделушек, суета и толпа на рынке не прекращались весь день с восхода солнца и до заката, давая тысячу поводов остановиться и пополнить запас впечатлений!

Благодаря отцу Тара полюбовалась и на грандиозный кавалерийский смотр, который состоялся двадцать третьего августа на пляже Портобелло. Помимо шотландской кавалерии, насчитывавшей три тысячи человек, она увидела здесь королевских лучников, членов Кельтского общества и представителей различных горных и — в меньшей степени — равнинных кланов.

Наблюдая, как они проходят мимо короля, Тара в который уж раз пожалела о том, что здесь нет с нею герцога, гордого и прекрасного вождя Мак-Крейгов.

Как бы прочтя ее мысли, граф промолвил:

— Мне все же следовало настоять на том, чтобы Герон был с тобой здесь, в Эдинбурге.

— Должно быть, он и правда чувствовал себя не очень-то хорошо, раз не счел для себя возможным приехать, — выгородила мужа Тара, не желая показывать даже отцу, как она уязвлена и как на самом деле страдает. Отец бы стал еще больше переживать за нее, а этого Тара как раз не хотела. Лучше спрятать свое страдание от глаз близких, чтобы не вызвать их ответного сострадания, только добавляющего новых горестных ощущений.

— Видишь ли… До этой проклятой женитьбы он прибыл бы сюда даже и полумертвым! — с неожиданным для нее раздражением отвечал ей отец. — Он очень честолюбив и не пропустил бы такого случая!

И, как бы испугавшись допущенной им бестактности, оговорился:

— Надеюсь, ты не в претензии, что я завел речь об этом? Ведь мы же — отец и дочь…

— Разумеется, папа, ты можешь говорить со мной на любые темы, — с жаркой искренностью ответила ему Тара. — После того, что случилось, ненависть герцога к Килдоннонам многократно усилилась. Думаю, это она наносит ему непоправимый вред.

— Ты права, детка, — легко согласился отец. — Ненависть Мак-Крейгов к Килдоннонам стала для меня сущим проклятьем, ты это знаешь. И мне горько думать, что и ты можешь стать жертвой этой глупой, нелепой вражды! И чуть было не стала — ведь, стреляя в твоего мужа, тот молодой Килдоннон мог попасть и в тебя…

— Вот и я чувствую то же самое, — не могла не признать Тара. — Не мог бы ты в таком случае поговорить с герцогом и убедить его, что прошлое нужно оставить в прошлом? К тому же его женитьба на мне позволила тебе отыскать меня! Ведь ты приехал в замок поинтересоваться тем, правду ли говорят вокруг, что он женился… И на этом можно остановиться и счесть вражду между кланами счастливо завершившейся. Поставить точку!

— Да, ты права, моя милая, моя разумная… И опять рассуждаешь, как рассуждала бы твоя мать… Я обязательно поговорю с твоим мужем, — с улыбкой облегчения, что не обидел дочь, пообещал ей отец.

— Мне всегда хотелось помогать тем, кто живет в бедности и невежестве, — тихо проговорила Тара. — Теперь, когда я стала твоей дочерью, у меня появилась такая возможность. Что до Килдоннонов… Им, возможно, будет проще принять меня, когда они узнают, кем была моя мать! Ты не находишь?

— Думаю, они будут удивлены и обрадованы, — все с той же улыбкой заметил отец, — когда обнаружат, что новая герцогиня Аркрейгская связана с ними родственными узами. Но для тебя же лучше, что твой дед со стороны Мак-Крейгов уже мертв!

— Я рада, что мне не пришлось с ним встретиться.

— Я тоже этому рад, — невесело вздохнул отец.

Кульминацией празднеств в честь короля должен был стать бал, намеченный на самый конец визита.

Шотландская знать старалась вовсю! Бал предполагался самый торжественный из всех балов, какие когда-либо знал Эдинбург. Но вот беда — ни одно дворянское семейство в Старом городе не имело такого дома, чтобы в нем была достаточно просторная бальная зала, чтобы пригласить туда короля. Пришлось арендовать дворец на Джордж-стрит, главной улице Нового города, который переживал в эти годы вторую волну строительных преобразований.

В этом чудесном здании были сразу две бальные залы, и были в придачу к ним малые помещения, галереи, альковы и ниши, которые подходили для игры в карты, немногочисленных увеселений, тихих приватных бесед и танцев.

Среди влиятельных и знатных особ, с кем Тару познакомили ее отец и ее бабушка, только и было разговоров, что о предстоящем событии.

— Это должно стать самым блистательным зрелищем, которое когда-либо видели в Шотландии! — с энтузиазмом восклицал кто-то.

— Если уж этот бал не впечатлит его величество, — отвечала на это жена маршала Куинсбери, — то я уж даже не знаю, что способно его впечатлить.

— Уверяю вас, — дабы успокоить всех, кто тревожился на этот счет, заявил граф, — что его величество с большим интересом ждет бала.

Оставшись наедине с дочерью, он добавил:

— Я тоже жду его с нетерпением, дорогая! Ведь на балу ты сможешь поговорить с королем. И я хочу познакомить тебя с моими друзьями. Я чертовски горжусь своей дочкой!

— Ты так добр ко мне, папа.

Граф обнял ее и с нежностью поцеловал.

— Я так счастлив, что нашел тебя! И не менее счастлив от того, что ты этому тоже рада, я вижу это по твоим глазам и просто чувствую сердцем.

— Наверное, я никогда не смогу объяснить тебе, как много это для меня значит, — взволнованно проговорила Тара, покрываясь румянцем от какого-то внутреннего вдохновения. — Наверное, это всё мои сказки сделали и другие истории — они стали реальностью. Сколько же я их сочинила! И всегда со счастливым концом. Наверное, то, о чем думаешь, оно и случается. Сбывается! Я часто рассказывала себе всякие истории о своем отце, но действительность оказалась еще более чудесной. Мой отец — не фантазия, а живой человек — к тому же такой знатный… такой уважаемый. Я вижу, как здесь на тебя все смотрят и как слушают то, что ты говоришь!

— Не забывай, — рассмеялся граф, — что ты и сама теперь знатная дама. И не в сказке, а в жизни! Вот, ты стоишь рядом со мной, и я могу дотронуться до тебя! — Он с улыбкой коснулся пальцем кончика ее носа. — Ты выросла и стала женой герцога Аркрейгского!

Заметив проскользнувшую по ее лицу тень, он быстро добавил:

— Я молю Бога, чтобы все сложилось для тебя как можно лучше. Я питаю к Герону искреннюю симпатию. Он — замечательный человек и вождь клана, которым его клан может только гордиться.

Она кивнула, отведя в сторону взгляд. Потом подняла к нему лицо. И он, немного помолчав, продолжил:

— Но я думаю, что не ошибусь, если скажу: он еще не знает своего сердца.

— Мистер Фолкерк сказал, что он никогда по-настоящему не влюблялся, — доверчиво вздохнула Тара.

— Не сомневаюсь, что это так, — с ободряющей улыбкой ответил граф. — Но я не верю, что мужчина способен пробыть рядом с тобой так долго — почти целый месяц! — и не влюбиться.

Тара могла бы усомниться в этом его заявлении, если бы не толпы молодых поклонников, которые при любой возможности осыпали ее бесчисленными комплиментами. Она не могла не заметить и тех восхищенных взоров, что бросали они на нее, и это придавало ей уверенности в себе.

И все же, вернувшись в бабушкин дом с раскрасневшимися щеками и сияющими глазами, она останавливалась перед зеркалом и вспоминала то мрачное выражение, с каким смотрел на нее герцог. В такие моменты она вновь начинала страшиться будущего. Но, может быть, это закономерно? Может быть, эта мука холодностью и неизвестностью — плата за грядущие чувства? О, тогда она готова перенести все страдания, только бы жить потом полной жизнью, а не чувствовать себя пустой безделушкой…

К предстоящему балу Тара начала подготовку заранее. Приняв ароматную ванну, она отдалась на волю служанок, которые помогли ей надеть роскошный наряд, специально выбранный для этого события.

Платье было на ней в этот раз серебристо-белым, поскольку, как заметил отец, этот цвет наиболее выигрышно оттеняет необычную яркость ее волос. Тара прошлась по комнате, и ей показалось, будто ее окутывает облако лунного света, она в нем купалась… Как жаль, что герцог не может ее видеть сейчас! Она закрыла глаза и представила себе, что он входит в дверь… Невероятное счастье — может ли ей выпасть такое?

