Урсула Ле Гуин

Курган

По заснеженной дороге с гор спустилась ночь. Тьма поглотила деревню, главную башню замка Вермейр и курган и дороги. Тьма таилась по углам комнат, пряталась под огромным обеденным столом в зале, висела над каждой балкой, ожидая своего часа за плечами людей, что собрались в тот вечер у очага.

Гость сидел на самом лучшем месте — на угловой пристенной скамье у огромного камина, совсем близко от огня. Хозяин замка, граф Фрейга, устроился со всеми вместе у каминной решетки, впрочем, несколько ближе к огню, чем другие. Он сидел по-турецки, положив крупные руки на колени и неотрывно глядя на пляшущее пламя, и вспоминал самый горький час в своей двадцатитрехлетней жизни — страшное происшествие, случившееся три осени тому назад во время одной из охотничьих вылазок к горному озеру Малафрена, когда тонкая стрела, выпущенная меткой рукой варвара, вонзилась в горло его отца. Фрейга помнил, как холодная жидкая грязь, насквозь пропитав штаны, леденила ноги, а он стоял на коленях возле отца, лежавшего в тростниках, и со всех сторон их обступали темные горные вершины. Волосы отца чуть шевелились в мелкой воде. А сам Фрейга чувствовал во рту какой-то привкус, странно похожий на тот, который бывает, если лизнешь бронзу, — привкус смерти. И сейчас он тоже ощущал привкус бронзы и смерти, прислушиваясь к женским голосам, доносившимся сверху.

Гость, странствующий священник, рассказывал о своих путешествиях. Он прибыл сюда из Солярия, расположенного в одной из южных долин. Даже у купцов там дома из камня, рассказывал он. А уж у баронов — настоящие дворцы, и едят они на серебре, и каждый день у них подают жаркое. Вассалы и слуги лорда Фрейги слушали, разинув рты. Сам же Фрейга, прислушивавшийся к словам заезжего гостя лишь мельком, чтобы скоротать время, хмурился. Гость уже успел пожаловаться на плохие конюшни, на холод, на то, что баранину подают к завтраку, обеду и ужину, на неопрятный вид часовни в замке Вермейр и на то, как там служили обедню. «Арианство!»[1] — бормотал он, недовольно цокая языком и крестясь. Он сообщил престарелому отцу Игиусу, что все без исключения обитатели Вермейра прокляты, ибо крещены по еретическому обряду.

«Арианство, арианство!» — вопил он. Отец Игиус, дрожа то ли от страха, го ли от холода, решил по неведению, что арианство — это происки дьявола, и все пытался объяснить, что ни один из его прихожан никогда не был одержим дьяволом, разве что однажды нечистый вселился в графского барана, имевшего один желтый глаз, а другой голубой, и баран так сильно боднул беременную женщину, что у той случился выкидыш, однако животное обрызгали святой водой, и больше никаких неприятностей оно не причиняло. Напротив, баран этот стал отличным производителем. Что же касается несчастной женщины, так она забеременела вне брака, зато после всего случившегося вышла замуж за доброго фермера-христианина из Бары и родила ему еще пятерых маленьких христиан, по одному каждый год. «Ересь, прелюбодеяние, невежество!» — бранился иноземный священник. Теперь он по двадцать минут молился, прежде чем отведать барашка, зарезанного, приготовленного и поданного на стол руками еретиков. Чего ему надо? — думал Фрейга. Он что, ожидал обрести здесь роскошную жизнь — это зимой-то? Неужели он считает их всех язычниками, без конца твердя: «Арианство, арианство!»? Да он, без сомнения, ни разу в жизни ни одного язычника не видел — ни одного из тех маленьких, темноволосых, внушающих ужас людей, что живут на берегах озера Малафрена и в дальних холмах. И, разумеется, они никогда не стреляли в него тонкими стрелами из своих языческих луков. Иначе он бы сразу научился чувствовать разницу между язычниками и христианами.

Когда гость на время замолчал, перестав наконец хвастаться, Фрейга сказал мальчику, который лежал с ним рядом, подперев голову ладошкой:

— Спой нам, Гилберт.

Мальчик улыбнулся, сел и сразу запел высоким чистым голосом:

Царь Александр скакал впереди,

Золотые латы на Александре,

Золотые поножи и шлем золотой,

И кольчуга из кованых колец золотых.

В золото облаченный ехал царь,

Ко Христу взывал он, грудь осеняя крестом,

По вечерним он ехал холмам.