Парикмахер уложил ее волосы в прическу, которая считалась в эти дни самой модной. Конечно, и парикмахера, и прическу выбирала для нее бабушка — с ее феноменальным нюхом на все экзотическое и привлекательное и с ее безошибочным вкусом!

— Вам стоило бы отрастить волосы, ваша светлость, — пробормотал парикмахер, начиная колдовать над головой леди Тары. — Не понимаю, с какой стати вы позволили их так обрезать.

Тара слегка напряглась было, но решила просто не отвечать — в молчании иногда значения больше, чем в самых остроумных произнесенных словах.

— Впрочем… — почти пропел парикмахер, и голос его звучал очень весело, хотя и почтительно, — ваши волосы так чудесны, словно их стригли намеренно под такую прическу! Готов поспорить, вы затмите всех на этом балу! Вам просто не будет равных! И меня распирает от гордости, что и я в этом принял участие!

— Благодарю вас, — немного кокетливо, как научила ее бабушка, улыбнулась кудеснику Тара.

Парикмахер ушел, и она взглянула на драгоценности, лежащие на ее туалетном столике.

Их одолжила ей бабушка. Сама она собралась украсить прическу тиарой, и Таре достался уже знакомый ей и подходящий к прическе бриллиантовый обруч, в котором она была на приеме у короля. Она уже собиралась было позвать служанок, чтобы те помогли ей закрепить его, как вдруг раздался легкий стук в дверь. Не успела она ничего сказать, как дверь распахнулась, и кто-то вошел в ее комнату.

В полной уверенности, что это отец, Тара отозвалась:

— Я уже почти готова, папа! Осталось совсем чуть-чуть… Ты ведь наберешься терпения?

И тут она заметила отражение в зеркале. Она замерла. На мгновение ей показалось, что эта величественная фигура выплыла из ее снов и мечтаний. Или волшебных сказок. Повернувшись, она оказалась лицом к лицу с герцогом, своим мужем.

— Ваша… светлость! — на выдохе вырвалось у нее.

Герцог не ответил, и она быстро пошла к нему и заговорила, с трудом подбирая слова:

— Я… не ожидала увидеть вас здесь… но это так… замечательно! Я так рада! Но как ваше здоровье? Ваша рана… она не болит? И как вы выдержали путешествие?

— Я чувствую себя отменно, Тара, — спокойно ответил ей герцог, охладив ее пыл. — Лучше и не бывает. И я привез тебе драгоценности, которые ты наденешь на сегодняшний бал.

Только тут она заметила, что в руках он держит шкатулки, поставленные одна на другую. Она машинально приняла их из его рук.

— Драгоценности? — уныло переспросила она с недоумением.

— Изумруды Аркрейгов, — величественно кивнул герцог. — В нашей семье они передаются из поколения в поколение. Думаю, они еще более усилят твою неотразимость…

— Конечно, разумеется, ваша светлость, — машинально качнула головой Тара, не слишком вдумываясь в то, что он говорит ей про драгоценности. — А вы… поедете со мной на этот бал?

— Безусловно. Я намерен сопровождать тебя туда.

Сказано это было довольно-таки прохладно, и у Тары возникло чувство, что ее муж испытывает какое-то неудовольствие.

— Я так рада, что вы передумали… и решили все же приехать в Эдинбург… Мне часто хотелось, чтобы вы были здесь, рядом…

Во взгляде, брошенном на нее герцогом, Тара прочла недоверие.

— Я счел своим долгом прибыть на встречу с королем.

— Папа будет очень рад этому, — уколовшись о его тон, быстро нашлась Тара. — Он не сомневается, что вы составите друг о друге весьма благоприятное впечатление.

Герцог опять ничего не ответил, и Тара добавила сбивчиво и неровно:

— А вы… уверены, что это не повредит вам… то есть… не повредит вашему самочувствию?

— Уверен. К тому же долг для меня превыше всех моих чувств, — твердо сказал ей герцог. — Как я понимаю, завтра эта суматоха закончится. И завтра же мы едем в замок — я забираю тебя с собой.

Развернувшись, он вышел так же неожиданно, как и вошел сюда. Тара молча смотрела ему вслед. Это ей не приснилось?

Она и сама не знала, что же ей думать об этом внезапном сказочном появлении. Оно и обрадовало ее, и огорчило. Ясно ей было только одно: она хотела, чтобы герцог приехал, и он действительно приехал! То, о чем неотступно думаешь, — сбывается!

Затем, не желая опаздывать, она позвала служанок и стала спешно открывать одну за другой шкатулки, привезенные ее мужем. Взглянув на изумруды Мак-Крейгов, Тара сразу поняла, что сегодня ни одна дама на балу не сможет соперничать с нею. Но как же много должны стоить все эти камни: всего лишь одного ожерелья хватило бы на то, чтобы обеспечить сиротам безбедное существование на месяцы, если не годы… В свое время герцог пообещал ей, что, как только они приедут в Лондон, она сможет подарить приютским детям игрушки.

— Теперь, когда я и впрямь осознала, что стала герцогиней Аркрейгской, — вслух произнесла Тара, — я смогу сделать для детей гораздо больше! — И она мысленно начала составлять список кроваток, ковров, кухонных принадлежностей и прочих вещей, которых так не хватало в приюте.

Ох, и о чем она только думает в такой неподходящий момент… Время бежит, а половина драгоценностей еще в шкатулках, и в комнату в любую минуту могут войти ее муж, ее отец и ее бабушка, чтобы отправиться вместе с нею на бал! Надо поторопиться, чтобы предстать пред ними совершенно готовой.

Позже Тара мало что могла припомнить об этом событии. Ей запомнилось только, что зала была оформлена в бело-золотых тонах, и в одном ее конце возвышался трон, задрапированный малиновой тканью.

Возле трона расставили ряд диванчиков, и местная знать отчаянно конкурировала за внимание царственного гостя.

Тару вновь представили его величеству. Тот немного побеседовал с ней, не преминув заметить ее отцу, какая у того красивая дочь. Прекрасный цветок! Однако все мысли ее были сосредоточены на муже.

Отец настоял на том, чтобы она станцевала сперва вместе со всеми рил, национальный шотландский танец, который она успела разучить за время пребывания в Эдинбурге — танец быстрый и очень эффектный. А потом настал черед вальса, который совсем недавно завоевал права салонного танца в пуританской Шотландии и вот-вот норовил стать королем танцев и здесь, как уже стал в континентальной Европе. Головокружительный танец! Ритм, плавные и бурные повороты, близость партнеров друг к другу, какой не позволял ни один танец до этого, чудесная музыка… Менуэт, популярный в минувшем веке наряду с другими, более спокойными, чем вальс, танцами, почти не требовал перемещения в пространстве, а его темп, изысканный и изящный, не приводил к усталости, требующей восстановления сил. Не то — вальс…

Кружась по зале с партнером, которому, как он сказал, «посчастливилось заполучить ее на этот прекрасный и новомодный танец», она, задыхаясь, продолжала думать о том, наблюдает ли за ней сейчас герцог, и понимает ли он, сколько джентльменов соперничает друг с другом за право быть ее партнером. Отчего ее силы таяли? От быстроты кружения или же оттого, что она представляла, что она кружится в вальсе с герцогом и почти чувствовала, как его руки крепко держат ее и ведут, так что она может закрыть глаза и отдаться потоку чарующих звуков…

— Ты была просто очаровательна, моя радость! — заметил граф, когда они, все вчетвером — Тара, ее отец, ее бабушка и ее муж — возвращались домой. — Сам король сказал, что ты была прекраснейшей из молодых особ на этом балу.

— Спасибо, — устало откликнулась Тара, с нежностью сжимая его руку.

— Ты должен гордиться женой, Герон, — добавила вдовствующая графиня, всезнающая, милая и заботливая бабуля Тары. — С самого приезда в Эдинбург все только и говорят, что о ее прелести, обаянии и красоте.

— Я это заметил, — с холодной снисходительностью уронил герцог.

* * *

А на следующий день утром они отправились к себе в замок.

Таре оставалось лишь удивляться, что отец не попытался задержать ее в Эдинбурге. Вместо этого он сказал:

— Герон — твой муж, девочка, и если он настаивает на твоем возвращении, ты должна подчиниться.

— Когда же я теперь снова увижу тебя? — с легкой болью в душе спросила Тара. Ей очень не хотелось уезжать от отца и от бабушки, которые окружили ее теплом и вниманием, столь многому ее научили. Почему им нельзя жить всем вместе? Как бы это было прекрасно! Бабушка надавала ей с собой множество дорогих безделушек — чтобы ее «дорогая внучечка вспоминала свою бабулю». Тара отерла ладонью побежавшие из глаз слезы.

— Мы встретимся скорее, чем ты думаешь! — успокоил ее отец. — Мне предстоит вернуться в Англию с его величеством. Но как только я освобожусь, то непременно приеду к вам на север. Хочет того герцог или не хочет, но я намерен погостить у вас в замке! И возьму с собой твою бабушку — она, я уверен, будет не против.

— Конечно! И в замке вам будут рады обоим!

— Не исключено, что твой муж предпочтет в одиночку наслаждаться твоим обществом.

Тара, потупив взгляд, ничего не ответила. Ее мучило тягостное подозрение, что герцог не только не захочет наслаждаться ее обществом в одиночку, но и предпочтет, чтобы она поскорее покинула замок… Впрочем, он сам настоял на том, чтобы она вместе с ним вернулась домой! Как она должна понимать его? Не было ли это попыткой пресечь слухи, которые уже поползли по Эдинбургу в связи с их долгой разлукой? В любом случае, герцог не собирался ей ничего объяснять, и Таре оставалось лишь только гадать, что же подвигло его на этот шаг.

На обратном пути в Шотландию у нее оказалось так много вещей, что она ничуть не удивилась, обнаружив наутро перед домом не одну карету, а целых две. Но чего она совершенно не ожидала увидеть, так это верховую лошадь рядом с каретами. Тара взглянула с тревогой на лошадь, потом на герцога.

— Но вам ни в коем случае нельзя ехать верхом! — панически запротестовала она, мгновенно поняв, для кого оседлали коня. — Вы же знаете, доктор сказал, чтобы вы как можно реже садились на лошадь в течение нескольких месяцев.

— Тем не менее я поеду верхом, — тоном, не терпящим возражений, ответил ей герцог. — Если я что и ненавижу, так это необходимость на протяжении всего пути безвылазно сидеть в карете и таращиться за окно.

— Но вы же устанете! — не оставляла попыток одолеть сопротивление мужа Тара.

Проигнорировав это ее замечание, тот повернулся к ней спиной, чтобы поздороваться с графом и вдовствующей графиней, пришедшими проводить их.

— Ты провел у нас так мало времени, Герон, — посетовал граф, — что я не успел решить, какой подарок мне преподнести своему новоиспеченному зятю.

— Ничего страшного, ты и без того проявил немалую щедрость по отношению к моей жене. — И герцог указал взглядом на многочисленные коробки, громоздящиеся на крыше обеих карет.

— Это подарки для моей дочери, — возразил ему граф. — Теперь я должен презентовать что-то вам обоим. Подумаю-ка я об этом, дорогой, на корабле — в перерывах между приступами тошноты.

Оба расхохотались. Затем граф крепко обнял Тару.

— Если бы ты только знала, моя крошка, как я рад, что нашел тебя! — уже в тысячный раз повторил он ей. — И теперь больше всего на свете я желаю тебе счастья.

— Спасибо, папа, — кротко ответила Тара, заливая его синевой своих глаз.

Она ни капли не сомневалась: отец безошибочно понимает, какие отношения сложились между нею и герцогом, ее мужем. Сидя в полном одиночестве в карете, она махала рукой до тех пор, пока отец и бабушка не скрылись из виду.

Герцог скакал впереди, так что она могла наблюдать за ним из окна экипажа. И она вновь с удовлетворением отметила про себя, как красиво смотрится он верхом. Вот только что это за лошадь? Она успела понять, что лошади бывают разные — в одних больше породы, в других меньше, но очень ценятся арабские скакуны. Лошадь герцога была светло-коричневой, с блестящей на солнце шерстью и длинным шелковистым хвостом. По бокам и на животе светлели подпалины. Очень красивая лошадь! Конь. Попозже она спросит у герцога, как зовут его и что у него за порода, если, конечно, герцог на нее не рассердится за неуместные и пустые расспросы. Но она не чувствовала будущие расспросы неуместными и пустыми. Она действительно хотела это все знать и во всем разбираться.

«Он очень красив, мой муж, — думала Тара. — Папа абсолютно прав: именно так и должен выглядеть настоящий вождь…»

И тут же в голове ее прозвучал насмешливый голос: «Вождь без сердца».

«Он просто боится любить после того, что случилось с ним в предыдущем браке», — сказала себе Тара для успокоения.

В то же время она отдавала себе отчет, что при виде этой статной, мужественной фигуры ее сердце начинает биться быстрее. Что бы это значило? Странно как-то она себя чувствует в присутствии герцога… Сколько она наслушалась комплиментов, но те, кто их говорил, не производили на нее такого же впечатления, она просто их слушала и улыбалась. А герцог строг с нею и даже холоден, а у нее обмирает душа и слабеют колени. Наверное, так проявляется страх…

«Как бы я хотела знать больше о жизни и о мужчинах», — со вздохом признала она собственное невежество. Что же она должна сделать, чтобы герцог посмотрел на нее благосклонно?

Да, улыбаясь, когда мужчины в Эдинбурге осыпали ее комплиментами, в самой глубине души она испытывала робость и замешательство. В такие мгновения Тара особенно остро чувствовала, как сильно ей хочется услышать хоть одно-единственное доброе слово от герцога.

«Он — мой муж, и значит, я имею на это право! Вот отец говорит мне ласковые слова. А муж?… Ах, как я была бы счастлива их услышать!..»

Продолжая наблюдать за герцогом в открытое окошко, Тара упорно думала о том, что во всем Эдинбурге не было мужчины, которым бы она восхищалась больше, чем своим мужем.

Прошлым вечером, когда герцог так внезапно вошел в ее комнату, ей показалось, что весь мир вокруг изменился. Комната словно наполнилась чудесным светом — все потому, что там был он, которого она так ждала и о котором все ее спрашивали.

С того момента, как она заметила в зеркале его отражение, ей стало тяжко дышать, и это продолжалось до сих пор.

«Все потому, что его приезд стал для меня неожиданностью!» — сказала она себе.

Весь вечер она возвращалась мыслями к мужу. Только потому, что он находился в бальной зале, ей было трудно воспринимать речи других мужчин или следить за фигурами в танце. Даже когда она беседовала с королем, внимание ее все время переключалось на герцога, который стоял неподалеку.

Интересно, одобрил бы он ее слова или нет? И восхищался ли он ею в той же мере, что и король?

Ее пребывание в Эдинбурге было по-настоящему захватывающим, однако прошлый вечер оказался особенным — и все потому, что в присутствии герцога чувства ее словно бы обострились.

На ночь он устроился в соседней с нею комнате, и Таре отчаянно хотелось войти к нему и спросить, не может ли она взглянуть на его руку и, если надо, перевязать ее.

Однако герцог поднялся по лестнице в полном молчании, и дверь его захлопнулась едва ли не в ту же секунду, что и ее собственная. Казалось, будто их разделяет нечто большее, а не просто каменная стена.

— Я его жена, — произнесла она вслух, словно утверждая для себя эту роль на земле.

Однако желание ее войти к нему объяснялось не только тревогой за здоровье герцога. Ей очень хотелось остаться с ним наедине, чтобы поговорить наконец по душам.

По пути домой им пришлось переночевать на одном из постоялых дворов. Тара к тому времени чувствовала себя совершенно измученной после бального увеселения до глубокой ночи.

Герцог, должно быть, заказал самые хорошие комнаты еще по пути в Эдинбург, поскольку хозяин уже ожидал их, и в распоряжении гостей оказалась лучшая из гостиных.

Тара умылась и переоделась, после чего спустилась к герцогу, который уже поджидал ее за столом.

— Вы, должно быть, очень устали, — произнесла она с тревогой в голосе. — Целый день провести в седле!

— Я устал, но не слишком, — терпеливо, но явно в душе досадуя на опеку, ответил он. — А завтра вечером мы уже будем дома.

— Почему бы вам не сесть завтра со мной в карету? — робко предложила Тара.

— Посмотрим, как я буду себя чувствовать, — уклончиво ответил герцог.

Хозяин поспешил подать на стол ужин, и с этого момента им пришлось говорить только на общие темы, ибо в комнате все время бесшумно сновали слуги, принося новые блюда и меняя тарелки.

Когда с едой было покончено, Тара первая прервала молчание:

— Я так рада… что вам удалось… приехать в Эдинбург.

— Почему так? — И герцог остановил на ней внимательный взгляд, будто изучая ее.

— Столько людей… спрашивали о вас. И было только справедливо, что именно вам досталось представлять на балу Мак-Крейгов…

— Ну, твой отец справился бы с этой задачей не хуже меня, — усмехнулся герцог, все еще не сводя с нее взгляда.