Вперед мчалась армия на быстрых конях,

Великое множество воинов спускалось с гор

В долины Персии, убивая людей, покоряя народы,

И следовали они за своим властелином,

Что по вечерним ехал холмам.

Длинная песня, казалось, не имела конца; Гилберт начал ее с середины и остановился, не допев даже до того места, где описывалась гибель Александра, который «по вечерним ехал холмам». Но это не имело особого значения: все прекрасно знали песню от начала до конца.

— Почему вы разрешаете этому мальчишке петь о языческом царе? — возмутился гость.

Фрейга поднял голову.

— Александр был великим правителем христианского мира.

— Это был грек, вы, языческий идолопоклонник!

— В ваших краях, должно быть, поют эту песню иначе, чем здесь, — вежливо возразил Фрейга. — Вспомните, там ведь есть такие слова: «Ко Христу взывал он, грудь осеняя крестом».

Кое-кто из сидевших у камина позволил себе ухмыльнуться.

— Может быть, ваш слуга споет нам что-нибудь получше этого? — предложил Фрейга, ибо был вежлив от природы. Слуга священника не заставил себя долго просить и запел довольно гнусавым голосом песнь о некоем святом, который непризнанным прожил двадцать лет в доме собственного отца, питаясь объедками. Фрейга и его домочадцы слушали как зачарованные. Новые песни сюда залетали редко. Однако певец вскоре испуганно умолк: пение его было прервано странным пронзительным воем, донесшимся откуда-то снаружи. Фрейга вскочил на ноги, с тревогой вглядываясь во тьму зала. Потом заметил, что все остались сидеть, но молча уставились на него. Из комнаты наверху донесся слабый вопль. Молодой граф сел.

— Закончи свою песню, — сказал он. Слуга священника скороговоркой пробормотал оставшиеся слова, и как только отзвучал последний звук, тишина сомкнулась вокруг них.

— Ветер поднимается, — тихонько проговорил кто-то.

— Злая нынче была зима.

— Да уж. Я вчера пробирался через перевал от Малафрены, так снегу было чуть не по пояс.

— Это все их рук дело.

— Ты про горцев, что ли?

— А помнишь, мы прошлой осенью нашли выпотрошенную овцу? Касс еще тогда сказал, что это дурной знак. Он имел в виду жертвы, которые они приносят Одне.

— О чем это вы говорите? — поинтересовался иноземный священник.

— О горцах, господин священник. О язычниках.

— А кто такой «Одне»?

Воцарилось молчание.

— Что это за «жертвы, которые приносят Одне»?

— Знаете, господин священник, лучше нам об этом не говорить.

— Почему?

— Видите ли… вот вы сами справедливо заметили насчет песен: сегодня ночью лучше беседовать о святых вещах. — Касс, местный кузнец, говорил с достоинством, лишь изредка приподнимая веки над потупленными глазами, чтобы определить местонахождение собеседника, зато его сосед, молодой парень с болячками вокруг глаз, прошептал встревоженно:

— У Кургана есть уши. Курган все слышит…

Вновь повисло молчание.

Фрейга повернулся и тихо сказал, глядя прямо в глаза священнику:

— Горцы приносят жертвы Одне на камнях у подножия курганов. Что внутри курганов, не знает никто.

— Бедные язычники, бедные невежественные люди, — прошептал горестно старый отец Игиус.

— У нас в часовне алтарь из камня с Кургана, — сказал вдруг мальчик Гилберт.

— Что?

— Заткнись-ка, парень, — кратко приказал Гилберту кузнец. — Он хочет сказать, господин мой, что для алтаря мы взяли камень из кучи, что рядом с нашим Курганом. Большую мраморную глыбу. Отец Игиус, понятное дело, освятил ее, так что она теперь безвредна.

— А какой отличный алтарь получился… — улыбаясь, закивал отец Игиус, однако договорить не успел: сверху снова донесся вой. Старый священник опустил голову и забормотал молитвы.

— И вы тоже молитесь, святой отец, — сказал Фрейга, глядя на чужеземца в упор. Тот кивнул и начал тихонько молиться, искоса поглядывая на Фрейгу.

Сохранить в огромном замке тепло было почти невозможно; люди могли хоть как-то согреться лишь у самого очага, так что рассвет застал почти всех собравшихся на прежних местах: отец Игиус спал, свернувшись калачиком, словно камышовая соня; иноземный священник грузно осел на теплой скамье у камина, сцепив пальцы на животе, Фрейга вытянулся на спине, словно воин, павший на поле брани. Вокруг храпели и вздрагивали во сне его люди; их руки застыли в невольных незавершенных жестах. Он проснулся первым. Перешагнув через тела спящих, он по каменной лестнице поднялся на верхний этаж, где его встретила Ранни, повивальная бабка. На груде овечьих шкур спали вповалку несколько девушек и собак.