— Но это совсем не то, что ваше присутствие там! — возразила Тара, неумолимо краснея и злясь на себя за это. Почему ее муж так безупречно спокоен, а она места себе не находит, словно сердце ее выпрыгнуло из грудной клетки и витает где-то поблизости?

Глаза их встретились, и Таре показалось, что герцог хочет задать ей какой-то вопрос. Впрочем, он тут же и передумал.

— Если кто и устал, — заметил он, — то это ты, Тара. Столько танцевать ночью! Отправляйся-ка ты в постель. А когда приедем в замок, поговорим о том, что касается нас обоих.

Он встал и, обойдя накрытый для них стол с остатками десерта и фруктов, подошел к месту, где сидела Тара, и помог ей отодвинуть стул, взявшись за его спинку. Его появление за спиной отозвалось в теле Тары прокатившейся по нему горячей волной. Она послушно поднялась на ватные ноги и, покачнувшись, сделала шаг в сторону от стола. Ей хотелось немедленно спросить у него, о чем будет их разговор, чтобы она к нему внутренне подготовилась, собралась, однако герцог отработанно вежливым жестом поднес к губам ее руку, и ей не оставалось ничего другого, кроме как сделать на прощание реверанс и молча уйти, сохраняя видимое спокойствие.

Уже в спальне у нее промелькнула ужасная мысль: что, если она не нужна ему больше в качестве жены, и он решил раз и навсегда избавиться от нее?

Как наяву, увидела она герцога, который подыскивает предлоги, чтобы уговорить ее покинуть замок и жить с отцом — в Лондоне или в Эдинбурге.

«Неужели он скажет мне именно это?»

Сотни мыслей мелькали у нее в голове: вопросы, ответов на которые не было. Однако в чем была Тара абсолютно уверена, так это в том, что самой ей больше всего на свете хочется остаться в замке Аркрейг.

Остаться с герцогом, со своим мужем, которого она… да, она вдруг поняла это, — любит!

Глава седьмая

При виде замка, величественно возвышавшегося зубчатыми башнями на фоне неба, Тара с радостью ощутила, что наконец-то она вернулась домой.

Темные облака, закрывавшие небо большую часть дня, прорвались внезапным дождем. Потоки воды, подгоняемые холодным ветром, обрушились на землю, и Тара вновь ощутила тревогу за герцога. Несмотря на то, что этим утром он вновь настоял на поездке верхом, Тара надеялась, что перспектива промокнуть заставит его изменить решение, и он пересядет в ее карету. Но герцог продолжал скакать впереди, и ей не оставалось ничего другого, кроме как с тревогой наблюдать за ним, в надежде, что простуда обойдет его стороной.

Тара не могла избавиться от мысли, что причина столь явного упрямства крылась в нежелании герцога беседовать с нею один на один.

«Но мне нужно поговорить с ним… очень нужно! — сказала она себе. — Нам еще столько предстоит… спланировать на будущее».

Вот только есть ли у них совместное будущее?

В эту ночь, признавшись самой себе, что любит его, Тара долго размышляла о своей участи. Неужели ей так и не удастся изгнать печаль из его сердца или пробудить в нем добрые чувства? Это приводило ее в отчаянье. Она не требовала от него любви: на такое счастье она даже и не рассчитывала. Все, чего ей хотелось — это быть рядом с ним. И чтобы он говорил с нею так же легко и непринужденно, как за день до их восхождения на Бен-Арк — восхождения, едва не стоившего ему жизни.

«В тот день я была счастлива… Счастливее, чем за всю мою жизнь! Только не понимала этого…»

Теперь-то Тара знала, что даже радость от пребывания в Эдинбурге с родным отцом не способна сделать ее по-настоящему счастливой.

«Я слишком неблагодарна, — решила она, — если хочу большего».

Однако никакие слова не способны были остудить ее влечения к герцогу. Она тянулась к нему всем существом, осознавая в то же время всю тщетность своих надежд. И от этого будущее казалось ей мрачным, страшило.

Как только они свернули к долине, Тара увидела, что герцог, скакавший под проливным дождем, пустил коня куда-то в сторону. Она поняла, что он хочет сократить путь и быстрее добраться до замка.

Страх, что герцог должен непременно промокнуть до нитки, изрядно отравлял Таре ту радость, какую она испытала при виде знакомых башен и развевающегося на ветру флага.

«Вот я и дома!» — мысленно воскликнула она. Но внутренний голос тут же спросил: «А надолго ли?»

Мистер Фолкерк поджидал ее на ступенях замка. Лакей распахнул дверцу кареты, и Тара бросилась к старому другу прямо в его объятия.

— Приветствую вас в вашем доме! — Глаза его лучились искренней радостью, он улыбался ей такой знакомой и доброй улыбкой.

— Как прекрасно, что я вернулась! — воскликнула Тара.

— Рад видеть вас, — отвечал мистер Фолкерк, сдерживая все ж таки свою радость, чтобы она не выплеснулась через край и никому не показалась чрезмерной. — Вы выглядите… у меня нет слов… я в восхищении!

Тара совсем забыла о том, что ее новый облик должен был стать сюрпризом для мистера Фолкерка. На голове у нее красовалась модная шляпка, отороченная перьями, а изящный плащ зеленого шелка элегантно сочетался с того же оттенка шелковым платьем. Словом, она ничуть не напоминала сейчас ту сироту, что покинула замок тремя неделями раньше.

Впрочем, мысли Тары были о герцоге.

— Как его светлость? — с тревогой спросила она. — Наверняка он промок до нитки!

— Я настоял на том, чтобы он побыстрее снял с себя мокрую одежду и принял горячую ванну, — отвечал мистер Фолкерк, отводя от нее глаза. Радость его затуманилась предательским чувством незаконного разочарования, в котором он не хотел признаваться даже себе: как бы ему хотелось, чтобы за него вот так же тревожилась прекрасная женщина и к нему обращала такой же взгляд, в котором сияла любовь — сомнений у него не было: Тара полюбила его господина, статного, красивого герцога, а он, Фолкерк… Что ж… Он, Фолкерк, должен просто взять себя в руки и не давать воли мечтам с радужным отблеском этой маленькой сияющей феи…

И он вдруг почувствовал себя бродячим музыкантом из древней легенды — снедаемый многолетней грустью, тот ходил по деревням и играл на волынке мелодии, которые сочинял сам. Одна прекрасней другой, хотя он об этом не подозревал, просто выражая музыкой то, что чувствует его сердце. А однажды он встретил девушку. Она была в зеленом, как трава, платье и в зеленом плаще — как сейчас Тара. Девушка, заслышав нежные и тягучие звуки волынки, плывущие в душистом от вереска воздухе, сама подошла к музыканту и позвала его за собой, и он повиновался, отправился следом лесной дорогой. А девушка оказалась королевой эльфов, которая привела его на скрещенье дорог и попросила, чтобы музыкант выбрал одну, и дорога эта станет его судьбой. Музыкант выбрал дорогу среди скал и камней, не польстившись на ту, которая привлекала пейзажами по сторонам и пеньем птиц. И не ошибся, ибо эта вторая вела к пропасти, а каменистая — к озеру среди холмов…

Может быть, подумалось Фолкерку, и ему предстоит некий выбор?

Тара же с облегчением вздохнула.

— Он наотрез отказался ехать со мной в карете!

— Полагаю, у его светлости хватит здравого смысла отдохнуть перед ужином. Вам я настоятельно советую сделать то же. — Наклон головы, которым Фолкерк выразил ей почтение, красноречиво свидетельствовал о его готовности ей служить.

— Но как же… Мне нужно столько всего рассказать вам! — с горячностью запротестовала Тара.

— Это может подождать до вечера, — рассудительно ответил ей мистер Фолкерк, но в душе его всколыхнулась волна благодарности и признательности. — Тем более что его светлость попросил меня поужинать с вами…

— Вот и замечательно! — воскликнула Тара и, верным изящным движением удерживая полу плаща, чтобы не наступить на его край, легким шагом пошла рядом с мистером Фолкерком. Походка ее была плавной, скользящей, голову в шляпке она несла гордо, и взгляд ее слегка из-под ресниц был безукоризненно выверенным: так и должна смотреть настоящая леди, когда ее душу терзает смятение…

Но в голосе ее прозвучало так же и то, что она чувствует в дополнение к радости поделиться с мистером Фолкерком эдинбургскими впечатлениями.

В чем дело? Почему герцог не желает ужинать только с нею одной? Она не могла избавиться от подозрений, что он просто не желает оставаться с нею наедине!.. И потому пригласил мистера Фолкерка разделить с ними трапезу…

Хотя она совсем не против ужинать в обществе мистера Фолкерка.

— Мы столько всего съели вместе, что юбки перестали на мне застегиваться! — рассмеялась она, и он ответил ей радостным смехом…

Отсмеявшись и вытерев выступившие от смеха и спрятавшиеся в морщинках у глаз слезы, Фолкерк проводил Тару наверх. По пути она оживленно болтала, рассказывая ему о том, как весело было в Эдинбурге и как понравился ей король.

— Кланы выглядели просто великолепно во время смотра! — доложила она. — Только я пожалела, что герцог не смог вести Мак-Крейгов.

— Я думаю, ему бы этого тоже хотелось, — отвечал ей мистер Фолкерк. — Но он чувствовал себя не настолько хорошо, чтобы сразу пуститься в путь вслед за вами.

— У него что, был рецидив? — с тревогой стала допытываться Тара.

— Не совсем, — с сомнением ответил ей мистер Фолкерк. — Просто после вашего отъезда он погрузился в уныние. Гектор сказал, что ночами он плохо спал. Боюсь, его мучили боли.

— Мне не следовало уезжать, — с огорчением прошептала Тара. И тут же вспомнила, как герцог заявил ей в тот вечер: «Тебя тут ничто не держит». Нет, не уехать она не могла!

Раздеваясь у себя в спальне, она не переставала думать о муже. Однако дверь между их комнатами была закрыта так плотно, будто ее заперли на засов. Приняв ванну, Тара легла в постель и спустя какое-то время уснула.

Пробудилась она через два часа полностью освеженная. Для ужина с герцогом и мистером Фолкерком Тара выбрала самое красивое из своих новых платьев. Бледно-голубое, открывающее шею и плечи, но с большим, более темного оттенка, пушистым шарфом с еще более синей каймой, в который можно было закутаться в холодной столовой, пока камин не прогреет ее: каменные стены замка хранили в себе ветра и ненастье, замкнув их на годы и десятилетия, и самое яркое солнце было не властно согреть изнутри древнюю ледяную кладку.

Ужин был накрыт в покоях вождя, и мужчины уже поджидали ее. Тара с надеждой взглянула на герцога, ожидая увидеть в его глазах то же восхищение, с каким жадно взирали на нее многочисленные поклонники в Эдинбурге и с каким смотрел на нее сейчас мистер Фолкерк. Она сделала шаг и послала ему вопросительный взгляд: все так? Она все сделала правильно? И он кивнул ей: умница, молодец, все правильно, ты так хороша, что у меня снова нет слов…

Однако герцог даже не взглянул в ее сторону. Он увлеченно, с каким-то даже азартом, словно этим хотел убедить себя, что ему интересно, рассказывал Фолкерку о встрече с королем и тех событиях, в которых довелось принять участие Мак-Крейгам.

Тара, задетая этим неслыханным невниманием — бабушка уже просветила ее относительно поведения джентльменов по отношению к дамам и наоборот, — подошла и встала рядом с мужем.

— Мистер Фолкерк в восхищении от моих новых нарядов, — с легким вызовом сообщила она. — Надеюсь, вашей светлости нравится это платье — в Эдинбурге оно вызвало настоящий фурор… Так мне сказала бабушка, она наблюдала за реакцией окружающих…

— О! Охотно верю, — прохладно отвечал герцог, даже не взглянув на нее. — И про бабушку, и про фурор, и про окружающих.

Тара так и не поняла, было ли это сказано с одобрением или с насмешкой. Ей не оставалось ничего другого, кроме как вступить в разговор с мистером Фолкерком, хотя единственный человек, с кем она хотела бы сейчас говорить, был ее муж.

За ужином Тара пыталась отдать должное каждому из поданных им изысканных блюд, но никак не могла сосредоточиться на содержимом тарелок. Рядом с герцогом ее мучило невыносимое напряжение. И не потому, что она не знала, какую вилку ей взять вслед за какой и как обращаться с ножом и бокалами. Это был прошлый этап ее жизни. Да, но в чем заключается следующий? Она снова — отверженная? Сначала — обществом, теперь — своим мужем?.. Боже праведный, как все мучительно!

Герцог не выглядел слишком усталым, хотя провел в седле целых два дня. Это потому, подумала Тара, что он очень рад вернуться домой. Значит, не заболеет. От радости не болеют, а наоборот, выздоравливают. Так она утешала себя, вяло что-то жуя и вставляя в общий разговор малозначащие короткие фразы.

Внезапно в окно ударил порыв ветра, и Тара, поправив шарф на почти голых плечах, с улыбкой повернулась к мистеру Фолкерку:

— Как я рада, что мы с герцогом не сидим сейчас на вершине Бен-Арка, беззащитные перед стихией!

— Полагаю, вы бы и на этот раз смогли уберечь его светлость от непогоды, — живо послал мяч в нужную сторону мистер Фолкерк.

Герцог быстро взглянул на Тару, ловя передачу.

— Что, в тот день, когда в меня стреляли, шел сильный дождь?

— Да… настоящий ливень. И ветер был сокрушительный…

— И как же тебе удалось уберечь меня от дождя? — обратился герцог к жене.

Тара почувствовала, что лицо ее заливает густая краска. Она зябко повела плечами, вспоминая тот злополучный день. Впрочем, в последующих событиях роль он сыграл отнюдь не злополучную.

— Я… я просто укрывала вас своим плащом, пока нас не нашли, — тихо ответила Тара.

— Следовательно, держала меня в объятиях? — не скрывая непонятного ей удовольствия, усмехнулся герцог.

— Д-да. — Тара чуть наклонила голову, пытаясь поймать его взгляд и понять, что он думает.

Не счел ли он ее поведение непристойным, с испугом подумала вдруг Тара. Но прежде чем герцог смог еще что-нибудь произнести, откуда-то до них донесся такой знакомый и такой волнующий звук волынки!.. Все трое, перестав есть, заслушались… Мелодия звучала то нежно, то весело, будто летела над бархатными зеленеющими холмами и голубой гладью озер, замирала в ложбинах и среди зарослей вереска и снова взмывала в небо быстрее ветров небесных…

Отужинав, Тара, не дожидаясь, пока кто-то из джентльменов поможет ей, поднялась из-за стола.

— За эти два дня мы оба сильно устали, — сказала она, обернувшись всем корпусом к герцогу. — Я уверена, что вы нуждаетесь в полноценном отдыхе.

Не дожидаясь ответа, Тара грациозно повернулась к мистеру Фолкерку:

— Вы рады, что мы вернулись домой? — певуче спросила она его и ласково ему улыбнулась.

— Без вас замок выглядел каким-то очень уж опустевшим… — искренне и очень серьезно ответил тот. Возможно даже — с каким-то особым значением. Или ей показалось?

Но искренность, прозвучавшая в его голосе, затопила Тару теплом. Эти слова стали для нее хоть и слабым, но утешением, вознаградив ее за холодность мужа. Она была за всё бесконечно благодарна мистеру Фолкерку — он забрал ее из приюта, не по своей воле, конечно, а повинуясь приказу, но сумел превратить для нее их поездку в Шотландию в настоящий праздник ума и житейской науки, он был очень внимателен к ней и пока они ехали, и тут, в незнакомом ей замке, он был ее поводырем среди мутных волн неизвестности. Пусть Господь будет к нему благосклонен и щедр на радости!.. И она, покинув мужчин, ушла.

Вернувшись с такими мыслями в спальню, она обнаружила, что в камине ярко пылает огонь.

— В последние два дня заметно похолодало, ваша светлость! — донесся до Тары голос миссис Мак-Крейг, приготавливающей для нее постель. — Да и в Эдинбурге, как я слышала, погода вас не особенно баловала.

— Его величество успел за то время несколько раз промокнуть, — со смешком ответила Тара. — А сейчас я надеюсь, что его светлость не подхватит простуды после сегодняшней скачки под дождем. — Это она добавила без тени смешливости, а серьезно.

— О, у вас нет никакой нужды об этом тревожиться, ваша светлость… Его светлость никогда не беспокоился из-за подобных пустяков, сколько бы раз ни попадал под дождь. Я этому и счет потеряла… — будничным тоном отозвалась на ее слова миссис Мак-Крейг.

Вежливо присев, она пожелала Таре спокойной ночи и удалилась.

Тара задула свечи и легла в постель, натянув одеяло до самого носа. Кончик его был холодный, и она прижала к нему ладонь. Ладонь тоже была прохладной, но с каждой секундой ей становилось теплее.