— Еще нет, граф.

— Но уже двое суток…

— Что ж, ей, бедняжке, с самого начала тяжело пришлось, — с презрением глядя на него, сказала она, — вот и надо немного отдохнуть теперь, верно?

Фрейга резко повернулся и, тяжело ступая, стал спускаться по неровным ступеням. Презрительный ответ Ранни задел его. Женщины весь вчерашний день были чрезвычайно суровы и страшно заняты; никто из них не желал обращать на него внимание. Он был как бы вне происходившего. Словно остался за стенами замка, на морозе. Будто не имел для этих женщин значения. И ничем не мог помочь. Фрейга сел за дубовый стол, уронив голову на руки и стараясь думать о Галле, своей жене. Ей было семнадцать; они поженились десять месяцев назад. Он представил себе ее округлый белый живот. Потом попытался вспомнить ее лицо, но не сумел, лишь ощутил привкус бронзы на языке.

— Эй, несите еду! — крикнул он, стукнув кулаком по столешнице, и тут же весь замок Вермейр очнулся от серого предрассветного оцепенения. Поднялась суета. Забегали мальчишки, залаяли собаки, заревели на кухне мехи, раздувая огонь в очаге, у большого камина мужчины, просыпаясь, потягивались и сплевывали в огонь. Фрейга по-прежнему сидел, закрыв лицо ладонями.

Вниз по одной, по две стали спускаться женщины — перекусить, отдохнуть и немного отогреться у большого камина. Лица их были суровы. Они говорили только друг с другом, но не с мужчинами.

Снегопад прекратился, теперь ветер дул с гор, наметая сугробы у стен замка и подсобных строений. Ветер был такой холодный, что перехватывало дыхание, а горло точно рассекали ножом.

— …Так почему же до сих пор слово Божье не было донесено до этих ваших горцев, до этих неверующих, которые приносят в жертву овец? — уже снова приставал к отцу Игиусу и Стефану, тому молодому парню с болячками вокруг глаз, толстобрюхий священник.

Те колебались, не зная, как ему ответить, потому что не совсем поняли, что значит «неверующие».

— Они не только овец в жертву приносят, — осторожно сказал отец Игиус.

— Ох, нет, нет! — качая головой, подтвердил Стефан с какой-то странной улыбкой.

— Что вы хотите этим сказать? — почти взвизгнул гость, и отец Игиус, поежившись, поправился:

— Ну… они еще и коз убивают.

— Овец или коз — мне-то какое до этого дело? Откуда они только явились, эти язычники? И почему им позволяют жить на освященной земле?

— Но они всегда здесь жили! — изумился старый Игиус.

— И вы никогда не пытались донести до них Святую Веру?

— Я?

Шутка была хороша; мысль о том, что маленький старенький священник должен карабкаться в горы к язычникам, вызвала довольно громкий и продолжительный смех. Отец Игиус, однако, хотя и не проявил ни малейшего тщеславия, чувствовал себя несколько уязвленным, а потому в конце концов сухо заметил:

— У них свои боги, мой господин.

— Свои идолы! Порождение дьявола! Этот их — как вы его там называете? — Одне!

— Потише, господин священник! — резко оборвал его Фрейга. — Неужели вам так уж нужно произносить это вслух? Вы что, молитв не знаете?

После слов Фрейги высокомерия у гостя значительно поубавилось. Поскольку сам граф заговорил с ним так грубо, очарование гостеприимства тут же рассеялось, лица людей, что окружали чужака, были суровы и с троги. Впрочем, вечером священнику опять предоставили самое удобное место у огня, но он сидел нахохлившись, боясь даже вытянуть ноги поближе к теплу.

В тот вечер у большого камина никто не пел. Мужчины тихо переговаривались, но больше молчали; сам Фрейга не проронил ни слова. Тьма ждала у них за плечами. Тишина царила вокруг, лишь слышался вой ветра снаружи да наверху порой страшно кричала женщина. Она молчала весь день, но теперь хриплые, бессильные вопли повторялись все чаще и чаще. Фрейге казалось совершенно немыслимым, что у его жены еще есть: илы так громко кричать. Она была худенькая, маленькая, совсем еще девочка, она просто не могла вместить столько боли.