Что делать? Постараться сразу уснуть или взять в руки книжку?

Но сегодня ей совершенно не хотелось читать. Взгляд ее то уныло блуждал, то с надеждой был устремлен на дверь, разделяющую их с герцогом спальни. Вспомнил ли он о ней хотя бы мельком, отправляясь в постель?

«Увы, я ему больше не нужна», — с тягостной грустью подумала Тара. И будет ли им что сказать друг другу завтрашним утром?

А вдруг он в самом деле заявит, что она свободна и может жить со своим отцом, если сама того пожелает? Настроение ее окончательно упало. Нет, она ни за что не сможет открыть ему, почему ей так хочется никуда отсюда не уезжать, а навсегда остаться в замке!

Разве осмелится она сказать ему… о своей любви?

«Я люблю его! Люблю! Боже всемогущий, ну сделай же так, чтобы он проникся ко мне хотя бы слабой симпатией, — молилась Тара. — Пусть позволит мне остаться — хотя бы для того, чтобы я… смогла примирить кланы!..»

Она зажмурилась, чувствуя, как к глазам ее подступают слезы. Когда же она открыла их, то увидела герцога, неслышно вошедшего в ее спальню.

На мгновение у нее перехватило дыхание. А герцог ей сообщил как ни в чем не бывало:

— Очень болит голова…

Тара тут же села в постели.

— Я так и знала! Это все дождь и усталость! Ну как можно быть таким безрассудным и не вылезать из седла целых два дня, когда доктор настоятельно советовал вам поберечься?

Герцог вместо ответа прижал руку ко лбу. И выразительно посмотрел на нее. Она все поняла.

— Да-да! Я сейчас сниму вашу боль! Я ведь не раз делала это раньше! Значит, смогу и сейчас! — засуетилась Тара, пряча за суетой радость. Он пришел! Пришел! — Прилягте пока на кровать и поплотнее накройтесь одеялом. Оно теплое. А я пока разожгу огонь.

Выбравшись из постели, она подбежала к камину, чтобы подбросить туда несколько поленьев из стоящей рядом корзинки. В этот момент Тара совсем забыла о том, что вместо ночной рубашки из плотной и грубой ткани, какие она носила всю жизнь, на ней батистовая сорочка, отделанная фривольным кружевом.

И эта прозрачная ткань не могла скрыть нежных изгибов ее тела.

Тара подбросила в огонь дров и вернулась к кровати. Она ожидала, что герцог приляжет с краю, но тот вольготно устроился в середине. Тара в замешательстве смотрела на него, ломая голову, как же ей теперь дотянуться до его лба.

— Я думаю, вам стоит придвинуться ближе к краю, а то вы неудобно легли, — осторожно предложила она.

— Будет лучше, если ты обнимешь меня так же, как это было на Бен-Арке или потом, когда ко мне возвращалось сознание, — невозмутимо ответил ей герцог. — Уж постарайся, у тебя это хорошо получалось…

Щеки у Тары запылали.

— Я и не знала… что вы… отдаете себе отчет в происходящем, — смущенно пробормотала она.

— Быть в твоих объятиях и не отдавать себе в этом отчет? — с какой-то странной и непонятной ей интонацией усмехнулся герцог. — Ты хоть думаешь, что говоришь? Вдобавок в комнате все еще холодно, огонь здесь разожгли только недавно, помещение не согрелось.

— Ладно, хорошо, вы сами о том попросили, — согласилась с его предложением Тара, не желая с ним спорить и снимая тем самым с себя ответственность за несоблюдение должных приличий.

Она осторожно прилегла на подушки, и герцог положил голову ей на грудь. Теперь она держала его точно так же, как пока он был без сознания. Теперь надо было сосредоточиться на снятии головной боли. Она представила было себе точку, где, по ее понятиям, пульсировала у герцога головная боль, но ощущала лишь яростную пульсацию своего сердца. Оно клокотало где-то в груди, у самого горла. Она повторила попытку. Сердце по-прежнему выскакивало у нее из груди.

Тара попыталась словами уверить себя, что она по-прежнему думает только о том, как бы облегчить его боль, однако все ее тело волнами охватывала странная дрожь. Это потому, сказала она себе, что герцог так близко. Или он лег все ж таки неудобно.

«Только бы он не догадался, что я сейчас испытываю! Только бы не догадался!..»

Положив пальцы на его лоб, она начала быстро массировать его от бровей до корней волос. Как она уже успела заметить, этот завораживающий монотонный ритм лучше всего снимал его головную боль.

— Вот так-то лучше, — удовлетворенно промычал герцог. — Намного лучше! Только прижмись ко мне потеснее, мне холодно.

— Вам нужно обращать больше внимания на свое здоровье, — пролепетала она. — Мистер Фолкерк думает, что вы отправились в Эдинбург, даже не успев толком выздороветь.

— Ну, тебя же здесь не было, так что никто не мог предостеречь меня, — томно ответил ей герцог. — Ты же уехала…

— Пожалуй… мне не следовало оставлять вас, — промолвила в ответ Тара, не веря своим ушам. — Но вы чувствовали себя гораздо лучше. И я… я уже была вам не нужна.

Герцог не ответил, и спустя мгновение она спросила:

— А ваша рука? Все так же болит?

— Дело не в руке, — мрачно отозвался герцог, не открывая глаз. — У меня болит сердце.

— Сердце? — всполошилась Тара, пытаясь унять свое. — Так это может быть очень серьезно! Вы сообщили доктору?

— Нет.

— И давно это у вас?

— Давно. С тех пор, как ты уехала в Эдинбург, покинув меня здесь одного в этих холодных комнатах, с головной болью…

— Почему же вы не сказали мне об этом, когда приехали в Эдинбург? Там столько хороших специалистов! Вы могли бы посетить какого-нибудь, проконсультироваться…

— Проконсультироваться? — от души рассмеялся герцог, но глаз не открыл. — Никто из них не в силах был бы помочь мне, глупенькая! — И хмыкнул: — Надо же — проконсультироваться!..

— Почему вы так уверены, что консультация бы не помогла? Неужели все так плохо и безнадежно?

— Очень плохо. Я бы даже сказал, мучительно. Насчет безнадежности — пока не скажу. Думаю, надежда у меня есть… — И он выразительно простонал в подтверждение своих слов.

— Послушайте, — взмолилась Тара, прекращая свой волшебный массаж, — с этим нужно что-то немедленно делать! Давайте я отправлю слугу за доктором!

— Я ведь сказал тебе, доктор мне не поможет… ты успела забыть? Ты меня совсем не слушаешь, негодная?

— Так что же тогда предпринять? — беспомощно пробормотала Тара, судорожно вспоминая, не было ли в ее практике выхаживания больных подобного случая. — Что я теперь должна делать?..

— Пожалуй, одна ты могла бы меня исцелить.

— Я сделаю все, что угодно, лишь бы облегчить вашу боль!

— Ты уверена? Все, что угодно? И от своих слов ты не откажешься?

— Конечно, не откажусь!

— Ну, хорошо…

Герцог быстро повернулся на локте, и теперь уже не Тара держала его в объятиях, а он смотрел на нее сверху вниз. От его взгляда Тара почувствовала незнакомое ей прежде головокружение. Оно не напоминало головокружение от голода, а несло с собой странное наслаждение. Она сделала глубокий вдох, потом медленный выдох… Потом снова вдох… Сердце не успокаивалось, голова кружилась…

— Нельзя затягивать с исцелением, — проговорила она на выдохе, все еще в беспокойстве. — Это может быть опасно для здоровья. Нужно… нужно немедленно что-то делать.

— Прекрасно! Лучше и быть не может! Я надеялся, что ты именно так и скажешь! — с воодушевлением откликнулся герцог и негромко рассмеялся.

— Но что же я могу сделать? — растерянно спросила Тара.

Сейчас, видя над собой его лицо, склоненное к ней, она чувствовала себя абсолютно слабой и беззащитной. Уже не она управляла происходящим, а герцог.

— Я должен облечь это в слова? — с легкой и совсем не обидной насмешкой промолвил он. — Или это не обязательно, и мы обойдемся?..

И, наклонившись, прильнул губами к ее губам.

От неожиданности у нее перехватило дыхание. Но поцелуй продолжался, и вот уже весь мир исчез для Тары — осталось лишь волшебство его губ. Ей казалось, будто она купается в лучах солнца, окруженная сиянием радуги, которую видела над долиной, путешествуя по Шотландии.

Тара словно бы перестала быть собой, растворившись в этих сияющих красках. Выросшая в суровой обстановке приюта, она и не подозревала, что может испытывать такие необыкновенные чувства. Целое море незнакомых ей чувств…

Герцог, оторвавшись от ее губ, посмотрел ей в глаза.

— Ну, надеюсь, теперь-то ты понимаешь?

— Я… я так боялась, пока мы ехали из Эдинбурга… что вы отправите меня прочь из замка! — вместо ответа проговорила она.

— Что-о? Отправлю тебя… прочь из замка? Да я примчался за тобой в Эдинбург, поскольку понял, что не смогу больше прожить без тебя ни секунды!

— И это… чистая правда?

— Самая чистая. Прозрачная, как ручей в горах… Да как ты могла покинуть меня, если знала, что я в тебе так нуждаюсь?

— Но откуда же я могла это знать? — жалобно всхлипнула Тара. Слезы сами собой хлынули из ее глаз, ослабляя напряжение всего ее существа. — Вы никогда не говорили мне ничего подобного… Вы сказали, что меня здесь ничто не держит. Да-да, это ваши слова, я их точно запомнила, и они меня мучили…

— Просто я был в ярости из-за того, что ты решила уехать — пусть и со своим отцом. — Он утер ее слезы ладонью и нежно поцеловал в мокрую щеку. — Ты моя, Тара! Моя! Я привез тебя в Шотландию, и я женился здесь на тебе. Ты мне жена.

— Но вы же… не хотели видеть меня здесь. Я просто-напросто должна была стать инструментом вашего мщения…

— Так оно поначалу и было, — нехотя признал герцог и потер переносицу. — Но пока ты ухаживала за мной, я понял, что ты значишь для меня куда больше, чем когда-либо любой другой человек в моей жизни.

— Если бы я только знала, — тихонько выдохнула Тара. — Если бы знала! Я так бы не мучилась.

— Я изо всех сил сопротивлялся своей любви! Я желал мщения, да и только. Но ты просто околдовала меня! И я не смог противиться этому колдовству. И не захотел… С чего бы противиться?

— Поверить не могу в то, что вы говорите и что все это правда…

Он снова поцеловал ее, и она ответила.

Затем, немного помолчав, Тара заговорила опять, неловко складывая слова в связную фразу:

— Я так мало знаю… ты научишь меня всему, чтобы уже никогда не стыдиться за меня?

— Я никогда не буду стыдиться за тебя, моя радость, — торжественно отвечал ей муж. — Но мне и впрямь нужно многому тебя научить.

— И тому… как любить тебя?

— Всё, чего я хочу — это чтобы ты держала меня в объятиях, даруя мне волшебство своих прикосновений и нежность губ, вот так я скажу тебе, моя бесценная радость!

— Я так хотела этого… но боялась, что ты сочтешь мое поведение… неподобающим, — мягко откликнулась Тара.

— Но теперь-то ты знаешь, что именно этого я желал больше всего на свете!

Внезапно Тара легонько вскрикнула.

— Что такое? — встревоженно вскинулся герцог.

— Проклятье… Значит ли это, что ему пришел конец?

— Какое еще проклятье?

— Проклятье клана! Ты не должен был жениться на женщине со стороны.

Герцог с облегчением рассмеялся.

— Неужели ты до сих пор помнишь весь этот вздор, который несла та безумная старуха?

— Вот и мистер Фолкерк тоже сказал мне, что это полная ерунда, — ответила Тара, — но потом тебя ранили на вершине Бен-Арка. И я боялась… ужасно боялась, что проклятье может убить тебя!

— Я не верю ни в какие проклятья, — беспечно ответил ей герцог. — Но я верю в тебя, моя радость. Ты — это все, чего я когда-либо в жизни желал.

— Но герцогиня Маргарет умерла, — настаивала на своем Тара. — А тебя ранил один из Килдоннонов. И все потому, что ты женился не на женщине из своего клана.

— Что ж, теперь я женат на той, в ком течет кровь Мак-Крейгов.

— Но лишь по случайности, — напомнила ему Тара. — Что ни говори, я вполне могла оказаться простой англичанкой… как ты и думал вначале.

— Если ты веришь в проклятья, то должна верить и в судьбу, — назидательно отвечал герцог. — Это судьба привела тебя сюда из приюта. Судьба позволила Чарльзу обрести свою дочь, на что он и надеяться уже перестал…

Поцеловав ее в уголок рта, он мрачно проговорил:

— Если твой отец думает, что может забрать тебя у меня, он сильно в том ошибается! Я тебя ему не отдам!

— Мой отец хочет… чтобы я была счастлива, — с улыбкой прошептала Тара, нежась подле него, говорящего ей такие слова.

— А я могу сделать тебя счастливой? — испытующе спросил ее герцог.

— Я хочу только одного — быть рядом с тобой… хочу смотреть на тебя, слушать твой голос и знать, что я тебе не безразлична.

— Я люблю тебя! — с жаром простонал герцог. — Ты понимаешь это? Ты веришь мне? Поверь, Тара, ты первая, кому я говорю эти слова. Я люблю тебя! Не знаю, как это случилось, но когда ты уехала в Эдинбург, то увезла с собой мое сердце. Ты словно вырвала его у меня из груди, и боль этой раны стала непереносимой!

— Я постараюсь… смягчить твою боль, — сладко тая, прошептала вблизи его губ Тара.

Он вновь нашел губами ее губы, и Таре показалось, что чувства их, подобно музыке двух волынок, устремились ввысь, став частью этой дикой, прекрасной страны с зеленеющими на фоне неба холмами, горами и глубокими впадинами, искрящимися в солнечном блеске ручьями и голубыми озерами…

* * *

Огонь в очаге угас, но в свете красноватых угольков волосы Тары слегка отливали золотом.

— Удалось ли мне сделать тебя счастливой? — негромко спросил ее герцог уже под утро.

— Я так счастлива, что все мое тело… будто поет от восторга.

— Ты такая нежная и восхитительная, что я больше всего на свете боюсь потерять тебя. Скажи, ты все еще любишь меня?

— Это же я хотела спросить и у тебя, ведь ты… такой… что я поверить не могу своему счастью!

— Ты моя, и я люблю тебя всем сердцем. Люблю не только твою красоту — а ты самая прекрасная из всех, кого я когда-либо видел, — но и твою доброту, понимание, а больше всего — способность твою сострадать… даже Килдоннонам!

— Разве ты забыл? — начала было Тара, но тут же поняла, что герцог поддразнивает ее.

Он крепко прижал ее к себе.

— Мы должны объединить кланы, — серьезно сказал он. — Ты абсолютно права в том, что пора положить конец этой ненависти и застарелой вражде. Я целиком соглашаюсь с тобой, моя прелесть, моя храбрая женщина!

С нежностью поцеловав Тару, он продолжил:

— Завтра мы навестим Алистера Килдоннона и расскажем ему, кто ты такая. Хотя, я думаю, ему это и так прекрасно известно.

— Откуда же? — удивилась Тара.

Герцог весело рассмеялся.

— А разве ты не заметила, что новости в Шотландии разносятся ветром? Нам не нужны газеты: стоит чему-то случиться, и все сразу же узнают об этом. Наверняка Килдоннон уже знает о том, что в венах герцогини Аркрейгской течет и их кровь.

— И твоя, — быстро добавила Тара. — Я ведь наполовину Мак-Крейг!

— Ты — моя жена, и это единственное, что имеет значение, — веско отвечал герцог. — Только моя, и я не намерен делить тебя ни с кем, даже с твоим отцом.

— Вот это… я и хотела почувствовать. Это не сон? Я действительно в замке, и ты меня любишь?

Голос у Тары дрожал, чувства переполняли ее, требуя выхода.

— А что, если… что, если я проснусь, и все окажется только чудесным сном? Я снова окажусь в приюте… и вокруг будут плакать детишки, потому что им… нечего есть?

Герцог прижал ее к себе так крепко, что Тара с трудом могла дышать.

— Ты не спишь, мое сокровище. Ты — в моих объятиях, и тебе уже никогда не придется страдать от голода и одиночества. И приютом уже занимаются люди, отправленные туда именно с этой целью, так что не беспокойся больше о детях! И еды у них будет вдоволь, и будет одежда повеселее, и будут учителя и воспитатели.

Он бережно поцеловал ее, прежде чем сказать такие слова:

— Мы превратим наш приют в образцовое заведение. Я благодарен Богу за то, что он находится на попечении нашей семьи, иначе мы могли бы никогда не встретиться.