— Какой от них прок, от всех этих баб! — взорвался вдруг Фрейга. — Отец Игиус! В доме нечисто!

— Я могу только молиться, сын мой, — пролепетал перепуганный старик.

— Тогда молитесь! У алтаря! — И он погнал отца Игиуса перед собой в черную холодную ночь — через весь двор к часовне, где крутились несомые ветром невидимые сухие снежинки. Вскоре Фрейга вернулся один. Старый священник пообещал ему всю ночь молиться на коленях у очага в своей маленькой келье за часовенкой. У большого камина бодрствовал лишь иноземный гость. Фрейга сел на прежнее место и долгое время молчал.

Вдруг священник поднял голову и вздрогнул: голубые глаза графа неотрывно смотрели прямо на него.

— Почему вы не спите?

— Не спится, граф.

— Лучше бы вам спалось!

Гость испуганно захлопал глазами и решил притвориться спящим. Но все-таки порой поглядывал из-под прикрытых век на Фрейгу и, не двигая губами, шептал свои молитвы.

Фрейге он казался похожим на жирного черного паука. Лучи тьмы расходились у него из-за спины подобно паутине, окутывавшей замок.

Ветер постепенно стихал, и в моменты затишья Фрейга слышал слабые короткие стоны жены.

Огонь в камине погас. Паутина тьмы, теперь больше похожая на клубок спутанных веревок, становилась все гуще вокруг человека-паука, притаившегося в уголке у камина. Из-под его опущенных век поблескивала порой узенькая полосочка бессонных глаз. Подбородок священника непрестанно, хотя и еле заметно, двигался. Он что-то шептал, наводя свои чары, и паутина тьмы все крепче опутывала замок, проникала все глубже… Ветер совсем улегся. Воцарилась мертвая тишина.

Фрейга встал. Священник с ужасом смотрел на его широкие плечи, на мощный торс в золотистых доспехах, светящихся во тьме, и, когда Фрейга сказал: «Пошли», — он настолько перепугался, что не в силах был двинуть ни рукой, ни ногой. Фрейга схватил его за плечо и рывком поставил рядом с собой.

— Граф, граф, что вам угодно? — шептал чужеземец, пытаясь высвободиться.

— Пошли, — снова отрывисто сказал Фрейга и повел его по каменным плитам пола, по темным коридорам к дверям замка.

На Фрейге был длинный меховой жилет из овчины; на священнике — только шерстяная ряса.

— Граф, — в ужасе задохнулся он, семеня рядом с Фрейгой, шагавшим через двор к воротам, — но ведь там мороз! Можно насмерть замерзнуть! И, кроме того, там могут быть волки…

Фрейга одним рывком сдвинул тяжеленный, в руку толщиной, засов на воротах замка и приоткрыл одну створку.

— Вперед, — сказал он, указывая на заснеженную дорогу мечом в ножнах.

— Нет, — возразил священник и замер как вкопанный.

Фрейга вытащил меч из ножен — короткий тяжелый клинок. Потом, ткнув иноземного гостя острием меча в жирный огузок, погнал его за ворота, вниз по деревенской улице, потом вверх по дороге, ведущей в горы. Они шли медленно, потому что снег был глубоким, а корка, покрывавшая его, проваливалась при каждом шаге. Стояло полное безветрие. Фрейга посмотрел на небо. Прямо над головой между высокими легкими облачками виднелось созвездие, напоминавшее человека с мечом на перевязи, обозначенной тремя яркими звездами. Некоторые люди предпочитали называть это созвездие Воином, другие — Одне-Молчаливым.

Священник бормотал одну молитву за другой, слова падали ровно, монотонно, точно капли дождя; лишь порой он со свистом втягивал воздух, переводя дыхание. А один раз споткнулся и упал лицом в снег, но Фрейга тут же рывком поставил его на ноги. Священник посмотрел молодому графу в лицо, но ничего не сказал, волоча ноги, зашаркал дальше, тихо и непрерывно бормоча молитвы.

Главная башня замка Вермейр и сама деревня темнели где-то за спиной. Вокруг были пустынные холмы да заснеженные равнины, бледные в звездном свете. Возле дороги виднелся небольшой холм, метра два высотой, похожий на могильник. Возле него очищенный от снега ветрами стоял невысокий приземистый то ли алтарь, то ли жертвенник, сложенный из необработанных камней. Фрейга взял священника за плечо и заставил свернуть с дороги к жертвеннику возле Кургана.

— Граф, граф, — залепетал задыхаясь тот, но Фрейга сильным движением взял его за голову и откинул ее назад. Глаза священника казались белыми при свете звезд, разверстый, как в крике, рот застыл — послышалось лишь бульканье и хрип, когда молодой граф перерезал ему горло.

Фрейга швырнул мертвое тело на жертвенник лицом вниз, разрезал и сорвал со священника толстую шерстяную рясу и вспорол ему живот снизу доверху. Кровь и внутренности хлынули на сухие камни жертвенника, задымились в легком снегу. Выпотрошенный труп соскользнул с жертвенника, словно пустое платье с бессильно обвисшими рукавами.

Живой человек тоже рухнул без сил на покрытые тонким слоем сдуваемого ветром снега камни возле Кургана. Он по-прежнему сжимал в руке меч, чувствуя, как качается под ним земля, слыша чей-то плач, постепенно замолкающий вдали, во тьме.

Когда он наконец поднял голову и огляделся, все вокруг успело перемениться. Светлое, бледное небо, с которого уже исчезли все звезды, вздымалось над ним высоким куполом. На его фоне ясно были видны холмы и дальние горы, скрывавшая их дымка рассеялась. Бесформенное тело у подножия Кургана и снег вокруг него казались черными, руки Фрейги и его клинок тоже были покрыты черной коркой. Он попытался обтереть руки снегом, и это обжигающее прикосновение окончательно привело его в чувство. Фрейга встал, чувствуя головокружение, и на ватных ногах поплелся назад в Вермейр. Теперь ветер дул с запада, он был теплый и влажный и с наступающим рассветом становился все сильнее, готовый принести долгожданное таяние снегов.

У большого камина он обнаружил Ранни, которая стояла, греясь у огня. Мальчик Гилберт подбрасывал дрова. Лицо Ранни было опухшим и серым. Она насмешливо сказала Фрейге:

— Давно бы пора вам вернуться, граф!

Еле переводя дух, он остановился и тупо молчал.

— Ну да уж ладно, пойдемте, — смилостивилась повивальная бабка и стала подниматься по лестнице с неровными ступенями. Фрейга последовал за ней. Солому, которой были застелены полы наверху, уже смели в сторонку, поближе к очагу. Галла снова лежала на их брачной постели — широкой, похожей на огромный сундук. Закрытые глаза молодой женщины утонули в темных тенях. Она крепко спала, слегка похрапывая.

— Ш-шш! Тихо! — прошипела Ранни, когда Фрейга рванулся к жене.

— Не беспокойте ее! Посмотрите-ка лучше сюда.

Она держала в руках какой-то плотный сверток.

Он продолжал тупо молчать, так что через минуту она свирепо глянула на него и прошептала:

— Мальчик! Хороший, большой!

Фрейга потянулся к свертку рукой. Ногти у него были покрыты темно-коричневой коркой запекшейся крови.

Ранни тут же отдернула младенца и прижала его к себе.

— Вы же холодный! — сказала она все тем же яростным презрительным шепотом. — Вот, смотрите. — Она на мгновение приподняла краешек пеленки и показала ему крошечное красноватое личико.

Фрейга подошел к изножию кровати, опустился на колени и так низко опустил голову, что коснулся лбом каменных плит пола, шепча: «Благодарю Тебя, о Господи, да славится имя Твое…»

Архиепископ Солярия так никогда и не узнал, что приключилось с его посланником на северо-западе страны. Возможно, будучи чересчур усердным слугой Господа, он осмелился забраться слишком высоко в горы и был убит язычниками, которые все еще живут там.

Графа Фрейгу в родной провинции помнили долго. Еще при его жизни бенедиктинцы построили над озером Малафрена монастырь. Зимы в горах долгие, трудные, стада графа Фрейги и его меч питали и защищали монахов, особенно в первые годы. В летописях монахов, сделанных на скверной латыни черными чернилами по тонкому пергаменту, граф Фрейга поминается с благодарностью.

Перевела с английского Ирина ТОГОЕВА

Примечания

1

Священник называет ариев язычниками, однако это течение зародилось в недрах раннего христианства. Его зачинатель — священник Арий (умер в 336 г.) из г. Александрии. Ариане не принимали один из основных догматов официальной христианской церкви о единосущности Бога-отца и Бога-сына (Христа); по учению Ария, Христос как творение Бога-отца — существо, ниже его стоящее. Арианство осуждено как ересь церковными соборами 325-го, 381-го г. (Прим. ред.)

Content

Урсула Ле Гуин
Курган

Примечания