— Что, если бы меня отдали в обучение… когда мне было двенадцать? — прошептала Тара.

Губы герцога нежно скользили по ее лицу, захватывая то край подбородка, то мочку уха.

— Все это было предопределено свыше, — мягко сказал он. — Наверняка твой отец думает так же.

— Он так счастлив, что нашел меня! Он уверен, что это Бог свел нас вместе.

— Ты просила меня забыть о прошлом, — напомнил ей герцог, вдыхая запах ее волос, — но и тебе тоже нужно забыть о нем. У нас с тобой полно дел в будущем.

— Ты же знаешь, я сделаю все… о чем ты меня попросишь. Какое же это счастье — быть уверенной, что у нас есть общее будущее, одно будущее, одно будущее на двоих!

— Я рассчитываю на это, — серьезно ответил ей герцог. — Когда ты уехала в Эдинбург, я почувствовал себя жутко одиноким. Вокруг было столько людей, но сердце мое страдало от одиночества.

— Это больше не повторится, — прошептала Тара, отвечая на его поцелуи и прижимаясь к нему всем телом. — Я буду любить тебя всегда… каждой частицей своей души. И тела… Для меня не существует никого, кроме тебя.

— Вот это я и хотел от тебя услышать, — удовлетворенно промолвил герцог. — Однако учти, моя радость, что я буду сильно тебя ревновать.

— Ревновать? — со слабой улыбкой переспросила Тара и издала нежный смешок.

— Ты слишком прекрасна, — с вызовом ответил ей герцог. — Увидев тебя в Эдинбурге, я понял, что должен немедленно увезти тебя оттуда. Уж очень там много соблазнов. И соблазнителей. А ты такая наивная…

Тара тихонько рассмеялась.

— Там много красивых мужчин, но ни один из них не сравнится с тобой. Ты бы наверняка затмил их всех. И моя наивность тут ни при чем. Я отличу любимого от нелюбимого! — И она засмеялась грудным воркующим смехом счастливой женщины, обретшей свою единственную любовь.

— Я люблю тебя! — со стоном промолвил герцог. — Я готов повторять это тебе до бесконечности, но у меня просто не хватит слов, чтобы передать ими все, что я чувствую. Я просто не могу без тебя — не могу.

— И я не могу без тебя, — одними губами ответила ему Тара. — Но я так боюсь… разочаровать тебя.

— Этого никогда не будет, ведь мы принадлежим друг другу. Твоя кровь — это моя кровь, и твое сердце — это мое сердце. Но есть еще нечто такое, что исходит из глубин наших душ — то, что ты услышала в звуках волынки. Ты, милая, навек — моя серебряная дудочка, и я тебя никогда и ничем не обижу!

— Что за серебряная дудочка? — удивленно спросила Тара, приподнявшись на локте.

— А есть такая легенда шотландская, — был ей ответ.

— Расскажи! Ну пожалуйста! — стала просить его Тара, заподозрив, что ее муж настроен совсем на другое, но только не на рассказы.

— Ну, слушай тогда, — вздохнул герцог. — Тем более, что она короткая, не как другие наши легенды.

Тара поудобнее пристроила голову на локте и приготовилась слушать. И вот что она услышала:

Волынщик Маккримонс мечтал победить в состязании, где выберут лучшего из волынщиков. Но только не знал он, как это сделать — играл он не лучше других, а даже похуже. Сидел он и вздыхал, тяжко и глубоко — так хотелось ему выйти в состязании победителем. Услышала его вздохи фея. Полетела к нему и спросила, отчего он печален. Рассказал ей Маккримонс о своей тоске и своем желании. А был он красив и очень понравился фее, и та решила ему помочь. Маккримонс не сомневался в возможностях феи, а уж тем более в ее возможности заставить простую тростниковую дудочку играть волшебно. Поблагодарил он фею, и та протянула ему серебряную дудочку с круглыми дырочками для пальцев, чтобы он вставил ее в свою волынку, и заиграет волынка волшебно, так что все заслушаются, а род Маккримонсов станет наследовать это умение — исполнять на простой тростниковой волынке сладчайшую и нежнейшую музыку… Но есть условие: нельзя обижать дудочку, тогда род потеряет свой музыкальный дар. Взял Маккримонс из рук феи маленькую серебряную дудочку, вставил ее в свою волынку и поспешил состязаться. И победил всех знаменитых волынщиков горной Шотландии. С тех пор сменилось несколько поколений. И вот однажды прапрапраправнук того Маккримонса возвращался домой с соседнего острова. Началась буря, плескали волны, и накатила большая волна на галеру с людьми. Чтобы не было страшно, они попросили прапрапраправнука первого Маккримонса исполнить им на волынке какую-нибудь мелодию, чтобы поддержать их душевные силы и вывести из уныния и страха. Тот просьбу исполнил, но была гроза, галеру качало, и пальцы волынщика на секунду стали неверными, волынка сфальшивила — дело неслыханное! Разозлился тогда музыкант и в сердцах обругал волынку грубым словом. Серебряная дудочка выскользнула из пальцев волынщика в бурлящие волны, и больше он ее не увидел… Спохватился он, вспомнил о наказе феи не обижать серебряную дудочку, данном ею много веков назад, да уж поздно… Волшебство сгинуло, а знаменитый род этих волынщиков сошел на нет, и никто о нем больше не помнил.

— Какая мудрая эта легенда! — воскликнула Тара, дослушав. — Но я знаю, что у каждого клана не только свой герб и тартан, но и свои легенды! А эта легенда принадлежит какому клану? Кто ее сочинил? Клан Килдоннонов или Мак-Крейгов?

— Любовь моя, серебряная ты моя дудочка! Раз легенда тебе понравилась, это совсем не важно, какой клан придумал ее! — отвечал жене герцог.

— Да, — подхватила Тара. — Правильно ты говоришь! Ее и правда мог сочинить любой клан, потому что наши жизни очень похожи!

— Видишь, как мы с тобой думаем и чувствуем одинаково? Значит мы — одно целое. И какие бы трудности, какие бы житейские бури нас ни ожидали, мы непременно справимся с ними, не обижая друг друга, ведь теперь мы уже не одиноки. У тебя есть я, а у меня — ты, моя нежная, моя волшебная…

У Тары вырвался вздох бесконечного счастья, которое не умещалось в ее душе.

И любовь их полыхала над ними радугой, озаряющей все вокруг ярким сиянием. И несла с собой надежду обоим кланам.

* * *

Расставшись после ужина с герцогом и его женой, Фолкерк спустился по каменным ступеням в сад, с трех сторон окружавший замок. Дождь прекратил барабанить по крышам, и в ночной тишине было слышно, как падают с веток и листьев деревьев капли. Птицы примолкли, погрузившись в сон до утра, едва первые лучи солнца высветлят край неба с восточной его стороны, сейчас значительно более темной.

Он шел по тропинке, огибающей замок. Огни в окнах уже не горели — только из кухни доносилось звяканье столовых приборов и крышек кастрюль: там домывали посуду и уже начали приготовления к завтраку. В доме ощущался общий подъем — новая герцогиня пришлась всем по вкусу, а уж какая красавица, что если описывать — слов не найти подходящих.

Полупрозрачный образ в его сознании приобрел знакомые краски и очертания.

Фолкерк улыбнулся, вспомнив, какою он увидел Тару впервые — незаметная, хрупкая, но с таким твердым характером, сильная и выносливая. Ему припомнились ее рассуждения о женщинах в Библии. А ведь и она могла бы стать одной из похожих на кого-то из них — красоты и высокости духа вкупе с решительностью и пренебрежением к опасности ей хватило бы, чтобы встать вровень с любой героиней британской истории. Пусть она стала орудием примирения только лишь двух враждующих кланов, но это немало, если учесть, что зло, как круги на воде, расходится и выплескивается на берега, отравляя живое и жизнеспособное.

А его жизнь… Она еще не подошла к концу, и он знает теперь, какую женщину хотел бы он встретить. Похожую на нее, приютскую сироту Тару, то есть леди Тару Аркрейг. А где искать такую? Надо присмотреться поближе к Килдоннонам, в их имениях достаточно женщин, кому предложил бы он руку. И… сердце? Правда, сердце его сначала должно успокоиться.

… если прелести юной твоей,

От которой мне больно вздохнуть,

Суждено, как подаркам насмешливых фей,

Из восторженных рук ускользнуть…

И Фолкерк, бормоча так привязавшиеся к нему строчки, пошел по тропинке дальше, рукою сбивая с кустов капли дождя…

Content

Барбара Картленд
Медальон для невесты

От автора

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая