Ли Кэрролл

ВЗЛЕТ ЧЕРНОГО ЛЕБЕДЯ

Нашим матерям — Элинор и Марг

СЕРЕБРЯНАЯ ШКАТУЛКА

Прежде я никогда не бывала в подобных антикварных магазинах. Этот факт стал первым странным обстоятельством. Вилидж я знаю как свои пять пальцев. Я выросла в таунхаусе в Вест-Вилидже и только что выяснила, что родной дом закладывали и перезакладывали несметное количество раз. Если бы нам с отцом удалось его продать, мы бы все равно были погребены под горой долгов. Данная новость — вместе с тоской, которую принесли стесненные денежные обстоятельства — повергла меня в настоящий шок. Я настолько растерялась, что вышла из юридической конторы на юге Манхэттена, как в тумане. Я не заметила ни моросящего дождя, ни мглы, наплывавшей со стороны реки Гудзон.

Но внезапно хлынул ливень, заставивший меня укрыться под дверным козырьком. Тогда-то я и поняла, что заблудилась. Вглядываясь в обе стороны сквозь пелену дождя, я обнаружила, что оказалась на узкой, мощенной булыжником улочке. Я стояла слишком далеко как от левого, так и от правого угла, поэтому не могла прочесть ее название. Наверное, я в Вест-Вилидже. А может, я добрела до Трайбеки.[1] Или ухитрилась пересечь Канал-стрит… Эта часть города слишком изменилась за последние годы, стала очень модной, фешенебельной и выглядела для меня совершенно неузнаваемой. Но, похоже, я находилась недалеко от реки. Ветер дул с юга и приносил с собой запах Гудзона и Атлантического океана. В такие холодные осенние дни, когда низкие тучи нависали над вершинами небоскребов, а туман сглаживал кирпичные и гранитные углы, я любила воображать себя в Манхэттене прежних времен. Например, в голландском морском порту, среди купцов и торговцев Старого Света. Они хотели сколотить здесь состояние и поймать удачу. И я совершенно забывала о нынешнем Нью-Йорке — ступице колеса финансового мира на грани экономического коллапса.

Я поежилась, поскольку вымокла до нитки, и повернулась к двери в надежде прочесть на ней адрес. Однако увидела высокую женщину, глядящую на меня дикими глазами. Длинные черные волосы занавешивали ее бледное лицо. Прямо-таки мстительный призрак из японского фильма ужасов. Но это было всего-навсего мое отражение в стекле. Я почти не сомневалась, что еще утром была весьма привлекательной двадцатишестилетней женщиной — и вот что со мной сотворили ужасные новости и непогода. Я убрала мокрые пряди за уши и продолжила поиски адреса, но надпись стерлась, оставив после себя жалкие остатки позолоты да несколько разрозненных букв. Сохранился обрывок слова — «mist». Вероятно — «chemist».[2] Но аптеки и след простыл. Теперь тут находился антикварный магазин, что явствовало из содержимого витрины — георгианское серебро, перстни с сапфирами и бриллиантами, карманные часы. Все изысканное, но, по моему мнению, немного дороговатое. В конце концов я решила, что и сам магазин напоминает ювелирную шкатулку. Стены с панелями темного дерева, сверкающие витрины, устланные гранатовым бархатом, шелковая занавеска винного цвета за отполированным прилавком с «томной» резьбой в стиле ар-нуво… Седовласый мужчина — вероятно, хозяин — выглядел так, словно его поместили сюда бережно и осторожно, как жемчужину в оправу броши из оникса. Он внимательно изучал через монокль какую-то вещицу, но вдруг поднял голову (при этом один его глаз из-за монокля увеличился в два раза) и уставился на меня. Затем опустил руку под прилавок, нажал кнопку, и дверь открылась.

«Просто спрошу у него, где ближайшая станция метро», — подумала я. Но проявить невежливость и задать вопрос сразу, с порога, не отважилась. Меня всегда охватывало возмущение, когда в нашу картинную галерею врывались туристы и требовали объяснить, как пройти к той или иной достопримечательности. «Погляжу на витрины», — решила я. Хотя здесь вряд ли продают перстни, которыми я пользовалась для изготовления слепков. Кроме того, для себя я уже давно ничего не покупала и не смогла рассчитывать на это в обозримом будущем. На безымянном пальце правой руки у меня красовался серебряный перстень, подаренный матерью в день моего шестнадцатилетия. На печатке был изображен лебедь с выгнутой шеей и распростертыми крыльями. Если выражаться геральдическими терминами — «лебедь взлетающий». По кругу размещались буквы, выгравированные таким образом, что при вдавливании в воск получалась надпись «Rara avis in terris, nigroque simillima cygno».

«Редкая птица на земле, очень похожая на черного лебедя» — перевела латинское выражение моя мать. «Такова и ты, Гарет. Уникальная. Никому не позволяй думать, что ты должна быть, как все».

Наверняка прежние обладатели часто водили пальцами по буквам — разобрать слова можно было с большим трудом, а рисунок покрылся тонкими трещинками. Но когда я прижала его к разогретому воску, все отпечаталось четко и в один миг. Именно мама, работавшая ученицей ювелира в компании «Asprey's» в Лондоне, научила меня делать отливки с восковых моделей.[3] Однажды она изготовила медальон, используя в качестве модели мое кольцо. С тех пор я ношу его каждый день. Меня постоянно спрашивали об украшении, и я стала разыскивать другие перстни с печатками. Я сама изготовила немало безделушек, которые продавала студентам и преподавателям в колледже, а потом — клиентам нашей галереи. Я смогла позволить себе обучение ювелирному дизайну в FIT,[4] а затем основала маленькую фирму со студией на верхнем этаже таунхауса. Я назвала ее «Cygnet Designs» — ведь «cygnet» по-латыни означает «молодой лебедь». Четыре года спустя дела у меня пошли совсем неплохо, но я не успела заработать столько, чтобы подчистую расплатиться с колоссальными долгами отца.

«Долго ли продержится мой бизнес, если ситуация ухудшится? — вздохнула я, входя внутрь. — А этот магазинчик… сколько он протянет?»

Если владелец и переживал за будущее, виду он не подавал. Я прильнула к витрине, а он продолжал возиться с часами, которые чинил. Ассортимент товаров оказался странным. Попадались медальоны с замочками и старинными фотографиями цвета сепии под мутными стеклышками. По соседству хранились траурные брошки, сплетенные из волос умерших. Серебряные перстни и камеи имели гравировку в виде урн с прахом, ив или голубей — традиционных символов траура. Одна полка была целиком отдана под броши с изображением глаз. Я читала о них, изучая курс истории ювелирного искусства. Украшения назывались «Очами возлюбленных», выполнялись в георгианском стиле и вошли в моду с легкой руки принца Уэльского. Он приказал придворному миниатюристу нарисовать один только глаз его избранницы, чтобы при дворе не догадались, кто она такая. Я видела иллюстрации брошей в книгах, одна или две встретились мне в антикварных салонах, но столько одиноких глаз сразу… от данного зрелища мне стало не по себе.

— Вы ищете что-то конкретное?

Вопрос был задан слишком тихо, и в первое мгновение мне показалось, будто он прозвучал у меня в голове. Я не удержалась и ответила мысленно: «Ищу выход из своих проблем, большое спасибо». А вслух произнесла:

— Я разыскиваю старые перстни и кольца с печатками. Использую их для изготовления собственных ювелирных изделий.

Я приподняла цепочку с медальоном и продемонстрировала украшение владельцу магазинчика. Он водрузил монокль на лоб и перегнулся через прилавок.

Как только он увидел рисунок, то перевел свой пытливый взгляд на меня. Глаза у него отливали янтарем и выделялись на темно-бронзовом лице, обрамленном белоснежными волосами и аккуратно подстриженной бородкой.

— А вы, случайно, не Гарет Джеймс, владелица «Cygnet Designs»? — спросил он.

— Да, — отозвалась я, радуясь, что он меня узнал. Обо мне неплохо отзывались в прессе, но пока я еще не привыкла к своей… популярности, скажем так. — Вы правы. Удивительно, что вы имеете обо мне представление.

— Стараюсь не отставать от современности, — ответил старик и улыбнулся — его кожа сразу покрылась сеточкой тонких морщин.

Я бы предположила, что он провел немало времени в открытом море — стоял на носу корабля, щурясь от палящего солнца и проливного дождя. Но, скорее всего, он просто часто играл в гольф.

— Я читал на прошлой неделе статью в журнале «New Yorker». Восхищаюсь вашей способностью создавать нечто новое из старинного материала. Вы — настоящий художник.

— Обычный ремесленник, — поспешно проговорила я.

— Вы скромничаете.

— О, нет. Ни в коем случае.

Я выросла среди живописцев и скульпторов и знала, что такое быть настоящим мастером. Однако я вовсе не обязана откровенничать с первым встречным и признаваться, что меньше всего на свете хочу быть художником.

— А я видел фотографии изделий на вашем сайте, — произнес он. — Но медальона там не было.

— Это — мой первый опыт. Я использовала слепок с перстня. — Протянув руку, я показала старику серебряную печатку. — Больше я его не копировала.

Ювелир слегка сжал мою ладонь и поднес к моноклю. Пальцы у него оказались холодными и пухлыми. Он медлил. Возможно, пытался разобрать девиз.

— Буквы изображены зеркально, — подсказала я. — Там написано: «Редкая птица…»

— Ну, разумеется, — пробормотал он. — На самом деле, я видел надпись и раньше. Погодите-ка…

Я не успела возразить. Ювелир поднялся с табурета. Он оказался выше ростом и сложен был более крепко, чем я думала. Пока он сидел, просторный жилет скрывал его фигуру, а теперь старик произвел на меня сильное впечатление. Он являлся ровесником моего отца. Наверняка ему исполнилось не меньше семидесяти пяти, но мой папа уже начал дряхлеть, а хозяин магазина выглядел прямо-таки могучим мужчиной. Я даже немного испугалась — как будто седина и одежда являлись маскировкой.

Он попросил меня подождать и исчез за багряной шелковой занавеской. Я обошла небольшое помещение по периметру, а «очи возлюбленных» словно неотступно следили за мной. Замерев у окна, я стала наблюдать за потоками воды через запотевшее стекло. Интересно, почему я вообще здесь задержалась? У меня нет ни малейшего желания что-либо купить — особенно после новостей про семейное финансовое положение.

Адвокат моего отца, Чарльз Ченнери, изложил мне всю правду в своей привычной манере уроженца Коннектикута. Пять месяцев назад папа взял два с половиной миллиона долларов в кредит у одной фирмы с Уолл-стрит — под залог таунхауса на Джейн-стрит. Стоимость последнего составляла четыре миллиона. Деньги он истратил на приобретение нескольких картин — как он заверил Чарльза, краденых. Полотна для перепродажи были оценены в пять миллионов долларов. Это случилось до финансового кризиса на рынке произведений искусства, который грянул осенью. Тогда даже аукционы не приносили пользы — работы продавались по заниженным ценам. А от отца стали требовать досрочного погашения ссуды. («Никто никогда не читает написанное мелким шрифтом», — рассудительно произнес Ченнери, когда я удивилась — разве банки имеют право так поступать?) Стоимость дома с каждым днем падала, и ни один кредитор не желал рисковать. Короче говоря, в случае невозврата ссуды фирма с Уолл-стрит грозила в течение тридцати дней забрать себе и таунхаус, и галерею. «К одиннадцатому января», — напомнила я себе. Чак Ченнери посоветовал мне кое-что для спасения ситуации, но отнюдь не обнадежил. Если бы нам удалось реструктурировать долг, у нас появилось бы больше времени на его выплату, а проценты по кредиту также возросли бы. Пришлось бы выкладывать пятьдесят тысяч долларов ежемесячно. Откуда взять деньги? Если бы мы продали галерею, чтобы расплатиться, на что бы жили? И где? Таунхаус служил и жильем, и местом работы. От одной лишь мысли об этом у меня кружилась голова. Не удивительно, что я заблудилась и застряла в антикварной лавке.

— Да, конечно. Герб практически идентичен тому, что изображен на вашем кольце и медальоне. — Голос владельца магазина ворвался в разверзшуюся пропасть финансовой катастрофы и прервал мои размышления. — Я считаю, что это, вполне вероятно, один и тот же герб.

Я обернулась и посмотрела на предмет, который антиквар положил на лоскут темно-синего бархата. Передо мной была неглубокая серебряная шкатулка, размерами приблизительно с мой тринадцатидюймовый ноутбук. Ее поверхность потускнела, и гравировка почти не выделялась. Странно, что владелец ухоженного магазинчика ухитрился так запустить свой товар. Я принялась разглядывать рисунок на крышке, пытаясь обнаружить лебедя, но не нашла ничего, кроме абстрактного орнамента из концентрических овалов.

— Герб здесь, — пояснил старик и указал на переднюю часть шкатулки, вблизи от края крышки. По идее, именно там должна была находиться защелка. Но вместо нее (или же поверх нее) я обнаружила круглую пластину, скреплявшую крышку с основанием. Ее неровные края оказались обрамлены «бахромой» из сглаженных зазубрин — совсем как на отливке с восковой модели. Действительно, пластина походила на медальоны, которые я изготавливала с восковых слепков. Кроме того, она в точности повторяла рисунок на моем перстне: теперь-то я увидела лебедя с раскинутыми крыльями. И те же буквы, и даже… невероятно!..

Я наклонилась, и антиквар молча протянул мне монокль. Я приложила его к правому глазу и вздрогнула, как от легкого электрического разряда, распространившегося по брови и скуле. Лупа будто зарядилась током от антиквара. Как бы то ни было, толстое увеличительное стекло мне пригодилось. Поверхность металла была подернута тонкими линиями. Данные отметины остаются от бороздок на восковой модели, а те, в свою очередь, повторяют мелкие трещинки на печатке. Я скосила глаза на свое кольцо и перевела взгляд на шкатулку. Линии совпадали.

— Поразительно, — вымолвила я и выпрямилась, оставив монокль на глазу. Я посмотрела на антиквара. Старик выглядел каким-то расплывшимся. Края его фигуры колебались — настоящие протуберанцы на солнце. У него над головой появилось облачко мерцающих огней. Не иначе стайка светлячков парила над его макушкой. Я сняла монокль и зажмурилась.

— Простите, — пробормотала я. — У меня…

— Искры? Нарушение зрительного восприятия? — спросил антиквар. Он упомянул о двух зрительных предвестниках приступа мигрени, которой я страдала с подросткового возраста.

— Да. Значит, вы мой товарищ по несчастью.

— Нас много, — ответил антиквар загадочно.

Что он имел в виду под словом «нас»? Определенно, он — чудной тип. Почему я просто не спросила, где ближайшая станция метро? Я, конечно же, не собиралась покупать шкатулку. Хотя, на самом деле, у меня появилось чувство, что она должна принадлежать мне. Какова вероятность встречи с предметом, изготовленным при помощи подарка моей матери? Причем именно в тот день, когда все остальное в моей жизни стало абсолютно безнадежным? Однако именно поэтому я не могла приобрести безделушку — при нынешнем безденежье я бы не пошла на легкомысленный и глупый поступок. Но… Я уже представляла, как полирую серебро до блеска… Я прикоснулась к крышке шкатулки кончиком пальца, воображая, что благородный металл очистился от слоя грязи и патины… и с изумлением увидела, что выгравированные линии засияли голубым светом. Я присмотрелась, а они подернулись рябью, качнулись и уплыли из-под моего пальца… будто мое прикосновение уподобилось камню, потревожившему поверхность водоема.

Я вздрогнула. Орнамент застыл и потускнел. Я подняла голову: антиквар впился в шкатулку взглядом. Затем он медленно взглянул на меня, и глаза у него засверкали тем же неугасимым светом. Я опять испугалась — не сделала ли я чего-то дурного? Вдруг я повредила его товар? Но вместо того, чтобы забрать шкатулку, антиквар подтолкнул ее ко мне.

— У меня к вам предложение, — произнес он.

— Что? — выдавила я, напуганная.

— Мне хотелось бы с вами обменяться.

Он указал на пластину, а потом — на мой перстень. Его руки заметно тряслись. Когда я вошла в магазин, он без всякой дрожи сжимал тонкие инструменты часовщика, а теперь его пальцы трепетали, как крылья мотылька.

— Простите, — выдохнула я, опасаясь разволновать старика еще сильнее, — я не понимаю. У меня ведь ничего нет…

— Я хочу обменяться на ваши услуги.

Антиквар стиснул кулаки и раздвинул губы в учтивой улыбке.

— Какие же? — спросила я с опаской и внезапно осознала, насколько я одинока в маленьком магазинчике на безлюдной улице. Входная дверь была закрыта, и тяжелая пелена дождя отгораживала нас от остального мира, как занавес из кольчуги. Наверное, старик был сумасшедшим. Вот и руки он заламывал так, словно боялся, что они улетят от него.

— Ваши услуги по отливке. Вы выполняете дивные работы в «Cygnet Designs»… и металлические скульптуры вы тоже изготавливаете, верно? В прошлом году у вас была выставка в Челси… Я искал кого-нибудь вроде вас. Работа крайне деликатная… — Хозяин магазина вновь уставился на свое сокровище.

Я обратила внимание на две вещи: к шкатулке старик не прикоснулся, а ногти у него оказались такого же янтарного оттенка, как глаза.

— Она запечатана по всему периметру.

Теперь я догадалась, что он имеет в виду. Вдоль щелочки между крышкой и основанием тянулась узкая полоска металла, который, в отличие от серебра, не почернел. Он блестел, как расплавленная ртуть. Кто-то заплавил шкатулку наглухо и запечатал клеймом — ларчик представлял собой письмо, и распечатать его мог лишь истинный адресат. А у меня как раз и имелась идентичная печатка.

— Странно…

— Да, и неудобно. Как мне продать ее потенциальному покупателю? Если вы ее откроете, я отдам вам печатку и заплачу тысячу долларов.

— По-моему, как-то уж слишком…

— Совсем немного за вашу ювелирную работу. Мне повезло, что я познакомился с таким умелым художником, как вы… к тому же, я верю, что вас сегодня сюда привело провидение. Кто мы такие, чтобы отказываться от возможностей, предлагаемых нам судьбой?

Верно, кто мы такие? Да еще после тяжких утренних финансовых откровений… Почему бы мне не принять единственный подарок, который фортуна приготовила для меня именно сегодня? Конечно, сумма в тысячу долларов моих проблем не решит. Но разве я имею право отказываться от лишнего дохода?

— Хорошо, — согласилась я. — Договорились. Я открою ее вечером, а завтра утром верну вам.

Антиквар взял с прилавка шкатулку, стоявшую на лоскуте бархата… точнее, на мешочке для ювелирных изделий. Когда старик протянул мне вещицу, мне почудилось, что внутри ее что-то шевельнулось. Это был тихий шелест — вроде шуршания осенней опавшей листвы.

— Мне нужно также получить бумаги, которые лежат внутри, — заявил хозяин лавки, как только я взяла ларчик. Он оказался тяжелее, чем я предполагала. Я опустила глаза, и линии на крышке опять пришли в движение. Наверное, какая-то хитрость орнамента — оптический обман. На этот раз отметины не расходились кругами. Они вздымались и опускались, как волны в океане, гонимые к берегу силой притяжения луны. На миг комната наполнилась прерывистым дыханием негромкого прибоя. Я мотнула головой, чтобы прогнать иллюзию, а затем, пока старик не передумал насчет сделки со мной, быстро сунула шкатулку в синий бархатный мешочек и убрала в свою вместительную сумку. Моя подружка Бекки называет ее «сумкой Мэри Поппинс». Я поблагодарила антиквара и вышла из магазина под дождь.

Стоило мне ступить на тротуар, как к обочине подъехало такси. Огонек, возвещавший о том, что машина свободна, горел сквозь туман, будто маяк. Забыв о собственной клятве насчет строгой экономии, я остановила автомобиль и забралась на заднее сиденье. Назвав шоферу домашний адрес, я закрыла глаза. Может, я избавлюсь от зрительных иллюзий, сопутствовавших приступу мигрени? Лишь когда такси остановилось перед таунхаусом, я поняла, что не знаю ни имени антиквара, ни адреса магазинчика. Я ведь даже не удосужилась посмотреть, на какой улице он расположен. Как же мне вернуть шкатулку после того, как я ее открою?

ЗАСНЕЖЕННОЕ ПОЛЕ ВО ФРАНЦИИ

Несмотря на то что галерея была закрыта, Майя, наш администратор, находилась на месте. Теперь мы могли оплачивать ей работу лишь за три дня в неделю, но она трудилась дольше и энергичнее. Должность «консультанта» с небольшим процентом от каждой продажи вместо недельной зарплаты устраивала ее больше, хотя мы не делали секрета из бедственного положения галереи.

— Я хотела сообщить вам, что картины Писсарро вернулись с «Сотбис», — сказала Майя, надевая светло-серое парчовое пальто. Наряд выглядел так, словно его носила придворная дама времен Реставрации — вот только вряд ли бы модница той эпохи сочетала его с вельветовой мини-юбкой в индийских «огурцах» и угги. — Мистер Джеймс отнес их в дальний офис, но я не уверена, что он успел убрать их в сейф… Примерно тогда же зашел мистер Риз.

— С бутылкой «Столичной», не сомневаюсь, — вздохнула я.

Зак Риз, художник-абстракционист, являлся одним из самых старых и близких друзей отца. В начале восьмидесятых его работы отлично продавались. Картины и теперь имели успех, однако Зак почти не рисовал. Он предпочитал сидеть в задней комнате галереи своего друга и вспоминать о старых добрых деньках, когда творили Баския и Дэвид Хокни.[5]

— И по какому случаю? — осведомилась я.

— По случаю возвращения Писсарро домой, — ответила Майя, сделав большие глаза. — Как жаль, что полотна не продались, — добавила она. — Но вы же знаете, что говорят про зимние пейзажи…

— В кризис с ними ничего не сделаешь. Кстати, а посетители были?

— Пара матрон с Лонг-Айленда — они убивали время после распродажи у Марка Джейкобса.[6] Вдобавок сравнивали свою новую экономическую политику. Одна размышляла вслух о том, как заманить в дом колориста подешевле, а другая — как ограничить дочь в покупках, чтобы та приобретала за один визит только одну сумку от Джейкобса.

— Значит, дела у всех идут туго? — Я заставила себя рассмеяться, хотя от мысли о том, что матроны с Лонг-Айленда урезают свой бюджет, мне стало неуютно. Но, в принципе, я неплохо зарабатывала на изготовлении подвесок с монограммами в предпраздничные дни, в качестве подарков к шестнадцатилетию, конфирмации и бармицве на протяжении года. — Ладно, присмотрю за тем, чтобы работы Писсарро убрали в сейф. Спасибо, что дождалась меня.

— Нет проблем. Я собираюсь на шоу в «Швейной фабрике»,[7] так что время у меня было. Хороших вам выходных.

Я проводила Майю до парадной двери и заперла ее на два замка. Потом приглушила освещение и переключила систему сигнализации на режим «Ночь», при котором активировались датчики движения. Затем вышла в узкий коридор и потопала к лестнице, ведущей к жилым помещениям и дальнему офису. Закрывая дверь галереи, я услышала раскатистый, гортанный смех Зака.

— …а он и говорит: «Раз ты на нее помочился, значит, ты ее купил». И вручает ему счет.

Это была старая история. В молодости Зак трудился на фабрике Энди Уорхола,[8] и свою байку он рассказывал знакомым, чтобы развеселить их в самые тяжелые дни. Обычно в ответ мой отец взрывался громовым хохотом, но теперь из кабинета доносился лишь утробный смех Зака и его голос, приправленный акцентом уроженца Среднего Запада.

Когда я вошла к ним, папа молча и напряженно посмотрел на меня. «Он либо плохо питается, — подумала я, заметив его запавшие щеки и лихорадочный блеск глаз, — либо мало спит». Я никогда не имела ничего против того, что мои родители были, что называется, «в возрасте». (Когда я родилась, Роману исполнилось пятьдесят восемь, а матери — сорок пять.) Отец был всегда полон жизни, а мама… она и в день своей смерти, в шестьдесят один, не выглядела старше тридцати. У нас постоянно гостили художники и писатели, которых моя мать холила, лелеяла и всячески привечала. Но с тех пор как десять лет назад она погибла в автомобильной аварии, я начала отчетливо осознавать проблемы здоровья отца. Почти все родственники Романа умерли в Польше в годы войны, а моя мать рассталась со своей французской родней примерно в то же время. Роман стал моей семьей — и кроме него у меня никого не было. Мне стало совестно за то, что я заставила его запастись терпением до самого вечера. Почему после встречи с юристом я сразу же не поехала домой? Зачем я слонялась без дела по городу, да еще забрела в антикварную лавку и болтала с полубезумным антикваром? А Роман, между прочим, ждал новостей, какими бы ужасными они ни были.

— Приветствуем возвратившуюся героиню! — Зак Риз поднял стеклянную стопку с прозрачной жидкостью. Рюмка подрагивала в его старческой руке. — А мы боялись, что тебя сожрали боги Мамоны. Или тебя принесли в жертву на алтаре церкви Святой Троицы суккубу алчности и вторичных закладов.

— Как долго ты отсутствовала, — произнес Роман с натянутой улыбкой и провел заскорузлой рукой по лысине. Я знала: его жест означал, что отец сильно нервничает. — Мы решили, что банк оставил тебя в качестве заложницы за неуплату долга.

— Увы, я не представляю особой ценности, — бросила я, отмахнулась от предложения Зака выпить и подошла к плите, чтобы поставить чайник.

Дальний офис — в отличие от ближнего, где мы принимали клиентов, — был раньше обычной кухней. Но в шкафчиках вместо тарелок и блюд хранились папки и канцелярские принадлежности, а кладовку мы превратили в огнеупорный стальной сейф с превосходным замком и системой сигнализации. Я заметила, что его дверца открыта и снежные пейзажи Писсарро все еще стоят на сиденьях двух кухонных стульев. Картины заслоняли собой окна и застекленную дверь, выводившую в сад. В результате дождливый вид Манхэттена заменили собой кристально-чистые просторы зимних полей. «Почему в кризис не продаются подобные пейзажи?» — удивилась я. Будь я при деньгах, обязательно купила бы Писсарро. Будь у меня такая возможность, я бы прямо сейчас шагнула в безмятежные голубоватые снега.

Свист чайника вывел меня из детских фантазий, которым я частенько предавалась — о том, что могу попасть в любимую картину. Прежде я часто мечтала, что брожу по лугам, поросшим подсолнухами Ван-Гога, и по уютным голландским улочкам. Я насыпала в заварочный чайник рассыпного черного чая, залила его кипятком. Осторожно понесла посудину к столу, придерживая донышко сине-белой полосатой салфеткой. Потом водрузила на стол две чашки.

— И насколько все плохо? — спросил Роман, когда я налила ему чай.

— Позже поговорим, — вымолвила я, скосив глаза на Зака.

— Ой-ой-ой, я мешаю семейным секретам. Пожалуй, мне лучше удалиться. Сегодня у одной из моих учениц открытие выставки. Надо бы туда заглянуть.

Зак неуверенно поднялся. На ногах он держался не слишком твердо. Поджарый швед ростом шесть футов и два дюйма в заляпанных краской ботинках «Doctor Martens». «Рисовать он перестал двадцать лет назад, а одежда в красках», — удивилась я и встала между Заком и картинами Писсарро. Руки у него тряслись, сейчас он вряд ли бы ровно удержал кисть.

— Брось ты этих девиц, — начала я, склонив голову к плечу и получив от Зака добродушный поцелуй в щеку. — Это нечестно по отношению к студентам.

— До встречи, Яшемский, — кинул Зак Роману, употребив фамилию, которую отец изменил, перебравшись в США.

Я проводила Зака по коридору к парадному входу и попрощалась. Когда я вернулась в кухню, отец пил чай. Писсарро исчез, и дверца сейфа была заперта, но папа не отводил взгляда от стульев, где недавно стояли полотна.

— В прошлом году они бы ушли за шесть миллионов каждая, — пробормотал он. — Даже после кризиса восемьдесят седьмого мы держались неплохо.

— Сейчас совсем другие времена.

Я села и обхватила пальцами чайную кружку, но не ощутила тепла. Я промерзла до костей, будто действительно очутилась на заснеженном поле во Франции.

Два часа спустя я поднялась наверх, измученная попытками проявления притворного жизнелюбия. Я сообщила отцу о плане реструктуризации долга по кредиту, предложенном Чаком Ченнери для нас в качестве последней соломинки. Отец вроде бы согласился, но он, конечно, понимал, что, если состояние экономики будет ухудшаться, наши шансы по выплате кредита полетят к чертям. Правда, на протяжении нашей беседы он выказывал оптимизм заядлого игрока.

— Что-нибудь обязательно нарисуется! — прокричал он мне вслед, когда я проводила его до дверей его квартиры на втором этаже.

Когда я добралась до своего жилища на третьем этаже, мое тело словно свинцом налилось. Я сняла тяжелую сумку с плеча и с облегчением швырнула ее на дощатый пол… Внезапно внутри нее что-то звякнуло.

Серебряная шкатулка. Я совершенно о ней забыла. Я собиралась продемонстрировать ее отцу, но наш разговор был настолько заполнен денежными подробностями, что остальное казалось неважным. А ведь после окончания Второй мировой войны Роман торговал декоративными предметами искусства. Наверняка он бы мог датировать шкатулку в отличие от меня.

Я извлекла из сумки бархатный мешочек и отнесла его на верстак. Он находился в противоположном конце комнаты, около высоких, от пола до потолка, окон. Одно из них было скошенным, как в мансарде. Днем, когда свет проникал в квартиру с юга, со стороны сада, это место становилось просто идеальным для работы. В маленький альков справа от верстака идеально вписался старый письменный стол. Слева располагался металлический стеллаж с инструментами и всяческими материалами, а также обломками металла для изготовления металлических скульптур. Мой шестифутовый дракон, как раз собранный из подобного лома и звеньев цепей, висел на крюке под потолком. Днем его глаза — красные катафоты[9] — отражали солнце и зловеще сверкали. Теперь дракон отбрасывал мрачную тень на забрызганные водой окна, и я невольно поежилась.

Я включила яркие лампы по обе стороны от верстака. При сильном свете сразу стало видно то, чего я не разглядела в магазине — орнамент, вышитый золотом и серебром на синем бархате. Круги, треугольники и полумесяцы, перемежающиеся кривыми и ломаными линиями. Узор показался мне смутно знакомым.

Я села за письменный стол, включила ноутбук. Ожидая, пока компьютер активируется, я вытащила шкатулку из мешочка и провела кончиками пальцев по изысканно, тонко исполненной гравировке в виде концентрических овалов. В ярком свете был хорошо заметен голубоватый отсвет от линий. Возможно, в этих местах нанесли тонкий слой эмали. Нужно постараться не повредить ее, когда я стану открывать шкатулку.

Я отставила ларчик в сторону и повернулась к ноутбуку. Стоило мне прикоснуться к клавиатуре, как с кончиков пальцев слетели голубоватые искры. Монитор замигал, и компьютер испустил негромкий писк. Прямо-таки мартовская кошка с сиамской родословной!

Проклятье! Я тряхнула кистью, глядя на экран, на котором появилась моя домашняя страничка. Осторожно и опасливо я опять прикоснулась к клавишам. Теперь никаких электрических разрядов не последовало. Я набрала в адресной строке Symbols.com и ввела параметры для поиска значков, вышитых на бархате — симметричные, одноосевые, открытые, прямоугольные и округлые, пересекающиеся линии. Потом дала команду «ИСКАТЬ». Через пару секунд я любовалась целым ассорти символов. Я выбрала один из них, совпадавший с орнаментом на ткани. Это был перевернутый полукруг, а поверх него имелась горизонтальная линия, перечеркнутая двумя горизонтальными. Наконец-то я получила конкретное описание. «Один из символов амальгамы, применявшейся в алхимии и ранней химии. Амальгамы представляют собой сплавы ртути с другими металлами — предпочтительно, с серебром».

Конечно. Я видела символ во время одного из занятий по металлургии. Я набрала в Google «алхимия» и кликнула статью из Википедии. Я обнаружила, что термин «алхимия» ведет начало от арабского понятия, означавшего «искусство превращения». Затем оно привело к возникновению слова «химик». Ну а целью алхимии всегда являлось превращение металлов в золото. Я внимательно просмотрела перечень знаменитых алхимиков. Сравнивая картинки на мониторе с орнаментом на бархате, я нашла символы серебра, золота, меди и свинца, ряда планет, времен года и четырех стихий — земли, воздуха, огня и воды.

Что же, седоволосый антиквар был тайным алхимиком? Я бы не слишком удивилась подобному раскладу. Ювелирное дело изобилует странными личностями и романтиками. За время занятий в FIT я встретила немало профессоров и студентов, заинтригованных древними мистическими исследованиями природных стихий. Они любили говорить о том, что ряд старинных процессов до сих пор применяется в современной металлургии. И кому бы в прошлом не приглянулась система поиска легкого способа превращения свинца в золото?

Если честно, мне бы данные познания не повредили. Но я обещала антиквару доставить открытую шкатулку уже завтра. Оставалось надеяться, что он найдет способ связаться со мной, когда поймет, что у меня нет его адреса. Иначе придется мне прочесывать Трибеку и Вест-Вилидж, пока я не разыщу антикварный магазинчик. А пока надо приниматься за работу.

Я прошла в спальню — крошечную комнатку под скатом крыши — и быстро переоделась. С облегчением сменила юбку и блузку на старенькие джинсы, футболку с длинными рукавами и кожаные ботинки на толстой подметке. Уже давно я усвоила четкое правило: одна искра способна уничтожить любимую рубашку, прожечь ткань насквозь и повредить кожу. Ювелирное мастерство и паяние, что тут скажешь… Мою рабочую одежду испещряли дырочки, от нее пахло газом, металлом и пеплом, но в ней я чувствовала себя настоящей.

Я зачесала волосы назад и стянула в хвостик, вернулась в мастерскую и включила радио, настроенное на волну WROX — станцию, передававшую альтернативный рок. Я любила слушать музыку во время работы. Шелковый голос ночного ди-джея (ее шоу называлось «Ночной полет с Ариэль Эрхарт») меня успокаивал и расслаблял. Я улыбнулась, когда зазвучала песня в исполнении «London Dispersion Force».[10] В группе были двое моих лучших друзей, и я порадовалась, что их вывели в эфир. «Трубадур» — так называлась их новая композиция. «Трубадуры песни сочиняли, чтоб сердца разбитые унять, — заливалась Фиона. — Чтоб про боль любви неразделенной недоступным дамам рассказать». Я включила паяльную лампу, покачиваясь в такт мелодии и чувствуя, как погружаюсь в безмятежность, которой не ощущала весь день. «Слава богу, что у меня есть работа, — подумала я, придвинув к себе шкатулку. — Но вот вопрос: как же мне, черт побери, открыть ее и не повредить?»

Я осмотрела шов, соединявший крышку с основанием. Поскольку края не были повреждены, я предположила, что металл шва более легкоплавкий, чем серебро. В противном случае оно бы расплавилось при нагреве. То же самое касалось и пластины, припаянной к защелке. Следовательно, если удастся справиться с задачей, я смогу провести лезвием вдоль шва — и дело в шляпе. Я взяла стальной скальпель и выбрала горелку с самым тонким соплом для паяльной лампы, после чего установила нужный уровень подачи ацетилена и кислорода. Подготовившись к работе, я надела перчатки, защитные очки и направила пламя горелки на металлический шов. Сначала я не заметила никаких изменений. Если бы здесь использовали свинец, он бы уже расплавился. Значит, я вожусь с каким-то неизвестным материалом. Я увеличила силу огня…

Безрезультатно.

— Ну, давай, — прошептала я, и очки запотели от моего дыхания. — Не будь гадом.

И в ответ на мой голос шов размягчился и засветился, как яркая лента. Он начал плавиться.

— Умница, — проворковала я и провела пламенем вдоль металла. Я делала так до тех пор, пока он не начал пузыриться. Другой рукой я вставила скальпель между крышкой и основанием, провела по трем сторонам шкатулки и под пластиной. Металл вокруг печатки засветился, а сама накладка стала белой — кроме фигуры взлетающего лебедя посередине. Птица осталась черной на раскаленном добела фоне. Казалось, она взлетает над водоемом, залитым солнцем. На миг я явственно услышала хлопанье крыльев, а потом раздался щелчок и свет ослепил меня.

Это сияние я практически ощутила. От всплеска энергии завибрировали кости, стало покалывать в кровеносных сосудах, и все волоски на моем теле встали дыбом. Я будто нырнула в холодное, как лед, озеро летним днем, или шагнула в горячую ванну, в которой кипела морская соль для ванн, или… нет, это было невозможно описать. Я словно впервые в жизни вдохнула полной грудью. И мгновенно осознала, что если я это выдержу, то потом буду пытаться повторить новое ощущение.

Когда свет померк, я взглянула на свои руки и ноги, отчасти ожидая увидеть потемневшие культи. Однако я ни капельки не обожглась.

«Все хорошо», — повторяла я, успокаивая себя. В словах мне слышался призрачный голос моей матери. Так она говорила, если я падала или ушибала голову. «Все хорошо», — бормотала я, стараясь унять часто бьющееся сердце. Ничего не болело, и ничто не пострадало, даже… Я посмотрела на шкатулку, вздрогнула и замерла.

Она была открыта. А к потолку поднималось облачко голубоватого дыма. Он, как змея, обвивал фигуру металлического дракона. К дыму примешивались хлопья сажи, парящие в воздухе. Но меня потрясло другое — внутренняя сторона крышки. На серебре голубели знаки, и они мерцали, подобно иконкам на экране компьютера.

Я протянула дрожащие пальцы к шкатулке. Полумесяц превратился в круг, дважды рассеченный двумя пересекающимися линиями, и сменился треугольником с точкой в центре. Перевернутый глаз превратился в букву Z, потом — в цифру 7, а потом — в нечто, напоминающее инфузорию-туфельку.

Я зажмурилась, отчаянно надеясь, что, когда открою глаза, иллюзия исчезнет. Когда в шестнадцать лет у меня появилась зрительная аура при мигрени, я думала, что схожу с ума. Я выросла в доме, который часто посещали художники, и потому слышала разговоры о том, что кто-то из друзей родителей «шагнул за грань». Их существование представлялось мне и даром, и тяжким бременем бытия. Разве мама не говорила мне постоянно о том, какая я талантливая? Не означало ли это, что я потенциально способна шагнуть за предел рационального мира — в безумие? Какое невероятное облегчение я испытала, когда окулист объяснил мне, что сверкания, слепые пятна, обрамленные зигзагообразными линиями, и туманные короны совершенно нормальны и обычны для приступов мигрени. Но вдруг он ошибался? Что, если симптомы являлись опасным признаком и я уже начала сходить с ума?

Я открыла глаза. Символы испарились. Шкатулка стала серебряной и отполированной до блеска. От патины не осталось и следа. «Понятно, крышку обработали химикатами», — подумала я. Символы были начертаны на каждом слое, они проявились при нагревании и последующем остывании. Так лимонный сок становится виден на бумаге, если ее подержать над огнем. Собственная логика меня немного успокоила. Я сняла защитные очки, перчатки и прикоснулась к шкатулке. Металл еще хранил тепло. Я опустила крышку, потом подняла…

Внутри было пусто.

Я уставилась на хлопья сажи, плавающие в воздухе. И меня осенило — это же клочки обгоревшей бумаги! Листы лежали внутри шкатулки, воспламенились, когда открылась ее крышка. На единственном уцелевшем обрывке, валявшемся на верстаке, я увидела затейливый древний шрифт. Но я не смогла ничего разобрать — зрение пока не восстановилось, а руки тряслись. Я лишь различила подпись «Уилл Хьюз». Буквы были написаны крупно, с изысканным росчерком. Подпись стояла прямо под сургучной печатью с изображением лебедя. Остальные бумаги превратились в белые и голубые конфетти, порхающие по комнате. Мое рабочее место стало похоже на заснеженное поле во Франции, написанное Писсарро более века назад.

ЛЮДИ-ТЕНИ

Собрав остатки хлопьев, я уложила их в шкатулку, закрыла крышку и оставила ларчик на верстаке. Правда, у меня мелькнула мысль убрать его в сейф, где я хранила запасы золота и серебра… Но, с другой стороны, таунхаус был снабжен системой сигнализации. У меня не имелось серьезных причин прятать вещицу под замок — разве что для того, чтобы защититься от нее, а это было глупо.

Я взяла уцелевший клочок и серебряную печатку в спальню, поскольку мне хотелось получше разглядеть их, когда зрение окончательно восстановится. Я положила бумагу и печатку на тумбочку у кровати и принялась раздеваться. «Галлюцинации развеялись, я цела и невредима», — подумала я. Забравшись в постель и обхватив себя руками, я пыталась унять дрожь. Странное чувство, которое я испытала, когда вспыхнул свет… просто нечто, вроде разряда электричества. Шок, вот и все. А теперешний тремор, конечно, от усталости. День выдался тяжелый и долгий. Но прежде чем выключить лампу, я сняла цепочку с медальоном (хотя я оставляла ее на шее даже ночью) и взяла печатку, отделенную от шкатулки. Я решила сопоставить два орнамента. Да, они почти одинаковы, но это ни о чем не говорит. Ничего особенного. Но, действительно, приятно обнаружить безделушку, напомнившую мне о матери. Я будто получила послание от нее. Я заснула, сжав печатку в руке и водя кончиком пальца по фигурке лебедя с распростертыми крыльями.

Мне приснилось, что я нахожусь на берегу круглого озера. Над противоположным берегом, за старой каменной башней садилось солнце. Вода окрасилась цветом расплавленного золота, и на ее поверхности плавал черный лебедь. Сцена выглядела мирно и безмятежно, но я знала, что сейчас произойдет что-то ужасное. Птица тоже это ощущала. Лебедь наклонил длинную шею, расправил крылья и начал готовиться к полету. Внезапно я заметила серебряную цепь с тяжелым медальоном у него на груди. А потом, едва кончики его крыльев оторвались от воды, я услышала свист. Какой-то предмет рассек воздух рядом со мной, а в следующий миг над золотистым озером пронесся гневный стон. От черных перьев потемнел воздух. Сперва я наблюдала за происходящим с берега, а затем оказалась в воде… и перестала быть собой. Я, к собственному ужасу, превратилась в раненого лебедя. Именно я издавала возмущенный крик боли, похожий на зов трубы Судного Дня.

Я проснулась.

Мне понадобилась доля секунда, и я поняла, что гудит сирена сигнализации двумя этажами ниже. У меня похолодела кровь. В следующую секунду я уже была на ногах. Натянула джинсы, рубашку и рабочие ботинки. Еще мгновение — и я выскочила на лестничную площадку и посмотрела вниз. Скрипнула дверь этажом ниже, и у перил возникла лысина моего отца.

— Папа! — завопила я под завывание сирены. — Наверное, ложная тревога! Дождись приезда полиции!

Но отец меня не услышал или не пожелал слушать. Он побежал вниз по лестнице. Полы шелкового халата с рисунком в виде индийских «огурцов» развевались в потоках сквозняка.

Значит, парадные двери были открыты.

Я бросилась за отцом. Мое сердце колотилось от страха, и я прыгала через две ступеньки. Роман хранил в тумбочке армейский пистолет — сувенир времен Второй мировой. Неужели он взял его?

На середине очередного лестничного пролета я разобрала крик Романа и звук выстрела. Я одолела последние ступени и рухнула на колени на первом этаже. Не обращая внимания на боль, я вскочила и бросилась в конец коридора, к кухонной двери, распахнутой настежь. Пара длинных неуклюжих прыжков… и я застыла на пороге. Зрелище показалось мне совершенно диким. Наверное, сбылся мой детский ночной кошмар и я попала в сюрреалистическую картину Дали или де Кирико.[11]

Я увидела трех мужчин. Все в черном — в одинаковых водолазках, штанах, перчатках и лыжных масках. Они напоминали мне тени, а не людей. Один из них скрючился возле тюка из красной ткани перед открытой дверью сейфа и с помощью картонажного ножа вырезал полотно из рамы. Закончив работу, он протянул картину подельнику, а тот быстро свернул ее в рулон и убрал в длинную продолговатую сумку. «В таких, — пронеслась в моем обезумевшем сознании мысль, — носят гимнастические коврики». Я была готова расхохотаться. Но, когда я опустила глаза, то догадалась — никакой это не красный тюк, а мой отец в ярком шелковом халате. Кровь забрызгала белый воротник его пижамы.

В этот момент с моих губ сорвался хриплый возглас, и грабители одновременно обернулись. Тот, который был вооружен ножом, резко встал. Второй захлопнул дверцу сейфа, а третий застегнул молнию сумки. И все направились ко мне.

Я прижалась к стене и содрогнулась. Вдруг кто-то из них прикоснется ко мне? Но бежать я не могла: мне нужно было срочно приблизиться к отцу. Бандиты просто прошли мимо, будто меня не существовало. А по коридору распространился мерзкий запах тухлых яиц и пепла. Вонь заполнила мои ноздри, рот, заструилась в легкие. В доме почему-то потемнело. Казалось, тени из углов потянулись к взломщикам. А те, в свою очередь, поравнялись с лестницей и начали по ней подниматься.

Как только они миновали меня, я кинулась к отцу и опустилась рядом с ним. Я нащупала пульс у него на шее и пижаму, чтобы увидеть рану.

Пулевое отверстие находилось под левой ключицей, на дюйм выше сердца. По крайней мере, я надеялась, что пуля прошла выше сердца. Я ощутила слабое биение артерии. Вскочив на ноги, я схватила беспроводной телефон и взяла салфетку из-под чайника, оставленного мной на столе. Мне стало немного жаль упавший на пол и разбившийся керамический чайник. Он принадлежал маме… Однако я тут же о нем забыла. Прижав ткань к ране отца, я набрала «911». Мне сообщили, что полиция и неотложка уже выехали к нам. Положив трубку, я услышала шаги грабителей на ступенях. Сирена не унималась, и я не понимала, поднимались они или убирались восвояси. «А если они вернутся и пристрелят нас? — подумала я. — Может, стоит вытащить папу на улицу? Но далеко ли я уйду с ним? Не сделаю ли я хуже, если начну его тормошить?» Когда прошла, наверное, целая вечность, раздался звук захлопнувшейся входной двери и в холле загрохотали тяжелые ботинки. Подняв голову, я обнаружила двух офицеров полиции в форме. Они навели на меня пистолеты.

— Воры наверху! — гаркнула я, пытаясь перекричать вой сирены. — Их трое! И у них есть оружие: они ранили моего отца.

При этом я старалась вспомнить, видела ли я пушку у кого-то из грабителей… Полицейские уже развернулись и выбежали из кухни. Спустя секунду они затопали по лестнице.

Я повернулась к отцу. Его лицо приобрело землисто-серый оттенок.

— Папа? — окликнула я его. — Роман? Ты слышишь меня?

Его веки дрогнули, и глаза чуть приоткрылись. Он прошептал что-то неразборчивое. Я наклонилась ближе, прижалась ухом к его губам.

— Умираю… умираю… — прохрипел он.

— Нет, ты не умрешь. Обещаю. Пуля не попала в сердце.

Я хотела, чтобы он посмотрел на меня, но его взгляд метался по кухне в поисках какой-то вещи. В конце концов я увидела старый армейский револьвер, лежащий под кухонным столом. Вероятно, отец выронил его, когда в него выстрелил взломщик.

— Ох, папа, — вздохнула я, гладя его лысину, — почему ты не оставил оружие наверху?.. Тогда они бы не трогали тебя.

Он снова покачал головой. Его губы зашевелились. Я склонилась к нему совсем близко, чтобы ему не надо было излишне напрягаться.

— Диббуки, — выговорил он. Казалось, вся энергия исчезла после слова, сказанного им. Его глаза закатились, и он потерял сознание. Я ощутила, как пульс гаснет под кончиками моих пальцев. В отчаянии я надавила на его грудину — раз, другой, третий… Как же выглядит сердечно-легочная реанимация в кино? Я продолжала давить на грудную клетку отца до тех пор, пока возле меня не встал врач из бригады неотложки и не отвел в сторону. Я и не заметила, как он появился здесь, а кухня заполнилась людьми. Полицейские, медики, незнакомец в сером пальто, с которого на пол стекали капли дождя. Люди окружили папу и оттеснили меня назад. Я почувствовала себя так же, как в недавнем сне, когда наблюдала за лебедем, скользящим по озерной глади навстречу смерти. Я просто-напросто парила над всем происходящим. Мужчина в длинном пальто оказался рядом со мной и заговорил, но я ничего не слышала. Мешал шум лебединых крыльев.

— Что? — спросила я, повернувшись к нему и посмотрев прямо в глаза.

— Вы очень бледны. Вам надо сесть.

Я кивнула. Его совет звучал разумно, но я ощутила, что опять падаю в озеро, и вода затягивает меня. Точь-в-точь как при вспышке белого света из шкатулки. Странно знакомое чувство…

Я очнулась в машине неотложной помощи.

— Вы потеряли сознание, — произнес врач. — Поэтому мы увезли вас вместе с вашим отцом.

— Как он?

Лицо папы было закрыто кислородной маской. Он лежал с закрытыми глазами.

— Он потерял много крови, у него низкое артериальное давление. У него больное сердце?

— Стенокардия. Год назад ему делали ангиопластику. Он… Он?

— Выстрел получился удачным… извините за выражение. Пуля прошла над сердцем, навылет. Рана — на несколько дюймов выше, в плечевой кости. Артерии не задеты. В общем, вашему отцу повезло. Полагаю, целились снизу вверх. Думаю, стрелок сидел на корточках. Ваш отец спугнул грабителей?

— Похоже, что да. Я прибежала на кухню сразу после выстрела. Один из грабителей был на коленях… думаю, он и выстрелил, — сказала я и замолчала.

«Но куда же подевался пистолет?» — недоумевала я про себя. Ведь я нашла в нашем заднем офисе лишь старый револьвер отца.

— Он бегом спустился по лестнице. Полагаю, буквально наткнулся на грабителей, — продолжала я.

— Бег и шок стали серьезной нагрузкой для сердечной мышцы, а при падении он ударился затылком, но он крепкий старик — надо же, погнался за бандитами! — Медик взглянул на меня и перестал улыбаться, увидев выражение моего лица. — А вам лучше лечь. Не хотелось бы, чтобы вы опять упали в обморок и ушиблись. Если бы детектив вас не поддержал, вы бы раскроили голову.

Я последовала совету врача. Состояние у меня еще не изменилось. Я словно зависла в воздухе и наблюдала со стороны, как неотложка мчится к больнице Святого Винсента. Вот я провожаю каталку с папой в приемный покой, держу его вялую руку, пока ему накладывают шов на плечо и вводят в вену иглу капельницы. «Кто эта спокойная женщина?» — хотелось прокричать мне. Конечно, не я: мои нервы искрили, как бикфордовы шнуры, а сердце выстукивало бешеный ритм. Возможно, наружным спокойствием никого не обманешь. Обратив внимание на мою бледность, медбрат велел санитару принести мне стул.

— Не следует, чтобы вы потеряли сознание в мою смену, — проворчал медбрат с певучим вест-индским акцентом. Голос молодого человека пролетел по стерильной реанимационной палате, как теплый ветерок. Кожа — цвета чая улун, а длинные жесткие курчавые волосы подвязаны ярко-оранжевой банданой. На беджике значилось имя «О. Смит».

— Он придет в сознание, мистер Смит? — спросила я.

— Я ввел ему столько обезболивающих, что вряд ли, дорогуша. А если и очнется, то вы не услышите ни одного вразумительного слова. Вам бы тоже неплохо немного отдохнуть.

Похоже, он привык, что пациенты беспрекословно выполняют его распоряжения, но я покачала головой.

— Я останусь, — заявила я. — Не хочу, чтобы он пришел в себя в одиночестве.

Примерно через час папу перевели в обычную палату. Там имелась свободная койка, и О. Смит сообщил, что я могу лечь на нее, но я боялась уснуть. Я опасалась, что, если не буду наблюдать за отцом, он умрет. Поэтому я пристроилась на стуле с прямой спинкой между кроватью отца и окном, выходившим на Седьмую авеню. Над зданиями на противоположной стороне улицы темнело ночное небо, но окна верхних этажей отражали жемчужно-серый цвет утренней зари. Дождь прекратился. Воздух стал прозрачным. Из решеток водостоков извилистыми лентами змеился пар. Прежде я считала, что такими белыми облачками украшен каждый мегаполис, но отец объяснил мне, что под улицами проложена необычная система отопительных труб. Ее изобрели еще до начала пользования электричеством.

«Я полагал, что Нью-Йорк плывет на облаке, когда впервые его увидел, — делился со мной Роман, описывая свое первое впечатление от города, когда пароход зашел в гавань. — Я решил, что он мне снится».

В детстве я была уверена, что струящийся белый пар является доказательством, что под поверхностью нашего мира существует другой. Возможно, тот, о котором упоминала мама, когда рассказывала мне сказки на ночь. Она называла его то Летней Страной, то Сказочной Землей, где всегда царит лето и цветы цветут круглый год. Там из недр земли били чистые родники и растекались ручьями по зеленым лугам, украшая их, подобно кружеву. Ручейки стекались в озеро с лебедями. Порой Летняя Страна могла мелькнуть в конце лесной тропинки, в отражении горного водоема… или на секунду показаться за открытой дверью на городской улице, где прежде никакой двери не было. А если обернешься еще раз — увидишь только гладкий камень. Искать Летнюю Страну бесполезно, но иногда она могла впустить тебя, причем совершенно неожиданно. Человек проводил там целый день, а вернувшись назад, обнаруживал, что в обычном мире миновал десяток лет. Все его друзья и родственники уже состарились, кроме него одного.

«Поэтому ты так молода?» — обычно спрашивал у мамы отец.

Она смеялась, но в детстве я верила, что у нее есть ключ от этого волшебного места. А еще я думала, что, если смотреть на струи пара зимой, рано утром, я на миг увижу Летнюю Страну. Полюбуюсь белогрудыми лебедями, скользящими по хрустальным озерам, и заколдованными лошадьми, выходящими из пенящихся волн. Но сегодня утром призрачные клубы пара, покачивающиеся в тени больничного здания, перестали быть добрыми посланцами сказочного королевства. Они заставили меня думать о тенях проклятых, восстающих из ада в Судный День. Хотя зрелище уличного пара никогда не наводило меня на такие размышления. То ли в городе что-то переменилось за ночь, то ли во мне.

— Мисс Джеймс?

Голос вывел меня из тягостных фантазий. Я обернулась — в изножье отцовской койки стоял детектив, побывавший в нашем таунхаусе. Когда он здесь появился? Он что, нарочно подкрался ко мне? Но я отбросила нелепое предположение. Он — просто служащий из полиции, а не индеец-следопыт.

— Детектив Джозеф Кирнан, отдел полиции Нью-Йорка по расследованию преступлений, связанных с кражей предметов искусства, — представился сыщик, протянув мне визитную карточку. — Я не хотел будить вашего отца. Ему нужен покой. Врач сказал, что его состояние стабильно.

— Да, но он еще без сознания, — произнесла я. — Вряд ли это хороший знак.

— Значит, он не сумел рассказать вам, что случилось?

— Нет, но все очевидно. Он спугнул грабителей, и они в него выстрелили.

— Вы были свидетелем?

— Нет. Я отстала от отца на лестнице. Когда я вбежала на наш задний офис, он лежал на полу раненный.

— А один из грабителей держал в руке револьвер?

— Нет. Видимо, он его бросил. Они упаковывали в сумку холсты. Все картины, кроме одной, они вырезали из рам. Хотели смыться как можно скорее, после того, как сработала сигнализация сейфа.

— Да… и это тоже вызывает у меня некоторые сомнения. — Детектив бросил пальто на свободную кровать и придвинул ко мне стул — настроился на долгий разговор. — Между прочим, сигнализация на входной двери была отключена. Кто-нибудь, кроме вас и вашего отца, знал код?

— Несколько человек. Наша помощница по хозяйству, администратор… Мы всегда в сейфе храним самые ценные вещи, так что…

— А комбинация замка сейфа известна посторонним лицам?

— Только мне и отцу. Грабители, наверное, воспользовались взрывчаткой… — Я умолкла, вспомнив момент, когда воры прошли мимо меня в коридоре. Совсем не хотелось к этому возвращаться. Мне сразу же сдавливало грудь. — Когда они приблизились, я почувствовала странный запах. Серы… и еще чего-то горелого.

— Никаких признаков взрыва мы не обнаружили, — констатировал детектив. — Либо они каким-то образом выведали шифр, либо…

— Либо что? — сердито осведомилась я.

Сыщик склонил голову к плечу и усмехнулся.

«Симпатичный, — рассеянно отметила я. — Что-то в нем мальчишеское. Аккуратная стрижка». Отстраненность от реальности не покидала меня с того момента, когда я увидела отца, истекающего кровью. «Курчавые темные волосы, — продолжала я мысленно описывать внешность детектива. — Квадратная нижняя челюсть. Подбородок с вертикальной ложбинкой, широкие плечи, глубоко посаженные карие глаза. Конечно, он привык очаровывать женщин своей импозантностью». Но зачем ему флиртовать со мной? Я ведь из разряда пострадавших, не так ли?

— Не имею понятия, — ответил он. — А как по-вашему?

— Не знаю, — честно призналась я.

— Ваш отец мог сказать им комбинацию?

— Только если бы они навели бы на него пушку.

— Но вы сообщили, что вбежали на кухню следом за отцом, а преступники успели вырезать из рам все холсты, кроме одного. Следовательно, он никак не мог назвать им код. По крайней мере тогда.

Я не сразу осознала смысл его слов, но спустя мгновение возмущенно воскликнула:

— Вы намекаете, что мой отец причастен к ограблению?

Детектив Кирнан пожал плечами.

— Я просто пытаюсь выяснить правду. Вы уверены, что сейф был на замке?

— Да, я специально вернулась в офис, чтобы сделать это лично… — Я запнулась, сообразив, что в то время как я проводила Зака Риза до выхода и вернулась, Роман уже спрятал картины Писсарро. Тогда у меня никаких сомнений не возникло. — На самом деле сейфом занимался отец, а я прощалась с другом семьи…

— Другом?

— Это старый товарищ отца, Зак Риза.

— Художник? — Кирнан вытащил из внутреннего кармана пиджака блокнот. Сверкнул металл пистолета.

— Да, — произнесла я пересохшими губами. — В вашем отделе приходится изучать искусство?

— Одно другому не мешает, — ответил Кирнан с кривой ухмылкой. — Но чтобы знать имя Риза, не обязательно являться экспертом. В восьмидесятые он был жутко знаменит. Точнее, печально известен. Однажды на Хэмптон-роудс произошла авария. Девушка утонула.

— Да… Я тогда была маленькая, но мама говорила мне, что с тех пор Зак стал сам не свой. Он сильно запил — хотя и до того случая закладывал за воротник.

— А через пару лет у него случились крупные неприятности на почве карточных долгов.

— И об этом я кое-что слышала. — Я смутно помнила ссору родителей из-за того, что Роман в очередной раз выгонял Зака, но быстро отмахнулась от назойливой мысли. Мне следовало увести Кирнана от версии, казавшейся мне неверной. — Не думаете ли вы, что Зак связан с бандитами? Он — один из самых верных друзей папы.

— Мы должны рассмотреть все варианты, мисс Джеймс. Вы же хотите, чтобы мы нашли обидчиков вашего отца?

Он указал кивком на Романа. Проследив за его взглядом, я увидела, что папины веки дрогнули. Я моментально вскочила.

— Папа? Ты меня слышишь?

Он медленно открыл глаза, разжал губы и попытался улыбнуться, но только поморщился от боли.

— Все в порядке. Ты в больнице Святого Винсента. Ты ранен, но выздоровеешь. — Я посмотрела на детектива Кирнана, который пытливо наблюдал за выражением лица Романа. — Позовите медсестру!

Кирнан помедлил, но потом развернулся и размашистой походкой вышел из палаты. Когда за ним закрылась дверь, я бережно взяла папу за руку.

— Нас ограбили. Трое преступников ворвались в наш дом и украли картины из сейфа. Ты помнишь, запер ли ты его после ухода Зака? — Я понизила голос почти до шепота: — Ты говорил ему код замка?

— Не волнуйся, милая, — тихо произнес Роман. Он попытался погладить мою ладонь, но смог только слабо пошевелить пальцами. У него вообще не было сил. — Полотна застрахованы. Главное, чтобы ты не пострадала, Марго, а остальное…

— Это я, папа, — сказала я, вздрогнув, когда с губ отца слетело имя моей матери. — Я — Гарет. Мама… Ее здесь нет.

Он опять попробовал улыбнуться, но его лицо исказила гримаса боли.

— Гарет, — прошептал он. — Ты с каждым днем становишься все больше похожей на мать…

Веки отца дрогнули и сомкнулись. Детектив вернулся с медбратом и врачом. Медик осмотрел Романа и заявил, что жизненные показатели у него хорошие.

— Значит, не случится ничего дурного, если мисс Джеймс на часок покинет вас? — поинтересовался Кирнан. — Она живет недалеко, в паре кварталов от больницы, а мне нужно побывать вместе с ней на месте преступления.

Врач не стал спорить. Напротив: он настоял на том, чтобы я отвлеклась и подышала свежим воздухом. И заверил меня, что в случае необходимости дежурная медсестра обязательно позвонит мне на мобильник. Минуту спустя мы с детективом Кирнаном уже шагали по улице на запад, к таунхаусу. Оказаться на улице было приятно. Вчерашняя гроза миновала, небо стало голубым, а воздух чистым и свежим. Утреннее солнце прогнало зловещие тени. По дороге сыщик ни разу не упомянул имя Зака Риза, но спросил о картинах, которые хранились в сейфе.

— Надо проверить по каталогу, — произнесла я. — Но я их помню.

И я перечислила названия, указывая их приблизительную стоимость, и, разумеется, не забыла о работах Писсарро.

— Но, если я правильно понимаю, цена произведений искусства на рынке — величина относительная? — спросил Кирнан. — Писсарро вернулся к вам с аукциона. Думаю, его стоимость должна упасть.

— Я называю вам суммы, назначенные страховой компанией несколько месяцев назад.

— Но это было как раз до нынешнего кризиса на рынке. А в принципе, картины можно застраховать выше их реальной стоимости, не так ли?

Мы добрались до крыльца таунхауса, сложенного из коричневого известняка. Вопрос детектива застал меня врасплох. Страховка. В больнице папа успокаивал меня, сказав, что все застраховано. И вчера, перед тем, как мы разошлись по своим спальням, он уверил меня: «Что-нибудь обязательно нарисуется». Не имел же он в виду… Сыщик не мог предполагать, что мой отец подстроил ограбление и собственное ранение для получения страховки? Но Кирнан улыбался мне — дружелюбно и приветливо, как утреннее солнце.

Я отвернулась и молча поднялась по ступеням. Скорей бы попасть в родной дом — в единственное место на свете, где я всегда чувствовала себя в безопасности. Но менее суток назад я узнала, что, по большому счету, таунхаус нам не принадлежит. Я переступила порог… и начала дрожать. Присутствие троих мужчин в черном еще не выветрилось. Я ощутила угрозу, буквально повисшую в воздухе. Детектив Кирнан оставил меня в коридоре, а сам прошел на кухню.

— Криминалисты тут закончили, и вы можете прибрать, — послышался его голос.

Я решила последовать за ним, но остановилась. Я не готова увидеть наш задний офис, где стреляли в Романа. Кирнан вышел в коридор с пластиковым пакетом для сбора вещественных доказательств.

— Мы нашли его на полу. Узнаете?

— Да, — кивнула я. — Отцовский армейский револьвер времен Второй мировой войны. Вряд ли у него есть лицензия на ношение оружия. Если честно, я сомневаюсь, что он действует.

— Ага, — невозмутимо пробормотал детектив. — И еще. Вы упомянули, что стояли именно здесь, когда грабители прошли мимо?

— Да.

— Вы не загораживали им дорогу?

— Нет. Но не думаю, что я бы им помешала. Они меня не заметили… — Я запнулась. — У них были… очень странные глаза.

Но данный факт детектива Кирнана не заинтересовал.

— Хм… Как вы считаете, почему они не воспользовались парадным входом?

Я пожала плечами.

— Не представляю… Наверное, боялись, что подъедет полиция… а может, намеревались пошарить наверху.

— А там есть что-нибудь ценное?

— Просто вещи, памятные для отца…

— Он живет на втором этаже? Похоже, грабители в его комнаты не входили. А вот на третьем этаже…

Я помчалась вверх по лестнице, а сыщик даже не закончил фразу. При мысли о том, что жуткие громилы ходили по моей мастерской и спальне, мне стало тошно. Я мчалась к себе, прыгая через две ступеньки. Кирнан отставал от меня на несколько шагов. Что они могли натворить? Поравнявшись с открытой настежь дверью, я остолбенела: комнату прямо-таки замело метелью. Пол был покрыт чем-то белым.

Я опустилась на колени и притронулась к хлопьям, усеивающим пол. Они оказались сухими на ощупь и испачкали мои пальцы чем-то серым. Ну, конечно. Горелая бумага из серебряной шкатулки… но ведь я была уверена, что собрала все клочки и сложила их в ларчик, а потом закрыла его и оставила на верстаке.

Я быстро пересекла комнату, а под ногами шелестело бумажное конфетти. Паяльная лампа стояла на верстаке, а серебряная шкатулка… исчезла.

ВОЗДУХ И ТУМАН

— Что случилось? Ничего не пропало?

Я оторвала взгляд от стола, обернулась к детективу Кирнану и заметила, что к его волосам прилип клочок бумаги. Хлопья так и порхали по комнате под действием сильного сквозняка.

— Серебряная шкатулка, — произнесла я, озираясь по сторонам и пытаясь понять, откуда дует ветер. — Я над ней работала вчера вечером.

— Ценная вещь?

— Честно говоря, не знаю. Она мне не принадлежит.

Не вдаваясь в подробности, я сообщила детективу о том, как ко мне попала шкатулка.

— Вряд ли она слишком дорого стоит, если антиквар отдал вам ее с такой охотой.

— Наверное.

Я задумалась о голубых символах, которые проплывали по внутренней стороне крышки. Нет уж, об этом я сыщику точно рассказывать не собиралась. И это был обман зрения. Нечто новенькое в ауре перед приступом мигрени.

— Полагаю, шкатулку они захватили попутно, — заявил Кирнан и поднял вверх указательный палец.

Я изумленно уставилась на него. Подобным жестом можно было показать, что кто-то отправился на небеса… но ведь грабители-то не умерли. Я запрокинула голову, и все встало на свои места. Мансардное окно оказалось разбито. Стеллаж, стоявший у стены, был немного отодвинут. Куски металла на полках съехали в одну сторону. Очевидно, воры воспользовались стеллажом, как лестницей, чтобы добраться до потолочного окна.

— Но вам, — продолжал Кирнан, — следует добавить ее к списку похищенных предметов и поскорее сообщить владельцу о пропаже.

— Я бы с радостью, но у меня нет ни его имени, ни адреса, — вздохнула я и тут же пожалела о своих словах. Почему я не догадалась сказать, что свяжусь с антикваром позже. А теперь детектив сверлил меня недоверчивым взглядом. Думаю, он решил, что я сошла с ума.

— Понимаю, все звучит безумно, но я очень расстроена. Я узнала ужасные новости от адвоката.

— Вот как? — Сыщик вытащил из кармана блокнот и присел на край верстака. — А можно подробней?

Спустя час мне наконец-то удалось отделаться от детектива Кирнана — и то лишь потому, что мне позвонили из больницы. Выяснилось, что отец очнулся и зовет меня. Я пояснила Кирнану, что мне нужно несколько минут побыть наедине с собой, а он с явным неудовольствием меня покинул. Короче, пришлось буквально вытолкать его за дверь. Он свернул за ближайший угол и исчез. Я бросилась в больницу Святого Винсента, на чем свет ругая себя за то, что позволила полицейскому втянуть меня в подробное обсуждение семейных финансовых проблем. Конечно, рано или поздно Кирнан узнал бы о требовании досрочного возвращения ссуды. Однако после моих откровений расследование приобретет совершенно другой оттенок. Сыщик, разумеется, сосредоточится на том, как удобно было бы (он именно так и говорил) рассчитаться с банком из денег, полученных по страховке. По крайней мере погасить часть долга. Несомненно, Кирнан подозревал, что мой отец подстроил ограбление. И ему осталось узнать, арестовывали ли Романа за подобные фокусы и раньше.

Если честно, это случилось одиннадцать лет назад, когда мне исполнилось пятнадцать. У нас в семье с деньгами было туго, а годом раньше я даже сменила частную школу на государственную. Я не слишком огорчилась, поскольку попала в заведение имени Ла Гуардия,[12] и новая программа изучения искусства пришлась мне по душе. Кроме того, мне было нестерпимо слышать, как родители ссорились из-за денег. Особенно когда мама упрекала Романа. Он дескать использовал средства, отложенные на мое обучение в колледже, и купил шелковую ширму работы Уорхола у одного из приятелей Зака Риза.

«Я продам ее вдвое дороже того, что я за нее заплатил, — сообщил отец однажды вечером. — И Гарет поступит в Гарвард, если захочет».

Но потом фонд Уорхола отказался подтвердить подлинность ширмы. Его представители утверждали, что Зак Риз изготовил копии без разрешения Уорхола. А без печати фонда, подтверждающей оригинальность, поделка не стоила почти ничего. Через три дня после того, как Роман получил ответ из фонда Уорхола, галерею ограбили. Воры унесли десяток картин второстепенных художников, но единственным «ценным» предметом оказалась ширма Уорхола. И она была застрахована по цене, за которую ее приобрели. Кстати, приятеля Зака Риза вскоре арестовали за попытку сбыть эту же самую работу одному японскому коллекционеру. Романа, конечно, взяли под арест за участие в сговоре с целью попытки получения денег по подложному страховому случаю. Тяжба тянулась год, репутация галереи была практически уничтожена, а мама погибла в автомобильной катастрофе. Ее некролог появился в «Times» в тот же день, когда обвинения с Романа Джеймса сняли за отсутствием доказательств. Детективу не сложно найти эти сведения. Удивительно, как он еще до них не докопался.

Но, возможно, он все знал и выжидал, что я сама признаюсь ему в отцовской афере. А если я навлекаю на себя больше подозрений, умалчивая об истории с ширмой? Но с другой стороны, с какой стати я должна идти ему навстречу? Случаи-то абсолютно разные. Между прочим, Романа во время ограбления ранили. Допустим, он нанял взломщиков (хотя само предположение о том, что у Романа есть что-то общее с тремя бандюгами, казалось невероятным), но они уж точно не стали бы в него стрелять.

Как сказал врач: «Вашему отцу повезло».

Свыкаясь с водоворотом мыслей, я вошла в палату отца. Он выглядел маленьким и старым на больничной койке. На фоне белоснежной повязки на плече его кожа приобрела болезненно-желтый оттенок, синяки под лампами дневного света полиловели. Он смотрел в окно и не заметил меня, пока я не приблизилась и не поцеловала его в лоб.

— Вот ты где! — воскликнул Роман таким тоном, будто мы играли в прятки, и он обнаружил меня за спинкой дивана. — Я заявил медбрату, что ты скоро будешь. Маргарет не бросит своего старика.

— Извини, что задержалась, папа, — произнесла я, подвинув стул ближе к койке. — Я вернулась в галерею и говорила с детективом. Я показала ему каталог…

— Наш прекрасный Писсарро! — простонал Роман, молитвенно сложив ладони. — Понятно, за чем они охотились. — Он понизил голос и зашептал: — Готов поклясться, их подкупил какой-нибудь агент «Сотбис». Ведь эти гановим узнали о том, что полотна вернулись с аукциона?

Я улыбнулась, услышав слово, которое на идише означало «воры». Роман еще как-то назвал их на идише сразу после ранения, но вспомнить этого не могла.

— Вполне вероятно. Тебе не стоило пытаться помешать им. Тебя могли убить. Но кто из троих в тебя стрелял?

Отец сдвинул брови, его руки, лежавшие на смятой больничной простыне, нервно зашевелились.

— Они выглядели одинаково. В черном… как нацисты.

Он начал сплетать и расплетать пальцы. Похоже, он хотел воскресить в памяти давнее событие. Я положила ладони поверх его рук. Преступники могли напомнить ему немецких солдат, угнавших в лагерь всю его родню и вынудивших Романа покинуть родину, Польшу.

— Не волнуйся. Не так уж важно, кто из них стрелял…

— А их глаза! Ты видела? Пустота и мрак. Я будто заглянул в бездну… бездну ада!

Действительно, странно. Черные зрачки, целиком закрывающие белки. Я поежилась.

— Я понимаю, папа. Это, и правда, страшно. Но я уверена: полиция их обязательно поймает.

Роман вздрогнул и обвел палату диким взглядом, словно боялся, что взломщики прячутся где-то среди теней.

— Нет, их не найдут. Там будут только оболочки…

— Что ты имеешь в виду?

Он начал качать головой вверх и вниз. Его беспокойные пальцы сжали мою кисть с такой силой, что я едва не вскрикнула. Я высвободилась и нажала кнопку вызова медсестры. Думаю, папа плохо реагировал на лекарства, которые ему назначили. Он говорил полную бессмыслицу.

— Диббуки нападают на слабых людей и овладевают ими.

— Диббуки? — Вот что он произнес, когда на пару мгновений очнулся дома после ранения! — Что это значит, папа?

— Демоны, — прошептал он. — Я чувствовал, как они пытались забраться внутрь меня, пытались мною управлять…

— Встреча с грабителями стала для тебя шоком. Конечно, ты испугался. А потом в тебя выстрелили, ты упал и ударился головой. Постарайся больше о них не думать.

Я обернулась и увидела, что в палату вошел не вчерашний симпатяга медбрат, а женщина средних лет с блеклыми седыми волосами и суровым лицом. Она несла лоток со шприцем.

— Похоже, кто-то возбудился, — проворчала она, кинув на меня неодобрительный взгляд. — Недопустимое поведение.

И она ввела содержимое шприца в канюлю капельницы.

Взгляд Романа еще немного пометался из стороны в сторону, но затем уставился на меня в упор.

— Я постарался, чтобы они не проникли в меня, — произнес он, лукаво улыбаясь. Его веки начали смыкаться. — Я схитрил…

Он потерял сознание, не успев закончить фразу.

— Так-то лучше, — буркнула медсестра. — Хватит болтать чепуху. Он и раньше нес подобную чушь.

— Обычно мой отец ведет себя очень разумно, он — умный человек. — Я понимала, что медсестра устала, но мне не понравилось, что она ввела Роману снотворное просто ради того, чтобы он замолчал. — А вдруг у него сотрясение мозга? Или препараты, которые вы ему вводите, вызывают галлюцинации?

Женщина цокнула языком и поправила простыню на узкой впалой груди Романа.

— Вашему отцу восемьдесят четыре года. Даже самый умный старик может слегка повредиться рассудком после пулевого ранения. Главное для него — покой, а волновать его не надо.

— Я все учту, — сказала я. — Но мне бы хотелось поговорить с его лечащим врачом о назначенных лекарствах.

— Доктор Монро в своем кабинете, беседует с офицером полиции. Кажется, они старые товарищи — с тех времен, когда наш мистер Монро работал в реанимации. Почему бы вам не заглянуть к нему прямо сейчас?

С нарастающим чувством страха я побрела в указанном направлении. Маршрут был крайне запутанным. Полагаю, его специально придумали для того, чтобы родственники держались подальше от лечащих врачей своих родных и близких. Если детектив Кирнан и доктор — «старые товарищи», ничто не помешает Монро выложить детективу все подноготную. Например, бред Романа или прочие «возмутительные слова» пациента. Кто знает, что мой отец наговорил в таком состоянии. Я не могла поверить в то, что папа все подстроил. Но запросто представила себе, как он обмолвился о своей удаче. Ведь наши картины застрахованы. Мне оставалось только надеяться, что Роман не сболтнул об истинном облике «грабителей-демонов».

Подойдя к кабинету доктора Монро, я немного постояла у двери и прислушалась. Может, я выведаю что-нибудь ценное? Однако врач и сыщик разговаривали не о Романе. Они обсуждали результаты воскресной игры «Jets».[13]

— Знак будущего, не иначе, — воскликнул Кирнан. — Как только Фавр привыкнет к новой системе, каждое воскресенье будет не игра, а бомбардировка!

— Не знаю, — хмыкнул его собеседник. — Фавр отлично работал на перехвате.

— Надеюсь, я не помешала важной медицинской дискуссии, — произнесла я, заглянув в кабинет.

Врач (на вид мой ровесник) улыбнулся. Детектив предложил мне войти.

— Вы, вероятно, не болельщица, — заметил Кирнан.

— Я очень волнуюсь за отца, — начала я, игнорируя сыщика. — У него бессвязная речь. Травма головы у него тяжелая?

— Мне, пожалуй, пора, — пробормотал детектив Кирнан и решительно встал.

— Можете остаться, — сказала я.

В тот момент я подумала, что было бы неплохо понаблюдать, не скрывает ли Кирнан чего-то от меня.

— Рентгенограмма головного мозга у него хорошая, — сообщил доктор Монро и продемонстрировал мне один из снимков, прикрепленных к рентгеноскопу. — Бред, скорее всего, является следствием того, что ему вводят морфий. Это весьма распространенный побочный эффект, в особенности, у престарелых пациентов. Вы не замечали никаких нарушений мышления у своего отца до ранения?

— Никаких, — заявила я убежденно. — Он решает кроссворд в воскресном выпуске «Times» за двадцать минут и помнит имя любого посетителя и художника, побывавшего в галерее за последние сорок лет.

— И как насчет депрессии или мыслей о самоубийстве? — поинтересовался Кирнан.

У меня по спине побежали мурашки. На что намекает детектив?

— Ничего подобного. Конечно, когда десять лет назад погибла моя мать, он горевал, но он выкарабкался. Вся его семья погибла у него на глазах во время Холокоста.

— Многие пережившие Холокост страдают депрессией, — возразил доктор Монро.

— А мой отец — нет. Он всегда верил, что его долг — продолжать жить за погибших. Но к чему эти вопросы? Какое отношение имеет состояние его психики к выстрелу преступника?

Целую минуту и врач, и полицейский молчали. Я заметила, что они переглянулись, а потом Кирнан кивнул и указал на другой снимок.

— Взгляните, — обратился он ко мне, — рентгенограмма плеча вашего отца. Пуля вошла в его грудную клетку — чуть выше сердца. А вот здесь, — он аккуратно прикоснулся к краю соседнего снимка, — видно, где она вышла — ниже трапециевидной мышцы спины. Судя по углу траектории пули и следам пороха на его груди и ладони.

— Что?

— Пуля была из армейского револьвера, найденного нами на полу, — вмешался детектив Кирнан. — Того самого, который принадлежит мистеру Джеймсу. Напрашивается единственный верный вывод: только ваш отец виновен в своем ранении. Он стрелял в себя сам.

Через двадцать минут я оказалась в больничном дворе. Я пересекла Седьмую авеню и почти побежала на запад, к Гринвич-Вилидж. Я была слишком удивлена и расстроена для того, чтобы сразу вернуться в галерею. Я не могла встретиться ни с Майей, ни с кем-то из заботливых клиентов, ни с соседями. Наверняка многие решили навестить нас, узнав об ограблении. Как только распространится слух о том, что Роман Джеймс разыграл очередную аферу, они тут же пожалеют о своих свежих соболезнованиях. А зачем же он стрелял в себя? Разумеется, для того, чтобы все выглядело, будто он стал жертвой ограбления. Но всякий раз, когда я пыталась вообразить, что отец наводит на себя дуло и нажимает на курок, я совершенно терялась.

«Тело — храм души, — говорил Роман, когда я, студентка колледжа, призналась ему в том, что мечтаю о татуировке. — Ты ведь не стала бы рисовать граффити баллончиком с краской на стене синагоги? Не стоит делать это с домом, где живет твоя душа».

Как он мог навести револьвер на собственную плоть? Нет, должно быть другое объяснение.

Я перешла Восьмую авеню и двинулась дальше на запад по Горацио-стрит. В конце улицы я увидела блеск воды Гудзона. Почему бы не пересечь Вест-сайд-хайвей и не пройти вдоль набережной Гудзон-Ривер-Гринуэй… Тогда я устану настолько, что у меня не останется сил думать… Но я остановилась и взглянула на юг, в сторону Гудзон-стрит. Магазин находился где-то там, возле реки. Следовало бы проверить район и разыскать лавку. В таком случае я расскажу антиквару о краже шкатулки, а потом сообщу детективу точный адрес магазинчика. Похоже, Кирнан не поверил, что шкатулка и ее владелец существуют в реальности. Видимо, считает меня ненормальной.

И я направилась к югу по узким мощеным улочкам, лежавшим между Гудзоном и Вест-сайд-хайвей. Безуспешно прочесывая Горацио-стрит, Джейн-стрит, Бетюн-стрит, я чувствовала, как во мне нарастает паника. Что же стряслось с отцом? А вдруг сыщик прав? Что, если Роман сам ранил себя и подстроил ограбление, чтобы получить страховку? Конечно, полиция сняла обвинения после истории с ширмой Уорхола… Но я все еще не могла забыть о его ссорах с мамой из-за денег перед той кражей. А теперь, когда я ввела его в курс дела по поводу нашего финансового положения, происходит новое преступление. Правда, ограбление случилось не сразу, а ранним утром. Неужели за такой короткий срок он успел все продумать и организовать? Я ненавидела себя за эти мысли, но не могла от них избавиться. А внутренний голос твердил: «Раз он виновен, его посадят за решетку, и ты будешь совсем одна».

Я застыла посередине Корделия-стрит. Мои глаза заволокло слезами… и внезапно обнаружила, что стою напротив застекленной двери. Она сверкала позолотой в лучах солнца и показалась мне знакомой. Я провела пальцами по сохранившимся буквам «mist». Еще вчера я обратила на них внимание и решила, что это — обрывок слова «chemist» — «химик, аптекарь». А вдруг я ошиблась и вывеска означает «alchemist» — «алхимик»? Во всяком случае, я достигла цели.

Я захотела заглянуть в магазин через стекло, но каким-то образом дверь за ночь покрылась слоем грязи. Я потерла стекло и обнаружила золоченые буквы «а», «i» и «r», стоящие рядом, а чуть ниже — знак «&». Понятно, союз «и». Air and Mist — «Воздух и туман». Два в одном. Ничто. Слова показались мне издевкой. Но я продолжала вытирать грязь, и на стекле образовался чистый кружок. Я пристально вгляделась сквозь него — сплошная серость. Затем я осознала, что помещение и в самом деле было серым. Тот же самый прилавок с изящной резьбой ар-нуво, витрины с украшениями… но сейчас они оказались разбиты и покрыты толстым слоем пыли. Шелковая занавеска превратилась в клочья старой тряпки. С потолка свисала паутина. Похоже, в магазин много лет никто не заходил.

ЧАЙ С БУЛОЧКАМИ

Я недоумевала, пока меня не отвлек голос за спиной:

— …мы попьем чаю с булочками, пойдем посмотрим на щеночков и заберем папочкины вещи из химчистки…

Голос принадлежал молодой женщине, катившей по улице прогулочную коляску. В ней сидела маленькая девочка, примерно двух с половиной лет. Она была одета в оливково-розовую кофточку, клетчатый комбинезон и розовые колготки. Малышка вертела в руках куклу, связанную из ярких ниток.

— Прошу прощения, — окликнула я женщину, но молодая мать меня не услышала.

— …а потом мы вернемся домой и ляжем спать…

Я шагнула на проезжую часть и едва не столкнулась с коляской. Женщина ахнула и взглянула на меня так, будто я вознамерилась похитить ее дитя.

— Извините, — произнесла я, — не хотела вас пугать. Я хотела спросить, не знаете ли вы чего-нибудь об этом антикварном магазине. Когда он закрылся?

— Я вас не понимаю, — заявила она и наклонилась, чтобы поправить идеально сидящую на дочери кофточку.

— Вот он, — пояснила я и указала на заляпанную грязью дверь, еще вчера сверкавшую золотом и серебром.

Женщина рассеянно скосила глаза. Девочка протянула руку с куклой в ту же сторону и что-то заворковала.

Наконец мамаша покачала головой.

— Мы в этом квартале больше года живем, а я ни разу не замечала никакого магазина. Простите.

Она покатила коляску дальше по улице. Я проводила ее взглядом. Она остановилась у углового здания и открыла дверь под деревянной вывеской с надписью «Пак».[14] Вскоре мимо меня прошла вторая женщина с коляской, в которой сидел мальчик, весело размахивающий игрушечной машинкой. Наверное, там было место сбора местных молодых мамочек.

Я оглянулась через плечо. Осиротевшая витрина, разумеется, не изменилась. Но я могу узнать точный адрес. Номер дома на двери отсутствовал, поэтому я решила проверить следующее здание. Мне повезло — я обнаружила цифру 123. А соседний дом на восток имел номер 121. Перейдя на другую сторону улицы, я нашла строение 122, которое было расположено чуть западнее. Ну, ладно, значит, адрес будет 122 1/2. Чего только не встретишь в Нью-Йорке…

Я остановилась перед застекленной дверью загадочного «Пака» — за ней оказалась длинная узкая комната со старинным потолком из штампованных оловянных панелей. Помещение заполняли разномастные стулья и некрашеные столики для пикника. Надо же — здесь и металлические шезлонги, выкрашенные в пастельные тона, и обшарпанные адирондакские стулья,[15] и пухлые кресла с обивкой. А вот и плетеная мебель. Полагаю, что ветки, которые использовали для ее создания, даже не очистили от коры. На столиках возвышались заварочные чайники, китайские фарфоровые тарелки и трехэтажные блюда с булочками, сэндвичами и печеньем. Чайный клуб — хотя его декор оставлял желать лучшего. В последнее время подобные заведения набирали в городе популярность.

Когда я открыла дверь, ароматы теплого растопленного масла и сахара заставили меня вспомнить о том, что я уже сутки ничего не ела.

«Зайду, перекушу немножко, — подумала я. — Поболтаю с завсегдатаями и что-нибудь разузнаю об антикварной лавке». Я села в низкое удобное кресло. Мамаша, которую я остановила на улице, наклонилась к своей подруге и что-то шепнула той на ухо. Может, просто вскочить и дать деру, пока меня не приняли за опасный элемент?

— Извините, если я вас напугала, — произнесла я. — Я пытаюсь разыскать антиквара-ювелира, хозяина магазинчика на Корделия-стрит. Он взял в починку часы моего отца и, похоже, переехал.

Мысль об утрате семейной ценности положительно повлияла на компанию молодых матерей.

— Как возмутительно, — воскликнула мать малыша в красной плисовой курточке с капюшоном. — И нового адреса на двери нет?

— Нет. И я даже не представляю, как его фамилия. Кто-нибудь из вас бывал у него? Он недалеко отсюда, на южной стороне.

Женщины начали переговариваться между собой. Увы, никто из них не помнил, чтобы в их краях была антикварная лавка или мастерская часовщика. А ведь они регулярно прогуливались по Корделия-стрит и знали все местные достопримечательности и «точки». Женщина, называвшая своего сынишку Бастером, подвела итог:

— Странно, но никто из нас ни разу не видел этого магазина.

Я что-то возразила.

— Вам стоит спросить у Фэйн, — заметила ее соседка. — В конце концов, она тут работает.

Я поняла, что они имеют в виду кондитершу с темно-русыми волосами, которая трудилась за стойкой. Ну, конечно же, официантов в «Паке» нет. Поэтому я поблагодарила собеседниц и с трудом выбралась из кресла. Фэйн как раз вытащила из небольшой электрической духовки противень со свежими булочками. Она была в коричневом вельветовом жилете, надетом поверх бежевой водолазки. На макушку она нахлобучила вельветовый берет с зеленой отделкой. Круглые очки балансировали на ее крошечном носике. Она прямо-таки сбежала с иллюстрации Беатрис Поттер.[16] Я бы не удивилась, если бы она повернулась спиной, и я бы узрела пушистый серый хвостик.

— Вчера он был скрыт туманом, — заявила Фэйн, хотя я еще не успела ее ни о чем спросить. Она явно слышала мой разговор с посетительницами. — Как же вы его нашли?

— Я просто вошла, чтобы спрятаться от дождя, — ответила я.

— Ага. — Фэйн подняла очки на переносицу и уставилась на меня. — А у всех них с собой были зонтики, дождевики… и детские коляски у них с навесами, так что ливень их под крышу не загонит. А у тебя и плаща не имелось, верно?

Ее взгляд скользнул с моего лица вниз и задержался на моих руках.

— Да, — подтвердила я. — Дождя не обещали, — пробормотала я и удивилась. Почему я стала оправдываться перед кондитершей?

— Ага, в прогнозе такого не было. А с реки надвигался туман, и я сразу догадалась: что-то случится. Ты прямое тому подтверждение. «Доктор Джон Ди, часовщик и алхимик» — магазина с таким названием уже нет.

— Джон Ди, вот как его зовут? — спросила я, ухватившись за единственную достоверную информацию, которую сумела выудить из клубка змеиных хитростей кондитерши.

Имя почему-то было мне знакомо.

— У него много имен, — отозвалась Фэйн. — О, мои булочки готовы! А вы наверняка с голоду помираете. Я вам упакую кое-что, чтобы вы отнесли домой для себя и друзей.

— Мне не нужно… — начала я, пытаясь объяснить, что еда требуется только для собственной персоны, но кондитерша быстро исчезла в комнатке за стойкой.

Внезапно прогремел мужской голос — глубокий бас, звучавший так, словно принадлежал диктору радио времен золотого века Голливуда:

— Значит, она вчера заходила к Ди?

Фэйн затараторила что-то неразборчивое, но ее ответ явно испугал мужчину.

— Лебедь? — переспросил он. — Черный?

Я посмотрела на свое кольцо с печаткой. Вот что заинтересовало Фэйн. И антиквар заметил мой перстень. «Джон Ди… Где я раньше это слышала?» Но причем здесь подарок моей матери?

Кондитерша вернулась с двумя коричневыми бумажными пакетами. Я сунула руку в карман пальто, чтобы достать бумажник, но Фэйн покачала головой.

— За счет заведения. Пирожки к чаю и сдобные булочки, — добавила она и улыбнулась.

Не дав мне возразить, она решительно вручила мне пакеты. Они оказались теплыми, и я вдохнула восхитительный аромат.

— Спасибо, вы очень добры.

Я умолкла, боясь расплакаться.

— Нет, нет! — замахала руками кондитерша. — Не надо меня благодарить. Надо же вам подкрепиться после того, что вы пережили.

Я была готова спросить ее о том, откуда ей это известно, но послышался мелодичный сигнал таймера, и Фэйн поспешила к духовке. «Не буду удивляться, — мысленно сказала я себе. — Видок у тебя такой, будто ты прошла через ад». Точно, так и было. Но теперь я чувствовала опустошенность, усталость… и голод. Мне нужно вернуться домой, хорошенько подумать и отправиться на поиски Джона Ди. Лишь на пороге я вспомнила, где мне попалось на глаза это имя. Я прочла о нем вчера в статье из «Википедии». Он находился в списке знаменитых алхимиков. А еще он являлся астрономом… Елизаветинского века.[17] Настоящий Джон Ди умер почти четыреста лет назад.

Я брела домой, прижимая к груди теплую ношу с булочками и пирожками. Я настолько ослабела, что была готова сесть на тротуар и съесть разом все содержимое. Однако я находилась недалеко от таунхауса — оставалось преодолеть пару кварталов. Подойдя к крыльцу, я с радостью обнаружила, что Майя успела вывесить объявление на двери. Оно гласило, что галерея временно закрыта на ремонт. Я вошла в холл и направилась к кухне… но замерла как вкопанная, услышав жуткий грохот. Я моментально представила себе грабителей в черных масках и оцепенела. Затем с большим трудом заставила себя сделать шаг. Наконец, прижимая к груди пакеты, словно они могли меня защитить, я двинулась по коридору.

Но вместо бандитов я обнаружила на кухне Бекки Джонс и Джея Файна, моих лучших друзей со времен старших классов школы. Джей мыл пол возле сейфа. Бекки сметала в кучу осколки разбитой посуды. Задняя дверь, ведущая в сад, была распахнута, а чтобы она не закрывалась, ребята перегородили проем стулом. Он упал и послужил причиной моего испуга. Увидев меня, Бекки бросила веник в сторону. Я едва успела поставить пакеты на стол, а она крепко обняла меня и уткнулась подбородком в подмышку. Постояв так немного, она отступила назад и в сердцах стукнула меня по руке.

— Что же ты нам не позвонила? — сердито поинтересовалась она. — И почему у тебя мобильник выключен?

Как и большинство моих ровесников, Бекки не могла прожить пяти минут без того, чтобы не взглянуть на дисплей телефона. Меня растили пожилые родители, и, вероятно, поэтому я чувствовала себя комфортнее в старомодном доме с заводными часами и виниловыми проигрывателями. Я не испытывала привязанности к новомодной технике. Бекки обзывала меня «луддиткой»,[18] а Джей считал, что это очень даже круто.

— Я забыла мобильник дома, когда собиралась в больницу во второй раз, — парировала я. — И вообще, все прямо завертелось — то одно, то другое. А вас кто ввел в курс дела?

— Майя нам позвонила, — сообщил Джей, присел на корточки и бросил губку в ведро с водой. Она была красного цвета. — Мы сразу прибежали, а тебя нет. Майя нас впустила и сказала, что полицейские разрешили здесь прибрать.

— Где ты пропадала? — требовательно вопросила Бекки, снова хлопнув меня по руке.

Для такой миниатюрной девушки (Бекки утверждала, что ее рост — ровно пять футов, но я-то знала — он равен четырем футам и одиннадцати с половиной дюймам) удар у нее получился увесистый. Бекки являлась источником неизрасходованной энергии. Казалось, можно получить электрический разряд, просто прикоснувшись к ее коротко стриженым курчавым волосам. Когда она на сцене играла на барабанах, мне иногда мерещилось, что она взлетает над ударной установкой. Джей, напротив, был медлительным и нерешительным. Я часто гадала, как они ухитряются вместе исполнять музыку, но между тем их группа «London Dispersion Force» существовала с тех самых пор, как мы закончили колледж. Они только что вернулись из тура по Англии и записывали дебютный альбом в студии небольшой независимой компании.

— Я навестила отца, а потом немного прогулялась… и купила еды, — начала я. — А разве вы сегодня не играете в «Ирвинг Плаза», ребята? Удивительно, что Фиона вас отпустила.

Фиона была вокалисткой и бизнес-менеджером группы. Она очень строго относилась к посещению музыкантами репетиций.

— Она велела тебе передать, что если ты выяснишь, что за гады напакостили вам с Романом, она с ними разберется, — заявила Бекки.

Второй раз за день я почувствовала, как мои глаза наполняются слезами. Полагаю, из-за подаренной выпечки и угроз мести моим обидчикам я стала сентиментальной.

— Садись, — предложил мне Джей и придвинул стул. Джей — один из тех парней, которые всегда замечают, когда кто-то катится по слишком тонкому льду. За внешней отрешенностью и неторопливостью крылось чувствительное и ранимое сердце. Он сочинял тексты песен и заботился о том, чтобы у его друзей все было хорошо. — И ты нам расскажешь, что случилось.

— А я чай приготовлю.

Бекки уже была у раковины и наливала воду в чайник. С ней всегда так — увидев чьи-то слезы, сразу принималась за дело.

— Ладно, — согласилась я. — Давайте вместе перекусим.

Я устремила глаза на пакеты, и от волнения у меня засосало под ложечкой. Откуда Фэйн могла узнать, что меня навестят Бекки и Джей?

— Я отказываюсь верить в то, что твой отец подстроил ограбление.

Бекки отбросила любую возможность виновности Романа Джеймса так же аккуратно и бесповоротно, как смела крошки со стола. К слову сказать, последние были восхитительны. Стряпня Фэйн оказалась невероятно вкусной. Пирожки, например, она начинила яйцами, сыром, луком-пореем и еще чем-то, приправленным карри. А булочки — заварным кремом и клубничным джемом. В итоге я едва устояла перед искушением слизнуть прилипшие крошки не только со своих пальцев, но и с тарелок Бекки и Джея. Тепло распространилось по моему телу и окутало с ног до головы. Непоколебимость моих друзей в невиновности Романа возымела немалое действие на мое состояние.

— Такое в принципе невозможно, — протянул Джей, откинувшись на спинку стула и потирая заметно увеличившийся животик. — Он бы ни за что не впустил бандитов в дом. Я считаю, что за грабежом стоит этот малый, Ди, с которым ты познакомилась в антикварной лавке. Если у него полный порядок с законом, с какой стати ему спешно закрывать свой магазин и исчезать? Зачем он обставил дело таким образом, будто в помещении все обветшало? Почему воспользовался именем и фамилией знаменитого покойного алхимика? Здесь скрыта афера. Пахнет грязной игрой. Бьюсь об заклад: он подсыпал в шкатулку какой-то дряни, поэтому ты и отключилась.

Я улыбнулась. Джей обожал дешевое чтиво — типа «Док Сэвидж» и «Шэдоу»,[19] а еще он любил замысловато объяснять самые обычные, будничные события.

— Но, Джей, я ведь попала к нему случайно.

Правда, из головы у меня не выходили слова Фэйн о том, что в антикварную лавку меня загнал дождь, которого по прогнозу не ожидалось. Я попыталась отбросить эту мысль: у меня и без того проблем хватало. Хорошо хоть друзья не высказывали сомнений о том, что вообще выдумала свой вчерашний визит. Я не собиралась эксплуатировать их доверие разговорами о сверхъестественном ливне, демонах и голубых знаках, которые мне почудились внутри серебряной шкатулки.

— Но как, — спросила я, — Ди разработал настолько хитроумный план за такое короткое время?

— Он явно имел полную возможность смыться и заранее все продумал, — произнесла Бекки. — Гарет, ты имеешь дело с гением преступного мира!

— Злым гением, — добавил Джей тихим голосом.

— Спасибо, Орсон Уэллс,[20] — фыркнула Бекки и хлестнула его посудным полотенцем. — Тебе надо сообщить детективу Кирнану имя и адрес этого типа. Может, он — известный аферист.

— Конечно. Признаюсь ему, что кондитерша из кафе «Пак» сказала мне, что Джон Ди — алхимик из Елизаветинской эпохи, обитающий по адресу Корделия-стрит, дом 122 1/2. И он украл нашего Писсарро. Думаю, он немедленно прекратит подозревать моего отца.

Бекки и Джей замолчали, и я пожалела о том, что позволила себе желчность и отчаяние. В особенности в присутствии Джея. Парень привык принимать чужие несчастья слишком близко к сердцу.

— Тебе надо отдохнуть, — обратилась ко мне Бекки. — А мы побудем с тобой. Тебе нельзя оставаться одной. А если эти твари вернутся?

— Нет уж! У вас сегодня выступление в «Ирвинг Плаза»… — Я посмотрела на часы над плитой и вскочила. — И вам пора, иначе вы опоздаете! А мне нужно вернуться в больницу, проверить, как там Роман. Обещаю: со мной ничего не произойдет.

Бекки насупилась и хотела разразиться гневной речью, но Джей успокоил ее взглядом.

— Но мы проводим тебя до больницы Святого Винсента, — вымолвил он. — А сюда вернемся, как только отыграем последнюю песню. Это будет проще, чем тащить аппаратуру в Вильямсбург,[21] между прочим.

Я не смогла спорить с Джеем. Я действительно боялась остаться одна в таунхаусе, а от воспоминания о пустоглазых бандитах меня просто в дрожь кидало.

ЧЕЛЮСТИ

Когда вошла в палату, оказалось, что отец спит. Дежурил мой любимый медбрат, которого, как выяснилось, зовут Оби. Он заверил меня, что состояние папы удовлетворительное.

— Не волнуйтесь, я за ним сегодня понаблюдаю. А вы поскорее идите к себе. Похоже, с юга надвигается гроза.

Оби Смит был прав. Когда я оказалась на улице, начался холодный и острый, словно иглы, дождь. Я подняла воротник пальто и втянула голову в плечи. Жаль, не захватила ни шляпу, ни зонт. Странно, но когда мы втроем вышли из дома, небо было ясным, а воздух — чистым и морозным. На углу Седьмой авеню и Двенадцатой улицы я остановилась. Что же царит на севере? На фоне кобальтово-синего небосклона ярко горели огни. Но на юге все обстояло по-другому — туман заволок даже противоположную сторону улицы. Эту часть Манхэттена проглотило густое облако.

«Странная погода, — недоумевала я, пересекая авеню. — Одно из проявлений глобального потепления, не иначе». Но можно было не волноваться. Навстречу, по Гринвич-авеню шло немало прохожих…

Я остановилась на углу Джейн-стрит и начала разведывать обстановку. Горожане и туристы на Гринвич-стрит топали к Седьмой авеню, а Восьмую они игнорировали. Наверное, здесь устроили парад или еще какое-то мероприятие, о котором я ничего не знала? Но сейчас только середина декабря. «А если пешеходы направляются в „Ирвинг Плаза“ на концерт „London Dispersion Force“?» — подумала я. Надо бы мыслить позитивно.

На Джейн-стрит туман совсем загустел. Я погрузилась в вязкую мглу цвета взбитых сливок — желтоватую и слегка припахивающую тухлыми яйцами. Примерно такой же запах исходил от людей-теней. Нет, это не погодная аномалия. Вероятно, поблизости прорвало канализационную трубу или произошла утечка газа. Мне следует поторопиться и вернуться. Но куда? Я ужасно устала. Хотелось только одного: оказаться в таунхаусе и забраться в кровать. В конце концов из тумана выступили очертания перил крыльца моего родного дома. «Сразу включу телевизор, — решила я. — Узнаю из новостей, что случилось».

Я отперла дверь, вошла в холл и включила сигнализацию. Потом прижалась спиной к двери, будто хотела дать туману отпор. Но он, похоже, уже просочился в таунхаус. Везде было сумрачно, темные углы расплывались. Какое же все размазанное… Я почувствовала приближение мигрени. Перед глазами возникло слепое пятно[22] с зазубренными краями — несомненный и верный признак моего недомогания. С детства я привыкла считать его злым духом. Не удивительно, что приступ настиг меня — после всего, что мне довелось пережить. «Приму две таблетки адвила и десять часов полежу в спальне с выключенным светом, — успокоила я себя. — Больше ничего не потребуется».

Держась за перила, я поднялась по лестнице на два пролета вверх. В голове сразу пронеслось воспоминание: как-то раз мама говорила о том, что нам надо установить в доме лифт, когда она станет старушкой.

«Ты никогда не состаришься», — шутил в ответ Роман. Конечно, он не мог представить, что моя красавица мама в шестьдесят один год погибнет в автомобильной катастрофе. Но в одном он не ошибся. Марго Джеймс в день своей смерти выглядела на тридцать пять.

Открыв дверь, ведущую в мои комнаты, я обнаружила, что Бекки и Джей тут уже побывали. Кто-то подмел бумажное конфетти и смахнул с верстака и полок порошок для снятия отпечатков пальцев. Вероятно, именно Бекки (ее плотницкие способности подтвердились летом, когда она трудилась в «Habitat for Humanity»[23]) заколотила фанерой разбитое окно. Вообще-то между доской и оконной рамой виднелась полоска неба. Оставалось надеяться, что при строительстве домов в Эквадоре моя подруга работала аккуратнее. И похоже, Бекки выполнила свою давнюю угрозу и навела порядок на полках, где я хранила материалы для ювелирки и металлический лом. Его-то я частенько собирала на улицах и на заброшенных складах. Погнутые дорожные знаки, велосипедные колеса со сломанными спицами, обрывки цепей, выброшенные автомобильные запчасти сверкали, словно новенькие игрушки. Она не забыла протереть даже баллоны с ацетиленом и кислородом. Пыль не вытерли с единственного предмета — дракона, висевшего под потолком над верстаком. Бекки его побаивалась, а я ее и не винила.

Голова дракона представляла собой гидравлический «челюстной» резак-расширитель, найденный мной на свалке в Гринпойнте. На куче мусора он выглядел как морда чудовищной рептилии. Кстати, этот монстр преследовал меня в кошмарах каждую ночь. В реальной жизни я впервые столкнулась с ним в день смерти моей матери.

Мне было шестнадцать. Мама взяла напрокат машину, чтобы отвезти меня на собеседование перед поступлением в колледж — в школу дизайна на Род-Айленд. На обратном пути началась метель, а мы спорили, куда же мне поступать. Я сильно разозлилась, и когда мама остановилась на бензозаправке, то я пересела на заднее сиденье. Решила, что останусь с родителями и поступлю в FIT. Обучение в менее претенциозном заведении значительно дешевле, чем на Род-Айленде. Правда, мама настаивала на том, что найдет денежные средства.

— Ты сможешь стать кем только пожелаешь, Гарет. Тебя ничто не должно сдерживать. У тебя есть свобода выбора. И будет лучше, если ты уедешь подальше от дома.

— Чтобы не слышать ваших перебранок с отцом? — спросила я, нацепила наушники плеера и отвернулась к правому окну, запотевшему от снега. В эту секунду женщина, водитель красного «Форда»-внедорожника, резко перестроилась в другой ряд, не учтя «мертвую зону», и столкнулась с нами. В результате наш автомобиль перевернулся вверх дном и прокатился через три полосы. Соседний минивэн ударил по нашему заднему бамперу слева под углом. Наша машина врезалась в бетонное ограждение и остановилась. Меня зажало между двумя пассажирскими дверцами, причем вторая оказалась смятой в гармошку. Я увидела затылок матери и услышала, как она без конца повторяет мое имя.

— Гарет, ты меня слышишь? Ты жива? Гарет?

— Я здесь, мама. Я в порядке, но не могу пошевелиться. А с тобой все хорошо?

Она сперва не ответила, а потом сказала, что в порядке. Попросила у меня прощения за то, что ссорилась со мной из-за колледжа. И разрешила мне принять верное решение самостоятельно.

— Маргарита, — произнесла она, произнеся мое имя по-французски, что делала в самые доверительные моменты, — всегда доверяй своим инстинктам. Ты — редкая птица… уникальная… Выбирай сама…

Она произнесла что-то еще, но ее голос пропал из-за воя сирен. В окне показалась голова пожарного в шлеме, и моя мать начала с ним разговаривать, а я ничего не разобрала. Потом он появился возле меня. Его лицо казалось пунцово-красным в свете проблескового маячка.

— Мне нужно сказать тебе кое-что еще, — закричала мама.

— Все нормально, мам. Сейчас нас вытащат! — ответила я.

— Да, но просто на всякий случай, милая…

И ее слова потонули в скрежете разрезаемого металла. Нечто, похожее на морду гигантского зверя, вонзилось в скомканную дверцу. Я замерла и в ужасе наблюдала за чудовищем, а он разжал челюсти и издал злобный вопль.

Потом я поняла, что спасатели применили гидравлический резак-расширитель — так называемые «челюсти жизни» — и извлекли меня из искореженной машины. Никакого воя и в помине не было — такой звук издавал разрезаемый металл. Но я не могла отделаться от мысли, что устройство раскрыло пасть и завыло.

Когда пожарный сгреб меня в охапку, я заорала, чтобы он вернулся за моей мамой. Но он отбежал со мной на десять ярдов. Автомобиль взорвался и превратился в огненный шар, край которого едва не задел нас. Позже мне стало известно, что грудь моей матери пронзил стальной штырь руля. Она бы не выжила, даже если бы ее успели вытащить из салона. Понимая это, она попросила пожарного спасти меня. Но у меня навсегда осталось впечатление, что меня забрала у матери та вопящая и клацающая челюстями штука — «челюсти жизни».

Спустя несколько лет — на последнем курсе учебы в FIT — я нашла такой же резак-расширитель и сразу поняла, что хочу с ним сделать. Я отнесла его домой и, добавив к нему звенья цепей и разные автомобильные запчасти, соорудила огнедышащего дракона. Я дала ему имя «Челюсти». Я подумала, что мне станет легче, если я превращу свой страшный сон в произведение искусства. В конце концов, разве не для этого существует искусство? Ведь оно наполняет смыслом хаос и боль… Но теперь, глядя на творение своих рук, я видела только то, как сильно была напугана в первые дни после гибели матери. Тогда я боялась, что отца посадят в тюрьму и я осиротею. А сейчас история повторилась. Прошлой ночью я чуть было не потеряла Романа. А если его обвинят в организации ограбления собственной галереи и посадят за решетку? Долго ли протянет в тюрьме человек его возраста? Конечно, я стала старше на десять лет, но я пока не готова остаться одна.

«Стать сиротой».

Слова звучали у меня в голове, но произносил их не мой голос. Это было злобное шипение.

Так и есть — чудовище под потолком. Красные глаза-катафоты пристально смотрели на меня. Зазубренные и покрытые ржавыми зубьями челюсти скалились. Монстр смеялся над моей жалкой надеждой суметь справиться с жизнью в одиночку.

«Ты — редкая птица», — всегда говорила мама.

«Ты — хромая утка», — твердили Челюсти.

«…уникальная…»

«…уродка…»

«…ты многого добилась…»

«…скоро ты окажешься на улице, без гроша в кармане, одна-одинешенька…»

Я отвернулась от металлического дракона и уставилась на верстак. При этом я мельком заметила в запотевших стеклах свое отражение. Растрепанные темные волосы обрамляли осунувшееся бледное лицо, а вокруг запавших глаз чернели синяки. «Ведьма, колдунья», — не унималось чудовище. Я схватила паяльную лампу, но сразу же поставила ее на стол. «Нет, она слишком мала». Мне нужен сварочный аппарат. Я решила, что расплавлю треклятую тварь, превращу в лужицу жидкого металла и кусков лома. Он ведь и являлся кучей металлолома, а не произведением искусства. И я не извлекла никакого смысла из боли, и не было в гадком драконе никакого значения — лишь хаос.

Я надела защитные очки и перчатки, взяла сварочный аппарат и подсоединила его к баллонам с ацетиленом и кислородом. Затем взобралась на стол, сняла жуткую шестифутовую скульптуру с крюков и швырнула ее на стальную крышку верстака. Голова дракона закачалась на шее, скованной из звеньев толстой цепи. Острые неровные зубы впились в мои кожаные перчатки. Комната наполнилась грохотом и звоном. Я слезла на пол. Какая-то часть моего сознания тихо подсказывала, что при нынешней усталости и отчаянии не следует пускать в ход сварочный аппарат. Однако меня будто окутал туман. Он давил на стены дома и уже проник в оконную щель, случайно оставленную Бекки. Меня охватило яростное желание разрушить скалящегося монстра. Я сжала его челюсти плоскогубцами и направила пламя на шею — решила, что сперва перережу ее. От разогретого металла во все стороны полетели искры. Они каскадами опускались на голову дракона, падали угольками на красные катафоты и становились кроваво-алыми, когда прикасались к острым иглам-зубам. Туман вылетал из его пасти, словно дым. За миг до того, как я перерезала цепь, что-то сверкнуло в его глазах. Казалось, чудовище смеется надо мной.

Несколько звеньев, служившие шеей скульптуры, рухнули на пол.

— Проклятье! — вскрикнула я, когда двадцать футов чугуна обрушились на мой ботинок. Я шагнула назад и зацепилась лодыжкой за цепь. Я упала на спину, а сварочный аппарат полетел следом за мной. Подобно змее, он завертелся на полу, изрыгая пламя. Высвободившись, я отползла. Голова монстра, лежавшего на столе, повернулась.

«Этого не может быть, — шепнула мне часть моего разума, не парализованная страхом, — она же не соединена с шеей!» Однако я не сомневалась: дракон пошевелился, его глазища горели, а пасть скалилась.

Я ударилась поясницей о баллоны с кислородом и ацетиленом. Кое-как поднялась и, стараясь действовать быстро (я очень боялась, что голова чудища доползет до меня), закрыла вентили подачи газа.

Что-то зашипело. Я стала озираться по сторонам, но так ничего и не поняла. Сварочный аппарат был выключен, рядом валялась груда звеньев стальной цепи. «Челюсти жизни» свисали с края верстака. В воздухе парили хлопья черной сажи. «Наверное, произошла избыточная подача ацетилена», — решила я.

Туман практически прилип к окнам. Казалось, что он того и гляди выдавит стекла. Вдруг его пелена откатилась и растаяла в ночном воздухе — как будто раненый зверь убежал в логово.

На следующее утро я проснулась, как с похмелья. Ни дать ни взять резвилась в баре и выпила не меньше десяти стопок текилы. Когда я выбралась из спальни в мастерскую, меня встретил злобный взгляд Челюстей. Чудовище гневно пялилось на меня с покрытого сажей верстака.

Что на меня нашло?

Роман говорил, что грабители одержимы демонами. Вчера вечером у меня возникло подобное ощущение. Я переполнилась отчаянием и самоуничижением. А потом дракон ожил и напал на меня. По крайней мере, тогда мне так показалось. Наверное, мое воображение сыграло со мной очередную шутку, а знаки на крышке шкатулки мне просто померещились. Вероятно, у меня проблемы со зрением… или с головой. Вдруг у меня опухоль мозга? Может, попросить, чтобы в больнице Святого Винсента мне сделали компьютерную томографию? Но у меня появилось предчувствие, что, если я расскажу врачу о своих видениях за последние дни, мне будет не слишком легко оттуда выбраться.

Я спустилась вниз, надеясь избавиться от депрессивного настроя с помощью пары чашек крепкого чая. За кухонным столом сидела Бекки и читала «Times». Она так увлеклась своим занятием, что заметила меня только тогда, когда я очутилась в паре дюймов от подруги. Она вздрогнула, мгновенно скомкала газету и попыталась спрятать ее от меня.

— В чем дело? — поинтересовалась я. — Плохой отзыв о концерте? Паршивцы они. Дай взглянуть.

— Нет, не рецензия. Мы выступили просто потрясающе. Там был парень из крупного звукозаписывающего лейбла. Он заявил, что пригласит продюсера на наше сегодняшнее выступление в «Аполло». Правда.

— Здорово.

Я пытливо посмотрела на Бекки. В последний раз она была такой нервной, когда сдавала LSAT,[24] пытаясь исполнить мечту своей матери и выучиться на юриста.

— Ну… я тут хозяйничаю. Булочки в духовке разогреваются, чай заварила. Тебе надо взбодриться после вчерашнего.

— Спасибо.

Я шагнула к духовке, забыв надеть варежку. Бекки вскочила и опередила меня, чтобы не дать мне обжечься. Газета упала на пол, и я схватила ее. О чем же пеклась моя подруга? Статья в разделе городской хроники была посвящена взлому в таунхаусе. «Второе ограбление за десять лет в картинной галерее в Вилидж».

— «Второе ограбление», — прочла я вслух. — Но мы — далеко не единственные жертвы таких преступлений. Что за сплетники!

— Подонки, — выругалась Бекки, вынимая булочки из духовки. — Не позволяй им тебя расстраивать, детка. Сами не знают, о чем болтают.

Я прочитала заметку, и сердце у меня ушло в пятки. Журналист раскопал старую историю с обвинением моего отца в страховом подлоге. Конечно, в статье не высказывалось никаких сомнений насчет нынешней кражи, но намек был ясен. Заканчивалась заметка фразой: «На наши неоднократные звонки в галерею никто не отвечает».

— Мой отец в больнице, а я, по их мнению, должна сидеть как приклеенная у телефона, — проворчала я, виновато глядя на мигающий огонек автоответчика. «Рано или поздно придется прослушать сообщения», — тоскливо вздохнула я.

— Гады, — сочувственно произнесла Бекки и подвинула мне тарелку с едой.

— М-м-м, — блаженно протянула я, потянувшись за выпечкой. — Сколько же у нас булочек осталось! Странно, что мы не съели весь запас.

— И я так думала, но когда я утром пришла, пакет оказался почти полон.

Бекки принялась за свою порцию, зажмурилась и негромко застонала.

— Господи, Бек, держи себя в руках.

Я откусила кусочек булочки и сама так же томно застонала. Мне сразу полегчало. Ну и ладно — глупая заметка из «Times». Разыщу Джона Ди — и отправлю полицейское расследование по другому курсу. Только беда в том, что я не представляю, где находится этот ювелир-алхимик.

Я подобрала крошку, упавшую на газету. Палец уткнулся в имя, которое уже попадалось мне на глаза. Но где, я не помнила. Текст гласил:

«Хедж-фонд[25] готов помочь в тяжелые времена. Уилл Хьюз сообщает, что его организация, юридический субъект „Партнерство „Черный лебедь““, предлагает до четырнадцати процентов годовых доходов, невзирая на резкое падение рыночных индексов в текущем году».

— Уилл Хьюз, — медленно произнесла я. — Конечно, его имя было на бумаге, лежавшей в шкатулке. А фонд называется «Черный лебедь»…

Я нашла страницу с продолжением статьи и фотографией самого менеджера. Уилла Хьюза запечатлели на фоне арочной двери в здании тюдоровского стиля.

— А он — ничего себе, — отметила Бекки.

Да, он просто красавец — стройный, русоволосый, широкоскулый. Светлые глаза в обрамлении темных ресниц и пухлые, чувственные губы. Но я не обратила внимания на его лицо. Я уставилась на герб, изображенный на арке. Точно такой же, как печатка на моем кольце и пропавшем ларчике.

Подруга с сомнением восприняла мою идею позвонить менеджеру миллиардного фонда и договориться с ним о встрече.

— Где ты вообще номер его телефона раздобудешь?

— У Чака Ченнери, — ответила я.

И я связалась с Чаком. Сначала пришлось выслушать его учтивые выражения заботы о здоровье Романа. (Слава богу, тактичный Чак ни словом не намекнул на двусмысленность ситуации, хотя, конечно, прекрасно знал историю жизни моего отца.) Затем я спросила, не мог бы он разыскать для меня телефон Уилла Хьюза.

— Он из «Партнерства „Черный лебедь“»? — уточнил Чак. — Могу поинтересоваться, зачем он тебе понадобился?

— Герб на арке, под которой он стоит, — на фото в сегодняшнем номере «Times», — совпадает с рисунком моей печатки, — без обиняков ответила я. — Возможно, он захочет купить у меня медальон.

— Ха! Пусть раскошелится и приобретет оптом сотню, Гарет. Будет раздавать партнерам по бизнесу в качестве рождественских подарков.

Чак попросил меня подождать, пока его секретарша найдет нужную информацию. Я показала Бекки поднятый вверх большой палец и помахала рукой Джею. Он появился на кухне и был заспанный, с красными глазами и небритый. Я записала цифры под диктовку Чака, а Бекки тем временем ввела Джея в курс дела.

— Итак, — деловито изрекла подруга, когда я попрощалась с Чаком. — Давайте теперь все вместе хорошенько поразмыслим, как ты подкатишься к этому красавцу.

Но я уже успела набрать номер. На другом конце включился автоответчик.

— Мистер Хьюз, — произнесла я, — меня зовут Гарет Джеймс. У меня есть перстень с печаткой. Полагаю, она некогда принадлежала вашим предкам.

После я сказала номер своего мобильника и повесила трубку.

— Вот как, значит? — удивилась Бекки, взволнованно ерзая на стуле.

— Да. — Я протянула ей сотовый. — Пойду, приму душ. Позови меня, если он позвонит.

Я задержалась в ванной. Дважды вымыла волосы шампунем и ополоснула их лавандовым кондиционером. Запах напомнил мне о матери. Именно об этих лиловых полях она тосковала больше всего, а они так и остались в ее родной деревушке во Франции. В нашем крошечном садике на заднем дворе она выращивала лаванду, связывала пучки красными ленточками и развешивала по стенам кухни на крючках. Потом мама набивала сухой лавандой мешочки и раскладывала их на полках с бельем и одеждой. Когда я вдыхала знакомый аромат, ко мне сразу приходило ощущение чистоты и покоя.

Я надела черные брюки, белую накрахмаленную рубашку и зеленый кашемировый джемпер. Одежда, с одной стороны, удобная, а с другой — нарядная. Мало ли что — вдруг в больнице мне придется общаться с полицейскими или журналистами. Прежде чем спуститься вниз, я села на кровать и прочла статью об Уилле Хьюзе целиком.

«Уилл Хьюз сообщает, что его организация, юридический субъект „Партнерство „Черный лебедь““, предлагает до четырнадцати процентов годовых доходов, невзирая на резкое падение рыночных индексов в текущем году. „Моя стратегия основана на исторических принципах акционирования, — сообщил Хьюз нашему корреспонденту. — Я более внимательно и подробно изучаю статистику фондовых бирж, нежели большинство менеджеров“. Когда наш репортер попросил Хьюза разъяснить, что он имеет в виду, тот ответил, что его семья давно занимается фондовыми рынками. Именно поэтому у него есть доступ к частной финансовой статистике, которая недоступна простым инвесторам. Результатом вдумчивой деятельности Хьюза стал приток капитала в этом году. Подробностей он нам не сообщил, но мы имеем данные о том, что доход фонда составил более пяти миллиардов долларов, прочие накопления, как он выразился, также „значительны“. „Ко мне обращается много инвесторов, — признался Хьюз. — Я даже подумываю о создании второго фонда — Партнерства „Зеленые холмы“ — с более четкой социальной и экологической направленностью. Вот чего недостает „Черному лебедю“. Вероятно, мы затронем вопросы защиты животных. Я давно об этом мечтал“. На вопрос о том, как он относится к критике инвестиций подобной направленности как менее прибыльных в сравнении с традиционными, Хьюз немного насмешливо ответил следующее. Он не назвал бы вложения в сегодняшний рынок „прибыльными“. Инвестору нужен высокопрофессиональный менеджер, который берет уроки в прошлом и изучает будущее, а не такой, который о будущем фантазирует и идет на глупые риски. Остальное не имеет значения».

Я положила газету на покрывало и хотела взять с тумбочки медальон, но вместо него нащупала серебряную пластинку, срезанную мною со шкатулки. Рядом с ней лежал клочок бумаги с именем Уилла Хьюза. Я решила разобрать строки над подписью и печатью, но буквы оказались микроскопическими и тонкими. Наверное, тот, кто писал, хотел закодировать свое послание.

Я захватила обгоревший обрывок с собой в мастерскую. Затем достала из сумки лупу и положила листок на верстак, освещенный яркими утренними лучами. Посмотрев на надпись через увеличительное стекло, я разглядела ее получше. Она была крупнее, но смысл я пока не уловила. Я подняла бумажку, и в свете солнца она стала прозрачной. Черные буквы повисли в воздухе, будто обрели крылья. Я по-прежнему ничего не могла понять, перевернула обрывок — и загадочные письмена стали словами, написанными по-английски. Воспользовавшись лупой, я прочла две зарифмованные строки.

И лебедь, дрогнув, вдруг стремительно взлетает

И небо черными крылами закрывает.

Образ был пугающе похож на один из моих снов — взлет черного лебедя над серебристым озером. На секунду мне почудилось, что я вновь слышу шелест крыльев, но я мотнула головой, и наваждение пропало. Сердце начало колотиться в груди. Что, если Хьюз, руководивший хеджинговым фондом и позировавший фотографу под странным гербом, как-то связан с автором стихотворения? Я вновь покачала головой — теперь потому, что у меня возникло неприятное ощущение клаустрофобии. Предметы и события прямо наступали на меня со всех сторон. Слишком много совпадений… Но вдруг Хьюз действительно знает о шкатулке? Он мог бы помочь мне разыскать ее.

Я спустилась вниз почему-то в приподнятом настроении. Светило солнце, Роман пошел на поправку, а у меня появился шанс доказать его невиновность. Но Бекки и Джей встретили меня настолько шокированными взглядами, что я подумала — случилось новое ограбление. К счастью, я ошиблась.

— Уилл Хьюз звонил десять минут назад… — пробормотал Джей, но его прервала Бекки.

— В три часа он пришлет за тобой машину. Сказал, чтобы ты захватила кольцо, — выпалила она.

Пока я шла в больницу, хорошее настроение не покидало меня. День выдался погожий и достаточно теплый для середины декабря. Все признаки вчерашнего зловещего дождя и тумана испарились. О них напоминали только лужи, которые владельцы магазинов Гринвич-Вилидж сметали на проезжую часть, в водостоки. Я поприветствовала супружескую пару, хозяев лавки «Чай и симпатия». Поздоровалась я с ними лишь ради того, чтобы услышать их британский акцент и быть названной «милой». Я подала пару долларов нищенке. Она сидела на тротуаре по-турецки и что-то бормотала, наблюдая за паром, который вился над крышкой канализационного люка. Женщина подняла на меня смуглое лицо, опустила глаза, сплюнула на ладонь и помахала рукой. Продолжив свой путь по Гринвич-стрит, я миновала больницу на Седьмой улице и дошла до французской кондитерской «Лафайет». Там выпекали яблочный штрудель, напоминающий Роману о пирогах моей мамы.

Рядом находился «Тибет Калиаш» — этнический магазин одежды, где я часто выбирала подарки для друзей. Витрина была завалена яркими шелками, и я вспомнила о красной бандане медбрата Оби Смита. Магазинчик редко открывался рано, но его владелец узнал меня и впустил внутрь. В помещении пахло сандаловым деревом и розовой водой. Я выбрала разноцветный шарф, расшитый серебряными и золотыми нитями, и отнесла к прилавку.

— Приятный запах, — произнесла я, когда хозяин заворачивал покупку в лиловую бумагу. Затем он уложил все в маленький оранжевый пакет. Отчасти я любила «Тибет Калиаш» именно из-за красивой упаковки. Порой к безделушке прилагалось стихотворение от Далай-ламы.

— В городе вчера творилось что-то ужасное, — объяснил владелец лавки. — А это помогает, — и он бросил в пакетик несколько коричневых конусов — спрессованных благовоний. — Зажгите, — улыбнулся он, — если снова вас настигнет сильный туман.

— Спасибо. Но надеюсь, больше такой гадкой погоды не будет. У меня даже мигрень началась.

Мой собеседник покачал головой.

— Боюсь, ливень повторится… и не раз.

С этими словами он вручил мне три карточки с молитвами.

Я старалась не думать об услышанном, но настроение мое ухудшилось. Ароматы кондитерской меня утешили, и я чувствовала себя гораздо лучше, когда вошла в палату отца. Роман сидел в кровати, я отметила его румянец и осмысленный взгляд.

— Маргарет, — ласково проговорил он. — Ни за что не догадаешься, кто навестил меня вчера вечером!

— Вчера? Но я пробыла здесь до окончания часов посещения!

Отец отмахнулся от штруделя, который я ему протянула, и крепко взял меня за руку.

— Сан Леон!

— Кто? — спросила я, присев на краешек больничной койки.

— Ты же его помнишь? Он родом с Гаити, и картины у него — чудесные, полные тропических цветов…

— Да-да, конечно, папа. Просто…

— Как приятно было встретиться с ним! А самое прекрасное… — Он притянул меня к себе и прошептал: — Он опять занялся живописью! Его одежда оказалась заляпана красками всех цветов радуги. И у него есть дюжина работ для меня. Представляешь, сколько клиенты выложат за новые полотна Сан Леона?

— Уверена, коллекционеры выложат за них миллионы.

— Верно! Я был прав — что-нибудь нарисуется! Нашим финансовым передрягам конец.

Роман немного успокоился и откинулся на подушки.

— Хорошо, — кивнула я и потрогала его лоб. Теплый, но отца явно не лихорадило. — Замечательно. Ты полежи, отдохни, а мне бы надо поговорить с твоим врачом.

Он закрыл глаза, мгновенно заснул и негромко захрапел.

— Он с четырех утра не спал, хотел рассказать вам о том, что его посетил Святой Лев, — произнес кто-то со стороны двери.

Я обернулась и не сразу догадалась, что голос принадлежал Оби Смиту. Медбрат еще не переоделся в униформу и был в темном кожаном пальто, черных джинсах и оранжевой шелковой рубашке. Длинные дреды, недавно подвязанные банданой, парень забросил за спину.

— Вот как, — тихо вымолвила я.

Сан Леон приехал с Гаити в начале восьмидесятых и получил стипендию в Пратте.[26] Учебу он бросил и занялся настенной росписью. Его яркие фрески появились по всему Манхэттену, и он всегда подписывал их своим фирменным знаком: стилизованным львом с поднятой лапой и нимбом над головой. Мой отец разыскал художника в пострадавшем от пожара доме в Нижнем Ист-Сайде, где Сан Леон жил — вернее, выживал. Роман приобрел шесть его картин. Папа помогал ему, приглашал к нам пообедать, ввел в мир искусства, устроил его первую выставку. В ночь перед тем, как его полотна должны были появиться на биеннале в музее Уитни, Сан Леон умер от передозировки героина.

— Папа был уверен, что мог бы его спасти, — произнесла я и подошла к Оби Смиту, застывшему на пороге. — Надеюсь, он не мучился угрызениями совести.

Оби Смит покачал головой.

— По словам вашего отца, Святой Лев на него не в обиде.

Слезы набежали мне на глаза.

— Возьмите. — Я протянула Оби Смиту оранжевый пакет. Он сочетался по цвету с его рубашкой. — Вы были очень добры, и мне захотелось…

— Не стоит благодарности, — ответил он. — Я просто выполняю свою работу.

Он ловко развернул упаковочную бумагу, и разноцветный шарф взлетел вверх, как экзотическая бабочка. Еще мгновение — и Оби обернул его вокруг шеи.

— Вам к лицу.

— Не сомневаюсь, — кивнул Оби, отвесил мне учтивый поклон, развернулся и был таков. Полы черного пальто развевались, будто крылья. Я наблюдала за его пружинящей походкой, и мне казалось, что медбрат двигается в такт музыке, слышной только ему одному. Я смотрела ему вслед все время, пока он шагал по коридору. На углу Оби обернулся и одарил меня широченной улыбкой.

Я покраснела от неловкости, крутанулась на месте… и наткнулась на детектива Джо Кирнана.

— О, я рад, что вы здесь.

Он взял меня под руку и повел к комнате для посетителей.

— Я навещаю отца, детектив, — возразила я, вырвалась и хотела уже вернуться в палату, но Кирнан меня обогнал и загородил дверь. — Что случилось? — сердито воскликнула я. — Роман болтал что-то непонятное? Он находится под воздействием сильных лекарств, поэтому…

— Дело не в словах мистера Джеймса. Суть в том, что говорят люди, вломившиеся в вашу галерею.

— Правда? Вы их поймали? — с искренним изумлением спросила я, обрадовавшись такому повороту событий. Теперь сразу отпадут вопросы о причастности Романа к ограблению. — Великолепно! Серебряная шкатулка у них?

Кирнан замолчал.

— У них Писсарро, мисс Джеймс, — сообщил он наконец. — Никакой шкатулки у них не было.

— Жаль… Но зато картины нашлись. Это по-настоящему хорошая новость.

— Боюсь, что не совсем. Двое преступников независимо друг от друга признались, что ваш отец нанял их.

Пользоваться мобильниками в больнице Святого Винсента запрещено. Закончив разговор с сыщиком, я вышла на улицу, чтобы позвонить Чаку Ченнери.

— Не могу поверить, — протянул он своим убаюкивающим баритоном. — Кто-то хочет подставить Романа. Я свяжусь с Дейвом Райсом из криминального отдела, и мы чуть погодя подъедем к тебе.

Я поблагодарила Чака и вернулась в палату. Отец проснулся и спорил с медсестрой — он отказывался завтракать.

— Давайте-ка я возьму это на себя, — произнесла я.

Взяв поднос с остывшей яичницей и растекшимся по тарелке желе, я протянула Роману яблочный штрудель из кондитерской «Лафайет». Похоже, он не помнил, что я уже предлагала ему лакомство раньше, как и то, что видел меня полчаса назад. В общем, я решила не затрагивать тему визита Сан Леона. Но когда отец доел штрудель и я стряхнула крошки с койки, наступил час «X».

— Пообещай мне, пожалуйста, что не станешь огорчаться, — начала я. — Я спрошу только один раз и поверю тому, что ты мне скажешь. — Я сделала глубокий вдох. — Полицейские поймали тех типов, которые ограбили нашу галерею…

— Прекрасная новость…

— …и они утверждают, что их нанял именно ты.

Роман побледнел, его дрожащие пальцы скомкали простыню. Я пожалела о своих словах, но подумала, что так даже лучше. По крайней мере, он узнает обо всем от меня, а не от офицера полиции.

— Маргарет, — прошептал он. Папа называл меня полным именем только в самые серьезные и важные моменты. — Ты думаешь, я бы… впустил этих упырей в наш дом?

— Повторяю, папа, я поверю любому твоему ответу.

— Клянусь памятью твоей матери: я не имею с ними ничего общего.

Я погладила Романа по руке.

— Ладно, мне этого достаточно. Скоро сюда придет Чак Ченнери вместе с адвокатом по уголовным делам из своей фирмы. Мы позаботимся о тебе. Ты не должен говорить об ограблении ни с кем, кроме Чака и второго адвоката. Договорились?

Мой отец важно поднял вверх указательный палец.

— И с твоей мамой, конечно.

— При чем тут она?

— С ней-то можно поговорить?

Я вновь взяла его за руку. Хорошо, он хотя бы не попросил у меня разрешения побеседовать с Сан Леоном.

— Разумеется, папа. Сколько угодно.

Я расправила одеяло и подоткнула края простыни под матрас. Моя ладонь прикоснулась к чему-то шершавому. Я опустила глаза и обнаружила на ткани брызги краски — лимонно-зеленой, коралловой, бледно-желтой и аквамариновой. Это были излюбленные цвета Сан Леона.

СТОРОЖЕВАЯ БАШНЯ

Целое утро, включая пару часов после полудня, я провела в больнице. В двенадцать приехал Чарльз Ченнери с молодым, чисто выбритым адвокатом в костюме от «Hugo Boss» и блестящих туфлях, поскрипывающих на больничном полу. Полчаса они говорили с моим отцом. Затем Чак отвел меня в сторону и сообщил, что добивается судебного запрета. Тогда полиция перестанет допрашивать Романа в качестве «свидетеля», пока он принимает сильные обезболивающие препараты. Я не спросила у него, говорил ли папа о визите Сан Леона, поскольку Чак сам пришел мне на помощь. Он ободряюще положил руку на мое плечо и признался: когда его восьмидесятишестилетняя мать лежала в больнице в связи с переломом шейки бедра, она подолгу беседовала с Мейми Эйзенхауэр.[27]

После этого я заполнила бланки медицинской страховки и решила выяснить, покроет ли полис визиты медицинской сестры на дом после выписки моего отца. Тогда же явился Зак Риз с пакетом из соседнего ресторанчика китайской кухни и всяческих вегетарианских блюд.

— Я посижу с ним, — пообещал мне Зак, вытаскивая контейнер с горячим супом. Я порадовалась, что Роман не останется в одиночестве и перестанет болтать с покойным Сан Леоном. Тем не менее я тайком заглянула в пакет — нет ли там спиртного.

Из больницы я ушла лишь в половине третьего. Мне едва хватило времени заскочить домой и переодеться в облегающую черную юбку, кашемировый джемпер цвета бургундского вина, шелковый шарф и сапоги на высоких каблуках. Я нарядилась для встречи с Уиллом Хьюзом. А еще надела старый дождевик, купленный мамой двадцать лет назад в Лондоне, и захватила зонтик. По прогнозу дождя не ожидалось, но дни наступили такие, что метеорологам верить не стоило.

Между тем, небо по-прежнему было ясным, а у крыльца меня ждал «Роллс-ройс» модели «Silver Cloud».[28] Когда водитель открыл дверцу, у меня появилось безотчетное желание развернуться и убежать. Я ничего не знала о Уилле Хьюзе. Я захотела встретиться с ним, поскольку предположила, что он сможет объяснить мне, где найти Джона Ди. Вдруг он с ним сотрудничал и каким-то образом причастен к ограблению? Но я сразу же поняла, как глупы мои мысли. Зачем управляющему многомиллиардного хеджингового фонда красть две картины Писсарро и старинную серебряную шкатулку? Я скользнула на заднее сиденье и велела себе успокоиться.

Машина поехала на запад по Джейн-стрит, потом повернула на север, на Вестсайд-хайвей.

— Мы направляемся в офис мистера Хьюза? — поинтересовалась я.

— Мистер Хьюз работает в своей резиденции, — ответил водитель.

— О, — выдохнула я, занервничав. — А где он живет?

— На окраине.

Водитель посмотрел на меня в зеркало заднего вида. Глаза у него оказались темные и (к моему облегчению) совершенно нормальные.

Я откинулась на спинку обтянутого замшей сиденья и уставилась в окно на Гудзон, сверкающий в лучах декабрьского солнца. Набережную запрудили пешеходы и велосипедисты — благо теплая погода позволяла им расслабиться. Был самый обычный нью-йоркский день. Я успокоилась и постаралась насладиться поездкой.

Но когда я заметила, что «Роллс-ройс» движется к выезду на мост Джорджа Вашингтона, я заволновалась.

— Мы едем в Нью-Джерси? — осведомилась я писклявым голосом.

На секунду я представила, как мое тело топят в болоте Нью-Джерси, однако водитель быстро перестроился и мы продолжили путь на север, к Генри Гудзон Парквей. Вскоре мы оказались перед въездом в Клойстерс.[29]

— Только не говорите мне, — пробормотала я, — что мистер Хьюз здесь живет. Он богат, но я не думала, что он обитает в замке.

Шофер ничего не ответил. Теперь автомобиль медленно катил по парку мимо каменных средневековых башен Клойстерс. По субботам мы с мамой не раз приезжали сюда, бродили по гулким залам музея и садам с колоннадами. Моя мать готовилась к получению степени магистра французской средневековой литературы. Клойстерс, так же, как выращиваемая ею лаванда, напоминал ей о родной Франции. Порой она указывала на что-нибудь и объясняла: «Эти камни переплыли океан, как и я». Поступив в колледж, я нередко бывала здесь и в поисках вдохновения рассматривала коллекции ювелирных изделий. Я подружилась с одним из библиотекарей, знакомым с моей мамой, в ту пору, когда готовила курсовую работу.

«Роллс-ройс» миновал парк. Водитель вырулил на Форт-Вашингтон-авеню, повернул под прямым углом на Сто восемьдесят первую улицу и после еще одного поворота к бульвару Кабрини затормозил перед двенадцатиэтажным зданием.

— Вот он где обитает, — промямлила я. Шофер тактично молчал, пока я изучала взглядом сооружение из красного кирпича, украшенное белым гранитом. Однажды я читала в разделе «Times», посвященном недвижимости, статью об истории этого дома. Его построили на месте замка, принадлежащего британскому финансисту на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков. Но громадный особняк сгорел дотла в тридцатые годы. Здешние квартиры славились своими габаритами и высокими потолками, в них имелись настоящие камины, а из окон открывался прекрасный вид на реку. Но я была удивлена тем, что Уилл Хьюз жил именно здесь.

— Я считала, что управляющие хеджинговых фондов предпочитают Парк-авеню, — вымолвила я, когда водитель распахнул дверцу и подал руку, чтобы помочь мне выйти из «Роллс-ройса». — Но здание великолепное. Романтичное.

— Мистер Хьюз будет рад услышать ваше мнение. Он привязан к своему жилищу, тем более что он — его владелец.

Шофер провел меня к каменному портику, украшенному лепниной в виде геральдического щита, который я видела на снимке. Спустя несколько секунд мы оказались в холле, где водитель кивком поприветствовал дворецкого. Вероятно, меня ожидали. Но вместо того, чтобы проводить меня к центральному лифту, меня пригласили к кабине с надписью «ЛИЧНЫЙ». Шофер помахал мне рукой и поклонился, когда двери начали закрываться.

— Погодите, а какой этаж? — крикнула я, но увидела, что никакой панели с кнопками тут не имеется. Еще миг — и лифт начал подниматься. «Наверное, в пентхаус», — подумала я, зажмурилась и сделала три глубоких вдоха в технике «уджайи» (мой учитель йоги называл это «дыханием океана»). Как ни странно, помогло. Кабина замерла, и я была спокойна. Я вышла в просторную гостиную, с трех сторон замкнутую окнами от пола до потолка. Я словно оказалась на вершине высокой башни. Передо мной простирался Гудзон и высились береговые скалы Нью-Джерси, на юге виднелись небоскребы Манхэттена, а на севере — прямоугольная каменная башня Клойстерс. Стекла были тонированы — возможно, для того, чтобы приглушить солнечный свет. Я шагнула вперед, но внезапно мое внимание привлек портрет, висевший на стене возле лифта.

На картине был изображен молодой человек в наряде елизаветинских времен. Что-то в его серебристо-серых глазах заставило меня остановиться. Длинные волнистые светлые волосы, губы в форме лука Купидона, жестокая улыбка. Шея юноши ослепительно белела и выделялась на фоне черного воротника бархатного камзола. Слишком белоснежной выглядела и рука. Она покоилась на открытой книге, лежавшей поверх мраморного пьедестала. Приблизившись к холсту, я разглядела на пальце героя перстень — печатку с лебедем. Мое кольцо. Я поднесла руку к картине, чтобы сравнить украшения.

— Впечатляет, верно? — произнес голос у меня за спиной.

Я обернулась и остолбенела: мне померещилось, что юноша сошел с портрета. Но этот мужчина был одет современно. Белую рубашку, сшитую на заказ, дополняли полинявшие черные джинсы. Волосы у него оказались на пару тонов темнее и коротко подстрижены. Зато губы у обоих полностью совпадали. Что, если в нем живет та же жестокость? Но заготовленная для меня вежливая улыбка угасла, и я заметила в лице мужчины что-то вроде удивления или ранимости.

— Гораздо более впечатляет ваша схожесть, — произнесла я, гадая, почему его испугало мое появление.

— Фамильное проклятие Хьюзов, — проговорил он, овладев собой, и протянул мне правую руку.

Он смотрел на меня слишком пристально. Наши кольца соприкоснулись, и я опустила взгляд. Может, так я спрячусь от силы, исходящей из его глаз? Я подумала, что он носит копию серебряной печатки, но нет — на пальце Уилла Хьюза красовался золотой перстень с черным плоским камнем.

— Пожалуйста, садитесь.

Он указал на низкий бархатный диван возле западных окон. Мебель в комнате была невысокой и изящной — полагаю, чтобы не мешать созерцанию видов. На стеклянном столике перед диваном возвышался хрустальный графин, два бокала и открытый лэптоп. По экрану ползли вверх цифры и знаки. «Биржевые данные», — пронеслось в моей голове. Однако символы были абсолютно загадочны и напомнили мне те, которые я разглядела внутри шкатулки. Хьюз закрыл лэптоп, налил янтарной жидкости в два бокала и устроился в кожаном офисном кресле с хромированными деталями. Потом наклонился и опять взял меня за руку. Жест получился очень интимным, и я практически ахнула, но поняла: он заинтересован моим украшением. Ну а я, к своему изумлению, не сопротивлялась.

— Копия перстня моего предка. Где вы его раздобыли?

— Подарок матери.

Хьюз сверлил меня взглядом. У меня возникло странное ощущение, что я не смогу пошевелиться, пока он не позволит. Я чувствовала себя бессильной, как и в те мгновения, когда мимо меня по коридору прошли грабители. Но тогда меня переполняло отвращение, а сейчас… соблазн. И я не знала, что опаснее.

— Как ее звали?

— Марго Джеймс, — ответила я. — Ее девичья фамилия — Д'Арк.

— Француженка?

— Да. Ее родителей убили во время Второй мировой войны, и девочку удочерила семья англичан. В Англии она и познакомилась с моим отцом.

— И она дала вам свое имя — «Гарет», сокращенное от «Маргарет»?

— Верно.

— Она вам говорила, что оно означает?

— «Жемчужина», — отрапортовала я. Какое отношение это имеет к происходящему? Я пришла, чтобы получить информацию от Уилла Хьюза, а теперь он устроил мне настоящий допрос. В конце концов я не без труда высвободила руку, хотя он держал ее очень легко, и выудила из сумки мешочек для ювелирных изделий. Вытряхнула на столик печатку, которую отделила от ларчика. Пластинка повертелась как волчок и легла изображением вверх.

Уилл Хьюз наблюдал за ней, потом обратился ко мне.

— Откуда она у вас?

— Она запечатывала серебряную шкатулку. — И я поведала Хьюзу всю историю — о том, как случайно забрела в антикварный магазин на Корделия-стрит, потом вскрыла шкатулку (про светящиеся символы я умолчала), а позже стала свидетелем ограбления галереи. Не забыла я рассказать и про мои поиски лавки ювелира, и про то, как я обнаружила ее — заброшенную и обветшалую. — Моего отца обвиняют в страховом подлоге. Я понимаю, все безумно запутано, ведь Джон Ди…

— Кто назвал вам это имя?

Вопрос застал меня врасплох. Но, конечно, я не призналась, что антиквар мне представился сам.

— Кто-то в кондитерской на углу…

— Пак вам сказал?

Я рассмеялась.

— Вот не знала, что там живет сам Пак. Кондитерша по имени Фэйн…

— Да-да, — с улыбкой кивнул Хьюз. — Как она?

— М-м-м… Думаю, неплохо, — только и произнесла я. — В общем, как-то нелогично, что Джон Ди связан с ограблением…

— Он здесь ни при чем.

Хьюз резко поднялся, прошел к западным окнам и повернулся ко мне. Солнце, клонившееся к береговым скалам Нью-Джерси, превратило Гудзон в сверкающее золотое полотно. Несмотря на тонированные стекла, свет был настолько ярким, что я зажмурилась… И на миг попала в собственный сон. Я вновь стояла на берегу озера и любовалась лебедем, скользящим по водной глади. Я разжала веки, но ощущение надвигающейся беды меня не покинуло.

— Что случилось, когда вы открыли шкатулку? — осведомился Хьюз.

Он вернулся к своему креслу, но садиться не стал. Солнце подсвечивало его со спины, и он превратился в силуэт. Только завораживающие серебряные глаза гипнотически блестели.

Я вовсе не собиралась рассказывать Хьюзу о знаках, но, посмотрев ему в лицо, выложила всю правду… Слова слетали с моих губ, будто он их из меня вытягивал. Вдобавок я упомянула о голубоватом дымке, поднимавшемся из шкатулки. Потом призналась Хьюзу, что бандитов с пустыми глазами сопровождал сильный запах серы, а в таунхаус проник густой туман, поглотивший весь дом. Сообщила я и о том, как ожила моя металлическая скульптура, и то, что отца посетил Сан Леон — художник, умерший в восемьдесят седьмом году прошлого века.

Когда я наконец замолчала, Уилл Хьюз просто засиял.

— Моя дорогая Гарет, — произнес он, — разве у вас остались хоть какие-то сомнения в том, что происходит нечто необычное?

— Не знаю, что вы имеете в виду, — осторожно проговорила я.

Хьюз вздохнул, сел в кресло и снова взял меня за руку.

— Ваша матушка подарила вам кольцо, но не рассказала вам об истории украшения?

— Она вскоре погибла, — ответила я и поразилась тому, что мои глаза наполнились слезами. Я отвернулась к северным окнам, выходившим на Клойстерс.

— Ясно, — кивнул он. — Она не успела. Если, конечно, ее мать смогла просветить ее в свое время. Значит, ваша бабушка тоже умерла молодой… в годы войны?

— Да, она прятала евреев-беженцев, и ее схватили и расстреляли.

— Ужасно. Что ж… предположим, тайна осталась нераскрытой.

— Что? — Я набралась храбрости и встретилась взглядом с Уиллом Хьюзом. — И при чем здесь моя мать?

— Женщины из ее рода сыграли очень важную роль в некоторых судьбоносных событиях.

Хьюз снял золотой перстень и протянул мне. Я обнаружила, что камень представляет собой инталию[30] с гербом. Я вытащила из сумки лупу, которую всегда ношу с собой, и поднесла к ней кольцо. Изображение будто ожило, и я увидела каменную башню, на вершине которой красовался глаз, окруженный лучами. Сооружение окольцовывала зеркальная надпись на латыни.

— «Quis custodiet ipsos custodes?»[31] — сразу пояснил Хьюз.

— «Кто уследит за следящими»? — перевела я.

Мой собеседник улыбнулся.

— Я изучала геральдические девизы, — заявила я, демонстрируя ему свой медальон. — Похоже, я где-то уже видела девиз и гравировку.

— Думаю, вам его показывала мать. Припомните, она что-нибудь говорила о Сторожевой Башне?

— Нет…

— Башня — древний знак защиты от зла, — начал Хьюз и откинулся в кресле. — Она стоит на границе между видимым и невидимым мирами, между естественным и сверхъестественным, добром и злом.

— Перечень функций грандиозный, — я все же подала голос. — Но я пока в полном недоумении. Что это такое?

— Не что, а кто. Вы — Сторожевая Башня, Гарет Джеймс.

Я попыталась рассмеяться. Фраза прозвучала слишком патетично! Но у меня пересохло в горле, и я закашлялась. Хьюз протянул мне бокал и дождался, пока я сделаю глоток.

— Что вы имеете в виду? — спросила я, когда обрела дар речи.

— То, что означает ваше имя, в частности. Оно происходит от старофранцузского «garite» — «сторожевая башня». Вы являетесь назначенной хранительницей…

— Чего? — выдохнула я, с трудом сдерживая нетерпение.

Хьюз сердито взглянул на меня. Наверное, не привык к тому, чтобы его прерывали.

— Трудно объяснить. Хранительница от зла… Думаю, такой вариант самый подходящий. Данная роль передается по материнской линии.

— Что-то вроде закрытого общества? — не унималась я.

Почему-то наш разговор напомнил мне сценку в одной из книжек, которыми зачитывался Джей. «Главный Совет Анархистов» или «Лига Экстраординарных Джентльменов».

— Вы хотя бы представляете, как глупо это звучит? — фыркнула я и приподнялась, но Хьюз в мгновение ока оказался рядом со мной и крепко сжал мое предплечье. Он действовал молниеносно, и у меня закружилась голова. Я села, боясь пошевелиться и надеясь, что недомогание исчезнет через пару минут.

— Конечно, для вас все может показаться безумным, но почему бы вам просто не послушать? Вообразите, что вы читаете заметку о старинной легенде в энциклопедии…

— И что за легенда?

— Все началось очень давно, в начале семнадцатого века. Тогда одна женщина из вашего рода встретилась с моим, — Хьюз кивком указал на портрет на стене, — предком, и они обменялись кольцами. Поэтому у вас перстень с лебедем, а у меня — с башней. Уилл Хьюз, мой пращур, составил подробное описание своего знакомства с француженкой по имени Маргарита. Ей принадлежала серебряная шкатулка, в которой хранились… крайне важные сведения, представляющие особый интерес для алхимика Джона Ди. Но нельзя было допускать, чтобы он овладел этой информацией, поэтому Маргарита и Уилл Хьюз запечатали шкатулку с помощью кольца.

Хьюз притронулся к моей печатке.

— Потрясающе, но даже если ювелир, с котором я познакомилась позавчера, является потомком Джона Ди, откуда ему знать, что я окажусь возле его лавки? Почему ему понадобилась именно я, чтобы открыть шкатулку? И зачем нужно было красть ее? Простите, но я не нахожу здесь никакого смысла. Что за цели у Джона Ди? Кроме того, мы совершено незнакомы.

Я почти расплакалась и с огромным усилием встала с дивана.

— Хранители, башни и алхимики — это уж слишком. Я не могу вам поверить. Но даже если вы правы, какой мне от этого толк? Меня волнует другое: можете ли вы помочь мне найти Джона Ди? Только тогда на «очной ставке» я выясню, имел ли он отношение к ограблению нашей галереи, и сумею доказать, что мой отец невиновен. Дайте мне ответ.

Мерцающий огонь в глазах Хьюза ярко вспыхнул и озарил его лицо. У меня перехватило дыхание. Он стал гораздо моложе — совсем как юноша на портрете, — но в следующую секунду сияние померкло. Глаза Хьюза превратились в тлеющие угольки.

— Нет, — отрезал он. — Я не в силах оказать вам поддержку.

— Вот как? — оскорбленным тоном и немного визгливо воскликнула я. — Вы преподносите мне всякие басни о хранителях и алхимиках, а потом заявляете, что не в состоянии помочь?

— Мне очень жаль.

Теперь Хьюз смотрел не на меня, а в северное окно, на Клойстерс. Вершина башни окрасилась яркими лучами заходящего солнца. Зрелище зачаровало меня так же, как свет в глазах Хьюза минуту назад. Обернувшись, я обнаружила, что хозяин встал. Это означало одно — прием закончен.

— Мне действительно жаль, — повторил он, проводив меня до двери лифта.

— Не уверена, — сказала я мрачно. «Будь я проклята, — решила я, — если не выдержу его взгляда, втяну голову в плечи и начну пятиться».

Но, похоже, я слишком долго любовалась закатным солнцем — его багровый отблеск померещился мне в самой середине зрачков Хьюза.

МАНТИКОРА

В холле меня остановил водитель и сообщил, что мистер Хьюз распорядился отвезти меня туда, куда я пожелаю.

— Нет, спасибо, — произнесла я. — Я прогуляюсь.

Я быстро добралась до бульвара Кабрини,[32] миновала одноименную школу, часовню, где захоронена мать Кабрини, Маргарет Корбин-Серкл и очутилась у станции метро на Сто девяностой улице. Поблизости находился вход в парк Форт-Трайон. Наступили сумерки, но горожане еще наслаждались необычайно теплой для декабря погодой. И хотя Нью-Йорк выглядел в точности так, как из окна «Роллс-ройса», встреча с Хьюзом казалась мне сюрреалистичной. Неужели я только что внимала его россказням о древних хранителях и алхимиках? Я была расстроена и взволнована, чтобы полчаса сидеть в метро. Мне захотелось подвигаться. Я влилась в поток вечерних пешеходов, направлявшихся в парк — нянек с подопечными детишками, влюбленных парочек и любителей бега трусцой.

Сначала я прошлась по Вересковому Саду, где голубели позднецветы. Они будто впитали в себя спокойствие тихого вечера. Мама любила это место — лиловый вереск напоминал ей о лавандовых полях ее детства. Я часто бывала здесь, когда работала над курсовой. Тут я ощущала особую близость к матери, однако теперь о безмятежности можно было забыть.

Слова Уилла прозвучали совершенно дико. Но вдруг в этой легенде есть зерно правды? Почему мама утаила от меня столь важные подробности? В таком случае, она скрывала свою истинную сущность. Наверняка, Хьюз лгал. Но для чего же он сочинил такую историю? Могла ли она хотя бы отчасти быть реальна?

Я поднялась к флагштоку над Линден-Террас — самой высокой природной точке города. Там катались на скейтбордах подростки в футболках с длинными рукавами и спущенных ниже пояса джинсах. Ребята вежливо пропустили меня, и я приблизилась к каменному парапету, откуда открывалась городская панорама. На юге темнели грозовые облака, собиравшиеся над небоскребами Манхэттена, на севере возвышалась башня Клойстерс, и алый свет на ее вершине сиял, как огонь маяка.

«Я всегда буду присматривать за тобой, Маргарита», — порой говорила моя мама. При этом она произносила мое имя по-французски, но называла меня «Ма гарет» — то есть «моя Сторожевая Башня». Знала ли она историю своего рода? Собиралась ли поведать мне ее? Или не успела?

Я устремила взгляд на башню. Что, если она даст мне ответ? Моя мать несколько лет подряд занималась научными исследованиями в Клойстерс, когда готовилась к защите диссертации на степень магистра в Барнарде. Она свела знакомство со многими здешними кураторами и библиотекарями. А когда я изучала ювелирный дизайн, меня консультировал один библиотекарь — ее бывший приятель — доктор Эдгар Толберт, специалист по французской средневековой иконологии. Работает ли он в музее до сих пор? Надо бы проверить… Возможно, моя мама интересовалась башней.

Я понимала, что даже если найду историческое обоснование для россказней Уилла Хьюза, то ни на йоту не сумею приблизиться к спасению отца. Однако что-то заставило меня направиться к дорожке, ведущей к Клойстерс. «Сегодня, — подумала я, — день испытания моей веры в обоих родителей».

Когда я собиралась покинуть площадку с флагштоком, то заметила, что скейтбордистов уже нет, но появился очередной незнакомец — мужчина в красной толстовке с капюшоном. Он таращился на меня. Ну, по крайней мере, стоял ко мне лицом. Капюшон он надвинул низко на лоб, и его глаза терялись в полумраке. Я решила, что он не опасен, но мне стало как-то неуютно.

Тропа к Клойстерс оказалась почти безлюдной. Не вернуться ли и не выйти ли из парка около Маргарет Корбин-Серкл? Но тогда я упущу шанс побеседовать с доктором Толбертом. Я обернулась… тип в красной толстовке шагал примерно в двадцати футах позади меня.

Я увеличила скорость. Теперь я мчалась к лужайкам, окружавшим Клойстерс, где прогуливалось несколько горожан. Приблизившись, я поняла, что все они покидают музей и расходятся в разные стороны. Куда же мне деваться? И как я избавлюсь от своего преследователя? Когда я поравнялась с главным входом, охранник заявил мне, что музей закрывается через пятнадцать минут.

— Я — друг доктора Эдгара Толберта, библиотекаря, — выпалила я, тяжело дыша. — Я просто хотела встретиться с ним. Вы не знаете, он еще здесь?

Охранник улыбнулся.

— Доктор Толберт всегда уходит домой последним. По-моему, сейчас он ведет экскурсию. Прошу вас.

Но прежде чем войти, я обернулась. Мужчина исчез.

Я поднялась по сводчатому переходу к главному вестибюлю и сказала служащему, что ищу доктора Толберта. Он направил меня в клостер Кукса. Я пробежала по романскому залу и миновала арочный вход, по обе стороны от которого стояли статуи львов на задних лапах. Я сразу увидела доктора Толберта во внутреннем дворике. Его белоснежная грива, венчавшая царственное лицо, не позволяла спутать его ни с кем. Он действительно вел экскурсию с группой посетителей. В этот момент он показывал им фигуру, вытесанную на вершине одной из колонн, поддерживающих мраморную аркаду. Я села на невысокую стену, ограждавшую сад. Меня порадовала возможность отдохнуть и отдышаться. И что я запаниковала? Хотя глупо было шататься по парку в сумерках. Очевидно, я наткнулась на обычного бродягу, который промышлял воровством. А тут и я подвернулась — расстроенная одинокая девица в безлюдном месте. Но, скорей всего, он убрался восвояси.

Я сделала глубокий вдох и внимательно обвела клостер глазами. Я прямо жаждала впитать покой моего нового окружения. В конце концов, сюда для молитвы приходили монахи. Когда-то клостер являлся частью бенедиктинского монастыря двенадцатого века. Даже переехав в нью-йоркский музейный комплекс, он сохранил древнее умиротворение. Последние лучи закатного солнца наполняли внутренний двор, словно мед — каменную чашу. От главного сада аркаду отделяла стеклянная стена, но изгородь все же нагрелась. Я прижалась спиной к прозрачной поверхности и стала рассматривать фигуры, вырезанные на колоннах. Фантастические звери пожирали других животных и людей. Я вспомнила из курса истории искусств, что сюжеты представляли собой борьбу добра и зла. Так монахи не забывали, что они должны всегда быть бдительны к действиям сил тьмы. Но в битвах мраморных существ верх одерживало зло.

— Самое впечатляющее собрание жутких зверей украшает эту арку из французской Нарбонны,[33] — донесся до меня голос доктора Толберта.

Экскурсанты собрались под экспонатом, а мистер Толберт начал перечислять и описывать разных мифических тварей, изображенных на камне. Когда он назвал грифона, гарпию и кентавра, кончик его трости прикоснулся к первой фигуре с левой стороны арки. Внезапно маленький мальчик отделился от группы. Доктор Толберт заговорил громче, чтобы привлечь внимание.

— А вот чудовище, явившееся прямо из ваших страшных снов!

Ребенок обернулся и застыл.

— Перед вами мантикора — создание с туловищем льва, лицом человека, горящими красными глазами, тремя рядами зубов и хвостом, который заканчивается ядовитым жалом. Мантикора прыгает, как лев, и когти у нее такие же острые. — Доктор Толберт наклонился к мальчику. Тот вытаращил глаза. — Но у мантикоры красивый голос — он подобен чудесной флейте. Не позволяйте ей убаюкать вас своей песней, ведь чудовище любит питаться человеческим мясом.

— Как зомби! — выпалил ребенок, ежась от страха и восторга.

Взрослые рассмеялись, и Толберт их отпустил. Я дождалась, пока мы останемся вдвоем, и лишь тогда подошла к библиотекарю.

— Маргарет Джеймс! — нараспев произнес он, обнял меня за плечо, притянул к себе и поцеловал в щеку. А когда отстранился, то я заметила, что его голубые глаза стали водянистыми. — Ах, ты с каждым днем становишься все более похожей на мать. А я сегодня думал о ней… но почему же?

— Вы читали статью в «Times» об ограблении галереи? — предположила я.

Доктор Толберт помрачнел.

— Нет! Вас ограбили? Я понятия не имел. Ужасно! Кто-нибудь пострадал?

— Ранили моего отца, но он поправляется, — произнесла я, не найдя в себе сил сообщить ему об остальном. — Значит, вы вспоминали маму?

Мой вопрос отвлек библиотекаря, и он не стал расспрашивать меня о подробностях. Доктор Толберт закрыл глаза и постучал двумя пальцами по лбу — в точности, как я постукиваю по ноутбуку, чтобы «разбудить» жесткий диск.

— Статья в журнале, — наконец произнес он. — Могу тебе показать. У тебя есть свободное время?

— Да, конечно. Но я… пришла повидаться с вами. У меня есть к вам кое-какие вопросы о маме и о ее исследованиях.

— Если так, то тебе повезло. Заметка посвящена одной из ее излюбленных тем — сторожевая башня в средневековом изобразительном искусстве.

Пока мы с доктором Толбертом добирались до вестибюля, я сообщила ему, что хотела бы увидеть материалы, которыми моя мать пользовалась для своей диссертации. Главное, чтобы там упоминались сторожевые башни.

— Да, — кивнул он, — у меня есть одна книга.

Он помахал рукой дежурному охраннику, провожающему последних посетителей: музей закрывался на ночь. Но, похоже, сотрудники привыкли к тому, что библиотекарь задерживается в здании надолго. Доктор Толберт отпер кованые металлические ворота с заостренными кольями и провел меня на два лестничных пролета вверх. Мимо нас спустились вниз несколько служащих и попрощались с коллегой. Наконец мы оказались в квадратном зале со сводчатым потолком. Стены снизу доверху были уставлены книжными шкафами. В центре расположились длинные деревянные столы. В круглое потолочное окно проникал тусклый свет. В центре зала располагался большой витраж с изображением крылатого ангела Апокалипсиса с трубой, возвещающего о наступлении Судного Дня.

— Побудь здесь, а я разыщу статью, — сказал доктор Толберт. — Полагаю, она в «Comitatus»… или в «Medieval Studies»…[34] Возможно, я оставил журнал у себя в кабинете…

Его голос утих вдали. Он вышел из библиотеки и скрылся в коридоре. Я прислонилась к краю стола и включила лампу с зеленым абажуром. Стулья в библиотеке остались такими, какими я их помнила — широкие, деревянные. Сиденья в форме буквы U были обтянуты выцветшим зеленым бархатом, прибитым декоративными медными гвоздиками. Я моментально вспомнила стул, на котором декламировал свой печальный монолог Лоуренс Оливье, игравший Гамлета. Если он был таким же неудобным, как библиотечные, понятно, почему принц постоянно вскакивал и принимался бродить по замку Эльсинор.

Доктор Толберт вернулся с журналом и объемным фолиантом в матерчатом переплете.

— Вот книга, которую часто брала твоя мама. Ее нельзя брать с собой, но ты можешь полистать ее в зале.

— Я вас не задержу, — произнесла я, взвесив на ладони тяжелый том.

— О, не беспокойся. Я хотел немного побыть в клостере Кукса и поработать.

— В самом клостере?

— Да. Там очень спокойно. Охранники к моим причудам относятся терпимо. Когда закончишь, просто оставь материалы в библиотеке. Ты найдешь меня внизу. Если хочешь, мы зайдем куда-нибудь выпить. В Инвуде открылось замечательное кафе.

— Я бы с удовольствием. Наверняка за час я управлюсь.

— Не спеши, — пропел доктор Толберт и направился к выходу.

Вскоре его шаги утихли. Я раскрыла журнал. Нужная мне статья оказалась посвящена роли сторожевой башни в поэзии Прованса. В ней приводилась цитата из альбы двенадцатого века — так называлась традиционная форма стихотворений трубадуров. В произведении выражалась тоска автора в связи с приходом рассвета.

Пока в ночи благоуханной

Выводит трели соловей,

Я рядом с ней, моей желанной —

Вовек бы не расстался с ней.

Но, чу, — кричит дозорный с башни:

«Влюбленные, пора расстаться!

Забылись вы, уж ночи нет!

И меж ветвей

Не соловей

Ночь воспевает трелью тонкой,

А жаворонок песней звонкой

Встречает розовый рассвет!»

Стихотворение было снабжено иллюстрацией — гравюрой на дереве с изображением башни, у подножия которой обнималась влюбленная пара. Дозорный, высунувшись из окна, что-то им кричал. Статья была занятной. Мне стало ясно, почему она напомнила доктору Толберту о маме, часто гостившей летом в деревушке на юге Франции. Однако я ровным счетом ничего не узнала о наследственных орденах хранителей.

Я отложила журнал в сторону, открыла книгу… и похолодела, прочитав название: «Джон Ди и четыре Сторожевые Башни». «Ничего особенного, — успокоила я себя, — разумеется, алхимик елизаветинских времен связан с этим символом».

Но, прежде чем открыть страницу, которую доктор Толберт заложил специально для меня, я пробежала глазами первые две главы. Сведения из «Википедии» не дали мне многого. А теперь мне стало известно, что официальный астроном Елизаветы I собрал крупнейшую библиотеку в Европе, преподавал алгебру в университете Парижа и стал автором термина «Британская Империя». Позже он обратился к оккультизму и пытался общаться с ангелами при посредстве медиума Эдварда Келли. Позднее Ди впал в немилость при короле Иакове I и, по слухам, умер в нищете в своем доме в Мортлейке. Правда, записи о его кончине найдено не было и на кладбище в Мортлейке нет надгробья с его именем.

На развороте с закладкой я нашла изображение четырех сторожевых башен. Они являлись основой «учения ангелов» Джона Ди. Каждое из строений соответствовало одной из стихий — земле, воде, воздуху и огню. Я прочитала всю главу целиком, хотя меня нервировал цветистый язык и витиеватые обороты речи Эдварда Келли. Увы, никаких данных о родовой линии женщин-хранительниц! Я почти отчаялась, но тут из книги выпала пожелтевшая каталожная карточка и упала на пол. Я наклонилась, чтобы подобрать ее, и вздрогнула — снизу раздался негромкий звук. Я замерла — может, меня зовет доктор Толберт? Но спустя пару мгновений догадалась, что слышу музыку. Флейта играла завораживающую мелодию. Наверное, вечером здесь состоится концерт.

Я подобрала с пола карточку. Конечно же, опять изображение башни с глазом на вершине и фразой «Quis custodiet ipsos custodes?». Копия печатки на перстне Уилла Хьюза, который, — как он утверждал, — некогда принадлежал моей далекой предшественнице. Но гораздо сильнее меня удивил почерк. Так писала моя мать.

Я перевернула карточку. В правом верхнем углу стояло число 303. Наверное, номер страницы. Я быстро ее нашла и обнаружила там небольшой выцветший прямоугольник. Зная научные привычки мамы, я сообразила, что она положила свою закладку под теми строчками, которые ее заинтересовали, поэтому углубилась в чтение:

«Дозорные следили за людьми с вершин четырех сторожевых башен, расположенных на углах сотворенного мира, но их соблазнила красота земных женщин, и они сходили на землю и совокуплялись со смертными. В благодарность за это дозорные обучили наложниц чарам, заклинаниям и прочим оккультным наукам».

Я вернулась к каталожной карточке. Под цифрой 303 моя мать написала: «Несмотря на ошибочное определение „наложницы“, традиция, связанная со Сторожевой Башней, существует у нашего народа не зря». Меня поразило слово «нашего». Мама знала о некоем магическом обычае! Вдобавок ее искренне возмутил термин «наложница». Очевидно, речь шла о наследии ее родни, но она мне никогда ничего не рассказывала. По вечерам перед сном она читала мне вслух французскую детскую классику вроде «Красавицы и чудовища» и «Золушки». Кроме того, у нее в запасе имелись кельтские легенды о тюленях, превращавшихся в красавиц, и истории о девах, становившихся лебедями. Они обитали в волшебной стране, где всегда царило лето, а ее жители никогда не старели. Почему же она молчала о самом главном? Я не могла избавиться от чувства, что меня предали.

Я безрезультатно перетряхнула весь фолиант в поисках других каталожных карточек. Потом вытащила блокнот и переписала абзац со страницы 303. Каталожную карточку я забрала с собой. Вряд ли доктор Толберт будет возражать. В конце концов, карточка принадлежала моей матери. Я решила, что покажу ее библиотекарю. Возможно, у него возникнут какие-то идеи? Вероятно, у мамы была веская причина так себя вести. Что, если в ее роду существовала постыдная тайна, и ее следовало скрывать от меня до поры до времени?

Но мне не стоило задерживать доктора Толберта. В его возрасте нельзя слишком долго засиживаться на холодном мраморе, да еще в безлюдном клостере. Я и сама продрогла. Похоже, после закрытия в музее отключали центральное отопление. Я надела пальто, перебросила ремень моей сумки через голову и поправила его на груди. Затем аккуратно положила книгу на журнал и сдвинула их таким образом, чтобы они легли под красный луч на столе. Я поняла, что он исходил от нимба ангела на витраже… Невероятно! Я посмотрела на наручные часы. Половина шестого — значит, час назад солнце уже село. Какой же яркий свет проникал через витраж?

«Должно быть, огонек наружной сигнализации», — решила я, покидая зал. В коридоре я уставилась в окно — сплошная темнота. Здание окутал туман. Опять наступила зловещая погода? Я торопливо зашагала вниз по лестнице. Но теперь-то я не одна. «В музее куча охранников, еще доктор Толберт… и музыканты», — подумала я, когда тихо зазвучала флейта. Вестибюль пустовал, за столом дежурного никого не было. Я направилась к клостеру Кукса, откуда доносилась музыка.

Оказавшись под нарбоннской аркой, я ахнула. Внутренний двор клостера оказался безлюден, но сад за стеклянной и почему-то запотевшей стеной заливало странное желтоватое сияние. На фоне стекла я разглядела силуэт сидящего доктора Толберта. Он высоко запрокинул голову и не шевелился.

— Изучаете своих мифологических зверей? — произнесла я.

Он не ответил.

Я сделала еще один шаг и увидела, что на лице старого библиотекаря застыла гримаса ужаса.

— Доктор Толберт! — вскрикнула я, быстро подбежала к нему и приложила подушечки пальцев к его шее. Пульс отсутствовал… а кожа остыла. Я прикоснулась к его руке, сжимавшей трость. Библиотекарь слабо дернулся — нервные окончания еще реагировали.

«У него явно случился инфаркт или инсульт… Но час назад он чувствовал себя совершенно нормально».

Он страшно испугался. Но что могло ввести его в глубокий шок в таком мирном месте? Наверно, доктор Толберт присел здесь, чтобы полюбоваться старинными скульптурами… Я проследила за его взглядом.

На нарбоннской арке, там, где находилась каменная мантикора, зияла пустота. Фигуру словно спилили или…

За моей спиной послышалось нежное пение флейты.

В голове возник голос библиотекаря: «А вот чудовище, явившееся прямо из ваших страшных снов!» А я попала в мир ночных кошмаров. Небольшое крылатое существо размером с раскормленную крысу ринулось на меня, раскрыв пасть с тремя рядами зубов. Я выставила перед собой трость и отбила атаку. Тварь ударилась о стекло, разбившееся на мелкие осколки, и пронзительно завизжала. Туман сразу же просочился во внутренний двор клостера. Я развернулась и бросилась наутек. Я промчалась по Романскому залу, по длинному сводчатому переходу. Внезапно я споткнулась и обнаружила на полу неподвижного охранника. Рухнув на колени, я почувствовала, как когти мантикоры задели мою макушку. Если бы я не упала, она разорвала бы меня в клочья. У подножия лестницы мантикора развернулась, шипя и размахивая скорпионьим хвостом, как рассвирепевшая кошка. Но куда домашним питомцам до этого монстра! Мощные мышцы ее задних лап напружинились. Она готовилась к прыжку. Я сжала рукоять трости и, как только мантикора прыгнула, вонзила оружие прямо в ее пасть. Выбитые зубы градом посыпались мне на волосы. Последние ступени я одолела одним махом и плечом открыла дверь. Я выскочила в туман, мантикора вновь налетела на меня сзади, толкнула, и я упала ничком. Я услышала невероятно сладкую ноту флейты, и оставшиеся зубы твари вонзились мне в шею.

ЖАВОРОНОК

Я вскинула руки, чтобы оторвать от себя чудовище. Мои пальцы сомкнулись на краю чешуйчатого крыла… но неожиданно мантикора вырвалась. Я перекатилась на спину и закрылась руками от новой атаки, но ее не последовало. Высокий мужчина в темной одежде держал тварь за шею. Лица незнакомца я не разглядела — мантикора бешено махала крыльями. Хвост с жалом метнулся к локтю мужчины, но руки моего спасителя были затянуты в кожаные перчатки с высокими обшлагами. И он одним ловким движением свернул мантикоре шею. Та пару раз хлопнула крыльями и обмякла, а потом принялась конвульсивно извиваться. Мужчина швырнул монстра на землю и растоптал хвост каблуком ботинка.

Я поняла, что передо мной — Уилл Хьюз. Он был заляпан кровью, и даже его глаза казались красными. Лицо искажала жуткая гримаса. Я уставилась на его оскаленные зубы и обмерла. Наверное, зрение меня подвело, ведь я увидела звериные клыки. Я отпрянула, а у меня в голове пронеслось: «Конечно: погубить одно чудовище может только другое чудовище».

В отчаянии я попыталась встать, но ноги у меня онемели. Хьюз отвлекся от поверженной мантикоры и посмотрел на меня отсутствующим взглядом. Почему-то я догадалась, что сейчас он способен чуять только кровь, пульсирующую в моих жилах. И тут же я почувствовала, как та стекает из свежей раны около ключицы.

Я решила отползти назад, но тело перестало мне подчиняться. Уилл Хьюз моргнул, и по его щеке потекла кровавая слеза. Пламя в его глазах угасло, на смену ему пришел серебристый свет. Мне хотелось кричать, но с моих губ сорвался еле слышный хрип.

— Укус мантикоры ядовит, — произнес Хьюз. — Вы умрете, если я его не удалю. — Он опустился рядом со мной на колени. — Но мне нужно ваше согласие.

На этот раз я не сумела издать ни звука.

— Кивните, если даете мне разрешение, но поторопитесь. Как только яд доберется до головного мозга…

Он мог не заканчивать фразу. С огромным усилием воли я заставила себя приподнять и опустить подбородок. В то же мгновение Уилл Хьюз бросился ко мне. Его грудь коснулась моей груди, его губы прижались к ранке у меня на шее. Я почти не ощущала, но знала, что он впивается в мою плоть. После острого укола боль превратилась во что-то иное — в тепло, которое растеклось по моей груди и животу, проникло в руки и ноги. Казалось, по моим кровеносным сосудам полилась горячая жидкость, выжигающая яд. Мало-помалу я почувствовала, как на меня давит его тело, а его язык будто выпускает серебряную нить, пронизывающую меня насквозь.

Мышцы моей шеи расслабились, и я застонала. Хьюз оторвался от раны и сделал легкий выдох. Я задрожала. Серебристое мерцание заполнило пространство между нами. Глаза Хьюза вновь озарились, а кожа засияла в темноте.

Он вытер губы тыльной стороной ладони.

— Теперь с вами все будет хорошо, — сказал он. — Думаю, я высосал весь яд…

Вдруг его начал бить озноб. Я потянулась к нему, но он предостерегающе поднял руку.

Его кожа, и без того бледная, стала млечно-голубой, и на ее фоне проступили темно-синие вены. Я могла бы уйти, пока Уилл Хьюз корчился на земле. Мне следовало убраться отсюда. Я была в панике. Да, сейчас он беспомощен, но я была свидетелем его могущества. Я лицезрела его жажду крови. И я позволила себе дать ему имя. Вампир. Я произнесла слово только мысленно, но и этого хватило сполна. Но я не убежала, хотя мой внутренний голос твердил без остановки: «Вампир, вампир!» Однако каким бы чудовищем он ни был, именно Уилл Хьюз спас мне жизнь, а теперь яд мантикоры находился внутри него. Я не брошу его, раз он так страдает из-за меня. К тому же я до сих пор не могла поверить в увиденное. Каменная мантикора ожила и убила бедного, несчастного доктора Толберта! Уилл Хьюз оказался вампиром. Но и остальные события двух последних дней были абсолютно реальны. Серебряная шкатулка открылась со вспышкой неземного голубого сияния, и на ее крышке появились алхимические символы. Одержимые демонами люди-тени ворвались в мой дом, а мой отец говорил с мертвым художником, который пролил краски на его больничную простыню. Я не сумасшедшая. Безумен мир. Наверное, я чего-то не понимала, но я была готова сидеть возле вампира и ждать, пока ему станет лучше.

Когда приступ миновал, Хьюз приподнялся, сел и обхватил руками колени.

— Спасибо, что остались, — прошептал он.

— Спасибо за то, что спасли меня, — ответила я.

Я скосила глаза на труп мантикоры, но там валялась лишь кучка обломков мрамора.

— Воздух и туман, — произнес Хьюз, подняв горсть камешков и бросив их на землю. — Ди наслал туман, чтобы оживить гадину. Я догадался о его планах, но не мог до темноты покинуть свою квартиру. — Он поморщился. — Я бы оказался здесь раньше, но Ди послал своего эмиссара. Сначала я разделался с ним.

— Парень в красной толстовке?

Хьюз кивнул.

— Вы его видели?

— Он шел за мной в парке. А вы его?..

— Он жив. Когда очнется, то не вспомнит, что случилось. Его действительно закляли, но наполовину. Полагаю, Ди торопился. Парню внушили мысль, что он должен вас преследовать — не больше.

— Вы умеете читать чужие мысли? — поинтересовалась я.

— Да, но когда попью чужой крови.

Я инстинктивно подняла руку к ране на шее, но Хьюз улыбнулся.

— Не бойтесь. От вас я забрал только ваш страх перед мантикорой… и печаль из-за потери друга. Жаль, я опоздал.

— Доктор Эдгар Толберт был дружен с моей матерью, — вымолвила я и умолкла. Бедный библиотекарь!.. Устремив взгляд на мрачную громаду Клойстерс, я сказала: — Мы должны рассказать полиции об этом… чтобы они забрали тело.

Я начала подниматься, но была еще очень слаба. Когда я попыталась выпрямиться, голова моя закружилась. Я пошатнулась, и Хьюз, сидевший в добрых шести футах, мгновенно оказался рядом и поддержал меня.

— Мы не можем, — заявил он твердо. Его голос прозвучал эхом у меня в ушах и прогнал назойливые мысли. — Вы уже ничем не сумеете ему помочь. Обращение в полицию приведет к новым препятствиям на вашем пути. Поверьте мне, у вас и сейчас дел по горло.

Он повел меня от Клойстерс по лужайке, крепко обхватив рукой за плечи. Он говорил ласково, но настойчиво. Я вновь ощутила тягу, которую испытала в те мгновения, когда его губы касались моей шеи… Мы уже пересекли лужайку, отделявшую Клойстерс от леса, и выбрались на опушку перед знакомой тропой. Неужели мы уже удалились от зданий музейного комплекса? Хьюз явно что-то делал для того, чтобы я повиновалась ему. От него исходила почти осязаемая сила.

— Стойте! — выкрикнула я, затормозив. — Прекратите… Хватит меня заставлять…

Он остановился. Уилл Хьюз был так близко, что я увидела, как пульсирует на виске голубоватая вена… Но разве вампиры не должны быть мертвыми? И меня осенило. В его жилах текла моя кровь. Мне стало нехорошо, и Хьюз снова меня поддержал.

— Ладно, — буркнул он, — но вам следует прислушаться к голосу разума. Нам нужно уйти отсюда. Как вы будете объясняться с полицией?

И он замолчал. Я ощущала тягу к нему, но больше не чувствовала желания повиноваться. Его гипнотическое воздействие улетучилось. Хьюз дал мне возможность подумать самой. «А для вампира он весьма цивилизован», — отметил холодный внутренний голос. Я имела право на собственное мнение.

— Офицеры узнают, что я была в музее. И то, что я сбежала с места преступления, — пробормотала я, пытаясь быть спокойной. — Охранник видел меня.

— В живых никого не осталось, — парировал Хьюз. — Мантикора всех убила. — Он провел пальцами по моему плечу. Я поежилась, но поняла, что он просто указывает на мою сумку, ремешок которой я перебросила через плечо. Я вспомнила, как поправляла ремень на груди. Это было будто в другой жизни…

— Вы ничего не забыли?

Я покачала головой.

— Нет, но… Трость доктора Толберта… Я схватила ее, когда сражалась с мантикорой.

Хьюз поднял руку. На сгибе локтя висела рукоять трости старого библиотекаря.

— Я это предусмотрел. Теперь ничто не свяжет вас со смертью вашего друга. Конечно, вам кажется предательством ваше, как вы выразились, «бегство». Однако если вы хотите, чтобы убийцу справедливо наказали, вам необходимо исчезнуть.

И Хьюз кивнул в сторону тропинки. Если здесь были фонари, сейчас их выключили. Дорожка уводила в непроглядную тьму. У меня возникло чувство, что, согласившись, я преступлю некую черту. И все изменится. Навсегда. Несколько минут назад, когда Уилл Хьюз корчился в агонии, я считала, что переживаю самые страшные мгновения в своей жизни. Я смирилась с тем, что сверхъестественное реально. Но теперь я осознала: это — только начало. Нечто призывало меня шагнуть вместе со своим спутником во мрак. Я посмотрела на Уилла Хьюза. Его глаза сверкали серебром — два ярких маяка или звезды. Может, их сияние разгонит темноту? Я шагнула из света в тень, понимая одно — теперь я буду полностью зависима от Хьюза.

Но я ошиблась. Спустя минуту я стала неплохо ориентироваться. Но дело было не в том, что мои глаза привыкли к темноте, скорее наоборот — ночь открылась для меня и впустила в свои тайны. Я смогла разглядеть цвета, которых прежде не замечала — оттенки темного индиго и глубокого фиолетового, нежно-лилового и бледно-розового. Мы уходили все дальше в глубь парка, и тени раскрывались, словно бутоны цветов. Из сгустков черноты изливались каскады золота и серебра, они налетали на нас вихрями и подталкивали вперед. Однако я не ощущала ни холода, ни страха — только всеобъемлющее удивление. Уилл Хьюз казался невозмутимым.

— Что вы сделали со мной? — спросила я.

— Когда я исцелял вас, часть моей крови проникла в ваши вены. Вам передалась частица моих способностей. Теперь вы видите в темноте.

Восторг и изумление сменились страхом.

— Значит, я стану такой, как вы? Превращусь в вампира?

Хьюз долго не отвечал. Он отвел взгляд, и его глаза покраснели.

— Нет, я сдержался. Вот если бы я выпил всю вашу кровь и дал вам немного своей, тогда…

Я невольно вскрикнула, он запнулся.

— У вас это вызывает отвращение? А ведь я дал вам замечательную возможность…

Он раскинул руки, будто хотел обнять краски, игравшие вокруг нас, и мне стало совестно, поскольку я оскорбила его дар.

— Такое происходит со всеми, кого вы кусаете? — произнесла я и опустила голову, чтобы он не видел, как я морщусь при слове «кусаете».

— Нет. Для обретения нового зрения необходимо, чтобы к человеку прикоснулась фея. Вас она посетила когда-то… Это присуще многим художникам, поэтам… актерам…

— Я не художница, — машинально пробормотала я. — Но все напоминает мне «Звездную ночь» Ван Гога.

— Бедняга Винсент. Он влюбился в эти цвета, безумно привязался к ним. Они стали для него наркотиком. И в конце концов сошел с ума.

Я открыла рот, чтобы спросить у Хьюза, был ли он лично знаком с Ван Гогом, но меня поразила другая мысль.

— Что вы имели в виду, когда сказали о прикосновении феи… или фейри?[35]

Хьюз рассмеялся, и с кончиков его пальцев посыпались светящиеся искры.

— Только не говорите мне, что после встречи с мантикорой и вампиром вы шарахнетесь от фейри. Они повсюду вокруг нас.

Мы вошли в Вересковый Сад, откуда я вечером начала свою прогулку… или это было вчера? Я совершенно потеряла счет времени, пока мы здесь бродили. Поначалу я обращала внимание на краткие радужные вспышки посреди последних осенних цветов. Но затем я различила силуэты. Правда, перемещались существа настолько быстро, что я видела их лишь на долю секунды. Вот мелькнула чья-то улыбка, а рядом тут же раздался всплеск крыльев, взбивающих воздух.

— Они движутся слишком быстро! — жалобно воскликнула я.

— Нет, вам стоит снизить скорость. Заставьте сердце биться медленнее.

Уилл Хьюз приблизился ко мне вплотную сзади, обхватил рукой мои плечи и запустил пальцы под джемпер. Его ладонь легла поверх моего сердца. Я ощутила его пульс кожей, услышала ответный стук собственного сердца. «Моя кровь пульсирует в его жилах», — вспомнила я.

— Дышите медленно и ровно, — шепнул Хьюз мне на ухо. Его дыхание растеклось по моему затылку, коснулось незаживших ранок на шее, оставленных его зубами. Веки начали смыкаться, но вдруг я рассмотрела… В ночи прямо-таки материализовалось крошечное создание и начало порхать между кустами вереска. Его цвет менялся от глубокого синего до фиолетового с серебряными вкраплениями. Крылья с темно-синими прожилками слегка трепетали. Куда бы оно ни опустилось, оно сразу же склоняло маленькое лисье личико к каждому цветку, похожему на колокольчик. Я решила, что прекрасное создание пьет нектар, как пчела или колибри. Но затем поняла — оно впитывает краски: хрупкое тельце начинало вибрировать и переливаться, принимая оттенок растения.

Я повернулась к Уиллу Хьюзу.

— Это реально?

— Они настоящие. Их называют световыми сильфами, потому что они питаются светом. Но появляются они исключительно ночью. В свете дня они бы просто утонули и захлебнулись.

Сильф оторвался от своего занятия. Его рот был лиловым. Миниатюрное создание склонило головку к плечу и шевельнуло губами, но улыбка превратилась в оскал. Обнажились крошечные и острые, как иголки, зубы. А затем сильф вспорхнул и улетел.

— Почему?..

— Не переживайте, — шепнул Уилл, уводя меня в сторону. — Не вы напугали сильфа, а я. Они не слишком жалуют вампиров, но поскольку мы ведем ночной образ жизни, то стараемся друг другу на глаза не попадаться.

И он повел меня вниз по склону холма. Теперь я знала, что ночь населена зубастиками, и держалась поближе к моему спасителю — крупному зубастому экземпляру.

— Вы раньше упомянули про дар феи, — сказала я. — Но как вы догадались, что я им наделена?

— Вы — потомок Маргариты д'Арк. А она была одной из них.

Произнося слово «них», он вздрогнул. «Что может его страшить?» — изумилась я, но вспомнила еще кое-что. Ведь вампиры бессмертны. А Уилл Хьюз вроде был знаком с Винсентом Ван Гогом.

— Вы видели самую первую Маргариту?

Мы приблизились к парапету, за которым открывался вид на Генри-Гудзон-Парквей и реку. Хьюз молча прислонился к нему. Серебряный свет в его глазах померк, затем заблестел тускло, как покрывшееся патиной блюдо. После в его зрачках будто заклубились грозовые тучи. Я почувствовала, как внутри него что-то закипает — и этот ураган может обрушиться на меня.

— Да. Я любил ее и потерял. Из-за нее я такой, каким вы видите меня сейчас, в теперешние дни. — Он усмехнулся. — Ну, точнее, в теперешние ночи.

Хьюз вскочил на парапет. Если бы он раскинул руки и полетел, я бы не удивилась, но он похлопал по камню.

— Идите сюда и послушайте меня. В конце концов, это и ваша история.

— В юности я, стыдно признаться, невероятно кичился своей красотой и был пустым человеком.

Хьюз сидел лицом к реке, поэтому я видела на фоне темного неба лишь его профиль, подобный белой камее, вставленной в оникс. Я была готова простить его за тщеславие и самовлюбленность. А если он и являлся пустозвоном, столетия придали ему глубину.

— Я стал тщеславен. Многие красавицы влюблялись в меня, и отец умолял жениться и произвести на свет сына, но я не желал связывать себя с единственной женщиной, дабы не утратить любовь других. Моему отцу отчаянно не терпелось обзавестись наследником. Это был своего рода залог бессмертия. Батюшка даже нанял поэта, и тот слагал стихи с мольбами ко мне о продолжении рода. Он регулярно приходил в наш дом и наставлял меня в стихосложении, любви и в ответственности моего положения… а потом воспылал ко мне любовью.

— Погодите, — перебила я. — Звучит как-то знакомо.

Хьюз улыбнулся и продолжил.

— Поэт больше не твердил мне о моей «миссии». Теперь он твердил о том, что я должен смотреть только на него. Так через его сонеты я обрету бессмертие. Как я ни был самовлюблен, мысль пленила меня. Когда поэта отослали, я поехал за ним в Лондон и вступил в его актерскую труппу.

— Вашего поэта звали Уильям Шекспир, — сердито бросила я.

Глаза Хьюза вспыхнули недобрым светом.

— Вы уже видели мантикору, фейри, болтали с вампиром и одно упоминание о Шекспире вызывает у вас праведный гнев?

— Да! — воскликнула я. — Это как на спиритических сеансах! Какого духа ни вызовут, все они в итоге превращаются в Клеопатру или Наполеона.

— Я понял ваш намек. Может, мне в дальнейшем называть его просто поэтом, дабы ваше доверие ко мне не пострадало?

— О, делайте что хотите! — заявила я, подняв руки в оборонительном жесте. Какой смысл подвергать сомнению детали, если я поверила в главное? Кроме того, мне ужасно любопытно. И какой же он был, Уильям Шекспир?

— Одержимый. Безумный. Испытавший прикосновение феи. Порой мне казалось, что он чародей — он моментально завораживал окружающих своими речами. В нем пылало пламя, в сравнении с которым это, — Хьюз обвел рукой миллионы огней Манхеттена, — напоминает мне стайку светлячков. Как же я мог не попасть под его чары? Но вскоре я узнал, что в Лондоне у меня есть соперница.

— В столице? Не в Страдфорде-на-Эйвоне?

Хьюз насмешливо вздернул бровь. На миг передо мной предстал жестокий юноша с картины, и я пожалела девушек елизаветинских времен, которые сходили по нему с ума.

— Нет, я ничего не путаю. Женщине, пленившей его сердце, мало было иметь пышные бедра и состоятельного отца. Ей следовало вселять в поэта вдохновение — чудо преображения слов в образы.

— То есть он нуждался в музе.

— Верно. Он не раз ее именно так и называл. Загадочная темноволосая незнакомка… Никто не ведал, откуда она родом. Она редко появлялась на людях и всегда держалась в тени.

— Смуглая Дама?

— Да. По моему мнению, ей дали верное прозвище. Оно похоже на ее истинное имя — Маргарита д'Арк.[36]

— Что? Значит, вы эту Маргариту считаете моим предком? Но она же скрывала свое происхождение.

— Я узнал ее имя, потому что влюбился в нее. — Хьюз надолго умолк. Наконец он сделал глубокий вдох, прозвучавший так, будто порыв ветра пошевелил вереск за нашими спинами, и заговорил вновь: — А она — в меня. Уильям, конечно, был вне себя от гнева. Он сочинил стихи, в которых обвинял ее. Не сомневаюсь, все плохое, что он когда-либо писал о женщинах, родилось из его злости на Маргариту. Но она никогда не винила его в этих нападках. Она и не подумала забрать у него волшебный дар фей — чудесное зрение, которым она наделила бывшего возлюбленного. А иначе он бы не создал сцены с фейри в «Сне в летнюю ночь». А как насчет Калибана и Ариэля в «Буре»?

И мы были счастливы вместе… Но я обнаружил, что она неспроста вдохновляет Шекспира на мастерские описания фейри. Она-то была одной из них. Феей. И обладала тем, о чем мечтал я, — вечной молодостью. Я умолял ее сделать и меня бессмертным, но она отказывалась. Она хотела провести со мной жизнь, а я, в своем тщеславии, не мог смириться с мыслью о собственной старости. Она говорила мне, что я просто не осознаю, какой мукой является вечность. Мы поссорились, и она бросила меня.

По его лицу словно пробежала рябь, и он на миг отвернулся от меня. Затем Уилл Хьюз устремил взгляд на реку и застыл, как точеный камень. Он был прекрасен, но странно холоден и инертен.

— Я испытывал ярость, отчаянно желал быть с ней и доказать ей, что она неправа, — спокойно заговорил он. — Я решил прибегнуть к помощи чародеев и алхимиков. Шекспир знал их, но со времени начала правления короля Иакова I многое изменилось. Подозрения в колдовстве могли дорого стоить, и маги стали скрываться. Но мне удалось выследить самого знаменитого из них.

— Джона Ди? — произнесла я боязливо.

— Да. Он и Эдвард Келли якшались с духами. Ди искал секрет вечной молодости. Когда я признался ему, кем является Маргарита, он заявил, что я должен последовать за ней во Францию и выкрасть ее серебряную шкатулку и кольцо. Он пообещал, что с помощью этих двух предметов сделает меня бессмертным. — Хьюз печально улыбнулся. — Почему я ему поверил?.. Я был в полном отчаянии… а Ди говорил очень убедительно. Я поехал в Париж… искал Маргариту по всей Франции и в конце концов обнаружил. Я похитил у нее шкатулку и перстень…

— Но вы вроде бы обменялись с ней кольцами.

— Я солгал. Простите меня. Но я действительно оставил ей свое кольцо с запиской о том, что скоро вернусь и мы соединимся навсегда. Тогда же я получил весточку о том, что Джон Ди находится во Франции. Я встретился с ним, передал вещи Маргариты. А он вызвал из мрака демона — вампира, который напал на меня и сделал меня чудовищем. Когда я очнулся, Джон Ди посмеялся надо мной.

«Ты получил вечную жизнь, — сказал он, — пока будешь каждую ночь пить кровь, а днем скрываться от солнца».

— Я пытался убить его, но он хорошо подготовился и сумел улизнуть. А я начал бродить по улицам Парижа… полубезумный от жажды и горя. Я даже забрался в катакомбы… Но вам не стоит об этом слушать. Спустя некоторое время Маргарита нашла меня. Я боялся, что вызову у нее отвращение — я превратился в настоящего монстра.

Он резко умолк. Пауза затянулась, и я подумала, что рассказу конец. Я накрыла его ладонь своей рукой.

— Она отвергла вас?

Хьюз покачал головой.

— Не совсем. Я не вызвал у нее отвращения, она меня не испугалась, она просто стала очень грустна… И попросила выслушать ее историю. — Хьюз посмотрел на меня. — Мы сидели рядом, так же как теперь я с вами, только внизу плескалась Сена, а не Гудзон. Маргарита поведала мне, что может стать смертной и обойти запрет, наложенный на фей. В общем, она заключила сделку со своими правителями. За право быть человеком она взяла на себя и своих потомков обязанность охранять границу между мирами и оберегать людей от демонов. Маргарита пояснила, что одним из ночных существ, от которых она обязана защищать смертных, являюсь я. Разумеется, на этом наши отношения были закончены.

Хьюз рассмеялся, но безрадостно. Я пошевелила ногами и почувствовала, как они затекли. Сколько мы провели здесь времени? Долго ли бродили по парку? Когда рассветет? Меня будто заколдовали. Не исчезнет ли наваждение с первыми лучами солнца?

— Вы ее видели еще хоть раз? — спросила я.

Хьюз приоткрыл рот, но тут же крепко сжал губы. Он взял с парапета камешек, размахнулся и швырнул в реку. Я проследила за ним, используя свое «волшебное зрение». Камешек полетел намного дальше, чем его мог бы бросить человек, и только потом упал в воду. Я вспомнила, насколько силен оказался Хьюз, сражаясь с мантикорой, и как его зубы впились мне в шею. И я должна оберегать землю от него? Каким же, интересно, образом?

— А вы встречали потомков Маргариты… ну, кроме меня?

— Мой путь пересекался с некоторыми из них, но очень кратко. Не могу передать, насколько я был шокирован, когда вы вошли в мою квартиру… и попросили меня о поддержке. Надеюсь, вы понимаете, почему я был вынужден вам отказать.

— Но вы явились в Клойстерс и спасли меня.

— Начал сгущаться туман, и я сразу догадался — Ди собирается вас убить. Он действует через посредников. Через мглу он способен распространять свои заклятия.

Я вспомнила о тумане, который окутал таунхаус, когда металлический дракон по кличке Челюсти почти напал на меня, а еще дымку над музеем — как раз перед тем, как ожила мантикора. «Воздух и туман», — пронеслись в голове слова Уилла, сказанные им прежде.

— Как вам уберечься? — продолжал он. — Без надлежащей подготовки вы будете беспомощны. Я не мог позволить вам погибнуть… Но я не собирался…

Он прикоснулся к моей шее, и я прикусила губу, чтобы не застонать.

— И вы… — произнесла я.

Он провел рукой по моим волосам, приподнял пальцами подбородок.

— Я испил твоей крови, мы оба теперь связаны. Я ничего не могу поделать. Единственная хорошая новость — это твое новое зрение. Оно тебе пригодится, когда Ди снова примется за свое…

— Опять? — ужаснулась я.

Каких еще чудовищ на меня нашлет Джон Ди?

— Конечно, он не остановится. Ты же попытаешься отобрать у него шкатулку, верно?

— А если я хочу ее вернуть?

Хьюз пытливо взглянул на меня.

— Не уверен, что ты захочешь жить в мире, который Ди создаст с помощью магической силы. Даже не имея возможности открыть шкатулку, Ди на протяжении столетий сеял на Земле хаос. Он находился рядом с Кромвелем в семнадцатом столетии, он погубил урожай картофеля в Ирландии в сороковых годах девятнадцатого века. Один из его людей-теней застрелил эрцгерцога Франца Фердинанда, а сам он позже был возле Гитлера и являлся его советчиком.

— Но зачем? Какой ему от этого прок?

Уилл пожал плечами.

— Не представляю. Наверное, он питается чужим страхом. С каждой новой войной, с каждым очередным геноцидом или катастрофой он делается сильнее… а сейчас, когда шкатулка открыта, его могущество возрастет еще больше, чем прежде. Он воспользуется властью и призовет демонов Отчаяния и Разногласий.

— Возможно, мы опоздали, — прошептала я.

— Так говорит твое отчаяние. А открытие шкатулки для Ди стало первым шагом. Ведь ему был нужен кто-то из потомков Маргариты. Несколько столетий он выжидал, а теперь обманул тебя. Ты помнишь тот яркий свет? Сияние убило бы Ди. Ему пришлось прибегнуть к помощи своих безмозглых приспешников, чтобы выкрасть шкатулку. Хотя для него слишком опасно приближаться к незапечатанной шкатулке, но он должен держать ее открытой целую неделю, если желает вызвать к себе демонов. Поэтому у тебя остается пять дней, чтобы отыскать Ди, иначе Отчаяние и Раздор завоюют Нью-Йорк.

Я потеряла дар речи и попыталась осознать все фантастические сведения. Одно дело — признать существование паранормального мира, но совсем иное — поверить, что я играю в нем такую важную роль.

— Но у меня нет подготовки. Моя мать погибла, не успев обучить меня…

Я почувствовала, что на глаза навернулись слезы. Мне показалось, что окружающие нас тени подкрадываются ближе. Я ощутила в воздухе запах меди, а в кустах раздалось шипение. «Бедная сиротка, — разобрала я. — Бедняжка, осталась без мамочки».

Уилл взял меня за плечи.

— Ты не должна поддаваться. Это — его рук дело. Есть и другие наставники. Они повсюду. Тебе просто надо раскрыть глаза, и ты их увидишь.

— Но разве вы мне не поможете? — пробормотала я жалобным голосом.

— Я сделал больше, чем следовало. Ты сама разыщешь своих учителей. Но обещаю — я буду оберегать тебя…

Хьюз умолк и склонил голову к плечу, прислушиваясь. Я последовала его примеру. Неподалеку от нас пела птица. То был чистый и сладкий звук, напомнивший мне о французском стихотворении, которое я прочла в библиотеке Клойстерс. Так много всего случилось с тех пор — и ужасного и чудесного!.. Мне казалось, что прошли месяцы или даже годы.

…И меж ветвей

Не соловей…

А жаворонок песней звонкой

Встречает розовый рассвет!

Я взглянула на восток и увидела, что небо начало светлеть. А когда я повернулась, то обнаружила, что сижу на каменном парапете одна. Уилл Хьюз исчез так же быстро, как ночь.

КОРОЛЬ ЛУННОГО СВЕТА, ПРИНЦ СНОВИДЕНИЙ

Шагая к станции метро на Сто девяностой улице, я обратила внимание на цветущие кустики вереска. Они полиняли, стали жемчужно-серыми и бледно-розовыми, хотя ночью играли ярко-синим и фиолетовым. Их погубил мороз. Я поискала взглядом сильфов, но и они исчезли. Наверное, напились допьяна красками. Но куда же они девались? И как они существовали зимой, когда все становилось белым и серым?

Я остановилась у входа в парк и в последний раз полюбовалась садами. Я была потрясена. Неужели меня волнуют вопросы о колдовстве и заклятиях, а не то, реально ли случившееся со мной? Моя рука скользнула под шарф, которым я плотно обмотала шею, чтобы скрыть отметины от клыков Уилла Хьюза. Едва я прикоснулась к ранкам, как по телу пробежал озноб. Нет, мне ничего не померещилось. А Уилл Хьюз сказал, что я найду наставников. Но как? И где?

«Не здесь», — прозвучал голос у меня в голове. Он тоже был сверхъестественным? Или это — всего-навсего мой разум, указывающий на то, что я устала, проголодалась, замерзла и мне пора домой. Я уже не понимала, кто я такая. Где же скрываются мои учителя?

Парк я покидала с чувством обреченности. Вдруг я больше никогда не увижу того ночного мира, наполненного чарами и волшебством? И как же немыслимо скучно было спускаться на станцию метро и торчать на платформе с ранними пассажирами линии А. Нью-йоркцы, нацепившие наушники, смотрели в свои айпады и, как всегда, сжимали в руках картонные стаканы с кофе. Разве кто-нибудь из них поверил бы мне? Уж точно не женщина в сером костюме, набиравшая СМС на айфоне, и не зевающая старшеклассница, пытающаяся сосредоточиться на учебнике химии. И как я могла рассказать кому-то, что была в Клойстерс в тот момент, когда в музее убили Эдгара Толберта? Меня сочли бы ненормальной, как худющего мужчину в енотовой шапке. Он, бормоча себе под нос, переходил от одного человека к другому и клянчил монетки. Думаю, его наряд соответствовал его внутреннему настрою. Несколько полинявших клетчатых и цветастых рубашек висели на нем, будто на вешалке, и подрагивали, как листья осины на ветру, когда он шаркал по платформе. Он приблизился ко мне, я расслышала обрывки его речи.

— Ты прекрасна, как царица Египта, — пропел он женщине в деловом костюме. — А пурпурные были паруса, — выкрикнул он, — напоены таким благоуханьем, что ветер, млея от любви, к ним льнул.[37] — Тут бродяга совершил пируэт, его рубашки взметнулись, словно шекспировские паруса, и завертелись вихрем. Когда он остановился, в воздухе осталась полупрозрачная дымка. Разноцветные полосы походили на радугу, пойманную фонтанчиком на клумбе в летний день. Я чуть не вскрикнула от восторга, но одернула себя — ведь бизнес-леди не обладала «волшебным зрением». Она уставилась на попрошайку в упор, но ее лицо не выражало никаких чувств. Такое же тусклое, как ее костюм… или… Я пригляделась к ней повнимательней. Серое мерцание толщиной примерно в дюйм окружало ее, как вторая кожа.

Мужчина исполнил еще одно танцевальное па, и на этот раз женщина смилостивилась над ним и улыбнулась. Ее аура превратилась в небесно-голубую. Она сунула руку в сумочку и опустила горстку мелочи в стаканчик нищего. Он снял шляпу, взмахнул ею и отвесил женщине низкий поклон. Их обоих объяли яркие вспышки. Я стала озираться по сторонам — но для окружающих световое шоу было недоступным. А я поняла, что каждый из людей окружен слабым свечением. У многих оно было приглушенным, а у некоторых — каким-то грязноватым. Мне и прежде случалось видеть над головами людей светящиеся короны, но я относила их к симптомам начинающегося приступа мигрени.

Мой учитель йоги постоянно твердил об ауре. По ней вроде бы легко определить, хорошее у человека настроение или нет, счастлив ли он, пребывает в депрессии или болен. Я всегда считала, что это обычное нью-йоркское шарлатанство, но однажды я принесла свой ноутбук в ремонт и заняла очередь в мастерской. Рядом со мной находился один мужчина. Через несколько минут он спросил меня: «Вы художница?»

Я решила, он просто клеится ко мне, но вот что удивительно: тогда я оделась весьма строго и консервативно. После посещения мастерской мы с отцом собирались на аукцион «Сотби». В моем внешнем облике не было ничего особо артистичного.

Я ответила, что я работаю дизайнером ювелирных украшений, а раньше немного рисовала и занималась скульптурой.

«Вы художница, — настойчиво произнес он. — Я вижу по вашей ауре».

Мы проболтали еще пару минут. Он вовсе не пытался подцепить меня и не стал клянчить у меня милостыню. Тут подошла моя очередь. Мое прекрасное настроение мигом улетучилось. Я узнала, что ремонт жесткого диска обойдется мне в восемьсот долларов — а все из-за того, что накануне я опрокинула на него бокал белого вина.

Сейчас, дождавшись поезда и усевшись в вагоне, я принялась размышлять о том случае. Что рассмотрел мужчина в мастерской? Может, зеленое свечение, окружавшее юную латиноамериканку в медицинской униформе и кроссовках на толстой подошве? Желтые вспышки, исходящие от миловидной темноволосой женщины? Она слегка улыбалась и слушала музыку на айпаде. Я искренне надеялась, что она не замечает мутных миазмов, которые сочились от старика, кутающегося в пальто. Вероятно, только я могла наблюдать за темно-горчичным венцом на голове пожилой женщины. Она морщилась и прижимала руку к правому виску всякий раз, когда поезд со скрипом тормозил. Нетрудно сообразить, кто здоров, а кто погружен в отчаяние и боль. А еще я обнаружила, что порой ауры разных людей соприкасались, и каждая сразу же изменялась.

Впервые я присмотрелась к этому на станции «Сто семьдесят пятая улица». Народу прибавилось, и в вагон в последний момент успел вскочить мужчина средних лет в коричневом плаще. Он ухватился за верхний поручень и скривился. Он был не настолько стар, чтобы любой пассажир автоматически уступил ему место, но явно испытывал недомогание. Его окутало темно-красное облако — кровавая дымка. Несколько человек предпочли отойти в сторону, будто почувствовали опасность заражения. Я собралась встать, но меня опередила латиноамериканка в униформе. Девушка заботливо прикоснулась к плечу незнакомца. Он свирепо уставился на нее, и я испугалась, как бы он ее не ударил. Однако она решительно взяла его за руку и указала на свободное место. Мужчина что-то неразборчиво пробурчал, сел и откинулся на спинку скамьи. Гневно-алое свечение превратилось в бледно-розовое. Девушка была по-прежнему окружена зеленым цветом, но теперь цвет стал еще ярче и мощнее. Ее аура прикоснулась к пожилой женщине с головной болью, и горчично-желтая корона засияла золотистым, как цветок нарцисса. Молодая женщина внезапно пропела строчку из песни, которая звучала на ее айпаде, а старик в пальто громко рассмеялся. Краски рябью пробежали по вагону. Одно-единственное действие стало камешком, брошенным в реку и вызвавшим круги на воде. Я гадала, далеко ли они распространятся и сможет ли что-то их остановить. Вскоре все стало ясно.

На станции «Сто шестьдесят восьмая улица» девушка в медицинской форме вышла. «Наверное, она работает в Нью-йоркской Пресвитерианской больнице», — предположила я. А к нам ввалилось немало пассажиров. Полный мужчина не удержался на ногах и рухнул на колени к «серому» старику, который выругался в адрес тех, кто слишком много ест. Толстяк покраснел, его аура побагровела. Он протиснулся в глубь вагона и задел локтем дорого одетую женщину. Та фыркнула и распространила вокруг себя сернисто-желтые искры, наполнившие воздух густым дымом. Я почувствовала, как нарастает напряжение, и решила, что надо поскорее выйти и взять такси, но передумала. Поймать машину до центра не так-то просто, да и обошлась бы поездка в целое состояние. При мысли о деньгах ко мне вернулись мои будничные заботы. События последних двух дней меня отвлекли, но я понимала: когда пыль осядет, мы с Романом останемся с колоссальным долгом. А если отца станут подозревать в страховом подлоге? «Что же будет, — с тоской вздохнула я, — с картинами, которые полицейские конфисковали у арестованных грабителей? Их оставят в участке как вещественные доказательства? Или мы сможем их продать, если будут предложения от коллекционеров?»

Голова пошла кругом. Мысль о том, что мне предстоит спасать мир от злобного Джона Ди, стала нелепой выдумкой. Какие уж тут мантикоры, вампиры и фейри! Галерея на грани разорения. Я не сумела спасти Эдгара Толберта от смерти. Когда я вспомнила об Эдгаре Толберте, угрызения совести нахлынули на меня волной. Я целую ночь любовалась полетами фейри, сейчас развлекалась разглядыванием чужих аур, а друг матери погиб из-за меня. Я настоящее чудовище. И как такое жалкое и эгоистичное существо будет противостоять могущественному Джону Ди?

Поезд мчался к станции «Четырнадцатая улица», а я погрузилась в самое мрачное настроение. И я не воспрянула духом, выйдя из метро. День, начавшийся с яркого солнца, стал серым и неуютным. Небо затянуло тучами. Прохожие кутались в куртки, глядели себе под ноги, и у всех над головами я видела только серые и коричневые искры.

Потом ситуация ухудшилась. Когда я приблизилась к зданию больницы Святого Винсента, дверь распахнулась. Мне навстречу вышла женщина — бледная, осунувшаяся. Она закрыла лицо руками и прислонилась к стене. За ней следом выбежал мужчина. Он беспомощно остановился возле своей спутницы, захотел обнять ее, но его рука застыла в воздухе. Я и понятия не имела, какую ужасную новость они узнали… Но их тоску я ощутила на вкус — язык защипало от соленой крови и медных монет.

Внутри все пропиталось этим запахом. В вестибюле я ощущала страх и отчаяние и едва держалась на ногах. Люди, сидевшие в зале для посетителей, были окружены коричневыми и темно-красными лужицами. Правда, везде мелькали и более яркие вспышки. Муж, обнявший свою престарелую жену, излучал сиреневый свет. Девочка с куклой и рассказывающая матери алфавит, была окружена розовым гало. Я дотащилась до этажа, где лежал мой отец, и сразу почувствовала облегчение.

Странно. Ведь здесь размещались больные, находящиеся в критическом состоянии, но в палатах царил покой. Я вдохнула поглубже (в первый раз после того, как выбралась из метро!) и сосредоточилась. На этаже, как всегда, пахло хлоркой, но под этим больничным запахом — а может, поверх него, — струился поток свежести. Аромат сосен и ручьев усиливался с каждым шагом. А потом я увидела зеленое сияние, исходившее из палаты Романа. Я на миг остановилась и почувствовала, как в меня проникает надежда. Если жив мой отец, да и я сама — в относительном порядке, значит, никакие финансовые проблемы нам не помешают. В голове прозвучал любимый латинский девиз Романа, обнаруженный мною на старинном перстне с печаткой. «Dum spiro, spero» — «Пока живу, надеюсь». Я непременно найду способ выбраться из передряг и разберусь с Джоном Ди. Но сначала выясню, кто излучает целительную ауру.

Я переступила порог палаты и замерла: на стуле у койки отца расположился Оби Смит. Он играл в карты с Романом и Заком Ризом. Зак и папа хохотали над какой-то шуткой медбрата. Эта парочка меня даже не заметила, в отличие от Оби. Он развернулся ко мне, и в его глазах загорелись зеленые огоньки. Затем он принялся сдавать карты, и с кончиков его пальцев вспорхнули светлячки. Золотистые вспышки озарили воздух. Раньше я бы решила, что сверкание — признак очередного приступа мигрени… однако я никогда не видела, чтобы вспышки имели форму крылышек эльфов.

— Гарет, — ласково произнес мой отец, — что ты там торчишь с раскрытым ртом? Этот молодой человек… Как вас зовут, никак не запомню?

— Оберон Смит, — ответил медбрат, не спуская с меня глаз.

Король фейри! Я пока не утратила способность изумляться. Но при виде персонажа шекспировского «Сна в летнюю ночь» я изумилась не на шутку.

— Оберон был знаком с Сан Леоном на Гаити, — сообщил мой отец.

Я уставилась на Романа. Неужели такое возможно? Он находится рядом со сверхъестественным существом и ничего не чувствует? Но с другой стороны, я ведь встречалась с Обероном трижды и не подозревала, что он — не просто добрый парень и опытный медбрат. Оказывается, он и не являлся человеком. Тут он встал, и я обомлела. За его спиной раскрылись полупрозрачные травянисто-золотые крылья, словно павлиний хвост. Я чуть было не сделала реверанс, но Оби уже отвешивал мне легкий поклон, а затем указал на стул.

— Прошу вас, мисс Джеймс, отдохните. Похоже, ночь у вас выдалась долгая.

Его взгляд был устремлен на мою шею. Я закутала горло шарфом, Оби будто прикоснулся к двум колотым ранкам на коже. Я покраснела.

— И верно, ты очень усталая, Гарет. Ты не должна себя загонять в угол, пока меня нет дома и я не могу о тебе позаботиться.

Я чуть не рассмеялась. Когда я в последний раз ощущала заботу? Уж точно не после гибели матери. Когда мы вернулись с ее похорон, отец уселся в ее кресло-качалку, купленное в антикварном магазине, когда мама была беременна мной… и кресло под ним развалилось. Он тогда разрыдался, хотя на кладбище не плакал. А я себе не разрешила. Ведь если расклеимся мы оба, то точно никогда не остановимся. С того дня я его опекала. Неужели он искренне думал, что все наоборот?

— Не слишком ли ты много времени суетишься в галерее? — осведомился отец.

— За нас старается Майя, — заверила я Романа. — Но нам необходимо наскрести немного денег, чтобы платить ей побольше, когда она так перерабатывает.

Я поморщилась от неловкости. Неприятно заговаривать о финансах, когда папа еще не поправился, но Майя действительно пришла к нам на выручку.

Роман согласно кивнул. Я села на стул, предложенный мне Обероном. Он шагнул на несколько дюймов в сторону и прислонился к стене. Крылья бесшумно сложились за спиной. Уголки его изумрудных миндалевидных глаз оказались чуть приподняты вверх, и в них плясали искорки. Кончики его ушей были слегка заострены, а кожа отливала золотом. Даже в своей медицинской форме он выглядел по-королевски. Я вспомнила стихотворную строку — не Шекспира, а другого поэта, описывающего Оберона. «Король лунного света, принц сновидений».[38] «Так и есть», — решила я.

— Значит, вы с Гаити? — поинтересовалась я у него. Из сказок мамы я помнила, что фейри не могут лгать, отвечая на прямо поставленный вопрос.

— Мой народ пришел на этот остров из другой страны, — ответил Оби Смит, лукаво улыбнувшись.

— Но вы действительно знали Сан Леона? Вы молодо выглядите. В семидесятых, когда Сан жил на Гаити, вы, наверное, были еще ребенком.

— Внешность обманчива. Я гораздо старше. В Нью-Йорк я приехал примерно в то же время, когда в городе появился Сан. На самом деле я как раз рассказывал вашему отцу о том, что он некоторое время жил у меня. И незадолго до смерти оставил в моей квартире картину. На ней изображена красивая темноволосая женщина, стоящая перед каменной башней. Полотно называется «Маргарита».

— Видимо, он написал портрет твоей матери, — сообщил Зак. — Сан был от нее без ума… Как и все мы, конечно.

Я поглядела на Зака. Он взял розданные карты и ловко тасовал их костлявыми пальцами. В нем что-то изменилось. Войдя в палату, я не заметила ауры ни у Романа, ни у Зака. Сияние Оберона затмило остальные цвета. Лишь теперь я обнаружила над головой художника светло-зеленое свечение. Цвет юной весенней листвы… Ширина нимба была около четверти дюйма, и почему-то я не сомневалась, прежде она была иной, и нежный оттенок он приобрел недавно.

А еще я заметила, что у Зака не трясутся руки. Кроме того, когда он говорил о моей матери, он всегда волновался.

— Ты прав, — согласился папа. — «Маргарита, твердыня моей силы, — вот как говорил Леон, — оберегай меня». Мне приятно думать о том, что он изобразил ее незадолго до своего ухода из жизни.

Надо же, Роман помнит, что Сан Леон мертв! И он не горевал об этом.

— Я бы хотела увидеть произведение Леона, — произнесла я.

— Я обещал вашему отцу, что принесу ему картину. Может, если вы не заняты, то составите мне компанию и сами ее возьмете. Сейчас заканчивается моя смена. Я недалеко живу.

— Но я только что пришла. Я хотела бы побыть с отцом…

Внезапно я услышала негромкое сопение. Я скосила глаза на Романа и увидела, что он мирно спит.

— Боюсь, мы его утомили — целую ночь напролет рассказывали разные истории, — негромко протянул Оберон. Он положил ладонь на плечо Зака, тот обмяк на стуле и отключился. Аура старика запульсировала и стала еще шире. — Почему бы вам не проводить меня? Нам о многом надо потолковать.

Я встала и следом за Обероном покинула палату. Мне хотелось задать ему миллион вопросов. Существовали ли еще создания вроде него? Тот ли он самый Оберон, которого описал Шекспир в своем «Сне в летнюю ночь»? Мог ли он летать с помощью крыльев? Или они являются иллюзией, фокусом? Где правда, а где обман? Какова вероятность того, что я теряю рассудок? Но я решила сменить тему на более скучную и обыденную.

— И чем же, — спросила я, когда мы шагали по коридору, — король лунного света и принц сновидений занимается в больнице?

Оберон Смит запрокинул голову, и по этажу разнесся его рокочущий, гортанный смех. Изумрудная волна покатилась впереди него. Она окутывала и стариков, и молодых и, наконец, настигла тощего пациента в кресле-каталке. Он поднял руку, прикоснулся к своему лицу — будто вспомнил, кто он такой.

— Ах, этот старый баловник Гораций Уолпол! Говорил я ему, что его цветистая фраза меня когда-нибудь смутит. А вам, моя милая, я скажу: дела плохи. И могут стать еще хуже.

ПОД ЗЕМЛЮ

Оберон направился в раздевалку для медперсонала на пятом этаже. Он взял из шкафчика свое пальто. Я наблюдала за его изящными движениями. Крылья прошли сквозь черную кожу, нисколько не помявшись.

— Тебе надо усвоить важную вещь, — заявил Оберон, поймав на себе мой взгляд. — Волшебство и реальность (по крайней мере, то, что ты привыкла ею считать) перемешаны между собой. Как слоеный пирог. Не всегда очевидно, где кончается одно и начинается другое.

— А я-то думала, что буду охранять дверь между двумя мирами в качестве Сторожевой Банши, — пробормотала я, когда он нажал на кнопку вызова лифта.

В ответ Оберон выудил из кармана пальто гелевую ручку и стопку разноцветной бумаги для заметок. Он нарисовал что-то вроде спирали на верхнем, зеленом листке и изобразил на обороте тот же самый знак.

Остаток времени мы провели в молчании. Выйдя из лифта, Оберон так стремительно пронесся по вестибюлю, что развевающиеся полы длинного пальто гулко хлопали по его ботинкам. Я поспешила за ним к выходу. Он перешел Двенадцатую улицу посередине квартала. Я уже бежала, чтобы не отстать, и едва не попала под машину. Может, я его ненароком рассердила? Вероятно, не стоило упоминать о моей «миссии».

Вдруг Оберон резко затормозил, и его крылья ударили по воздуху. Он потащил меня к подъезду, обрамленному двумя колоннами. Затем развел в стороны руки, к ладоням которых прилипли стикеры. Нарисованные знаки загорелись изумрудным, потом голубым и белым, будто раскаленный металл, и в конце концов начали дымиться. Середина спирали уподобилась пылающему оку. Оберон взялся обеими руками за колонны. Раздалось шипение, и я ощутила запах горящей плоти. Когда Оберон отнял ладони, на камне отпечатались спиралевидные глаза, и они сверкали серебром. Они напоминали вышивку, а между ними искрилась паутина, сотканная из тонких прочных нитей.

Мне хотелось спросить Оберона, не обжегся ли он, но тот обернулся и гневно посмотрел на меня. Потом сорвал шарф с моей шеи и обнажил укусы Уилла.

— Выкладывай, что произошло между тобой и вампиром, — приказал он сурово и без своего милого вест-индского акцента. — Что он поведал тебе о Сторожевых Башнях?

Я рассказала Оберону обо всем, начиная с того момента, когда водитель Хьюза приехал за мной, до того мгновения, как Уилл покинул меня в парке. На середине моей речи к двери приблизились двое. Первой оказалась женщина с бумажными пакетами — она явно здесь жила, а вторым — курьер из почтовой службы доставки посылок. У обоих тотчас же затуманились глаза, они мгновенно развернулись и убрались восвояси. Парень находился в нескольких дюймах от меня, но я даже не увидела в его глазах своего отражения. Только дверь с колоннами.

Когда я завершила свою историю, Оберон задал мне единственный вопрос:

— Как по-твоему, Хьюз знаком с Фэйн?

Я кивнула.

— Ладно, — вымолвил он. — Нам лучше посоветоваться с Паком.

Он быстро отклеил стикеры. Спиральные символы замерцали и исчезли. Паутина рассыпалась дождем искр. Оберон стряхнул ее с рук и бросился на улицу. На Седьмой авеню он перебежал дорогу на красный свет. С визгом тормозов прямо рядом с нами остановилось желтое такси. Оберон уставился на водителя, и тот начал извиняться. Мы двинулись на запад по Гринвич-авеню. Аура Оберона превратилась в темно-малахитовую оболочку, но ее свечение стало более яростным, как у разворошенных углей. Прохожие расступались перед нами. У трех ближайших автомобилей сработала сигнализация. Датский дог жалобно заскулил и утащил своего хозяина с тротуара на проезжую часть.

— Не понимаю, что тут ужасного, — ворчала я. — Уилл Хьюз спас меня от мантикоры. Он велел мне разыскать наставников. Он был… добрым.

— Вот что действительно страшно, — рыкнул Оберон. — Четырехсотлетний вампир-кровосос, создание тьмы, оказался добряком. Для тебя… потомка Сторожевой Башни.

— Судя по всему, первая Маргарита влюбилась в него. Поэтому он и стал вампиром.

— И ты поверила ему?

Я погрузилась в размышления. Я заметила, что стоило мне подумать об Уилле Хьюзе — и я сразу же ощущала покалывание в месте укуса. Оно спускалось вниз, распространялось по моей груди, заставляло сердце биться сильнее и охватывало тело целиком. Я вспомнила вкус его губ, то, как он прикасался ко мне, и прозрачную нить, натянутую между нами. Ощущение повторилось. Я подняла ладонь и обнаружила свечение вокруг пальцев. «Мы связаны», — произнес он. Разве он мог мне солгать?

— Похоже, он не сомневался в своих словах, — ответила я.

Оберон взял меня за руку. Вспыхнул серебристый свет. Зеленые и золотые искры завертелись в небе, как миниатюрный смерч.

— Хорошо, — кивнул он. — Наверное, ты права. К тому же, ты еще мало его знаешь. Он и сам привязан к тебе… может, он нам пригодится. Но не забывай: Хьюз — существо из мрака. Он не на стороне Ди, но и не с нами.

Мы дошли до угла Корделия-стрит и Гудзон-стрит. «Вот и кондитерская „Пак“», — обрадовалась я. Но Оберон остановился.

— Что сказал Хьюз о демонах, которых призовет Ди? — осведомился он.

Я зажмурилась и попыталась сосредоточиться. Я услышала голос Уилла настолько ясно, что, когда открыла глаза, даже удивилась, что его нет рядом. А мысль о том, что он уже четыреста лет не видел солнца, вызвала у меня слезы.

— Он заявил: Ди воспользуется шкатулкой, чтобы призвать демонов Отчаяния и Раздора.

— Ты уверена?

— Да.

— Хочу кое на что взглянуть, — бросил Оберон и зашагал вдоль по улице.

На этот раз я не стала бежать. Я нашла его застывшим перед дверью дома 212 1/2 по Корделия-стрит. Он смотрел на застекленную дверь с блеклыми золотыми буквами. Я была уверена в том, что раньше прочла на ней «Air & mist» — «Воздух и туман». Но теперь здесь появились другие буквы. Выше слова «air» («воздух») возникли «d», «е» и «s», а над словом «mist» («туман») появилось «d». К тому же в слове «mist» буква «t» отсутствовала, а значок «&» частично стерся, и от него осталось нечто вроде «d». Ниже — там, где, по идее, должен был располагаться адрес, стояли «cor» и «d». Я точно знала, что раньше их тут не было! Я принялась произносить буквы вслух до тех пор, пока в них не появился смысл.

— Despair, — прочла я. — Discord. Отчаяние. Раздор.

— Мы опоздали, — медленно сказал Оберон. — Он уже вызвал демонов.

— Уилл Хьюз объяснил: для этого необходимо держать шкатулку открытой не меньше недели, — парировала я, когда мы направились к кондитерской.

Оберон покачал головой.

— Ему удалось привести демонов в бестелесной форме — в виде тумана. Их можно изгнать, если мы сумеем закрыть шкатулку, пока семь дней не истекут. Но он многого добился. Значит, Ди стал еще более могуществен, чем прежде… либо возросла сила шкатулки за те годы, пока она была на замке. Я же твердил Маргарите, что нельзя запечатать волшебство без пагубных последствий.

— Вы о самой первой Маргарите? — ахнула я, но Оберон уже открыл дверь кондитерской и приложил палец к губам.

— Тсс, — шепнул он. — Пак и по сей день немного ей завидует. Лучше при нем о ней не упоминать.

— Поздно, — пророкотал голос из глубины кафе.

Я безуспешно поискала глазами Фэйн. Вообще-то помещение пустовало, хотя позавчера народу здесь было пруд пруди. Какие же мысли посетили молодых мамаш, чтобы они нашли себе другие занятия вдали от излюбленной кондитерской?

— Пак наградил всех детишек сыпью, — сообщила Фэйн, выпрямившись за стойкой с подносом розовых птифуров. — Районные педиатры, конечно, почешут свои макушки, как пить дать. Детей сыпь нисколечко не беспокоит, а взрослые на расстоянии двух футов от них чешутся как ненормальные.

— Ничего себе, — вздохнула я.

Фэйн пожала плечами.

— Она совершенно безвредна и испарится к завтрашнему утру. Нам еще повезло, что он деточек вшами не наградил. Я его таким свирепым давненько не видела.

— Надеюсь, такой переполох не из-за меня, — пробормотала я. — О, кстати, спасибо…

Фэйн вскинула руки вверх, а Оберон тихо произнес:

— Брауни[39] не любят, когда их благодарят. И ни за что и никогда не давай им ничего из одежды.

— Так вы брауни? — спросила я у Фэйн.

Из всех откровений, которые мне довелось выслушать за последние сутки, это было наименее удивительным. Когда я впервые столкнулась с кондитершей, то поняла, что в ней есть что-то неземное. Я не ошиблась — воздух вокруг Фэйн оказался напоен теплым желтым сиянием — цветом масляной глазури. И еще я заметила, что из-под вельветового берета торчали заостренные ушки.

— Манкс-брауни, — уточнила Фэйн. — А еще точнее — файнодори, как нас называют на острове Мэн.

— Гарет передает тебе привет от друга, — произнес Оберон, встав рядом со мной.

— Правда? — спросила я. — О, вы имеете в виду Уилла Хьюза!.. Он спрашивал, как вы поживаете.

Фэйн порозовела, как глазурь на пирожных.

— И представить не могу, с какой стати ему мною интересоваться, — пробормотала она и плюхнула в голубую миску ком теста для пончиков. — Я его столько лет не видела… несколько десятков. — Она выложила тесто на посыпанную мукой доску и принялась его яростно мять. — Или сотен…

— А поточнее? — осведомился Оберон.

Круглые очки Фэйн сверкнули, отражая зеленый свет, исходивший от моего спутника.

— На прошлой неделе, — жалобно призналась она. — Случайно попался на глаза… на лекции в «Y»[40] на Девяносто второй улице.

— А как она называлась? — продолжал Оберон.

— «Загадки науки», — ответила Фэйн, горделиво вздернув нос. — «Нанотехнологии в двадцать первом веке», — негромко добавила она.

Оберон склонил голову к плечу и недоверчиво воззрился на кондитершу.

— Такие лекции в основном посещают мужчины, — проговорила Фэйн уже не дерзко, а оправдываясь. — Попробуй-ка найди хорошего одинокого парня в Нью-Йорке! И между прочим, было очень интересно. Эти малюсенькие атомы напомнили мне о ферришинах.[41]

— А Уилл Хьюз частенько заглядывает в «Y»?

— Возможно, он знал, что я там буду, — прошептала Фэйн.

— И давно ты с ним встречаешься?

В комнатке за стойкой послышался мелодичный звон, и Фэйн не успела ответить.

— Ой, мой бисквит! — воскликнула она и юркнула за дверь.

— Надо ее догнать, — заявил Оберон, приподнял столешницу и шагнул за стойку. — Как всегда, она ушла под землю.

— Что? — изумилась я.

Но он уже скрылся в задней комнатке, большую часть которой занимала громоздкая чугунная плита. На решетке лежал только что испеченный желтый бисквит. А где же Фэйн? Оберон обвел взглядом кухню. Я подумала, что ему надо проверить духовку, но он лишь сдвинул в сторону тростниковую циновку. Под ней обнаружился деревянный люк с бронзовой ручкой. Оберон открыл его. Стали видны первые ступени винтовой лестницы, уходившей во мрак.

— За мной, — он махнул мне рукой.

— Туда? — прохрипела я и поежилась. Конечно, я сражалась с мифологическим зверем и прогуливалась в парке, населенном фейри, в компании с вампиром… Однако перспектива спуска в темную яму под улицами Нью-Йорка мне не улыбалась. Кто знает, какие кошмары из городских преданий меня ожидают? Крокодилы-альбиносы, гигантские крысолюди, тараканы-мутанты… вариантов немало. «Хватит с меня, — решила я. — Пора проявить характер». — Я останусь здесь, — сказала я.

Оберон щелкнул пальцами, и на кончике его большого пальца возник язычок желто-зеленого пламени.

— Смотри, — произнес он. — Пора начать учиться. Ты каждый день работаешь с огнем, поэтому тебе не будет слишком трудно сотворить его. Подними руку… ладонью к себе. — Оберон взял меня за локоть, и моя ладонь оказалась в паре дюймов от моего лица. — Теперь сконцентрируйся на сиянии.

Раньше, на улице, я уже видела зеленоватое свечение над пальцами. Но тогда я думала об Уилле Хьюзе. И я немного забеспокоилась. Насколько изменилась моя аура? Я ведь столько всего пережила. Вдобавок сказала отцу о том, что надо увеличить оклад Майе. А как Роман себя чувствовал в тот момент? Полагаю, совсем не так, как я…

— Начинай! — прозвучал громкий голос Оберона, прорвавшийся сквозь пелену моей жалости.

Я послушалась и прогнала все мысли, кроме единственной: видеть ауру. Спустя несколько секунд я заметила ее. Кончик каждого пальца имел бело-голубой цвет, который заострялся и лучом уходил вверх.

— Готово!

— Хорошо.

Интонации Оберона смягчились. Он снова приобрел свою вест-индскую певучесть, а холодный воздух вокруг нас сразу согрелся. Наверное, Оберон действительно умел согревать вещи голосом.

— Теперь прикоснись большим пальцем к среднему и почувствуй тепло собственной ауры. Как только поймаешь искру, щелкни пальцами.

Я послушалась. Никакого результата.

— Ты поспешила, — сказал Оберон.

Я попробовала еще раз. На этот раз я ждала до тех пор, пока не ощутила искру — крошечный разряд статического электричества, но она тоже улетела в воздух и с шипением упала на пол.

— После щелчка держи большой палец ровно, чтобы пламя не дрожало.

Я предприняла очередную попытку. Искра зажгла крошечный бело-голубой огонек. Зрелище собственной горящей кожи подействовало на меня так плохо, и я непроизвольно тряхнула рукой, чтобы погасить пламя.

Оберон застонал.

— Пылает твоя жизненная сила, — произнес он таким тоном, будто поучал маленького ребенка. — Ты не обожжешься. Давай еще раз.

Я пристально уставилась на руку, свела подушечки пальцев, дождалась искры, щелкнула, выпрямила большой палец… и над ним вспыхнул язычок и закачался, как гавайская танцовщица. Оберон был прав: огонь не наносил никакого вреда.

— Молодчина, — похвалил он меня.

Я улыбнулась.

— Потрясающе! Ничего более крутого я в своей жизни не делала. Жаль, что я не курю — можно было бы похвастаться.

Оберон покачал головой и начал спускаться вниз по ступеням. Я последовала за ним. Страх развеялся от радости обретения нового дара… но неожиданно мой спутник заставил меня задуматься.

— Не пытайся это делать во время месячных, — предупредил он. — Тогда женщины могут себя спалить.

Я шагала по лестнице и недоумевала — как он догадался, что у меня те самые дни, — а он продолжал давать советы.

— Держись рядом со мной и ни в коем случае не сворачивай в боковые проходы.

«Сколько же коридоров в подвале кондитерской на Манхэттене?» — гадала я. Но мы продолжали свой спуск по ступеням, и я поняла, что подпол не совсем обычный. Стены оказались отделаны блестящим розовым кварцем. Я поднесла большой палец поближе и увидела высеченные на камне знаки и пиктограммы. Тут были изображения красивых мужчин и женщин, скачущих верхом на лошадях по горам и лесам. Попадались и другие рисунки — люди водили хороводы около стоящих по кругу камней и огромных костров. Над ними летали крылатые существа — драконы, грифоны и… мантикоры. Некоторые драконы прятались в горных пещерах, в недрах которых морщинистые гномы добывали золото и всяческие минералы. Картины были украшены настоящими рубинами и сапфирами, они так и сверкали в свете моей «зажигалки». В колледже я изучала геммологию[42] и не сомневалась в том, что это — не подделка. Было даже страшно подумать о реальной стоимости камней.

В глаза бросились самые крупные из них — сапфир, изумруд, рубин и топаз. Каждый искусно выточили в форме глаза и поместили на изображениях четырех башен.

— Не отставай, — позвал меня Оберон. — Я не хочу оставлять Фэйн и Пака одних надолго.

Он обернулся, увидел, куда я смотрю, и поднялся ко мне.

— Сторожевые Башни? — просто спросила я.

— Да, — кивнул он. — Их построили для защиты человечества от темных сил. К ним приставили хранительниц — фей, посвятивших свою жизнь несению дозора.

— Что с ними случилось?

— Началась война. Башни разрушили… Одну хранительницу убили…

— А я считала, вы бессмертные.

— Мы не старимся, но нас можно уничтожить, а порой мы… уменьшаемся.

Последнее слово он произнес так сурово, что я не решилась попросить дальнейших объяснений. Вместо этого я поинтересовалась, что стало с тремя выжившими хранительницами.

— Одна бежала и спряталась, другая предпочла превратиться в человека — она была твоей предшественницей, Маргаритой.

— А последняя?

— Мы потеряли с ней связь, — буркнул Оберон и помчался вниз по ступеням. — Она перешла на другую сторону. Поэтому ее сослали в самые глубокие недра ада.

ЦАРЬ ТЕНЕЙ

Как раз в то самое мгновение, когда мне начало казаться, что скоро мы действительно попадем в ад, мы очутились в круглом зале у подножия винтовой лестницы. Узкие коридоры симметрично тянулись в четыре стороны. Метки и опознавательные знаки отсутствовали, но Оберон без малейшей растерянности выбрал один из них. Он прикасался язычком своего пламени к факелам на стенах, те мгновенно загорались и осветили нам сводчатый туннель. Я попыталась определить, в каком направлении мы движемся, но мы слишком долго спускались по ступеням. Я совершенно утратила ориентацию в пространстве. Во всяком случае, было трудно представить, что мы по-прежнему находимся под улицами Манхэттена, а над нами продолжает жить своей жизнью Нью-Йорк. Там, в обычном мире, проезжают поезда метро, люди спешат на работу, едят свои ланчи, занимаются в спортзалах, выгуливают собак, укладывают спать заболевших детишек… Все это казалось иллюзией. Реальным стало другое — мощные черные стены, факелы… Я пригляделась к потолку. Он был выложен орнаментом из керамических плиток в виде рыбьих костей. Узор мне что-то напомнил.

— Эй! — окликнула я Оберона. — Свод похож на потолок в баре «Устрица» на вокзале «Гранд Централ», а еще — на купол собора Святого Иоанна Богослова.[43]

— Постройки выполнены одним и тем же архитектором — Рафаэлем Гуаставино,[44] — ответил Оберон, не оборачиваясь. — Его отправили вниз в девяностые годы девятнадцатого века. У нас случались протечки.

— Правда? Хотите сказать, что простому смертному лучше удалось то, с чем не справилась армия бессмертных фейри?

Оберон затормозил, и я едва не налетела на него. Его лицо исказилось болью, но когда он заговорил, голос моего провожатого зазвучал мягко и печально.

— В смертных нет ничего простого. Мы не умеем делать многое из того, на что способны вы. Когда-то наш народ был велик — среди нас встречались и те, кого почитали как богов. Но с течением столетий мы закоснели, измельчали. Пламя, которое в нас еще осталось, мы черпаем из общения с вами — от великих мыслителей и творцов. Вот что позволяет нам жить. Мы питаемся этим огнем.

— Звучит так, словно вы… паразиты.

Оберон вздохнул.

— Люди, к которым мы прикасаемся, расцветают. Самые лучшие свои произведения они создают в то время, пока мы пьем их сны. Отношения обоюдовыгодны.

— А когда вы покидаете людей?

Оберон помолчал. В свете факелов он вдруг показался мне древним стариком.

— Почему ты решила, что мы вообще бросаем тех, кого любим?

— Я выросла в доме, который днем и ночью был прямо-таки набит художниками. Я слышала рассказы о тех из них, которые лишились рассудка, — как Ван Гог, например. Я видела людей, которые пылали такой страстью, что почти светились… а потом они угасали. Рэй Джонсон[45] прыгнул с моста Сэг Харбор. Сан Леон умер от передозировки героина. Зак Риз уже двадцать лет ничего не рисует.

— Ты права, — произнес Оберон. — Иногда наше прикосновение оказывается некоторым не по силам. Огонь выжигает их, и остается только оболочка. Временами беспечная фея улетает прочь, особо не предупредив человека. А он весь остаток своей жизни проводит в поисках этого недоступного света, не в силах его забыть. Но ты не должна судить о нас по нашим неудачам. Мы взрастили Шекспира и Бетховена, Толстого и Бронте, Пикассо и Эйнштейна. Они творили благодаря нам. Но человек более хрупок, нежели мы думали… а порой слишком алчен. Случается, что люди отказываются от нас и избирают себе темного спутника. — Он многозначительно посмотрел на мою шею. — Не мы одни играем на этом поле.

И Оберон вступил в круглый зал с высоким потолком, в центре которого находился круглый дубовый стол. Его полированная крышка блестела, отражая огни странной люстры. Она была сделана из корявых ветвей, горящих сотней искр. Вокруг располагалось не меньше дюжины стульев, но сидели только двое: Фэйн и попрошайка в разномастных одежках. Его я как раз видела на станции метро «Сто девяностая улица». Он снял меховую шапку, и я заметила его остроконечные уши. А он улыбнулся и обнажил свои острые зубы.

— Славно встретиться при свете Луны! — воскликнул он. — Добро пожаловать, дочь Сторожевой Башни, прекрасная Маргарита. Мы польщены тем, что ты почтила своим присутствием наше общество.

— Рада встрече с вами, — ответила я, ответив ему на поклон и устроившись на стуле, который он отодвинул для меня. — Вновь, — добавила я. — Знай я, кто вы такой, я бы что-нибудь бросила в ваш стаканчик.

Оберон сдвинул брови.

— Пак, ты опять попрошайничал? Я ведь тебе неплохо плачу.

— Дело не в деньгах, мой повелитель, а в Божественном огне. Когда я забавляю усталых путников, они забывают о своих заботах, их сияние согревает меня до кончиков пальцев ног.

Пак задрал ноги и поболтал ими в воздухе. Честно говоря, я ожидала увидеть остроконечные шлепанцы с задранными носами, но он был обут в красные кроссовки «Nike».

— И с Гарет ты повстречался чисто случайно?

Вместо Пака ответила Фэйн:

— Я ему сообщила, что она выйдет из парка Форт-Трайон. Вот и все.

— Верно, — подтвердил Пак. — Я понятия не имел, что Фэйн якшается с вампиром — она сама мне об этом рассказала пять минут назад. Но вам, мой повелитель, не стоит ее слишком сильно ругать. Не забывайте, что раньше он был нашим другом — и возлюбленным нашей дорогой Маргариты.

— Она попросила меня за ним присматривать, — добавила Фэйн.

— Значит, ты шпионила за ним долгие годы? — проревел Оберон, и мне показалось, что его тень увеличилась и нависла над Фэйн. Я заметила на стенах зала и другие тени, но их отбрасывали невидимые мне существа.

— Нет! — горячо возразила та. — Я о нем заботилась. Наблюдала. И напоминала о том, кем он был раньше. Уилл никогда не заберет у человека жизнь понапрасну, и он не превращает в темных тех, у кого пьет кровь. Они, кстати, становятся счастливее после встречи с ним.

Я вспомнила ощущение, испытанное мною, когда Уилл прикоснулся к моей шее… и отвернулась от стола, покраснев. А тени, затаившиеся в глубине, тихонько придвигались к Паку и Оберону.

— Очень мило. Следует выдвинуть его кандидатуру на звание вампира года. Я полагаю, что именно ты сообщила ему о новом появлении Сторожевой Башни?

— Нет! Он позвонил мне рано утром — сразу после рассвета — и сказал, что Гарет выходит из парка. Он попросил, чтобы я послала кого-нибудь приглядеть за ней, вот я и попросила Пака. Ничего дурного с ней не случилось.

Я боялась, что Оберон сорвет с меня шарф и продемонстрирует Фэйн и Паку следы клыков Хьюза, но он лишь вздохнул. Потом опустился на стул.

— Ладно. Нам надо решить, что предпринять дальше. Ди призвал демонов Отчаяния и Раздора.

— Как? — воскликнула Фэйн. — Я думала, у нас есть неделя с того момента, как открылась шкатулка.

— А теперь — четыре дня, чтобы от них избавиться, — буркнул Оберон.

— Но как же мы их изгоним, если они уже воплощаются? — осведомился Пак.

Тени тем временем плавно скользнули к столу и заняли свои места. Я замерла от удивления. Наконец-то они приняли форму, точнее, десятки диковинных форм. У одного создания появились рожки и хвост, у другого — десяток глаз и когтистых лапок. Многие расправляли крылья — такие блестящие и черные, будто недавно выбрались из кокона. Гоблины. Это слово само возникло в моем сознании. Похоже, я всегда знала, что они существуют на самом деле. Я вспомнила, как мама читала мне одно из своих любимых стихотворений. Оно называлось «Рынок гоблинов».[46] В детстве я слушала описания разных существ и дрожала от страха. «Вот этот — вылитый вомбат, но жирный и лохматый, а тот — как помесь барсука с лисою полосатой». Оберон назвал Уилла Хьюза темным. Он хотел противопоставить его себе, Паку и Фэйн, но кем же являлись эти страшилы? Темные они или светлые? А может, здесь вообще нельзя провести четкую границу? Я вглядывалась в них, пытаясь лучше рассмотреть их очертания, но свет постоянно мерцал. Тут я поняла, что пламя факелов удлинялось и колебалось, как от сильного ветра. Внезапно языки огня разделились, запорхали по воздуху и приземлились на стол. Каждый язычок пламени превратился в крошечного человечка с крыльями. Они походили на сильфов, но светились ярче. Кожа у существ была не прозрачной, а с оранжевыми и желтыми пятнышками, как у саламандры. Вместо волос у малюток на головах красовались желтые и оранжевые огоньки. Некоторые создания сначала летали возле меня, и я слышала звуки вроде стрекотания цикад и кваканья древесных лягушек. Одно существо повисло в паре дюймов и коснулось крылышками моей щеки. Мне пришлось совладать с собой, чтобы не отмахнуться от него, как от мухи.

— Не бойся, — шепнула мне Фэйн. — Это огненные феи. Они совершенно безвредны.

Кто-то спикировал мне на локоть. Я сразу вспомнила, как оскалился сильф в ночном парке, но фея зевнула, свернулась клубочком и стала практически мурлыкать. Когда ее приятели увидели, что я не прогоняю незваную гостью, еще с десяток фей разместились у меня на плечах, руках и коленях. Одна устроилась прямо на макушке.

— У меня волосы не загорятся? — поинтересовалась я у Фэйн.

— Нет, но тебе может не понравиться твоя новая прическа. Лол, — обратилась кондитерша к фее. — Никакого начеса! Сейчас не шестидесятые!

Я услышала негромкий смех.

— Лол? — переспросила я.

— Ага. Это она придумала LOL[47] в Интернете. Она у нас шутница.

— Хватит болтать, — вмешался Оберон, — может, Гарет желает сосредоточиться на проблеме.

— Но что я могу сделать против Ди и двух демонов? — произнесла я. — Я даже не знаю, что они из себя представляют.

— Они меняются всякий раз, когда воплощаются, — пояснил Оберон. — В Средние века они часто принимали обличье драконов. В древние времена являлись в виде левиафанов из глубины морей. Никто не знает, в кого они превратятся теперь, но нам нетрудно распознать их деяния. Когда они наберутся сил, то начнут сеять отчаяние и разногласия по Нью-Йорку, затем — по стране, а потом — по всему миру. Людьми овладеет печаль, которая сменится злостью. Они потеряют надежду, будут ссориться… некоторые дойдут до того, что начнут убивать себя или своих близких. Если шкатулка останется открытой семь дней, Ди получит полную власть. Ведь демоны помогали Гитлеру. И если бы они не были казнены, над ним бы не одержали верх.

— Но разве я способна им противостоять? У меня нет ни могущества, ни опыта.

Мне хотелось добавить, что еще у меня маловато храбрости. И разве не из-за меня погиб Эдгар Толберт? Я сбежала, бросив его тело в Клойстерс? Но у меня не хватило отваги даже признаться в собственных слабостях.

— Жаль, что тебя никто не обучал. Женщины из твоего рода были величайшими хранительницами от зла — и защитницами человечества. В твоей ДНК закодированы секреты победы над демонами, но тебя действительно следует хорошенько подготовить. Еще не поздно.

Я ничего не ответила. Передо мной открылся загадочный сверхъестественный мир, но я никак не могла свыкнуться с мыслью, что наделена особой судьбой. Неужели мне следует сыграть главную роль в теперешних событиях? Ну да, моя мать вела тайную жизнь. Она и вправду была весьма необычной. Но я? Я выросла в окружении людей, наделенных необычайными талантами, — среди художников и скульпторов. Они воплощали в творчестве свои мечты и идеи. А я отличалась от них. Я — обычная ремесленница: паяльщица, сварщица и ювелир. Мои украшения являлись простыми слепками со старинных печаток. Я не была уникальной.

— Я не та, кто вам нужен, — сказала я.

Шуршание и стрекотание собравшейся компании — гоблинов, огненных фей и тех существ, которые пока не решались переступить границу света, — сразу прекратилось. Оберон пристально воззрился на меня и расправил крылья. А в зале будто вспорхнула стая птиц.

— Конечно, мы понимаем, что ты напугана. И ты права, что боишься. Даже если бы ты была обучена, у нас нет гарантии, что ты бы сумела разыскать Ди, отобрать у него шкатулку и отправить демонов обратно в ад.

Я сглотнула подступивший к горлу ком. «Отправить демонов обратно в ад?» Оберон не ошибся. Я пребывала в панике. Черт, да я тряслась от ужаса. Я обвела взглядом стол, за которым восседали странные создания. Некоторые были прекрасны, другие страшноваты, а третьи пока слились с тенями. Все они ждали моего ответа и запаслись терпением. Помогу я им или нет? А я осознавала, что мой ответ нужен не только им, но и бедняге Эдгару Толберту, и Роману, лежавшему в больнице. Сколько еще людей погибнет, если я ничего не сделаю?

— Ладно, — тихо произнесла я глухим голосом. — Сделаю, что смогу.

Потом целый час Оберон, Пак и Фэйн спорили о том, кто из них станет моим главным наставником. Я отстраненно наблюдала за ними со стороны. Порой в дискуссию вступали гоблины и огненные феи, но их языка я не понимала, поэтому перестала обращать на них внимание и начала дремать. Ведь я не спала… очень-очень долго. Сколько же? Я уже не могла понять, который час. Веки отяжелели, голова наклонилась к груди… но вдруг крошечная ручка приподняла мой подбородок. Это оказалась огненная фея. Я проводила ее взглядом. Она подлетела к Оберону и что-то защебетала ему на ухо, при этом ее кожа переливалась и сияла. Она порхала возле Оберона, и я заметила, что рисунок на ее крыльях представляет собой два темных зрачка с желтой радужкой. Настоящий глаз тигра. Если бы кто-то увидел эти «глаза» посреди густой листвы, то решил бы, что за ним следит гигантский хищник. Я прониклась уважением к крошечному созданию. Я поняла, что фея храбра и просто так не сдается. Оберон явно воспринимал всерьез ее речь.

— Лол предложила, чтобы Гарет вернулась домой и отдохнула. А мы, в свою очередь, разделим обязанности между собой. Как тебе ее предложение, Гарет?

В ответ я зевнула. Я услышала щебетание Лол, которая подлетела ко мне. Я встала и поплелась следом за Обероном. Пак поклонился мне в знак прощания, а Фэйн проводила до выхода.

— Передай привет Уиллу, — шепнула она.

— Не знаю, увижусь ли я еще с ним, — ответила я.

Тоненький смех прозвучал у меня над головой. Лол не улетела, она держалась за мои волосы. Фэйн спокойно улыбнулась мне.

— Ты непременно с ним встретишься, — заявила она. — Не думаю, что у тебя или у него есть выбор.

На улицу мы поднялись по другой лестнице. Она оказалась более утилитарной. Стены здешние обитатели заделали листами проржавевшей стали, в которой местами зияли дыры. Конструкция стонала при каждом моем шаге. Когда я останавливалась, то не переставала удивляться, что Оберон не производил ни малейшего шума. Он весил, наверняка, сотни две фунтов, но был, по-моему, легче воздуха.

Мы выбрались на поверхность на парковке на Бетюн-стрит. Меня поразило то, что в городе почти стемнело. Я пробыла под землей целый день! Я вспомнила, как мама говорила, что человек теряет чувство времени в Стране Лета. Подозреваю, что в компании фейри час длится минуту.

Мы оказались в нескольких кварталах от моего дома, но двинулись на запад, а затем на север — к углу Вест-стрит и Джейн-стрит. Там расположился старый отель с одноместными номерами. Меня всегда восхищала угловая башенка здания, и я гадала, есть ли там комнаты для постояльцев. В холле Оберон помахал рукой светлокожему седоволосому мужчине за стойкой, загороженной оргстеклом. Тот не отозвался. Тогда Оберон стукнул по плексигласовой перегородке кулаком. Служащий ответил ударом со своей стороны.

— Как делишки, приятель? — спросил Оберон с преувеличенным вест-индским акцентом.

— Без изменений, — заявил администратор, просовывая по очереди конверты, периодику и каталоги в узкую щель в оргстекле. — Лифт опять забарахлил.

— Да уж, — хмыкнул Оберон, забирая свою почту.

Мы пошли к лестнице, и по пути он быстро просмотрел конверты и журналы. Я заметила свежий номер «Sports Illustrated» и счет за электричество.

— Значит, вы платите по счетам? — спросила я. — Разве вы не можете… — Я щелкнула пальцами, но огонек не зажегся. Вероятно, я совсем устала. — …Пользоваться волшебством для освещения и обогрева?

— Мог бы, — кивнул Оберон и печально на меня посмотрел. — Но, пожалуй, тогда я бы отключил электричество на всем восточном побережье.

Мы остановились перед номером на верхнем этаже. На двери я увидела серебристый знак — вроде тех, которые Оберон нанес на колонны с помощью стикеров. Однако этот символ состоял из концентрических окружностей. Мой спутник прикоснулся к нему, круги зарябили и превратились в сияющий диск размером с тарелку. На поверхности возникло лицо старушки с бигуди, в потрепанном цветастом халате. Она подняла руку и постучала в дверь, подождала, выругалась и ушла, поскольку ей никто не ответил.

— Моя соседка, миссис Мейзол, — пояснил Оберон.

Потом в серебряном зеркале появился мужчина в темных очках и с кольцом в носу. Он поворчал перед запертой дверью и проговорил:

— Позвони мне, когда явишься, О. Творится нечто дикое.

— Ого! Прямо видеосообщения, — воскликнула я. — А ведь линии на шкатулке — они двигались точно так же.

— Верно, — согласился Оберон, махнул рукой, и диск принял свой первоначальный облик. — Это зрящее зеркало. Оно записывает изображения, а шкатулка хранит в себе портал между мирами. Она попала в руки к Ди в шестнадцатом веке, он начал общаться с духами и демонами.

Оберон отпер два замка, засов и открыл дверь. Мы очутились в просторной комнате с полукруглым эркером, расположенным в угловой башенке. Эркер был снабжен четырьмя высокими, от пола до потолка, окнами. В комнате царил полумрак, ее озарял только оранжевый свет заходящего солнца. Я шагнула к эркеру и увидела Гудзон. Вид напоминал пейзаж, который открывался из апартаментов Уилла Хьюза. Может, потусторонние существа любят любоваться водой? Или они приобретали недвижимость и снимали квартиры с помощью магии?

— Симпатичное жилище, — сказала я.

— Спасибо.

Хозяин бросил ключи в керамическую миску на письменном столе и щелкнул выключателем. В комнате стало светло, и я обнаружила, что стены увешаны фотографиями в рамках, рисунками, акварелями, пастелями и живописными полотнами. Мое внимание привлек карандашный набросок мужского лица, преображающегося в крыло бабочки. Я узнала черты Оберона, а подпись под рисунком явно поставил Пикассо. Попадались и другие его изображения — портрет маслом в тюрбане и с жемчужной серьгой, и второе полотно — он сидел в окружении роскошных гобеленов. Кроме того, Оберон с дредами был нарисован на створках шелковой ширмы четырьмя разными цветами флуоресцентных красок. А еще я увидела карандашный этюд, на котором Оберон изображался возлежащим на облаке с вытянутым указательным пальцем. Рядом находилась черно-белая фотография, на которой он, обнаженный, свернулся внутри лилии на высоком стебле.

— Вы знали каждого автора? — воскликнула я восхищенно. Меня больше всего смутила древность моего наставника, нежели его волшебные фокусы.

— Я объяснял тебе, что в отношениях между творцом и феями выигрывают оба. Это, — Оберон обвел рукой множество бесценных произведений искусства, — дары благодарности.

Я подошла к полотну Сан Леона. Его колорит сразу бросился мне в глаза. Женщина в желто-розовом стояла на холме, усыпанном лиловыми цветами. На ее длинных, до пояса, волосах отражались лучи солнца, садящегося позади каменной башни. Я шагнула ближе к портрету. Да, женщина напоминала мою маму, но когда Сан Леон мог видеть ее в таком облике?

— Он говорил мне, — произнес Оберон в ответ на незаданный вопрос, — что сюжет ему приснился.

— Я одного не понимаю, — сердито сказала, боясь разрыдаться. — Если вы были другом Сан Леона и видели портрет моей матери, значит, вы должны были знать обо мне. Вы ведь жили в паре кварталах от меня! Наверняка вы слышали о том, что моя мать погибла в автокатастрофе. Почему же вы не появились тогда? Почему не попытались начать мое обучение?

— Маргарита взяла с меня слово, что я не стану так делать. Она не хотела, чтобы ты приняла на себя роль хранительницы.

В первое мгновение я утратила способность здраво рассуждать. Я вспомнила наше возвращение с Род-Айленда. Мама уверяла, что я могу стать кем угодно, и она не хочет меня сдерживать. У меня есть свобода выбора. Так ведут себя свободомыслящие матери, когда общаются со своими дочерьми. Но она имела в виду другое — свободу от четырехсотлетней клятвы.

— А теперь? — осведомилась я.

— Я сдержал обещание. Все изменил Уилл Хьюз… и вот это.

Оберон кивнул в сторону окна. Проследив за его взглядом, я посмотрела на Гудзон, сверкающий в последних лучах заката. Небо над Нью-Джерси было ясным — и на нем уже появились первые звезды — но южнее, возле статуи Свободы, залив затянул грязно-желтый туман. Мгла ползла на север по реке… а точнее, выпячивалась и извивалась, будто являлась мешком, а нечто внутри нее рвалось на свободу.

— Что это? — испуганно спросила я.

— Отчаяние и Раздор, — вымолвил Оберон, и впервые в его мягком, мелодичном голосе появилась дрожь испуга. — Демоны прячутся в тумане.

СТРАНСТВУЮЩЕЕ ОКО

Оберон отдал мне картину Сан Леона, чтобы я показала ее Роману, но сначала велел отправляться домой.

— Ночью я за твоим отцом пригляжу, — заявил он. — Тебе надо отдохнуть. А завтра мы примемся за твое обучение всерьез.

У меня не было сил спорить. Мне просто хотелось подольше постоять под горячим душем и поспать часов двенадцать. Но когда я вошла в таунхаус, то поняла — моим мечтам сбыться не суждено.

— Где ты пропадала? — взвизгнула Бекки, выбежав мне навстречу из кухни. Ее аура пылала ослепительно-оранжевым, и я изумилась — как я могла не замечать таких красок столько лет? — Мы чуть не спятили!

— А я ее успокаивал: мало ли — может, тебе нужно немного отвлечься, — произнес Джей. Он застыл в коридоре, держа руки в карманах потертых джинсов.

Только по тому, как парень сутулился и каким напряженным был его взгляд, я догадалась — он тоже волновался. Его аура приобрела дымчатый, серо-голубой оттенок.

— Ты по мобильнику не отвечала!

— Черт! Я его выключила, когда была в… — Я чуть не сказала: «в библиотеке в Клойстерс», но осеклась. А из кухни вышел кое-кто еще. Детектив Джо Кирнан.

— Почему же вы замолчали? — поинтересовался он.

— Что вы здесь делаете? — возмутилась я. — Опять навещали моего отца?

Я стащила с себя пальто, повесила его на спинку стула, а шарф снимать не стала. На кухне было довольно прохладно, чувствовался сквозняк, так что это выглядело вполне разумно. Однако я понимала, что демонстрировать сыщику (и остальным) следы укусов у себя на шее — не самая лучшая мысль.

— Вовсе нет, — быстро ответил Кирнан, — но меня удивляет то, что вы игнорируете мобильную связь, когда мистер Джеймс в больнице.

— Аккумулятор садился, ну я и выключила телефон, когда была в метро.

— Ясно.

Кирнан скрестил руки на груди и прислонился к стене. «Похоже, он намерен начать перекрестный допрос», — пронеслось у меня в голове. К счастью, меня выручила Бекки — благослови ее Господь.

— Вы разве не видите, что бедняжка едва на ногах стоит? Нельзя ее больше мучить! — Она потащила меня к столу. — Мы ужасно нервничали из-за тебя и поэтому позвонили детективу Кирнану. Мы боялись, что тебя похитили те же самые подонки, которые ограбили галерею.

— Я, конечно, сообщил мисс Джонс, что преступники задержаны и находятся под стражей.

Кирнан прошел на кухню следом за нами и стал пытаться взять ситуацию под контроль, а Джей поставил чайник и зажег горелку под кастрюлей с супом. Детектив сильно ошибался насчет того, кто здесь начальник: ведь он пока еще не имел дела с Бекки Джонс.

— А я объяснила мистеру Кирнану, — выпалила моя подруга, — что эти типы — наверняка обычные наемные бандиты. И нужно разыскать главаря. Заказчика. И не пытайтесь меня убеждать в том, что их нанял мистер Джеймс. Полная чушь.

Кирнан раскрыл рот, чтобы оспорить высказанную Бекки оценку расследуемого им дела, но она вновь его прервала. Правда, сейчас выпад получился не в мою пользу.

— Если тебя не похитили, где тебя носило? Признавайся!

Джей, поставив передо мной дымящуюся керамическую пиалу с супом, проворчал:

— Не могла же ты столько времени гостить у Уилла Хьюза?

Я покраснела, а Бекки прижала пальцы к губам и пискнула:

— Неужели?

Я поймала на себе пристальный взгляд Джея. Он пробормотал что-то насчет покупки молока и поспешно ретировался. «Что с ним творится?» — подумала я.

— У него? — осведомился Кирнан, воспользовавшись паузой. — Мисс Джонс мне сказала, что вчера после полудня вас повезли на Вашингтон-Хайтс, к месту проживания мистера Хьюза…

— А потом, — мгновенно вмешалась Бекки и затараторила, — мистер Кирнан сообщил нам, что в Клойстерс произошло убийство. Погиб Эдгар Толберт, а я про него слышала от тебя. Он — ученый, исследователь Средневековья и помогал тебе с курсовой работой.

Я украдкой посмотрела на сыщика. Он внимательно наблюдал за мной. Меня не радовало, что Бекки ему выкладывает столько подробностей, но сам Кирнан мне не доверял — вот что беспокоило меня по-настоящему.

— Эдгар Толберт умер? — воскликнула я. — Какой кошмар! Но что случилось?

— Инфаркт. Мы полагаем, что он спугнул грабителя в музее. Сильно пострадала каменная арка, убиты двое охранников. Когда вы видели его в последний раз?

— Точно не скажу, — выдавила я, отчаянно пытаясь прогнать из памяти искаженное лицо старого библиотекаря. Я опустила глаза и обнаружила, что бледно-голубое свечение около моих пальцев покрылось дымно-серыми пятнышками. Так проявилась моя ложь. Оставалось только надеяться, что Джо Кирнан не видит ауры. — Несколько месяцев назад. Летом я изучала старинные ювелирные изделия…

— Значит, вчера вечером вы не заходили в Клойстерс? Он недалеко от апартаментов мистера Хьюза.

— Такая мысль у меня была, — пробормотала я. Вдруг зернышко правды поможет мне врать более достоверно? — Но я слишком задержалась…

Я почувствовала, как кровь прилила к щекам, и умолкла. Вероятно, Кирнан решит, что я провела ночь с Уиллом, и я смутилась из-за того, что невольно призналась в аморальном поведении. По крайней мере, он не догадается, что я вспомнила прикосновение клыков вампира к своей шее.

— Нам придется связаться с мистером Хьюзом, чтобы он подтвердил ваши сведения…

— Я могу сделать это прямо сейчас, — донесся голос из коридора.

Я обернулась — Уилл стоял в дверном проеме. Здесь, в маленькой кухне, он казался выше ростом, чем в своем просторном пентхаусе. Возможно, отчасти такому эффекту способствовало его длинное черное пальто. При мягком освещении слегка промокший кашемир блестел, как шерсть дикого зверя. Хьюз переступил порог, моментально сверкнула искра, и от него ко мне перебросилась серебряная нить. Трудно поверить, что Бекки и Кирнан ее не заметили. Сыщик лишь нахмурился, а Бекки таращилась на Хьюза с явным восхищением. Прежде я никогда не видела подругу в подобном состоянии. Первым подал голос Джей, робко вошедший следом.

— Я открыл входную дверь, а этот малый на крыльце. Я его и позвал. Давай, мол, приятель.

Уилл встретился со мной взглядом, и краешки его губ приподнялись в кривой усмешке. Я не сомневалась: он улыбается, поскольку знает, о чем я думаю. Да, справедливо старое поверье: вампир не войдет в чужой дом без приглашения. И я почему-то не сомневалась, что он читает все мои мысли.

— Вы готовы поклясться под присягой, что Гарет Джеймс пробыла с вами прошлую ночь? — грозно спросил детектив.

Надо же — оба оказались примерно одного роста. Но Хьюз был стройнее и изящнее Кирнана, он излучал некую силу, что заставляло сыщика злиться. Я догадалась, что нервы Кирнана на пределе, но при этом я не находила у него никакой ауры.

— Да, — ответил Уилл. — От заката до рассвета.

Он ухмыльнулся мне, и я не знала — то ли благодарить Хьюза, то ли возмущаться его наглости. Кроме того, я была уверена: он делает все исключительно напоказ, для представителя полиции.

— Бедняжка крепко заснула у меня на диване, и я не решился будить ее после подобных приключений, — продолжал он.

— Очень галантно с вашей стороны, — процедил Кирнан. — И как удобно для вас, мисс Джеймс, иметь безупречное алиби. Вам повезло, что вчера вы отправились к мистеру Хьюзу…

Бекки разжала губы, чтобы дать отпор детективу, но ее опередил Уилл.

— Она приехала ко мне, потому что обнаружила мое имя — вернее, имя моего предка — внутри шкатулки. Она должна была открыть ее по заказу одного клиента. Мисс Джеймс решила, что с моей помощью она выйдет на главного преступника — того, кто, между прочим, пытается свалить вину на ее отца. И она оказалась права. Я сразу понял, что человек, с которым мисс Джеймс пару дней назад познакомилась, это Джон Ди — всемирно известный похититель произведений искусства.

— Никогда о нем не слышал, — прорычал Кирнан.

— У него множество псевдонимов, — парировал Хьюз. — Вероятно, вам известно об ограблении в Ниме несколько лет назад?

Сыщик побледнел. Мир искусства долго судачил о взломе в Музее изящных искусств в небольшом французском городе. Полдюжины картин, включая Рубенса и Буше,[48] и бесценные предметы старины не были найдены.

— Разумеется. Но разве к ограблению причастен Джон Ди?

Уилл пожал плечами.

— Вам следует переговорить об этом со своим начальством. А пока вам, наверное, будет интересно произвести обыск в помещении, где до недавних пор Ди вел свои дела. Что, если вы найдете там подсказки насчет ограбления галереи Джеймсов?

Уилл Хьюз выудил из кармана визитку и протянул Кирнану, а тот продемонстрировал ее мне. На плотной бумаге кремового цвета было напечатано следующее: «Джон Ди, ремонт часов и алхимия. Корделия-стрит, 121 1/2, Нью-Йорк, штат Нью-Йорк, 10014». Ниже адреса находилось изображение глаза внутри треугольника.

Детектив хмыкнул:

— Алхимия? Он ненормальный?

— Эксцентричный, — произнес Уилл. — Но Ди не надо недооценивать.

— Это адрес магазина, который вы посещали накануне ограбления? — спросил меня Кирнан.

— Да, пожалуй, — ответила я.

— Отлично, — коротко кивнул Кирнан. — Меня устраивает подобный расклад. Давайте съездим туда.

— Сейчас? — удивилась я. «А в лавке Ди все покрыто пылью и паутиной», — добавила я про себя.

— Нет времени лучше, чем настоящее. Если мистер Хьюз считает, что там остались улики, благодаря которым мы снимем подозрения с вашего отца, я бы не стал терять ни секунды… если только у вас нет более важных и срочных дел.

«Меня ждет моя кровать», — хотелось сказать мне, но я промолчала. В принципе, моя усталость почти исчезла. Возможно, вся суть в «электричестве», которое блуждало между Хьюзом и мной.

— Ладно, — согласилась я. — Но мне надо переодеться. Я уже сутки в одном и том же.

— Конечно, — произнес Кирнан и развел руки в стороны. — Не спешите. У меня много времени. А вы как, мистер Хьюз?

Уилл улыбнулся детективу, а ответил, похоже, мне.

— О, да. Я свободен всю ночь напролет.

Я решила надеть водолазку, чтобы избавиться от шарфа. Кроме того, я надеялась хоть минуту побыть в одиночестве, но Бекки побежала за мной по лестнице и догнала меня у двери студии. Я попыталась пройти в ванную, однако она встала на пороге и загородила собой вход. Она едва сдерживала буйную энергию, накопившуюся в ней за сутки.

— Слушай меня внимательно, Маргарет Элеонор Джеймс. Я не пущу тебя, пока ты не скажешь мне правду.

— Какую? — буркнула я, недоуменно хлопая глазами.

Она ткнула меня пальцем в плечо.

— Вот уж не поверю, что ты рядом с этим красавцем целую ночь проспала!

— Ох, — вздохнула я. Хорошо, что Бекки подозревает меня в скоропалительном сексе, а не в общении с вампирами и фейри. — Ну, я не совсем спала…

— Понятно! Ведь между вами ток пробегает! Я думала, что у кого-то из вас башка загорится!

— Мы просто разговаривали, Ребекка Рут Бейдер Гинсбург-Джонс.

Мы изредка баловались, называя друг друга таким образом. Это было несложно, особенно учитывая тот факт, что мать одной из нас очень хотела видеть свою дочь юристом. Я отпрянула в сторону, защищаясь от потенциального удара. Бекки свое второе имя ненавидела еще сильнее, чем я — высокопарное «Маргарет Элеонор». Однако она мило улыбнулась.

— И о чем, если не секрет? Он не женат, верно? А у него случайно нет богатенького приятеля в хеджинговом фонде? И не вложить ли ему деньги в раскрутку перспективной инди-группы?

— Прости. Я напрочь забыла, что вчера к вам на концерт приходил продюсер. Ну и как?

Лишь одно могло отвлечь Бекки, когда она чуяла потенциальный роман, — будущее ее группы.

— Он определенно заинтересовался, но считает, что нам нужно играть полегче, избегать хард-кора и шугейза.[49] Мы с Фионой согласны — с нами проблем не будет, а Джея придется уламывать…

Потом Бекки начала без умолку стрекотать о перспективах группы, а я протиснулась мимо нее в ванную комнату, быстро умылась и переоделась в джинсы и водолазку. Я старалась вести себя как обычно, чтобы подруга не заметила следов укусов, но сама тайком отвернула ворот перед зеркалом. Отметины почти исчезли. Но когда я к ним прикоснулась, почувствовала странную дрожь, пробежавшую по телу. Казалось, моя сонная артерия превратилась в эрогенную зону, непосредственно связанную… скажем так, с другими эрогенными зонами.

Когда я была готова, Бекки беззаботно трещала о подробностях записи альбома.

— Я очень рада за тебя, Джея и Фиону, — сказала я и порывисто ее обняла. — Похоже, ваша группа на пути к успеху.

Мы топали по лестнице, точнее, я шла, а Бекки прыгала через две ступеньки впереди меня — я подумала о том, что моя подружка не поддалась влиянию демонов Отчаяния и Разногласия. По крайней мере, пока. А Уилл Хьюз подтвердил мое алиби прошедшей ночью. Очередной знак удачи налицо. Возможно, Оберон был неправ со своими прогнозами насчет всеобщего катаклизма. Если так, то он ошибался и насчет Уилла.

Когда мы спустились, Хьюз и Кирнан стояли в коридоре, скованные каменным молчанием. Даже Бекки на миг присмирела и помрачнела. Но она быстро овладела собой.

— А где Джей? — спросила она. — Джей! — прокричала она громко.

— Ваш приятель отбыл, чтобы порепетировать, — сообщил Кирнан. — Он просил напомнить вам, что у вас сегодня выступление в мюзик-холле в Вильямсбурге.

— Но это же еще не скоро. Ни за что не пропущу поход в логово пресловутого Джона Ди! Кстати, так звали знаменитого колдуна Елизаветинских времен…

Бекки продолжала весело тараторить, несколько раз обернув вокруг шеи длиннющий шарф. Она старательно заговаривала зубы детективу Кирнану. Выталкивая его за дверь, она мне подмигнула.

— Полагаю, ваша подруга решила оставить нас наедине на несколько секунд, — произнес Хьюз.

— Не уверена, что ей известно значение слова «наедине», — пробормотала я, ввела код сигнализации и, выйдя на крыльцо, заперла дверь. — Но, похоже, она будет болтать с детективом всю дорогу.

Тут я увидела припаркованную машину Кирнана. Значит, о свидании тет-а-тет можно забыть. Уилл, вероятно, был такого же мнения.

— Почему бы вам не поехать за нами, — сказал он Кирнану и поднял руку.

В тот же миг возле нас остановился «Роллс-ройс». Бекки вытаращила глаза. Я поняла, что ей до смерти хочется прокатиться в шикарном автомобиле, но она вновь взяла себя в руки и лучезарно улыбнулась сыщику.

— А у вас полицейская машина без опознавательных знаков? А рация у вас есть? Вы не возражаете, если я взгляну, как она работает? А сирену вы не включите?

Уилл открыл для меня дверцу «Роллс-ройса», а Бекки уселась в авто детектива. Едва я скользнула в салон, обитый замшей, то подумала, не совершаю ли ошибку. Между водителем и задними сиденьями появилась тонированная стеклянная перегородка. Вчера, когда я ездила в Клойстерс, она отсутствовала. Дверь закрылась с тяжелым стуком — как крышка саркофага, — и «Роллс-ройс» бесшумно покатил по Джейн-стрит. Хьюз устроился в двух футах от меня и не пытался ко мне прикасаться. Я же была просто поглощена его присутствием. Внешний мир перестал существовать.

— Ну, — он нарушил тишину, — как прошел день?

Он задал настолько тривиальный вопрос, что я рассмеялась — вернее, фыркнула, что меня огорчило.

— Насыщенно, — ответила я наконец. — Я познакомилась с Обероном, который вас недолюбливает.

Уилл покачал головой и отвернулся к окну. Я увидела его отражение в темном стекле. Он нахмурился.

— Верно, — кивнул он. — Оберон считает меня виновником того, что Маргарита стала смертной.

— А вот Фэйн к вам хорошо относится. Она сообщила, что Маргарита попросила ее приглядывать за вами.

— Неужели? — протянул Уилл. В полумраке, царившем в салоне, сверкнули его серебристые глаза. Он потянулся ко мне, и я почувствовала, как нить, соединяющая нас, натянулась. Совершенно незаметно Уилл оказался рядом со мной. Он запустил пальцы в мои волосы и прижался ко мне. Его губы коснулись моей щеки, и я ощутила тепло его дыхания.

— Оберон велел тебе избегать меня?

— Да, — призналась я. — А Фэйн сказала, что мы непременно встретимся. Ведь у меня нет иного выбора.

Пальцы Уилла замерли на вороте моей водолазки. Он отстранился и взглянул на меня. Его зрачки покраснели.

Меня напугало такое превращение, и я сразу пересела подальше.

— А ты как думаешь? — прошептал Уилл.

Я замешкалась. Вдруг «Роллс-ройс» затормозил. Кто-то постучал по тонированному стеклу. Хьюз опустил его, и в окно просунул голову детектив Кирнан.

— Мы на месте, — заявил он и принялся буквально сканировать интерьер салона, будто ожидал обнаружить здесь контрабандные наркотики или трупы. — Вам стоит поторопиться, мисс Джеймс.

Меня настолько окутали чары Хьюза, что я забыла спросить его о самом главном. Выиграем ли мы от того, что приведем детектива Кириана в магазин Джона Ди? Как только он увидит столетнюю пыль, то его слабое доверие ко мне моментально сойдет на нет.

— Но тут давно никого нет, — заметил Кирнан, когда я выбралась из «Роллс-ройса». — Вы уверены, что побывали именно здесь?

Я поднялась по ступенькам к застекленной двери. Позолоченные буквы блестели в свете фонаря. Слова «отчаяние» и «раздор» прямо-таки подмигивали мне.

— Да, — вздохнула я. — Но магазин изменился… — Я умолкла, когда мои глаза привыкли к темноте, и стало видно помещение. Действительно, полки и прилавок опустели, но на них не было пыли, и стеклянная витрина оказалась цела. Шелковая занавеска, еще пару дней назад представлявшая собой ветхие лохмотья, сияла чистотой.

Бекки встала рядом со мной и присвистнула.

— Он, небось, смылся сразу после ограбления… А что валяется на полу? Обрывок холста?.. Детектив Кирнан, вы со мной согласны?

— Не исключено, что там обрывок старой газеты, — буркнул тот. — Не слишком веская причина для получения ордера на обыск.

— В этом нет нужды, — произнес Уилл Хьюз. — Я позвонил домовладельцу… а вот и он.

Мы дружно обернулись — со стороны Гудзон-стрит к нам спешил сутулый лысоватый мужчина. К левому уху он прижимал мобильник, а в правой руке держал связку ключей.

— Сам бы я с хозяином, конечно, не додумался связаться, — проворчал Кирнан.

— Прошу прощения, детектив. Я просто хотел помочь. Передаю вам бразды правления.

Уилл шагнул в сторону, а домовладелец, представившийся Локаном Сингхом, отпер дверь и включил свет. Я тщетно искала взглядом хотя бы остатки пыли, которая покрывала все предметы толстым слоем. Отполированные до блеска полки находились в идеальном состоянии… и пустовали. На красном бархате, где прежде лежали часы и броши, остались лишь белесые кружки. Внезапно я вздрогнула. На подложке покоилась одинокая брошка с изображением глаза. Нарисованное око пристально глядело на меня. Я шагнула ближе к украшению, наклонилась… и в ужасе попятилась. Веко, обрамленное длинными ресницами, подмигнуло мне.

Я оглянулась через плечо, но все наблюдали за Кирнаном, а тот стоял на коленях на полу и исследовал обрывок холста. Я вернулась к брошке и шагнула вправо.

Око проследило за моим движением.

«Ладно, — подумала я, — фокус Ди можно будет использовать против него». Я удостоверилась в том, что за мной не следят, встала к полке спиной, взяла украшение и сунула в задний карман джинсов. На миг мне почудилось, что глаз зажмурился, но я прогнала эту мысль. Я направилась к Кирнану, возле которого сгрудились мои спутники и домовладелец. Детектив подцепил находку кончиком авторучки и положил на прилавок.

Перед нами была не часть картины, а уголок холста, где художники обычно проверяют палитру. Я сразу узнала фиалковые, розовато-лиловые и медово-желтые тона. Краски с полотна Писсарро, изобразившего зимнее поле во Франции.

— Я уверена, это клочок одной из наших картин, — сказала я. — Проверьте холсты, и вы сразу поймете, откуда он оторван.

Кирнан убрал его в пластиковый пакетик и стал расспрашивать Локана об арендаторе. Им оказался некий Джон Блэк, который объявился в городе три недели назад. Ренту он оплатил до конца года. Из адресов Джона Блэка домовладелец располагал только почтовым ящиком в отеле «Астория». Я слушала рассказ Сингха несколько минут, а потом заметила, что Уилл Хьюз куда-то пропал.

Я выскочила на улицу, боясь, что он исчезнет так же внезапно, как на рассвете в парке. К счастью, он стоял на нижней ступени крыльца, облокотившись о поручень, и смотрел на Гудзон. В конце улицы клубился туман, целиком заслонивший Вестсайд-Хайвей и реку.

— Как вы думаете, где он? — спросила я.

Уилл пожал плечами.

— Возможно, Ди в открытом море. Или под землей, в канализации. Он использует водные пути для распространения заразы. — Уилл развернулся ко мне. — Так почему ты не послушалась Оберона, раз он велел тебе не встречаться со мной?

Я хотела ответить, что он сам явился ко мне домой, но ничего не сказала. Я была не просто рада его приходу, я испытывала настоящее облегчение. Еще чуть-чуть, и я сама бросилась бы на его поиски.

— Оберон не все знает, — промямлила я и почувствовала себя предательницей. — Но он меня научил одному трюку.

Я щелкнула пальцами. На большой палец перелетела искорка, и загорелось пламя.

Уилл рассмеялся, а затем осторожно взял мою руку в свои ладони и нежно дунул на огонь. Но тот не погас, а разгорелся сильнее, и волна тепла прокатилась по всему моему телу. Пламя стало покачиваться, увеличиваться в размерах, и оно взмыло в небо, как «римская свеча».

— Ух ты! — воскликнула я. — Как вы это сделали?

— Я расскажу, но пообещай мне, что, если тебе будет грозить беда, ты пошлешь такую же вспышку, чтобы дать мне весточку.

— Конечно. А теперь ваша очередь.

— Нужно только сжать губы и подуть. — И Уилл прикоснулся к костяшкам моих пальцев своими вампирскими клыками. — Мне пора. Скоро открытие азиатского рынка. Но помни… Когда я буду тебе нужен…

Он отпустил мою руку. Я не успела произнести ни слова, а он уже нырнул в машину. В следующее мгновение «Роллс-ройс» скрылся в тумане. Моя кожа все еще сохраняла тепло его губ, а я гадала, откуда оно взялось.

НОЧНОЙ ПОЛЕТ

Спустя полчаса я вернулась домой. Бекки должна была отправиться на концерт. Джей и Фиона ждали ее возле таунхауса, кутаясь в пальто. «Хонда» Фионы была доверху загружена музыкальным оборудованием. Фиона крепко обняла меня. Ее жесткие до плеч волосы укололи мое лицо. На этой неделе они были ярко-рыжими, а в прошлом месяце — иссиня-черными. Думаю, выкрасила их под цвет шубки из искусственного меха и высоченных ботфортов.

— Сочувствую тебе, Гарет, — сказала она с певучим ирландским акцентом. Девушка училась по обмену в Пратте один семестр, а потом осталась в городе — сработал магнетизм Нью-Йорка. — Я сегодня заглянула в больницу и навестила твоего отца. Он чувствовал себя замечательно, но его взволновала встреча с художником, который у него побывал.

Мне не хватило духу признаться Фионе в том, что Сан Леон давно умер.

— Спасибо, что навестила Романа, — поблагодарила я. — Удачного выступления. Не сомневаюсь, продюсер предложит вам колоссальный контракт.

Джей, укладывавший в багажник усилитель, застонал. Бекки шлепнула его. Я решила, что благоразумнее ретироваться и не дать втянуть себя в драку между членами группы. Я пожелала друзьям удачи, поднялась на крыльцо и помчалась к себе в студию. Войдя в мастерскую, я кинула сумку на верстак. Раздался слабый писк. Я принялась озираться по сторонам и решила, что у меня просто расшалилось воображение. Вытащив из джинсов брошь с изображением глаза, я положила ее на письменный стол. Око, если так можно выразиться, и глазом не моргнуло. Оно оставалось абсолютно неподвижным. Может, в магазине мне все померещилось?

Но мне не очень-то понравилась идея о том, что украшение устроило за мной слежку. Поэтому я быстро полезла в боковой карман сумки за своим моноклем… и меня кто-то укусил.

Я швырнула сумку на пол, и та буквально взорвалась. Оранжевые и желтые языки пламени взметнулись к потолку, лизнули фанеру, которой было заколочено разбитое окно, и осыпались вниз градом искр. Прямо передо мной приземлился маленький огненный шар, покатился по верстаку и… выпрямился.

— Лол?

Крошечное существо пискляво застрекотало. Огненная фея отряхнула крылышки и принялась сбрасывать сажу с ручек и ножек. Я ничего не понимала, но ее голосок звучал возмущенно, и я принялась извиняться за беспорядок. В волосах Лол расплавился кусок мятной жевательной резинки. Я спросила, не требуется ли ей моя помощь, но вразумительного ответа не получила. Строптиво подбоченившись, она принялась расхаживать взад и вперед. Вдобавок Лол заинтересовалась паяльными инструментами и коробками с материалами. Но вдруг она увидела «Око возлюбленной» и замерла. А потом зашипела, взлетела и приземлилась ко мне на колени.

— Страшно, да? — спросила я. — Сама не знаю, зачем я взяла брошку из магазина Ди. Наверное, решила, что она мне пригодится.

Лол зажужжала — вернее, завибрировала и запорхала прямо над украшением. Мне тотчас же показалось, что глаз изумленно вытаращился на огненную фею. А Лол осторожно вытянула острый оранжевый пальчик и ткнула им в брошку.

Око моргнуло и заслезилось.

Лол хихикнула и опять взялась за свое.

— Прекрати! — крикнула я и схватила брошь. — Не надо мучить… его. — Я посмотрела на лежащее на моей ладони око, а оно — на меня. — Пожалуй, я его лучше уберу. Позже разберусь, что с ним делать.

У меня имелось несколько ювелирных шкатулочек, обтянутых натуральной кожей. Они предназначались для наиболее дорогих изделий, которые я изготовила в Италии. Я выбрала красную с золотым тиснением — торговым знаком «Cygnet». Изнутри ларчик был выстлан белым бархатом. Я аккуратно спрятала туда «Око возлюбленной», защелкнула крышку и убрала шкатулку в металлический сейф, где хранила серебро и золото. А Лол начала изучать мою мастерскую. Она пробежалась по книжным полкам, чихнула от пыли, прогулялась по стеллажам, где хранился металлический лом, и опрокинула набитую гвоздями жестянку от кофе.

Я решила, что не буду обращать на нее внимания. Отправилась в ванную комнату и приняла — наконец-то! — душ. Я не торопилась, а когда вышла, обнаружила, что дверь спальни открыта. Я нашла Лол в выдвинутом ящике комода, где у меня хранились шерстяные вещи. Фея устроила себе гнездышко в моем лучшем кашемировом свитере, свернулась клубочком и громко храпела.

«Это — самая правильная мысль», — подумала я, забралась в постель и выключила свет. На миг меня удивило, что в комнате стало не так уж темно. Однако вскоре я поняла — мягкое розово-оранжевое свечение исходило от «ночника» по имени Лол. И я быстро провалилась в сон.

Проспала я до полудня следующего дня. Когда я встала с кровати, Лол нигде не было. Правда, фея успела изрядно покопаться в моих ящиках, а на крышке комода остались крошечные следы ножек, испачканных в тальке. Спустившись вниз, я вдохнула аромат свежесваренного кофе и сдобы. Джей и Бекки сидели за кухонным столом и уплетали булочки с заварным кремом.

— У тебя роман с шефом-кондитером? — спросила меня Бекки, с аппетитом пережевывая булочку.

— А я думал, с управляющим хеджинговым фондом, — пробурчал Джей. — Значит, еще и кондитер был?

— Ну… кто-то выражает свою любовь к Гарет свежей выпечкой, — ухмыльнулась Бекки и продемонстрировала мне коричневый бумажный пакет, покрытый маслянистыми пятнами. — Я обнаружила его утром около входной двери… вместе с запиской.

Она протянула мне сиреневый стикер. «Встречаемся около Эмпайр Стейт Билдинг в час ночи», — прочла я.

— Эмпайр Стейт Билдинг… — мечтательно протянула Бекки. — Совсем как в «Неспящих в Сиэтле».[50] С кем бы ты этим ни занималась — ни в коем случае не прекращай!

— Хватит, Бекки, — резко выговорила я. — Лучше расскажите мне, как у вас прошла беседа с продюсером.

— Он готов нами заняться, только у Джея, видите ли, артистические убеждения.

— У нас уже есть лейбл, — заявил Джей, собирая крошки со стола. — Он не диктует нам, в каком стиле мы должны играть. А я даже не уверен, что те типы нас понимают. Что они могут нам дать?

— Семизначный аванс, — съязвила Бекки.

Какое-то время я молча слушала их перепалку. Они спорили о преимуществах и недостатках их звукозаписывающей компании — небольшой студии, расположенной в Бруклине, — и сравнивали ее с предложением от крупной фирмы. Но я уже знала, кто станет победителем. В школе Бекки была капитаном нашей команды на всех дебатах и успела поучиться в Нью-Йоркском университете, пока не бросила его и не собрала группу. На ее стороне — цифры, примеры и логика. А у Джея лишь упрямое нежелание уступить. Однако его реплики становились все короче. И он сам будто уменьшался в размерах, втягивая голову в плечи и оседая на стуле.

— Почему бы тебе не изложить продюсеру свои музыкальные идеи, — предложила я Джею. — Между прочим, новая песня мне очень нравится. Я ее недавно слушала по радио. Какая печальная любовная баллада. Ты прямо возрождаешь традицию неразделенного влечения трубадуров к недостижимому предмету любви.

В ответ на мою похвалу Джей густо покраснел и ссутулился еще сильнее. Затем пробормотал что-то неразборчивое и выскочил из-за стола.

— Я сболтнула лишнее? — спросила я у Бекки.

— Нет. Просто… когда Джей сочинял песню, он думал о тебе, и, видимо, ему не слишком понравились твои слова насчет неразделенной любви.

— Я же… — Я запнулась, поймав на себе гневный взгляд Бекки. — Черт. Я законченная дура.

— Ну, на тебя столько всего свалилось…

— А если я пойду и поговорю с ним?

— Нет. Я бы сейчас не стала его трогать. Парню надо побыть наедине с собой. И вообще — он любитель потосковать. Не исключено, что в итоге мы получим от него несколько свежих хитов.

Я последовала совету Бекки. Но по пути в больницу не могла избавиться от мысли, что поступила как трусиха. Джей являлся моим лучшим другом. После гибели мамы он даже больше, чем Бекки, помог мне справиться с горем. Каждый день в течение года он проводил со мной время после школы. Джей был рядом, пока я занималась ювелирным дизайном, посещал со мной фестивали научно-фантастического кино, заказывал китайскую еду и смотрел старые фильмы на канале ТСМ.[51] Он стал идеальным компаньоном для психованного зомби, в которого я превратилась. Спокойный, не слишком веселый и ответственный парень. Я никогда не смотрела на него в романтическом свете, но, с другой стороны, это касалось и всех остальных. В колледже многие за мной ухаживали, но ни один роман не продлился долго. Художники, с которыми я знакомилась в галерее, всегда отличались ненадежностью. Кроме того, от них исходила опасность. А бизнесменам из аукционных домов и других салонов чего-то недоставало. Хотя, наверное, дело во мне самой. И я впервые задумалась о том, что все парни, конечно, были милы и симпатичны — но я не питала к ним никаких чувств. И вот надо же такому случиться — влюбилась в четырехсотлетнего вампира. Что со мной творится?

Я настолько погрузилась в жалость к себе, что на углу Двенадцатой улицы и Седьмой авеню налетела на мужчину, шагавшего мне навстречу. Он был средних лет, хорошо одетый (плащ «Barbour»[52] и твидовая кепка), в одной руке — газета «Wall Street Journal», а в другой — стакан кофе из «Старбакса».

Не успела я извиниться, как он набросился на меня.

— Чего идешь не в ту сторону, дура!

Меня настолько огорошило хамство и замечание насчет «неправильной» уличной стороны, что я застыла на месте с раскрытым ртом. Я лишилась дара речи, а грубиян пошел дальше. Я огляделась по сторонам в поисках сочувственного взгляда, но нью-йоркцы были слишком погружены в собственные проблемы и ничего не заметили. Пять минут я простояла на углу и не увидела ни одного радостного прохожего. Даже студенты колледжа искусств по дороге в Парсонс еле тащились по тротуару, словно в папках у них лежали не рисунки, а глыбы бетона. Правда, сегодня выдался самый холодный день с начала зимы, но я не могла припомнить такого мрачного настроения со времен 9/11. Но тогда царило ощущение общей беды, а не унылая тоска, как теперь. «Повинен в этом экономический кризис, — задумалась я, — или в городе ощущается влияние демонов Ди?»

Гнетущее настроение царило и в больнице. Я побежала к открытой кабине лифта, но никто не придержал для меня дверь. Я услышала, как врач орет на медсестру за то, что та принесла ему чужую историю болезни, а какая-то женщина громко ругает своего зареванного малыша и велит ему «перестать ныть». Едва я переступила порог палаты, как сразу же поняла, что мрачная атмосфера, нависшая над городом, пробралась и сюда. Роман будто сморщился и мрачно таращился в потолок. Он не пошевелился, услышав мои шаги. Я назвала его по имени. Отец повернул ко мне голову и вяло улыбнулся.

— Вот и моя красавица-дочка, — выговорил он.

Я чуть не расплакалась — до того отважным он мне показался по сравнению с остальными — и улыбнулась в ответ.

— Папа, а я тебе кое-что принесла!

Я вытащила из папки картину Сан Леона и прислонила ее к спинке стула. Он просиял.

— Надо же! Она — такая же, как и в тот раз, когда я впервые увидел ее. — Отец нахмурился. — Но как Сан мог догадаться?

— Обер… Оби Смит сказал мне, что она приснилась Сан Леону.

Роман рассмеялся и закашлялся. Я налила ему стакан воды из пластикового кувшина, стоявшего на подносе возле койки. Сделав глоток, отец покачал указательным пальцем.

— Сан был большой врунишка. Знаю я, откуда взялась его идея. Есть фотография, на которой твоя мама снята в юности, во Франции. Она находится у меня в комнате, на комоде. Ты ведь помнишь?

— Нет, папа.

Роман решительно отмахнулся.

— Ладно тебе! Сан и твоя мама любили поболтать о Франции. Она всегда ему говорила, что ему надо там побывать… он должен рисовать на юге, где творили Ван Гог и Сезанн. Наверное, она ему показала свою фотографию. Ее детство прошло в маленькой деревушке… — Голос отца стал тише. — Но Сан не добрался до Франции.

— А вы с мамой когда-нибудь туда приезжали? — спросила я, надеясь отвлечь отца от мыслей о Сан Леоне.

— Нет, — он вздохнул. — Мы часто посещали Париж, и я предлагал съездить на юг, но она не смогла простить людей из своей родной деревни.

— Почему?

— Думаю, из-за того, что они не защитили ее мать от немцев. Она не делилась со мной подробностями… В общем, твоя бабушка погибла в конце войны. Марго не хотела к этому возвращаться, а я относился к ее выбору с уважением.

— Я тебя понимаю, — кивнула я и взяла отца за руку.

Он даже о своей семье, потерянной во время Второй мировой, говорить не мог.

— Порой я гадаю, знал ли я ее на самом деле.

— О чем ты?

— В день ее гибели… — хрипло вымолвил он, умолк, облизнул пересохшие губы и знаком попросил меня дать ему попить.

— Не нервничай, папа.

Отец сделал один глоток воды через соломинку. У него запали щеки. За эти дни он похудел и сильно состарился.

— Так вот… она собиралась уйти от меня.

— Что? Мама возила меня в Провиденс, чтобы я познакомилась с род-айлендской школой дизайна. Мы возвращались в Нью-Йорк и попали в аварию.

— До отъезда она призналась мне в своем решении. Она собиралась сообщить тебе все по дороге домой. Но ты так рыдала в больнице, что я не мог понять — сказала она тебе или нет. Я стал ждать… Вдруг ты сама захочешь со мной поговорить? Позже я догадался, что она не успела, но было уже поздно и бессмысленно к этому возвращаться… Ты бы только расстроилась… Но если честно, я струсил. Я боялся, что ты тоже меня бросишь.

— Ох, папа, — я погладила пальцы Романа. — Даже если мама и намеревалась расстаться с тобой, я бы не ушла. Но почему…

Я оборвала себя на полуслове. Ведь за несколько недель до поездки в Провиденс мои родители ссорились из-за денег. Мать сердилась из-за того, что сумму, отложенную для моей учебы в колледже, отец истратил на фальшивого Уорхола. А потом разразился скандал из-за обвинения в страховом подлоге. У мамы, конечно, была тысяча причин злиться на отца, однако мне трудно было представить, что она может его бросить. Хотя, с другой стороны, мне никогда в голову не приходила мысль, что моя мать являлась потомком древнего рода потусторонних хранительниц.

— Наверное, она хотела взять тебя с собой, — подытожил Роман. — И была права. Погляди, в какие неприятности я втянул нас теперь.

— Мы выкарабкаемся. Полиция нашла нить, ведущую к одному человеку, который, вероятно, причастен к ограблению. В его магазине как раз вчера обнаружили обрывок холста Писсарро. Мы обязательно справимся.

Мне хотелось сказать что-нибудь хорошее и о маме. Заверить бы отца в том, что он ее хорошо знал — ведь они состояли в браке сорок лет! Но я поймала себя на том, что не могу выдавить ни слова. Я сама толком не представляла, кто она такая. Поэтому мы молчали и просто смотрели на портрет загадочной женщины, которую любили. А она хранила свои тайны, в которые нас обоих не посвящала.

Я провела в больнице большую часть дня. Посидела с отцом, побеседовала с его лечащим врачом. Доктор Монро уверил меня, что пулевое ранение заживает быстрыми темпами. Другое дело — артериальное давление Романа. Кроме того, врач сказал, что перед выпиской хотел бы показать моего отца психиатру.

— Потому что вы считаете — мой отец стрелял в себя сам.

— Я знаю это, — возразил доктор Монро.

— Он — не самоубийца. Он считал… — Я не договорила начатую фразу до конца. Я только усложню ситуацию своими объяснениями. Роман мог пойти на подобный поступок, поскольку был уверен, что так он помешает злым духам — диббукам. Ведь грабители были одержимыми, а демоны могли вселиться и в него. Тогда у доктора Монро не останется никаких сомнений в безумии Романа. Если я начну доказывать, что папа не ошибался, то консультация психиатра обеспечена не только ему. — Он растерялся, его сознание спуталось, — пробормотала я.

— Нам следует рассмотреть вероятность болезни Альцгеймера. Вы позволите мне провести сканирование головного мозга вашего отца?

Я согласилась в надежде, что обследование не заставит папу сильно волноваться. На мой взгляд, в больнице ему сейчас было лучше, чем дома. Безопаснее.

Я сходила в кафе и принесла горячего супа с лапшой для Романа, вновь пришедшего Зака и себя. Потом вернулась в таунхаус и немного поспала перед встречей с Обероном. Я не привыкла к ночному образу жизни.

Добравшись до Эмпайр Стейт Билдинг, я с изумлением обнаружила, что очередь на смотровую площадку до сих пор не рассосалась. Хотя у меня возникло предчувствие, что на небоскреб мы с Обероном точно не поднимемся. По крайней мере, мне хотелось в это верить. Как и многие жители Нью-Йорка, я питала неприязнь к туристическим достопримечательностям. Однажды я все же побывала на смотровой площадке — послушалась уговоров Бекки. В тот день мы закончили школу, и подруга заявила, что надо «отметить событие». Мне идея показалась глупой, но я сопровождала Бекки, поскольку отвертеться было невозможно. Но я не пожалела. Увидеть остров Манхэттен с высоты птичьего полета — незабываемое зрелище.

«Он — наш, Гарет, — произнесла Бекки, стараясь удержаться на ногах при сильном ветре. — Приходи и бери. Теперь мы сможем делать с ним, что пожелаем».

Бекки последовала собственному совету. Вместо того чтобы исполнить мечту матери и стать юристом, она собрала рок-группу — и ее выбор начал приносить плоды. Музыкантам светил контракт с крупной звукозаписывающей компанией. А чего добилась я за восемь лет? Основала маленькую ювелирную фирму, но жила под одной крышей с отцом и не имела серьезных отношений с мужчинами. Мои «романы» обычно продолжались шесть месяцев — не более того. После автомобильной аварии я всего боялась.

Очередную серию моей жалости к себе прервало появление Оберона. Размашистой походкой он шел ко мне по Пятой авеню. Дреды развевались, длинное пальто напоминало мантию, аура отливала ярко-фиолетовым. Облик Оберона был по-настоящему королевским. Когда его сияние коснулось зевак в очереди, те выпрямились и расправили плечи, но никто не стал пялиться на Оберона.

— Вы используете новый трюк? — поинтересовалась я, когда он поравнялся со мной. — Как вы сливаетесь с толпой?

— Люди видят то, что хотят. Ты удивишься, если узнаешь, сколько в этом мире невидимок. Мы стараемся не выделяться, но нынче ночью мы посетим особенное существо.

— Существо? — нервно переспросила я, войдя следом за Обероном в вестибюль небоскреба.

Я вспомнила, как Фен и Пак тревожились насчет моих будущих наставников, которых мне предстояло найти.

Оберон рассмеялся.

— Не бойся, она почти безвредна. Я намерен знакомить тебя только с самыми добрыми из нас.

Мы приблизились к холлу с лифтами. Около каждого стоял электронный турникет. Оберон выудил из кармана стикер, что-то на нем написал и приложил к сенсорной панели. Загорелся зеленый свет. Оберон миновал турникет и передал листок мне. Я взглянула на бумажку, ожидая увидеть очередной эзотерический символ, но обнаружила слова: «Сезам, откройся!» Я улыбнулась, а Оберон приглашающе махнул мне рукой.

В скоростном лифте у меня моментально заложило уши, но я терпела. В конце концов, мы очутились на сотом этаже перед стеклянной стеной, за которой открывался панорамный вид на весь южный Манхэттен и часть Нью-Йоркского залива, сверкающего под ясным ночным небом. Мне показалось, что, выйдя из кабины, я повисну в воздухе над городом, и я на миг замерла. Оберону пришлось подтолкнуть меня вперед. И я заметила, что между первой прозрачной стеной и наружным окном расположилась радиостанция. На стекле серебряной краской были написаны четыре буквы: WROX.

— Постоянно ее слушаю, — сказала я, с опаской выбираясь из лифта. — Особенно ночное шоу. — Я внимательно присмотрелась к молодой женщине-диджею, сидевшей перед пультом, который мог запросто сойти за приборную панель «Боинга-747». Да и сама ведущая с большущими наушниками выглядела так, словно находилась в кабине самолета.

— Это Ариэль Эрхарт из «Ночного полета»?

Оберон кивнул.

— Я ей говорил, что псевдоним слишком простой, но она заупрямилась. Она прямо-таки влюблена в свой голос.

Оберон остановился перед дверью, над которой красным светом горела табличка «МИКРОФОН ВКЛЮЧЕН». Ариэль Эрхарт, находившаяся в звуконепроницаемой кабине спиной к нам, подняла правую руку и показала средний палец. Оберон рассмеялся.

— Хотите сказать, что она — Ариэль? Дух воздуха из шекспировской «Бури»? — спросила я, но Оберон приложил палец к губам и приоткрыл дверь. Нас окутали мягкие, мелодичные интонации Ариэль, читающей стихи. Так она начинала свою передачу каждую ночь.

О, тьма полночная! Я вижу, ты жива.

Ты — мышь летучая, бесшумная сова,

Ты — ветра свист кромешною зимой.

Нектар, что звезды льют, июльский душный зной.

О ночь, обитель всех крылатых и беспечных —

Пернатой песни, духа странствий вечных,

Восторга чистого, раскрепощенной мысли…

За мною, путники ночные, к новой выси!

…Мигает город миллионами очей.

Луне навстречу мчимся, ястребов быстрей.

— Доброй ночи, Нью-Йорк. В эфире — Ариэль Эрхарт. Приветствую вас на борту «Ночного полета». Но сперва послушайте свежую композицию одной из моих любимых новых групп — «London Dispersion Force».

Она нажала клавишу, и студия наполнилась песней Джея о неразделенной любви.

Достичь тебя — напрасный труд, не стоит и пытаться.

На башню высотой в пять тысяч миль попробуй-ка взобраться.

И сердце неприступное твое — о, как оно жестоко!

И дела нет тебе, как больно мне и как мне одиноко.

«Неужели Бекки права, — пронеслось в моей голове, — и Джей действительно имел в виду меня?»

— Боюсь, что так, — ответила ведущая, повернулась к нам в вертящемся кресле и сняла наушники.

Голос Ариэль Эрхарт по радио звучал так соблазнительно, что я представляла ее себе секс-бомбой. Но существо в кресле мало походило на женщину. Черные джинсы-дудочки, кеды «Converse» и длинная черная футболка. Ее легче было принять за мальчишку-подростка, гота. Белесые волосы Ариэль стояли торчком, тяжелые цепочки обхватывали ее шею, талию и запястья.

— Девушка, о которой поется в песне, — ты, Гарет Джеймс, — нараспев произнесла она. — Я мечтала с тобой познакомиться.

— Правда? — выдохнула я, встревоженная ее осведомленностью. — Я — давняя фанатка вашего шоу… но откуда вы все знаете? Джей вам сам рассказал?

— Нет, — ответила Ариэль, подобрала под себя ноги и указала на соседний стул. — Но я уже некоторое время ставлю диск «London Dispersion Force». — Она задумчиво склонила голову к плечу. — Кстати, твоим друзьям только что предложили контракт с «Vista Records».[53] Надеюсь, что конфликт между Джеем и Бекки не приведет к распаду группы. Ты же понимаешь, как это бывает.

Она улыбнулась, подняла правую руку и растопырила пальцы. Цепочки на запястье зазвенели, как колокольчики.

— Уверена, у них все наладится, — произнесла я. — Но как вы?..

Я не успела закончить свой вопрос. Ариэль повернулась к пульту и надела наушники.

— Прозвучала композиция «Трубадур» в исполнении «London Dispersion Force», — прошептала Ариэль в микрофон. — Постарайтесь завтра попасть на их выступление в «Меркьюри Лаунж». А я выполню заявку Оби Смита. Он просит поставить песню для своих друзей в городе. Надвигается гроза, так что выше голову, ребята, и не поддавайтесь страхам. Помните: самое темное время ночи — перед рассветом.

Ариэль нажала другую клавишу. Студия наполнилась шелестом дождя и раскатами грома, а затем прозвучали начальные аккорды «Riders on the Storm».[54] — Итак, — Ариэль вскочила с вертящегося кресла, и ее цепочки громко забряцали. — У меня заявок на грозовую музыку — минут на двадцать. Значит, есть свободное время.

— Она — новичок, не забывай, — заявил Оберон, шагая следом за Ариэль к лифту.

— Тем лучше, — и Ариэль приветливо мне улыбнулась. — Первый раз — всегда самый лучший, а нынче — просто идеальная ночь. Ветер с юга и ясно.

— А в чем, вообще, дело? — занервничала я, не понимая, с какой стати мы покинули студию.

— А вот и лифт, — произнесла Ариэль, игнорируя мой вопрос. — Последние посетители уже отбыли.

Я хотела сказать, что, в таком случае, смотровая площадка, конечно, закрыта. Кроме того, желающим туда попасть сначала необходимо спуститься вниз, в вестибюль. Но Оберон уже нарисовал на стикере цифру 86 в кружочке и прилепил листок на стенку кабины рядом с кнопками. Надпись мгновенно загорелась зеленым светом и слилась с панелью лифта. Оберон нажал на кружок, и мы поехали на восемьдесят шестой этаж. Открылись двери, и перед нами предстала безлюдная смотровая площадка.

Мы миновали сувенирные ларьки с мини-моделями Эмпайр Стейт Билдинг и открытками Нью-Йорка. Ариэль начала на ходу снимать цепочки с шеи и запястий. Она аккуратно укладывала их на прилавки. Когда мы поравнялись с главным выходом, Оберон бросил мне:

— Кажется, ключ у тебя.

— О… — Я виновато вытащила из кармана бумажку с надписью «Сезам, откройся» и прикрепила ее к двери, которая незамедлительно распахнулась. — Прости, что забрала его и присвоила себе.

— Не стоит извинений, — отозвался Оберон. — Я рад, что ты предусмотрительна. Сохрани ключ. Он тебе еще пригодится.

Я вовремя спрятала стикер — иначе вихрь вырвал бы его у меня из рук. Когда я приходила сюда вместе с Бекки, здесь тоже было ветрено, но не настолько. У меня закружилась голова. Огни, раскинувшиеся внизу, казались вторым ночным небом — отдельной галактикой, которая вращалась во внутреннем космосе.

— Хм… а может, стоило подождать, когда погода утихомирится! — прокричала я.

— Чепуха. — Ариэль даже не пришлось повышать голос. Похоже, порыв ветра подхватил ее слова и поднес их к моим ушам. — Поскольку он дует с юга, предлагаю начать с северной стороны.

— Что начать? — заорала я.

— Скоро узнаешь.

Мы пошли по кругу и наконец достигли северной стороны смотровой площадки. Небоскребы Нью-Йорка тянулись вверх, как скалы, высеченные из света. Ариэль застыла у края площадки и схватилась за стальной поручень. Ветер разделил ее волосы на затылке, и я увидела татуировку в виде двух расправленных крыльев. Оберон встал рядом с Ариэль. Его дреды извивались около лица, будто змеи.

— Слышишь? — спросила Ариэль.

— Что?

— Закрой глаза и сосредоточься, — произнесла она и взяла меня за руку.

Я последовала ее совету. Шквал набрал силу, налетел… и ослабел. Спустя секунду все повторилось. Мало-помалу я начала различать голос — не мужской и не женский, не молодой и не старый, не громкий и не тихий. Он баюкал и пробуждал, кричал и шептал. Он пел свою древнюю песню, но постоянно стремился к чему-то новому. Он касался волосков на моих руках, наполнял легкие, барабанил по сердцу и шелестел в венах. Он продувал меня насквозь, будто я являлась музыкальным инструментом. Я открыла глаза и увидела ночной Нью-Йорк. Он превратился в гигантский орган. Небоскребы уподобились клавишам, а длинные авеню — трубам, на которых играл ветер. Вихрь пролетал, задевая каждого, кто обитал здесь, и соединял между собой все молекулы. Меня переполняли эмоции — то ли страх, то ли восторг… А затем эти чувства словно приподняли меня и усадили верхом на поющую громадину. Но я в самом деле поднялась! Над поручнями стального парапета, над городом. Я успела уцепиться за поручень, но Ариэль укоризненно поцокала языком.

«Теперь ты в его власти, — раздался ее голос в моем сознании. — Ветер внутри тебя. Не бойся. Пусть он несет тебя, а ты продолжай слушать, тогда ты не упадешь… а если что случится, помни, я — рядом и поддержу тебя».

Я рискнула искоса взглянуть на Ариэль, но она уже исчезла. От страха у меня зазвенело в ушах, и песня утихла. Я потеряла равновесие, но кто-то потянул меня вверх.

«Лучше стать невидимкой, — пояснила Ариэль мысленно. — А не то астрономы с ума сойдут».

Я поднесла к лицу ладонь, но увидела сквозь нее фары автомобилей, мчащихся по Пятой авеню. Мы с Ариэль мчались на север, оседлав ветер. Оберон остался на площадке Эмпайр Стейт Билдинг. В песню начали вплетаться другие голоса — бормотание супругов, возвращающихся домой на такси, пьяные прощания приятелей перед дверями баров, вздохи спящих горожан. Мы пронеслись над шпилями собора Святого Патрика и миновали зеленые мансарды отеля «Плаза». Потом под нами распростерся Центральный парк. Но с ним творилось нечто странное. Хотя ночь была сухой и ясной, но у самой земли стелился туман.

«Держись», — скомандовал голос моей наставницы.

Мне казалось, что я только этим и занимаюсь, но внезапно я ощутила рывок за руку, и мы начали снижаться к верхушкам деревьев. Я узнала безлюдный каток Вольман и главную лужайку. Все покрывала плотная серая мгла, напоминающая прокисшее молоко на остывшем кофе. Однако вскоре я различила тусклые разноцветные искры среди деревьев.

— Световые сильфы?

— Да, — подтвердила Ариэль вслух, и ее голос звучал печально. — Они летают гораздо медленнее, чем должны. Надо их проверить.

Мы спикировали вниз с такой скоростью, что у меня заложило уши, и начали лавировать среди голых ветвей. «Тут же нет никаких красок для сильфов», — подумала я. Я заметила лишь несколько бурых листьев на вязах, стоящих вдоль главной аллеи.

— По идее, им пора залечь в спячку, — пояснила Ариэль в ответ на мой невысказанный вопрос. — Здешняя стайка обычно зимует внутри оранжереи в зоопарке, а иногда в павильоне музея естествознания, где устраивают выставку бабочек.

Мы зависли над облетевшей веткой. Что-то было переброшено через сук — вероятно, мусор… Приблизившись, и я увидела, что на коре лежит световой сильф. Бесцветный, серый и неподвижный. Его крылышки слегка шевелились и шуршали, как целлофан.

— Что с ним? — ахнула я.

— Не знаю… А вот еще один.

Теперь мы находили погибших сильфов везде. Хуже того: некоторые падали на землю, и ветер швырял их из стороны в сторону вместе с пластиковыми пакетами, обертками от еды и окурками. Эти бедняги уже распадались, превращаясь в пыль, которая смешивалась с густым туманом.

— Что их убило? — спросила я.

Ариэль вновь ответила мне мысленно: «Они напились тумана и умерли». А вслух она добавила:

— Нам лучше вернуться и сообщить все Оберону.

Мы набрали высоту. Лететь против ветра было труднее. И у нас совсем не осталось сил для разговоров. Восторг, испытанный мной в самом начале, испарился. Прислушиваясь к песне, я различала только чей-то далекий плач.

ПОЕЗД ДО ТАРАСКОНА

Мы приземлились на смотровой площадке, и Ариэль сразу ввела Оберона в курс дела.

— Да, Отчаяние и Раздор в Нью-Йорке, — медленно произнес Оберон. — Мы с Гарет уже видели мглу. Но сегодня ночью ни на реках, ни на заливе тумана не было. Полагаю, демоны трансформировались во что-то другое.

Оберон широким жестом указал на ярко сияющие огни города, расстилавшегося внизу. Мы находились на южной стороне Эмпайр Стейт Билдинг и могли любоваться Ист-Ривер, Нью-Йоркским заливом и мостом Верразано Нэрроуз.

— Ди ухитрился отправить туман в парк, — подытожил Оберон. — Но как он его перемещает?

— Может, он что-то прячет на Манхэттене? — предположила Ариэль.

Оберон покачал головой.

— Не факт. Однако он явно поднаторел в магии. Нужно выяснить, как именно он действует, и тогда мы выследим его самого.

— А если кто-нибудь в Центральном парке заметил, откуда пришел туман? — подкинула идею Ариэль.

— Но марево уничтожило всех сильфов, — проговорила я и содрогнулась, вспоминая крошечные вылинявшие тельца. — Кто может нам помочь?

Оберон и Ариэль переглянулись.

— Отложим до завтра, — заявил Оберон. — Не таким должен стать твой следующий урок, но медлить нельзя.

— Значит, умения летать и сверхострого слуха недостаточно? — спросила я.

Я, вообще-то, хотела пошутить, но мои наставники были очень встревожены. И без слов стало понятно, что ситуация ухудшилась.

На Пятой авеню Оберон остановил для меня такси. Прежде чем я села в машину, он вручил мне стикер с адресом в Мидтауне. И предупредил, что завтра в полдень у нас назначена новая встреча.

— Постарайся выспаться, — посоветовал он мне, захлопывая дверцу машины. — Завтра будет долгий день.

Я с трудом могла вообразить себе такое. А способна ли я овладеть другими магическими способностями помимо тех, которыми меня уже наделили? Такси помчалось по пустынной авеню, и на меня обрушился настоящий галдеж из чужих мыслей. Водитель переживал, как скопить денег, чтобы их хватило на дорогу его жене и трем детям из Мумбай. Мужчина за рулем «Форда», затормозившего на светофоре, гадал, успеет ли вернуться домой, в Инглвуд, до того, как проснется жена. Вдруг она заподозрит, что в городе он задержался вовсе не из-за работы? Его уволили три недели назад, но сообщить новость супруге у него не хватило духу… и любовнице тоже.

Мы стояли меньше минуты, ожидая, когда переключится свет. Этого мне хватило сполна. Я узнала почти все подробности жизни незнакомца. Когда я парила в вышине, голоса звучали расплывчато, а на уровне улицы — намного громче. Мы проехали мимо парочки, бредущей в обнимку по Четырнадцатой улице. Девушка боялась, что бойфренд ее не любит, а парень еще сильнее страшился того, что он ее любит. Толпы припозднившихся гуляк в Мясоразделочном квартале[55] атаковали меня волнением, похотью и незащищенностью. «Неужели люди всегда настолько напуганы, — удивилась я, — или это мерзавец Ди постарался? И как мне найти его, когда меня оглушают сотни голосов в три часа ночи? А каково будет пройтись по Мидтауну в полдень?»

Кутерьма до такой степени меня отвлекла, что я не заметила, как мы подъехали к таунхаусу.

— Все, мисс, — произнес таксист и мысленно добавил: «Шлюха». Я вздрогнула и чуть не выронила деньги, которые передавала водителю через щель в пластиковой перегородке.

В сознании индуса возник образ Оберона — здоровенного афроамериканца в черном кожаном пальто, который усадил меня в машину. Мне захотелось возмущенно воскликнуть: «Он не сутенер, ты, скотина! Он — Король Теней!», — но я сдержалась. Зато я оставила себе одну из купюр, которую приготовила в качестве чаевых, и выскочила из салона, не попрощавшись. Кроме того, я решила не слушать «лестных» эпитетов, которыми меня мысленно награждал шофер.

Я отперла дверь, молясь о покое, но, переступив порог и набрав код сигнализации, я буквально утонула в звуках гитары. Похоже, Джей и Бекки не спали. Поднимаясь по лестнице, я думала, каково мне теперь будет общаться с друзьями. Телепатия не слишком удобна для повседневной жизни.

Я остановилась у приоткрытой двери, ведущей в комнаты Романа. Джей мурлыкал, подыгрывая себе на гитаре. Я только что слышала эту композицию по радио. В исполнении Джея, без сопровождения группы, она казалась мне еще печальнее, чем когда ее пела Фиона.

Я птицей взмою в небо на заре,

Я рыбой опущусь к морскому дну.

Что толку? Сердце истекает кровью.

Сражен навек твоею нелюбовью.

Мои глаза защипало от слез, и меня неудержимо повлекло к этой музыке. В ней чувствовалось то же скорбное притяжение, что и в песне ветра. Я осторожно заглянула в отцовскую гостиную. Джей в одиночестве сидел на диване. Он был в джинсах и футболке. Длинные волнистые волосы прилипли ко лбу и шее — наверное, парень не пришел в себя после концерта. Закрыв глаза, Джей перешел к припеву:

Трубадуры песни сочиняли, чтоб сердца разбитые унять,

Чтоб про боль любви неразделенной недоступным дамам рассказать.

Но слова — не мост от сердца к сердцу, душу не залечат нипочем.

И бреду я под дождем унылым в горьком одиночестве своем.

И вдруг передо мной пронеслись картины… «Образы из его сознания», — догадалась я. Бекки права. Джей был по уши влюблен в меня. Меня действительно тронуло то, что Джей представлял меня в самые счастливые дни моей жизни… в те короткие глупые мгновения, о которых я почти забыла. Ну, например, как мы однажды пропустили занятия в школе и уехали на метро на Брайтон-Бич. Мы прогуливались по дощатому настилу на пляже и придумывали замысловатые истории про русские парочки, сидящие в шезлонгах и подставляющие лица тусклому зимнему солнцу. А еще — как по вечерам мы прочесывали магазины, где продавались старые пластинки, в поисках редких записей. Потом летними ночами мы вытаскивали на крышу проигрыватель, включали его в удлинитель и слушали джаз. И еще — как по ночам мы смотрели повторы скетчей «Монти Пайтон», и однажды я так хохотала над сюжетом об испанской инквизиции, что захлебнулась молоком, и оно потекло у меня из носа. «Надо же! — изумилась я. — Джей любовно хранит воспоминания и об этом. Что за ерунда!»

Видимо, я дала о себе знать, потому что Джей открыл глаза. В первый момент мое появление его даже не удивило, но спустя секунду он вытаращил глаза и выронил гитарный медиатор.

— Ой, — смущенно пробормотал он. — Ты очень тихо вошла.

— Не хотела тебе мешать, — сказала я и присела на край дивана. — А где Бекки?

— Они с Фионой вернулись в Вильямсбург.

— Вам не обязательно у меня дежурить. Грабителей поймали.

— Я могу убраться отсюда.

— Нет! Прости, Джей. Живи здесь сколько хочешь. Ты — мой лучший друг… — Я заметила, как он поморщился при слове «друг». — Джей…

Он прервал меня, и я было обрадовалась, поскольку и понятия не имела, как продолжить разговор.

— Если честно, Гарет, я хотел попросить тебя об одолжении.

— Да? — пробормотала я, морально готовясь к признанию в вечной любви.

— Не мог бы я задержаться у тебя подольше? В смысле, после того, как твоего отца выпишут из больницы. Буду спать на диване и присматривать за ним. Варить ему суп и всякое такое.

— Конечно, Джей. Но в чем причина?

Ответ стал мне ясен раньше, чем Джей его озвучил. Я мысленно увидела всю сцену целиком — ссору с Бекки, Фионой и продюсером звукозаписывающей студии. Бекки обозвала Джея ретроградом из шестидесятых, Фиона посоветовала парню повзрослеть. Продюсер снисходительно улыбнулся и сказал: «Ступайте домой и обдумайте мое предложение на досуге, молодой человек. Утро вечера мудренее». Когда Джей покидал клуб, за столиком раздался взрыв смеха.

— Мне там не место, — вздохнул Джей, взяв аккорд на гитаре. — Странно… неужели в нашей команде я стану Стюартом Сатклиффом?

Я поежилась при упоминании о пятом «Битле», умершем от кровоизлияния в мозг вскоре после ухода из группы.

— Джей, — выдавила я и похлопала его по руке. — Сейчас плохое время. Все очень… напряженно. Тебе стоит немножко переждать…

— Верно. Времени у меня теперь навалом.

Джей отважно улыбнулся мне, и мое сердце едва не разорвалось. Я прочитала его мысль: «Больше у меня ничего нет».

Я еле-еле дотащилась до своей комнаты, но понимала, что уснуть не смогу. Закрывая глаза, я видела иссушенные тела световых сильфов — или грустное лицо Джея. Я села к верстаку и рассеянно подумала — не заняться ли слепками для медальонов? У меня накопилось несколько просроченных заказов. Но я вспомнила, что случилось в последний раз, когда я, будучи усталой, захотела поработать с паяльником. Поэтому я откинулась на спинку стула, запрокинула голову… и передо мной предстало заколоченное Бекки окно. Края фанеры уже отошли от рамы. «С простой починкой я справлюсь, — решила я. — Вряд ли я сильно ударю себя молотком».

Я залезла на верстак и потянулась к куску фанеры, но лишь встав на цыпочки смогла прикоснуться к нему кончиками пальцев. А ведь к потолку подобралась Бекки, которая на семь футов ниже меня ростом! Наверное, она пошла по пути грабителей — и нашим стопам. Когда мы в школьные годы хотели выбраться на крышу, то сперва забирались на металлический стеллаж. Я спрыгнула с верстака и начала подниматься по полкам, как по ступеням. Интересно, намного ли я стала тяжелее, чем была в старших классах? Но с другой стороны, от веса бандитов стеллаж не сломался. К тому же я недавно летала над Манхэттеном. Чего мне бояться?

На верхней полке я обнаружила молоток. Полагаю, здесь его оставила Бекки. И я приступила к работе — начала вытаскивать расшатавшиеся гвозди. Они со звоном попадали на стальную поверхность верстака. Я взяла кусок фанеры, положила его возле себя. Через открытое окно хлынул поток холодного воздуха. Надо мной темнело ночное небо, усыпанное звездами. Бесчисленные бриллианты на черном бархате… Они всегда так ярко горели над городом или мне помогло «волшебное зрение»?

Напрочь отказавшись от мысли о том, чтобы заново заколотить окно фанерой, я забралась на самый верх стеллажа. Потом уцепилась за края проема и вылезла на крышу. К счастью, Бекки убрала осколки стекла. Здесь я не бывала с тех самых пор, когда мы с Джеем слушали джазовые пластинки и пили бурбон, похищенный из бара Романа. Я успела забыть, какой чудесный вид открывается отсюда. Как же здорово стоять посреди водонапорных баков и любоваться садиками соседних домов! Мир нью-йоркских крыш, как и подземный мир труб и туннелей, всегда являлся для меня тайным царством. И я не ошиблась! В подземельях собирались на совет фейри с гоблинами, а над городом парили духи и сильфы.

Я смотрела на звезды до тех пор, пока мне не стало казаться, что они превращаются в огромные огненные шары. Я прищурилась — и небо напомнило мне картину Ван Гога «Звездная ночь». Теперь я поняла слова Уилла Хьюза о безумии художника. Но бывают судьбы и пострашнее. Я зажмурилась и развела руки в стороны. Ощутила дуновение ветра. Я вновь услышала его песню, а вместе с ней — миллионы голосов города. Но я желала уловить только один-единственный. Могла ли я призвать его к себе?

И у меня получилось. Я сосредоточилась на его голосе, и через некоторое время он зазвучал громче остальных. Затем произнесла вслух имя и отдала его ветру.

Я ждала, чувствуя себя глупо и растерянно. Оберон предупреждал меня. Он назвал его темным… Но меня влекло к нему. Он, будто прилив, волновал мою кровь, а его серебряные глаза, подобно луне, управляли океанами. Значит, у меня действительно нет иного выбора? «А ты как думаешь?» — спросил он меня вчера. Я не знала, что ответить. Возможно, что, подмешав свою кровь к моей, он обрел власть надо мной? Не заманивал ли он меня в мир тьмы, где я стану вампиром? Разве у меня не должна вызывать отвращение такая мысль? Мне надо бежать от него, а не дарить его имя ветру…

«Ничего не имеет значения, — сказала я себе, — вряд ли что-то получится».

Я ощутила теплое дуновение… он погладил мою щеку и произнес:

— Звала?

Я резко обернулась и едва удержалась на ногах. Его рука молниеносно поддержала меня за локоть.

— Я сомневалась, что смогу. А вы… ты правда меня услышал?

— Еще как. По всей видимости, ты познакомилась с Ариэль.

— Да. Мы летали… А ты тоже умеешь? Поэтому ты добрался сюда так быстро?

Уилл улыбнулся.

— Не совсем. Но перемещаться я способен очень быстро. Кстати, в исключительных случаях мои частицы — то есть мои атомы — развивают огромную скорость. Но к этому способу я прибегаю крайне редко. Короче говоря, в данный момент я находился неподалеку.

Я обратила внимание, что на Уилле — черные джинсы и темное пальто. С поднятым воротником он был почти невидим.

— Ты следишь за мной? — спросила я, постаравшись, чтобы мои слова не прозвучали укоризненно.

— Немного приглядываю. Вероятно, ты забыла о том, что Ди уже пытался убить тебя.

— Нет, — ответила я, вспомнив мантикору и парня в красной толстовке. — Но у Джона Ди и без меня дел по горло.

Я рассказала Уиллу о гибели световых сильфов. Узнав о том, что Центральный парк усеян трупами этих прекрасных существ, Уилл сдвинул брови. А я не понимала, испытывал ли он жалость или удивление.

— Зачем Ди понадобилось истреблять слабых и беспомощных созданий… — произнес он. — Вряд ли сильфы были его истинной мишенью.

— Они стали случайными жертвами? Тогда кого же пытался убить Ди?

— Не кого, а что. Куда тебя завтра ведет Оберон?

— Мы встречаемся в Мидтауне, на Сорок седьмой улице.

— Ясно. В Бриллиантовом квартале.[56] Здесь есть смысл. Оберон не торопится…

— Что? Сегодня я спрыгнула с Эмпайр Стейт Билдинг!

— Поверь мне, Ариэль — милая кошечка по сравнению с остальными стихийными духами. Оберон старается развивать твои способности постепенно, чтобы ты подготовилась к знакомству… с более суровыми наставниками. И я бы так поступил, если бы…

— А почему нет? — выпалила я. — Ведь ты наделил меня особым зрением. И я получила твой дар после легкого укуса.

— Вот как ты это называешь? — усмехнулся Уилл, погладив меня по шее. — Легкий укус?

Я задрожала.

— Не совсем, — прошептала я и потянулась к его руке. — Но он не сделал меня… такой, как ты.

Уилл прищурился. Он то ли изучал меня… то ли вновь жаждал прижаться губами к моим ранкам?

— А ты хочешь? — спросил он.

Он шагнул ближе, и серебряный свет его глаз сверкнул ярче. Сияние заполнило пространство между нами, и меня повлекло к Уиллу, как к источнику статического электричества. Волоски на моем теле мигом встали дыбом, в висках застучал пульс.

— Разве это было бы плохо? — спросила я чужим голосом, но почувствовала в словах логику. — Ведь тогда я стану сильнее, и Ди мне не навредит.

Уилл резко отдернул руку. В его зрачках сверкнули крошечные красные точки.

— Существуют другие способы защитить тебя, — произнес он напряженно. — Тебе не придется платить такую высокую цену.

— Неужели жить вечно настолько ужасно?

Уилл вздохнул. Я ощутила дуновение воздуха к моей коже — ледяное, а не теплое, как прежде.

— На твоих глазах будут стареть и умирать все, кого ты знаешь и любишь.

— Я уже видела гибель собственной матери. Я чуть не потеряла отца. Но это ведь дело времени…

Уилл вздрогнул от резкого звучания моего голоса, а может, он чувствовал себя скованным в тот момент. Он не отпускал мои руки, но мне казалось, что он просто старается не дать себе волю. Он был как натянутая тетива.

— А твои друзья? — продолжал он. — Ты откажешься от них?

— Им будет лучше без меня. А сейчас я подвергаю их опасности… но если я тебе не нужна…

— О, нет, Гарет. Наверное, я ждал тебя четыре сотни лет. Но вечность — слишком большой срок, чтобы испытать сожаление. Тебе не следует совершать то, чего ты не желаешь.

— Но я именно этого хочу, — заявила я и сама поразилась своей уверенности.

«Откуда она взялась?» — удивилась я. «Держись», — шепнул тихий голос у меня в голове. Я шагнула вперед еще на дюйм и ощутила разряд электричества на коже. Красный свет целиком заполнил глаза Уилла. Он улыбнулся и разжал губы… И я увидела клыки вампира. На секунду меня окатила волна ужаса, но я не могла убежать. Я мечтала о том, чтобы он выпил мою человеческую кровь до последней капли. Тогда я навсегда избавлюсь от боли и страха. Скорей бы стать такой же холодной и невидимой, как он. Часть моего сознания впала в панику, хотя в глубине души я не сомневалась, что всегда к этому шла.

Уилл наклонился ко мне. Моя кожа онемела под его дыханием, вся я будто запылала жарким огнем. Я вскрикнула, когда его зубы прокусили мою шею. Он обнял меня и крепко прижал к себе. Он пил мою кровь более жадно, и я осознала: в прошлый раз он вел себя осторожно. Теперь об этом не было и речи. Я быстро ослабела, опустила голову на плечо Уилла и посмотрела в небо, на вихри красок, расходящихся от пылающих звезд. Зрелище напомнило мне «Звездную ночь» Ван Гога, и мне захотелось раствориться в нем.

«Почему, спрашиваю я себя, светлые точки на небосклоне должны быть менее доступны для нас, чем черные точки на карте Франции? — написал Ван Гог в письме брату Тео за год до своей смерти. — Подобно тому, как нас везет поезд, когда мы едем в Руан или Тараскон, смерть уносит нас к звездам».[57]

Не туда ли мечтал отправиться художник?

Внезапно звезды начали сливаться одна с другой, менять цвета… и приближаться. А одна из них — оранжевый огненный шар — мчалась прямо на нас.

Она взорвалась над плечом Уилла. Он отпрянул, и его зубы оставили продолговатый порез на моей коже. Боль пришла мгновенно и остро — будто закончилось действие обезболивающего укола. Ночной ветер вызвал озноб. Уилл замахнулся на шар, но тот ловко отлетел в сторону, а потом спикировал на лицо вампира. Хьюз взвыл и занес руку, готовясь прихлопнуть его, как мошку. Вспомнив, как он разделался с каменной мантикорой, я схватила Уилла, а он… ответил мне сердитым оскалом. Я попятилась, пытаясь унять кровотечение. Между нами в воздухе металась Лол. Она стрекотала, как рассвирепевшая белка — очень сердитая и вдобавок пылающая огнем.

Уилл перевел взгляд на возмущенную фею, в последний раз посмотрел на меня с тоской, подошел к краю крыши… и исчез. Я недоумевала. Он устыдился своего злобного оскала? Или пожалел о том, что не прикончил меня?

БРИЛЛИАНТОВЫЙ ПОЛДЕНЬ

На следующее утро я проснулась от женского вопля. Вскочив с кровати, я сбежала по лестнице в пижамных штанах и футболке и только потом поняла, что кричали не вслух, а мысленно. «Звук» исходил со стороны галереи.

Я накинула куртку, взяла длинный шарф и обмотала им шею. Затем сунула ноги в ботинки, брошенные мной вчера в коридоре, и отперла дверь. Я надеялась, что вид у меня не самый непотребный. Я впервые отправилась в галерею после дня ограбления, и наша репутация могла пострадать из-за того, что дочь владельца превратилась в пугало.

Майя сидела за столиком администратора и была, по обыкновению, мила и деловита. Ее наряд состоял из короткого трикотажного платья шоколадного оттенка и замшевых ботфортов под цвет рыжеватых колготок. В ушах девушки блестели узорчатые мексиканские серебряные серьги. Она вежливо улыбалась женщине, грозно нависшей над ней, но про себя кричала: «Заткнись! Заткнись!»

Что за переполох. В чем дело? Незнакомка угрожала Майе? Но ничего ужасного в посетительнице не было. Типичная матрона с Лонг-Айленда. Для таких клиенток я порой отливала медальоны. Дорогая укладка, вельветовый воротник клетчатой куртки «Burberry», в руке — огромная сумка от «Louis Vuitton». Думаю, что в ее недра поместился бы десятифунтовый пакет риса.

— Я могу вам чем-то помочь? — спросила я. — Я — управляющая…

Незнакомка вытаращилась на мои пижамные штаны и скептически сдвинула брови. Потом уставилась на Майю, но та и не подумала признать во мне самозванку. Женщина вздохнула.

— Я просто втолковываю вашей галеристке, что в разгаре финансовый кризис.

Майя внутренне возмутилась, и ее крик усилился на пару децибел. Она ненавидела определение «галеристка».

— Что, простите? — осведомилась я невинным тоном.

— И, учитывая экономические проблемы, большинство заведений идет навстречу своим клиентам… короче, снижают цены.

— Миссис Бирнбах понравилась акварель Дюфи,[58] — сообщила мне Майя. — Но она полагает, что картина слишком дорога.

— Я уже давно положила глаз на это произведение, — призналась миссис Бирнбах. — Дюфи будет прекрасно смотреться в нашем доме в Бока.[59] В общем, не согласны ли вы сделать скидку?

Некоторые наши клиенты любили торговаться. Обычно переговорами занимался Роман, и в итоге он часто оказывался в выигрыше. Но при мысли о том, что дамочка с сумкой за восемьсот долларов и особняком на берегу океана решила воспользоваться нами, у меня сразу вскипела кровь. Кроме того, картина для нее является лишь предметом декора!

Я открыла рот, готовясь произнести гневную тираду, и вдруг услышала тонкий девичий голосок: «Пожалуйста, не кричите на меня!» Он исходил из сознания миссис Бирнбах. Я оторопела и на целую минуту онемела. Вихрь образов пронесся перед моим мысленным взором. Сердитый мужчина, размахивающий каким-то счетом. Хорошенькая девочка-подросток, указывающая на дорогую книжку карманного формата. Мальчик помладше с брекетами на зубах… «Аарон поступит на медицинский или на юридический…» Ее жизнь рушилась. Но тогда зачем она здесь и хочет купить Дюфи?

Я перевела взгляд на акварель. Художник изобразил морское побережье с множеством ярких зонтов. А в голове миссис Бирнбах мелькал подобный пейзаж. То ли Нью-Джерси, то ли Лонг-Айленд… Солнечный пляж, напоминающий юг Франции. Дети играли у кромки воды, в синем небе кружили чайки, а старик… папочка Розенфельд… протягивал девочке блестящую розовую раковину. Я моргнула — видение пропало, как брызги прибоя. Я присмотрелась к миссис Бирнбах и заметила, что лак на ее ногтях — точно такого же оттенка, как ракушка, которую ей подарил дед.

Я снизила цену на тридцать процентов.

Майя хлопала ресницами. Даже миссис Бирнбах, передавая ей карточку «American Express», удивилась. А я гадала, к чему приведет моя «благотворительность». Муж наверняка закатит миссис Бирнбах скандал. Роман, несомненно, изумится, с какой стати я так продешевила. Майя непременно возмутится моей неуместной щедростью, поскольку пострадают ее комиссионные. Но сейчас мы с миссис Бирнбах улыбались друг другу как старые добрые знакомые.

Но несмотря на эйфорию, я понимала, что должна кое-что предпринять. После того, как клиентка покинула галерею, я сказала Майе, что комиссионные она получит согласно первоначальной стоимости Дюфи. Она успокоилась, у меня полегчало на душе, и я отправилась наверх, чтобы принять душ и одеться для встречи с Обероном в полдень. У двери, ведущей в комнаты отца, я остановилась и прислушалась. Там царила тишина. Наверное, Джей еще спал. «Хорошо хоть я не вижу чужие сны», — подумала я.

В студии тоже был мир и покой. Никаких следов Лол. Ночью, прогнав Уилла Хьюза, она несколько минут отчитывала меня, а потом улетела. Полагаю, отправилась докладывать Оберону о том, что я едва не превратилась в вампира. Если бы не вмешательство Лол, я бы уже стала «темным созданием ночи». В резком утреннем свете было трудно поверить, насколько близко я подошла к этой черте. В ванной комнате я встала перед зеркалом, отбросила волосы в сторону и изучила шею. Чуть выше яремной вены краснели две ярко-красные колотые ранки и небольшой порез — следы клыков Уилла. Отметины не побледнели, как его первые укусы в парке — видимо, вчера у него не было времени их залечить. Зрелище моей раненой плоти повергло меня в шок. Неужели я вправду осмелилась на такое — отдать свою жизнь ему, этому человеку… вернее, бессмертному существу, чудовищу…

«Тело — храм души» — вспомнились мне слова Романа. Они прозвучали осуждающе, укоризненно. Я побледнела, представив себе, что бы подумал мой отец, если бы все узнал. Возможно, позволив Уиллу Хьюзу выпить мою кровь, я бы потеряла душу?

А она у него есть?

Я глубоко задумалась о собственных чувствах и о натяжении той серебряной нити, которая связывала нас. Что она соединяла между собой, если не наши души?

Обработав ранки неоспорином, я мельком посмотрела в зеркало и охнула. В обоих зрачках сверкали красные огоньки. Я затаила дыхание — и они увеличились, но спустя миг исчезли. Мои глаза вновь стали нормальными. Однако у меня возникло странное ощущение, будто за мной кто-то внимательно наблюдал.

Адрес, который мне дал Оберон, привел меня к Национальной ювелирной бирже. «Неужели фейри занимаются бизнесом?» — удивилась я, расхаживая по демонстрационному залу. Я всегда считала, что это — дело хасидов. Так или иначе, но работа у них спорилась. Везде толпился народ. Никаких признаков кризиса.

Я медленно бродила вдоль стендов. Некоторые посетители что-то покупали — молодые пары в обеденный перерыв выбирали себе обручальные кольца, а офисные служащие подыскивали подарки к Рождеству и Хануке. Но многие намеревались продать украшения. Хотя не всегда легко определить, кто имеет такие намерения. Потенциальные продавцы зачастую ходили от прилавка к прилавку, просили показать часы или кольцо. Потом, будто ненароком, выуживали из кармана или из сумочки бархатный мешочек и небрежно интересовались, не занимается ли человек сбытом ювелирных изделий. Эти типы просто игнорировали вывеску «ПОКУПАЕМ ЗОЛОТО И БРИЛЛИАНТЫ».

Я понаблюдала за одной из сделок. Усталого вида женщина пятидесяти с лишним лет продавала обручальное кольцо.

— Бывший муж подарил, — сообщила она продавцу. — Растяпа несчастный.

— Зачем вспоминать о плохом? — пожал плечами тот — коротышка с лысиной, обрамленной венчиком седых волос, и длинной седой бородой. Черный жилет туго обтягивал его брюшко. Он улыбнулся женщине, сверкнув золотым зубом. — Отправляйся в круиз, дорогуша, — посоветовал он, разглядывая бриллиант в два карата через монокль. — Познакомишься с парнем, который подарит тебе колечко в два раза дороже.

Она рассмеялась и вмиг помолодела. Сегодня я не обращала внимания на ауры, но заметила, как от веселых комплиментов нимб над головой женщины засиял небесно-голубым. А свет, исходящий от продавца, был ослепительно-белым.

— А вы правы, — ответила клиентка, облокотившись о прилавок, когда ювелир принялся измерять камень микрометром. — Что думаете про Багамы в декабре?

— Холодновато, — ответил он, отняв монокль от глаза. — На Арубе[60] лучше.

Затем он написал на листке цифру с большим числом нулей и подвинул его по прилавку к женщине. Та изучающе взглянула на кольцо, затем перевела взгляд на бумажку. Она измеряла расстояние между ними, словно это были географические ориентиры. Перед ней лежало ее прошлое и будущее. Я почувствовала, как ее сознание до краев наполнилось цифрами.

— По-моему, цена справедлива, — наконец произнесла она.

— Конечно, милочка! И еще я вам сделаю скидочку на двадцать процентов, когда в будущем году вы ко мне явитесь с мистером «То-Что-Надо» за новым украшением. А где вы с ним познакомитесь, не забыли? Правильно, в круизе.

Женщина улыбнулась, и продавец выписал чек. Когда она за ним потянулась, мужчина взял ее руку, склонил голову и прикоснулся губами к костяшкам пальцев. Его лысина сверкнула под флуоресцентными светильниками, как один из его бриллиантов.

— До лучших времен, моя дорогая, — добавил он.

Когда женщина проходила мимо меня, я четко услышала ее мысли: долги за квартиру и электричество, счета за телефон, суммы, которые нужно потратить на продукты. Она подсчитывала, надолго ли ей хватит вырученных денег. Места для круиза не оставалось.

Когда она покинула зал, появился Оберон. Он выглядел усталым и изможденным. Кожа приобрела землистый, пепельный оттенок. Из него прямо высосали жизненную силу, как из световых сильфов в Центральном парке.

Поравнявшись со мной, Оберон кивнул мне, но обратился к бородатому толстяку:

— Здравствуй, Ном. Как бизнес?

— Грех жаловаться, — тот пожал плечами. — А если и пожалуюсь, какой толк? Покупаю больше, чем продаю — не слишком хороший знак. Но у меня хотя бы капиталец имеется, чтобы переждать грозу. Другим не так повезло.

— Да, — согласился Оберон и поманил меня к прилавку. — Ном Эрдман, познакомься с Гарет Джеймс.

— А-а-а, Сторожевая Башня. Ну разумеется, я сразу догадался. — Он подержал мою руку в холодных сухих ладонях и прижал к ней губы. — Мне выпала большая честь увидеть тебя.

— Очень рада познакомиться с вами, мистер Эрдман.

— Пожалуйста, называйте меня просто Ном, — улыбнулся он, однако карие глаза ювелира были печальными. Их окружали глубокие морщины, похожие на борозды на сухом поле. А сами они казались мне глубокими, бездонными колодцами, прорытыми до самой сердцевины земли. Я ощутила, как от кончиков его пальцев к моим бежит ток, распространяется по всему телу, пронзает пол здания, фундамент и горную породу, лежащую в самом низу…

— Эрдман? Это означает…

— «Человек земли», — подсказал ювелир и похлопал себя по широкой груди. — Мой народ тысячелетиями искал драгоценности. — Он пожал плечами. — Там мы и живем. А если уж речь зашла о хлебе насущном… то всем надо порой поесть. Почему бы нам немножко не перекусить, пока мы будем беседовать? — Он ткнул большим пальцем в бельэтаж, где находился кошерный ресторан. — Давайте-ка, не пожалеете. Там одна официанточка ко мне неровно дышит. Можно рассчитывать на бесплатные маринованные огурчики и капустный салат.

Он подмигнул мне, встал с табурета и выбрался из-за прилавка. Я с изумлением обнаружила, что его лысая макушка едва достигает моего плеча. Он был не выше Бекки, но повел нас по залу с видом наследного принца. По пути он часто останавливался, чтобы перекинуться любезностями с другими продавцами и посетителями. Оберон являлся королем фейри, а здесь явно было царство Нома.

— Насчет «Эрдмана» мне понятно, — шепнула я Оберону, когда мы начали подниматься по лестнице. — Но имя… «Ном»…

— Напоминает «гном», правда? А он действительно оберегает сокровища и ресурсы земли.

— И какому же дару я смогу обучиться у него? — поинтересовалась я, наблюдая за приземистым коротышкой. «Стоит ему нацепить остроконечный колпак, и он превратится в садового гнома», — подумала я.

На верхней ступени лестницы Оберон обернулся ко мне. Ном топал впереди нас. Он радостно поприветствовал обладающую весьма пышными формами официантку с волосами цвета спелого баклажана.

— Мы попросим его, чтобы он тебя немного заземлил, — заявил Оберон. — Буквально спустил с небес на землю. Если честно, я был бы рад, если бы ты научилась выбирать себе компанию.

Оберон многозначительно кивнул на мою шею, закрытую воротом водолазки. Я не успела спросить его, рассказала ли ему Лол о вчерашнем происшествии на крыше. Наконец мы приблизились к столику с низкими диванами, обтянутыми винилом. Отсюда открывался отличный вид на демонстрационный зал. Я села рядом с Обероном, напротив Нома. Решила, что лучше уж смотреть в грустные глаза ювелира, чем в осуждающие — Оберона.

— Блинчики здесь обворожительные, — сообщил Ном, когда официантка принесла нам пластиковые стаканы с теплой водой. — И борщ тоже.

Судя по бейджику, женщину звали Сэди.

— Беру блины и борщ, — сказала я Сэди. — И чашку горячего чая.

— У леди хороший вкус, — произнес Ном, подмигнув мне. — Мне то же самое, только я предпочитаю крем-соду.

Оберон заказал китайское рагу из курицы с лапшой и холодный чай со льдом. Вероятно, ради того, чтобы мне насолить.

Когда Сэди записала наши заказы и направилась к соседнему столику, Ном посерьезнел.

— Правда, что сильфов погубил Ди?

Оберон «просканировал» обстановку и вздернул брови. У стойки ел суп хасид, пожилая пара неподалеку от нас мирно разговаривала. Король фейри молча вздернул брови. Ном быстро извлек из кармана серый бархатный мешочек. Распустив шнурки, он высыпал его содержимое на свою широкую ладонь. Полдюжины бриллиантов и других драгоценных камешков так и засияли на фоне старческой кожи. Одни были ограненными, некоторые в форме круглых или овальных кабошонов. Ном выбрал прозрачный ромбовидный кристалл и водрузил его на середину стола. Перистые черные прожилки изящно выделялись на камне — вылитые миниатюрные листья папоротника.

— Дендритовый кварц, — произнесла я. — Он безупречный.

Из курса геммологии я знала, что подобный рисунок образуется из-за железистых соединений, которые накапливаются в горном хрустале. Но для меня этот узор всегда ассоциировался с окаменевшими растениями.

— И он очень полезен, если надо посекретничать.

Ном взял стаканчик с водой, вылил каплю на кварц и пробормотал несколько гортанных слов. Тот зашипел, завибрировал, дважды повернулся против часовой стрелки и замер. А потом столик с пластиковой скатертью начал покрываться перистым орнаментом. Добравшись до краев, линии не остановились. Они продолжали разрастаться, и спустя минуту нас троих накрыл хрустальный купол. Тонкие темные ветви аккуратно поддерживали его. Я ахнула, любуясь этой красотой, и эхо моего голоса отлетело от стен. Я принялась озираться по сторонам, но хасид продолжал невозмутимо доедать суп, а пожилая пара лениво тыкала вилками в омлет. Официантки о чем-то сплетничали у кухонного окошка.

— Итак? — спросил Ном, убирая остальные камни в мешочек.

— Не менее сотни сильфов были убиты. Полагаю, бедняги наглотались тумана, который наслал Джон Ди.

Ном Эрдман сокрушенно закряхтел и стал еще более печальным.

— Трагедия. Что же он за зверь? Тебе известно, как он переместил мглу?

— Увы… я надеялся, что ты мне поможешь. Твой народец проводит много времени под землей.

— Сейчас уже нет, по крайней мере, в черте города. Теперь там слишком многолюдно, постоянно ведутся работы — от строительства на «Нулевой отметке»[61] до прокладки нового водопровода и железнодорожного туннеля для Трансгудзонского экспресса. Сейчас внизу даже собственных мыслей не услышишь. По выходным я отправляюсь в Катскильские горы, чтобы обрести хоть немного покоя. Да и мои сородичи их полюбили. Правда, там началась добыча природного газа, но пока в тех краях относительно тихо.

— Что касается Нью-Йорка, то здешние туннели доступны для Ди, — заметил Оберон.

— Понимаю. Но если я призову своих родных обратно в город, где гарантия, что они тоже не будут отравлены, как сильфы?

— Кто-то должен стеречь водопроводные сети. Когда Ди проникнет в них…

Оберон не договорил. Появилась Сэди и принесла нам еду. Официантка прошла с подносом через купол так, словно того не было и в помине. Однако ее губы беззвучно шевелились.

Ном улыбнулся Сэди и показал два поднятых вверх больших пальца, а затем сказал Оберону:

— Ладно. Я соберу несколько рабочих, чтобы они сторожили Кротонский резервуар[62] и станции линий метро до Мидтауна. Но дальше Четырнадцатой улицы никто и шагу не ступит. Ты в курсе, кто заседает в совете?

— Еще бы. Как насчет IRT?[63]

Пока Оберон с Номом обсуждали наилучшие способы защиты туннелей и нью-йоркской подземки, я уплетала блинчики и борщ. Суп был со сметаной, ярко-красный и кисловатый. Блинчики по краям хрустели. Повар начинил их мягким сладковатым сыром. Я съела все подчистую и принялась за чай. А Оберон и Ном успели поделить между собой ответственность за большую часть Манхэттена. Мне было положительно нечем заняться, и у меня возникло чувство, что меня могут отправить под домашний арест до завершения сражения с Джоном Ди. Тем не менее, когда я глядела на суровые лица Оберона и Нома, это не казалось мне такой уж непривлекательной идеей.

Наконец Ном решил сменить тему.

— Ситуация накалилась, — изрек он. — Если она будет сражаться с Ди под землей, ей понадобится помощь. Сама она вряд ли отыщет дорогу.

Это — нечто новенькое. Мне очень не понравилась фраза Нома. Я бы предпочла полеты мрачной перспективе встречи со злодеем в полузатопленном туннеле. Кроме того, в канализации могли водиться гигантские крысы и крокодилы-мутанты.

— Наверное, мне бы пригодилась карта, — робко пробормотала я.

Ном лукаво улыбнулся и снова вытащил из кармана бархатный мешочек.

— У меня есть кое-что получше, сладенькая.

Он опять высыпал на ладонь сверкающие кристаллы.

«Он выдаст мне магический бриллиант», — подумала я, наклонившись к столу и внимательно глядя на ладонь Нома. Но он выбрал серый блестящий камешек, обточенный в форме слезы.

— Гематит, — произнесла я. — Кровавик.

— Точно! — одобрительно мурлыкнул Ном и аккуратно положил его на мою ладонь. Он оказался более тяжелым, чем я предполагала. — Мы называем его камнем-компасом. Он наделен и ферромагнитными, и антиферромагнитными свойствами. Работает он превосходно.

Внезапно гематитовая слезка завертелась. Остановившись, она указала острым концом в сторону демонстрационного зала.

— Это — север, да? — спросила я, поддела камешек пальцем и повернула в противоположную сторону. Он мгновенно развернулся к северу. — Здорово! Значит, мне просто нужно носить его с собой?

Ном отвел грустный взгляд от моей ладони и посмотрел на Оберона. Тот кивнул. Ном накрыл мою ладонь двумя руками и сжал. Я будто оказалась в тисках. Короткие и широкие пальцы Нома были жесткими, как сталь. Я испугалась, что он сломает мне кисть. Кровавик вдавливался в мою плоть, подобно ледяной стреле.

— Эй! — воскликнула я, пытаясь встать и вырваться, но Оберон преградил мне путь. Я впала в отчаяние. Конечно, никто из посетителей ресторана не слышал моего крика. Я уставилась в печальные глаза Нома, безмолвно умоляя его перестать. На них навернулись слезы, но он сдавил мою руку еще крепче.

— Прости, милая, — прошептал он и с чудовищной силой сжал мою ладонь.

Дикая боль распространилась по нервным окончаниям. Ном чуть-чуть ослабил хватку.

«Если он сейчас поцелует мои костяшки, влеплю ему пощечину», — решила я.

Но Ном только разжал мои пальцы и подул на них. Опустив глаза, я ожидала увидеть изуродованную культю, но все было целым. Кожа нежная и розовая, ногти — идеально ровные… но на ладони (точнее — внутри нее) светился гематит. Я приблизила руку к лицу, слезка завертелась и замерла острием к северу. И я почувствовала, как в ответ на движение камешка все мое тело — кровь в сосудах, волоски на коже, даже атомы моих клеток — шевельнулось и повернулось к северу. Ном не только вживил в меня камень-компас. Он превратил в компас меня.

АНГЕЛ ВОД

— Это было необходимо? — осведомилась я у Оберона, когда мы вышли на улицу. — Неужели мы не могли купить треклятый навигатор GPS?

— Ты думаешь, это единственное, что делает камень? — рявкнул он. — Указывает направление?

— Нет, — буркнула я. — У меня рука онемела, а боль я чувствую вот здесь.

Я похлопала ладонью по груди, над сердцем.

— Конечно, — Оберон наклонился близко ко мне, и я ощутила его дыхание, как сердитый порыв ветра. — Твое сердце бьется в такт с гравитационным притяжением приливов и вращением Земли. Это и есть заземление. Теперь ты сможешь без компаса выбраться из джунглей Амазонки.

— Замечательно. Но я живу в Нью-Йорке. Север — вон там. — Я указала на Пятую авеню, но моя рука дрогнула и повернулась на несколько градусов влево. — Ладно, значит, улицы проложены не строго по компасу, но мне он никогда не требовался. Разве что в Бруклине…

— Ты направляешься в такое место, где все будет более запутанно и опасно, чем в Бруклине, — парировал Оберон и помчался по Пятой авеню (полагаю, на северо-восток).

Я бросилась за ним и нагнала его только перед переходом через Пятьдесят седьмую улицу.

— Почему ты не предупредил меня? — проворчала я, разозлившись и обращаясь к Оберону на «ты».

Он свирепо уставился на светофор, и неожиданно зеленый свет для машин, ехавших по Пятой авеню, сменился на красный. Шеренга такси с визгом затормозила.

— Считаешь, это действительно было бы полезно? — спросил Оберон, искоса глядя на меня. — Я вожусь с пациентами и точно знаю, что порой ожидание боли — самая страшная мука.

— Ты подкрадываешься к больным со шприцем и застаешь их врасплох?

— Нет, — признался Оберон и сбавил темп. — Тогда они перестали бы мне доверять. Прости. Ты права. Ты заслуживаешь того, чтобы тебя вводили в курс дела… Многое пока спутано, неопределенно. Даже не представляю, что тебе рассказать…

— Ты можешь видеть будущее?

Я была потрясена Обероном и тем, что не потеряла способность удивляться. Мы оказались возле празднично оформленных витрин модного магазина. Оберон замер на фоне полярного пейзажа с женщиной-манекеном в светлом вечернем платье и с аккордеоном. Рядом с ней находился полярный волк-тромбонист, на шее которого красовался черный галстук. К парочке летел белоснежный лебедь, зажавший в клюве нотный лист. Оберон принадлежал к тому сюрреалистическому миру. Он должен быть там, за стеклом, а не здесь, на тротуаре. Зачем ему извиняться передо мной, простой смертной? Впервые за время нашего знакомства я увидела в его глазах тоску, которую хранили глаза Нома Эрдмана. Ее я слышала и в ночной песне ветра. Я вспомнила, что Оберон сказал мне в подземном туннеле под кондитерской Пака: «Когда-то наш народ был велик — среди нас встречались и те, кого почитали, как богов». А теперь король фейри стоял на улице Манхэттена в облике медбрата…

— Порой передо мной предстают картины будущего, но оно изменчиво. Так происходит постоянно. Все зависит от минутного выбора.

— А я разыщу Ди? — поинтересовалась я.

— Нет. Ты бредешь в темноте. Вот почему я хотел, чтобы ты получила камень-компас. Чтобы ты не заблудилась. Но я должен был предоставить тебе право выбора.

Я подняла руку. Гематит моментально повернулся острием к северу, но боли я не почувствовала. Наоборот, у меня на ладони словно сидела маленькая птица — почтовый голубь, которого я запросто смогла бы подбросить в небо.

— Хорошо, — сказала я. — Ты прощен. Но всегда предупреждай меня, ладно?

Оберон широко улыбнулся и стал похож на оскалившегося волка на рождественской витрине.

— Обязательно. Начинаем. Сейчас у тебя мобильник зазвонит. Твоя подружка Бекки очень расстроена.

И Оберон зашагал по Пятой авеню, а у меня заверещал телефон. Я выудила его из сумки и на ходу нажала клавишу ответа.

— Гарет? — прозвучал пронзительный голос Бекки. — Слава богу! Я тебе целое утро звоню, но нарываюсь на автоответчик!

— Я находилась в… — Я бросила взгляд на Оберона — не подскажет ли он мне, чем заменить фразу «Я была внутри купола из дентритового кварца, не пропускающего сигнал сотовой связи».

«В метро», — шепнул он, придерживая меня за локоть — мы переходили Пятьдесят седьмую улицу.

— …в метро, — произнесла я. — Что-нибудь случилось? Как папа?

— Нет-нет, с твоим отцом все в порядке. Я к нему сегодня забегала. Они с Заком веселые и радостные. Прямо как устрицы, которые что-то замышляют.[64] Меня Джей волнует. Ты с ним ночью говорила?

— Немного, — опасливо созналась я. Я всеми силами старалась держаться подальше от ссор Бекки с Джеем. — Он заявил, что у вас возникли какие-то творческие разногласия насчет развития группы.

— Ну-ну, — фыркнула Бекки. — Ему хочется двигаться только в одном направлении — назад. Будь его воля, мы бы тренькали на гавайских гитарах и записывались на восьмидорожечные катушки.

— Да… Джей немного старомоден.

Я бросила растерянный взгляд на Оберона, дав ему понять, как я устала от перебранок между Джеем и Бекки. Мы вошли в парк и направились к зоосаду. Вскоре нам встретился уличный художник, рисующий разноцветными мелками на тротуаре. Потом — группа, играющая музыку в стиле «калипсо» на стальных барабанах. Рядом с ними оказалась женщина на ходулях, одетая а-ля Эмпайр Стейт Билдинг. Мне было совсем не просто поддерживать разговор с Бекки, когда вокруг творилось такое шоу.

— Он по уши застрял в прошлом. Это диагноз. По-моему, у него депрессия.

Я отодвинула мобильник, чтобы подруга не услышала, как я вздыхаю. С тех пор, как она в старших классах прошла начальный курс психоанализа, она возомнила себя патентованным «мозгоправом» и ставила психиатрические диагнозы всем подряд. По какой-то причине данная склонность обострялась, когда Бекки испытывала стресс. Ей было крайне необходимо наделить остальной мир признаками неврозов для того, чтобы не свихнуться самой. Я слушала, как она перечисляет болезненные симптомы Джея. По ее словам, он мало спал, избегал общения с друзьями, страдал из-за вечных неудач в романтических отношениях. Я могла опровергнуть все три аргумента. Во-первых, я с трудом представляла себе, как кому-то из группы удается подремать хотя бы пару часов при нынешнем графике выступлений. Кроме того, в последнее время Джей избегал только Бекки, поскольку они часто сцеплялись по пустякам. А по поводу «романтических связей» — то же самое она могла сказать бы о себе. С каждой минутой моя тревога нарастала, вот только беспокоилась я исключительно из-за Бекки.

— Погоди, — попросила я подругу, прикрыла телефон ладонью и обратилась к Оберону. — Ты не знаешь, с Джеем произойдет что-нибудь плохое?

Оберон остановился и зажмурился, запрокинув голову. Мы находились в самом начале Молла,[65] усаженного деревьями, и на лице короля фейри заплясали тени ветвей вяза. «Как для Оберона выглядит будущее? — подумала я. — Наверное, как тени деревьев в пространстве бесконечности?»

Оберон открыл глаза.

— Нет, — тихо произнес он.

— Спасибо, — поблагодарила я. — Бекки, я думаю, что с Джеем не случится ничего страшного. А у меня сейчас столько дел, и совершенно нет времени размышлять по поводу вашей ссоры. Может, тебе надо подумать о себе?..

В трубке воцарилось безмолвие. Я уже подумала, что нас разъединили, но Бекки наконец-то нарушила паузу:

— Наверное, ты права. Я тебе попозже перезвоню.

И она прервала связь. А Бекки крайне редко так резко заканчивает свои разговоры.

— Я не слишком к ней строга? — осведомилась я у Оберона, спрятав мобильник в сумку. Но он напряженно смотрел вперед и молчал. Я проследила за его взглядом: сквозь листья пробивались лучи солнца, и на асфальте мерцали разноцветные конфетти. Сначала у меня почему-то сложилось впечатление, что какой-то третьесортный перформанс сорвался напрочь.

— Вот что осталось от сильфов? — догадалась я.

Оберон кивнул, опустился на одно колено и подобрал с асфальта блестку. Затем поднес ладонь к носу и принюхался.

— Ди наслал сюда туман, пропитанный молекулами феррума. Вот что их погубило. Миниатюрные фейри не выносят прикосновения железа.

Потом Оберон произнес несколько слов на непонятном мне языке и подбросил конфетти вверх. Порыв ветра подхватил их и понес к деревьям. Я услышала в шуме ветра песню — стон, от которого у меня по коже побежали мурашки. Над нами завертелся вихрь. Опавшая листва и мелкий мусор закружились у наших ног маленькими смерчами, которые устремились к воздушной воронке. А там, где стояли мы с Обероном, все было неподвижно. Мы находились в эпицентре урагана. «Вот, каково бывает, — подумала я, — когда попадаешь в „око“ торнадо». Сдвинься я хоть на миллиметр, ветер подхватил бы меня и разорвал на куски. Я могла только наблюдать за пляшущими потоками воздуха. Вначале он был прозрачен — а в следующее мгновение загустел, как пудинг в кастрюле, — и разделился на полупрозрачные ленты. Теперь я разглядела, что внутри них «плавали» погибшие сильфы с искаженными болью лицами и изуродованными телами. Все устремилось ввысь… и пропало, распавшись на крошечные сияющие капли. А воронка одним чудовищным рывком отделилась от земли и умчалась к небесам.

Оберон все еще беззвучно шевелил губами. Внезапно мои барабанные перепонки щелкнули, и ко мне вернулся слух.

— Их больше нет, — вымолвил король фейри. — Я послал их обратно, в эфир.

И он зашагал по Моллу на север. Разноцветное облачко слетело с его волос и озарило его психоделическим гало.

Оберон добрался до террасы Вифезда.[66] Потом спустился по лестнице к фонтану, над которым царственно возвышалось изваяние Ангела Вод — моя любимая скульптура здесь. Мама часто рассказывала мне библейскую историю об ангеле, который исцелил больных в Иерусалиме влагой из священного источника.[67] А парковая статуя фигурировала и в спектакле «Ангелы в Америке»,[68] и в телесериале «Сплетница». Мне никогда не надоедало смотреть на умиротворенного ангела. Автор изобразил его в виде девушки, простершей руку и благословляющей воду. В декабре фонтан, конечно, не работал, но на его бортике сидело много людей. Кто-то ел ланч, некоторые болтали, а остальные просто радовались зимнему солнцу. Оберон тоже притулился на камне и подставил лицо солнцу. На его коже сверкали крошечные искры.

— То, что ты сейчас сделал для сильфов… Ты их похоронил?

— Я освободил их духи из вашего мира. Их атомы будут поглощены землей и вновь появятся в цветах, травах и деревьях. Возможно, в один прекрасный день их выпьет какой-нибудь сильф. — Оберон открыл глаза, улыбнулся, и меня будто коснулся теплый тропический ветер. — Таково представление фейри о перерождении — стать цветком, чтобы твоим нектаром насытилось другое волшебное создание. Но…

Внезапно Оберон умолк и сдвинул брови.

— Но что?

— Каждый год их количество уменьшается — счет идет на сотни. Когда умрет последний сильф, некому будет испить его возродившийся дух. Тогда маленький народец исчезнет. Как слей бегги и ирландские мерроу.[69]

— Хочешь сказать, что фейри исчезнут навсегда?

— Конечно. Выживать здесь практически невозможно… но мы держимся, несмотря на все препоны.

Оберон опять улыбнулся, посмотрев в сторону верхнего уровня террасы. Я проследила за его взглядом — но ступеням тащился человек с тележкой, нагруженной продуктами. Он так сильно закутался в многослойную одежду, что было совершенно непонятно, мужчина это или женщина. Добравшись до подножия лестницы, бродяга поднял голову. Я узнала темнокожую нищенку, с которой столкнулась несколько дней назад на Гринвич-авеню. Тогда она поприветствовала меня, помахав мне рукой. Словно для напоминания о нашей встрече, женщина сплюнула вниз. Комок ее слюны попал прямо под ноги бизнесмена в начищенных туфлях. Мужчина, доедающий сэндвич, знаком показал своему спутнику, что его сейчас стошнит, скомкал обертку и бросил через голову женщины в урну. Но на полпути ветер подхватил бумагу, и та полетела обратно. «Ядро» ударилось о грудь бизнесмена и обрызгало его костюм майонезом, кетчупом и обрывками салата. Он брезгливо стряхнул с себя грязь и возмущенно удалился.

Я расхохоталась и долго не могла остановиться. Нищенка улыбнулась мне беззубым ртом и направилась в нашу сторону. Завидев ее, люди начали быстро расходиться. Наверное, их отпугивал стойкий запах рыбы, исходивший от женщины. К тому моменту, когда она поравнялась с нами, на нижнем уровне террасы остались только мы с Обероном.

— Мел, — произнес король фейри, плюнув себе на ладонь и подняв руку. — А меткость ты до сих пор не утратила.

Та проворчала:

— Я ему в рожу целилась. — И она прижала свою ладонь, изуродованную артритом, к ладони Оберона. Потом уставилась на меня. — И она с тобой, — проворчала Мел. — Не очень-то похожа.

Шаркая, она подошла ближе ко мне. От ее лица пахло, как от Ист-Ривер при отливе. Я замерла, надеясь, что мне не достанется порция ее слюны.

— Это Гарет Джеймс, потомок Маргариты Д'Арк, Сторожевой Башни. Гарет, это Мел.

Мел в ответ фыркнула. Может, от меня пахло борщом, и ей не понравился запах? Хорошо еще, что я фаршированную рыбу не заказала.

— И она сразится с Джоном Ди?

— Для начала мы должны его разыскать. Прошлой ночью он пригнал туман на Манхэттен. Ты не догадываешься откуда?

— Думаю, из туннелей с трубами отопления, — буркнула Мел. — Пар, который выходил на улицу, слишком загрязнен.

Она принюхалась, и у нее в горле заклокотала мокрота.

— Так вот почему ты сидела на Гринвич-авеню? — спросила я и предусмотрительно попятилась назад, чтобы избежать плевка. — А мне показалось, что ты разговариваешь с паром.

Я рассмеялась над собой, но Оберон и Мел сохраняли серьезность.

— Мел умеет общаться с водой, — пояснил мне Оберон и добавил: — Я надеялся, что ты сумеешь понять, каким образом Ди перемещает туман по городу. И кстати, ты могла бы посвятить Гарет в тайны твоей стихии.

— А больше ваше величество ничего не желает? — произнесла Мел жеманным фальцетом. — Мне что, твои вещички забрать из химчистки и ботинки кремом почистить?

Я снова услышала, как клокочет у нее в горле, и сочла за лучшее отодвинуться подальше. Комок слюны полетел в лицо Оберона, но тот спокойно сжал губы, дунул, и «подарочек» пал в сухую чашу фонтана. Я думала, он разгневается, но король фейри лишь усмехнулся.

— Мел, — ласково произнес он, — ну кого же мне попросить, кроме тебя? Я доверяю тебе, дочери Элинаса и Прессины, царице Коломбье и Пуату,[70] Лузиньянской Баньши!

Та зарычала и отвернулась, но я заметила, что в ответ на восхваления Оберона ее губы тронула улыбка.

— Мелузина! — произнес Оберон, словно торжественный гимн, и лицо его собеседницы помолодело.

Ее имя я слышала раньше — и тоже от моей матери. Однажды принц, бродя по лесу, встретил красивую девушку, сидевшую у родника. Он попросил ее выйти за него замуж, и она согласилась, но с одним условием: чтобы он не смотрел на нее по субботам. Потом они поженились. Молодая жена принесла принцу удачу и родила ему десятерых сыновей, а еще она построила для него Лузиньянский замок. Они были счастливы, но как-то раз в субботу принц, сгорая от любопытства, проследил за любимой, когда она принимала ванну. Оказалось, что ниже пояса она — не женщина, а змея. Однако он хранил ее тайну до той поры, пока их сын не превратился в клыкастое чудовище и не погубил сотню монахов. Тогда принц ополчился против жены и обвинил ее в кровосмесительном происхождении их отпрыска. Мелузина приняла облик крылатой змеи и улетела прочь. Она появлялась около замка, только предрекая смерть кому-то из своих потомков. Поэтому ее и прозвали Лузиньянской Баньши.

Но разве нищенка, покрытая коркой грязи и сгорбившаяся под грузом лет, могла быть Мелузиной? И вдруг, отвечая на мой безмолвный вопрос, Мел выпрямилась и смело шагнула в фонтан. Она протянула свои заскорузлые руки к статуе ангела, из труб хлынула вода и полилась прозрачным дождем. А Мел начала сбрасывать с себя рубахи и свитера, штаны и подштанники и наконец предстала передо мной и Обероном — обнаженная… и прекрасная. Ее кожа переливалась, как раковина абалона,[71] волосы ниспадали зелеными прядями до тонкой талии, а ниже сверкала бирюзовая чешуя. Длинный мускулистый хвост ударил по воде, и Мелузина стремглав вылетела из фонтана. Она пронеслась по воздуху, спикировала на берег соседнего озерца и застыла, глядя в фонтан.

— Не думай, что она собой любуется, — проговорил Оберон. — Она ищет Ди. Ведь она наделена особым даром. Ступай, и она обучит тебя.

Оберон снял сумку с моего плеча, легонько подтолкнул меня к Мел, и я робко к ней приблизилась. Из всех существ, которых мне уже довелось повидать, она была самой удивительной. Ни одна русалка не могла с ней сравниться. Чешуйчатый хвост незаметно переходил в жемчужную кожу и сиял на солнце. А подойдя ближе, я обнаружила, что даже кожа у Мелузины необычная. Настоящая хитиновая оболочка…

Я наклонилась, чтобы увидеть руки Мелузины, сложенные под грудью. Она обернулась. Сверкнули глаза цвета зеленых водорослей, мелькнули прорези жабр на шее. Я вздрогнула — кисти Мелузины заканчивались острыми клешнями. Но тут я заметила, что в воде появилось чужое отражение. Я опустилась на колени рядом с Мелузиной и поняла, что вижу лицо моей матери. Она шевелила губами. Я нагнулась, чтобы услышать ее слова, но в один миг все исчезло и сменилось лицом Джона Ди. Он таращился на меня в упор и хохотал. Я ахнула и отшатнулась. Мелузина крикнула, как хищник, выслеживающий жертву. А потом схватила меня своими огромными клешнями и уволокла под воду.

ИСТОЧНИК

Успев сделать последний вдох, я погрузилась в озеро. Я старалась задержать дыхание, а Мелузина тянула меня вниз, в холодную мутную глубь. Я пыталась высвободиться, но она не ослабляла свою стальную хватку. В конце концов я открыла глаза. Надо же понять, куда торопится Мелузина! Искусственное озеро не такое уж и глубокое. Лучи просвечивали его до самого дна, и зеленоватую воду испещряли золотые пятнышки. Постепенно из сумрака проступило что-то темное, круглое. Перед нами возникла зияющая дыра с решеткой, поросшей кружевом водорослей. Сток или труба? Так или иначе, но мы могли разбиться вдребезги, врезавшись в металл.

Я зажмурилась и закрыла лицо свободной рукой. И удар оказался сильнее того, который я получила, когда попала в автомобильную аварию вместе с мамой. Все части моего тела одновременно налетели на стальную стену, меня разорвало на части, и я будто разлетелась на отдельные атомы. Когда я почти потеряла сознание от кошмарной боли, та вдруг утихла. Я перестала чувствовать что-либо, кроме давления воды и своей удивительной плавучести.

Я открыла глаза — или, по крайней мере, так подумала. Меня окружал непроницаемый мрак. Я умерла?

«Нет, — прошептал бархатный голос. — Ты в потоке».

Откуда же исходит источник голоса? Он окутывал меня со всех сторон, проникал внутрь моей плоти… или нет, ведь тела у меня вроде уже не было.

«Тебя нессет течение. Чувсствуешь? Мы сс тобой — в водохранилище. Мы сможем попасть в главный туннель и перемещатьсся по городу. Ди где-то там. Мы должны разысскать его».

«Но как? — мысленно спросила я. — Я ничего не вижу… и не чувствую».

«Подожди. Нужно немного времени, чтобы привыкнуть к бесстелессному ссосстоянию. Я провела сстолетия в иссточниках под Бросельяном. Я просачивалась сквозь горные породы глубоко-глубоко под землей. Но сейчас нам надо исспаритьсся».

Что Мелузина имела в виду? Это прозвучало зловеще. Но внезапно я стала подниматься к поверхности. Я увидела свет, оказалась над сверкающей гладью воды, смешалась с воздухом, с водомерками и порхающими стрекозами. А потом, быстро набирая высоту, я поднялась над Центральным парком. Обитатели Нью-Йорка, как обычно, бегали трусцой по дорожкам, а на фоне горизонта темнели башенки «Дакоты».[72] Мы взлетели еще выше, устремились к облакам… и я почему-то отяжелела.

Теперь мы направлялись к водохранилищу, нас затянуло в трубу и подхватило мощным течением. Здесь царила темнота, но я осознавала, где мы находимся. Камень-компас, вживленный в меня Номом Эрдманом, пульсировал в каждой клетке. Мы перемещались на юго-запад через весь остров Манхэттен. «Мы — в Водопроводном туннеле номер один», — неожиданно подумала я. Гематит наделил меня сверхточной ориентацией в пространстве. Похоже, под моей кожей была запечатлена карта Нью-Йорка. Я действительно превратилась в навигатор! Несмотря на то что мы находились под слоями горных пород, слагавших основание города, я не паниковала. Когда мы взмывали вверх по вертикальным шахтам, подталкиваемые мощным напором воды, я безошибочно определяла наше местонахождение. Я знала номера квартир и домов, мимо которых мы проносились. Мы оказывались внутри водонапорных баков, стоящих на крышах, и я могла сказать координаты любого ориентира в радиусе десяти миль. А когда мы вновь падали вниз по лабиринту труб и возвращались в главный туннель, я точно определяла нашу широту и долготу.

Мы промчались по Манхэттену за полчаса, но нигде так и не обнаружили следов Ди. Миновав край острова, мы повернули на юго-восток и погрузились в мрачные глубины. Я слышала, как над нами проплывают катера и лодки. Мы двигались по заливу в направлении Бруклина. Мелузина затихла и напряглась. Если бы у нее вместо жабр были легкие, я бы предположила, что она задержала дыхание. Мы поравнялись с берегом, она успокоилась, хотя нам пришлось плыть на северо-восток против течения через Бруклин и Квинс, а затем — на северо-запад, к Бронксу.

Мы попали в водохранилище Хиллвью, и Мелузина провела меня по периметру озера. Здесь, освободившись от тесноты туннелей, она испытывала только радость.

«Мы вернемся в город?» — спросила я.

Вместо ответа Мелузина доставила меня в Делавэрский акведук. И мы рванули против течения к водохранилищу Кенсико в городе Валгалла. Всю дорогу моя наставница упорно молчала, но я ощущала ее желание. Понимать ее чувства я могла из-за того, что во время совместного странствия наши молекулы соединялись и переплетались, как длинные спирали ДНК. Мелузину тянуло дальше на север, к горным ручьям, из которых рождались холодные реки. Она была их порождением и именно поэтому уставала в соленом морском заливе. Она являлась богиней родников, пресноводным духом. Я увидела, как ей поклонялись у римских акведуков и кельтских колодцев, и услышала имена, которыми ее называли. Сулис, Секвана, Ковентина, Эгерия, Синанн, Лага. Я испытала любовь, которую она питала к Раймонду де Лузиньяну, и гнев, когда он предал ее и с отвращением отверг. Долгие годы она посещала Лузиньянский замок и тоскливыми криками провожала в последний путь своих потомков. И наконец, я почувствовала тоску изгнания и жгучую жажду Мелузины — вернуться к своему истоку.

Я буквально утонула в ее истории, и я забыла о нашей миссии. Мне хотелось мчаться на север, к Катскильским горам, влиться в чистые ледяные ручьи. Но ведь и она познавала меня. Она видела все: лицо моей матери, автомобильную катастрофу, визг покореженного металла, горе отца… Она вихрем пролетела по моей жизни до того мгновения, как я вошла в магазин Ди, а потом замерла. Мелузина начала медленно отслеживать недавнее прошлое. Вот Джон Ди склоняется к серебряной шкатулке. А спустя несколько часов люди-тени врываются в таунхаус. Затем моя мастерская заволакивается желтым туманом, который оживляет дракона и дарит жизнь каменной мантикоре в Клойстерс. Я услышала, как она заплакала, узрев гибель сильфов. Ее ярость к Ди возросла. Он загрязнил оберегаемые ею воды, как вирус, использовал их, чтобы принести смерть. Мелузина приняла решение. Она резко развернулась, отправилась назад и повлекла меня за собой. Мы плыли на юг по Дэлаверскому акведуку, вместе с течением оказались в водохранилище Хиллвью, а потом — в начальной точке нашего путешествия.

Несмотря на то что двигались мы с максимальной скоростью, Мелузина часто останавливалась и принюхивалась. Вероятно, она чуяла Ди и могла отыскать его логово. Вскоре и я стала различать еле заметный запах серы. Мы смутно уловили его возле парка, затем — вблизи Вест-Вилидж, но он был слаб и таял с каждой секундой. Мелузина увела меня в главный туннель и погнала вперед, хотя ей было неприятно вновь пересекать Ист-Ривер. Она стремилась побыстрее преодолеть пространство соленой воды. В спешке она отрицала вероятность того, что Ди может затаиться неподалеку. Тут отсутствовали шахты, ведущие к поверхности — только прямой путь к Бруклину. Да и никаких ответвлений от главного туннеля не имелось. Примерно на полпути через реку я опять почуяла знакомый запах, оставшийся на металлической поверхности трубы. Мелузина с трудом остановилась. Прямо как поезд метро, экстренно затормозивший между станциями… гаснут огни… пахнет дымом…

«И где он?» — спросила я.

«Ессли Ди уже проник в раззум рабочих, прокладывающих туннели, он засставил их прорыть шшахту. Разве ессть мессто лучшше, чтобы перемещатьсся незаметно? Ссмотри!»

Мы обе были бестелесны, и Мелузина не могла толком показать мне, что ее так заинтересовало. В конце концов я поняла, на что направлено все ее внимание. На стене слабо светился алхимический символ — глаз в окружении спирали. Такой же знак Оберон рисовал на колоннах здания, расположенного рядом с больницей Святого Винсента.

«Обманное заклинание, — пояснила Мелузина. — Здессь ессть нечто невидимое. Я ссмахну его…»

Поток воды обрушился на стену трубы. Глаз, обрамленный спиралью, замерцал и погас. На его месте открылась металлическая крышка люка.

«Не понимаю, — мысленно произнесла я, — в туннеле ведь никого не бывает».

«Порой тут проплывают ундины… я обязана оссматривать свои владения регулярно, но этого участка я вссегда избегала, посскольку он проложен под ссоленой водой. Дура я, дура», — сердито прошипела Мелузина, злясь на себя. Я почувствовала, как она перечисляет ошибки, которые совершила за свою долгую жизнь. Она не забыла упомянуть и брак со смертным, но все же я ощутила, что Мелузина до сих пор любит человека, от которого родила детей.

«Не вини себя».

Меня сразу же омыл теплый сияющий поток — казалось, нас окружил фосфоресцирующий планктон.

«Я могу иссправить недочет».

Течение стало вращаться по краю люка и превратилось в бурный водоворот с белыми барашками. Штурвал на крышке со скрипом повернулся. Он стонал так, будто его не открывали лет сто, не меньше. Заскрежетали стальные стенки трубы. Меня охватил ужас: вдруг туннель обрушится? Что будет с нами? Мы просочимся внутрь горной породы или попадем в море? Я начала лихорадочно докапываться до ответа в сознании Мелузины, но наткнулась на глухую стену. Она явно не желала предвидеть такого исхода, и мне стало еще страшнее.

Наконец штурвал перестал вращаться. С жутким скрежетом люк открылся, и нас мгновенно затянуло в вертикальную шахту. Она походила на пасть гигантского спрута, каким его описал Жюль Верн. Громадный костистый клюв с острыми, как бритвы, зубами… А сами челюсти были сделаны из перфорированных стальных дисков, они вспенивали воду по мере того как мы поднимались вверх. Нас несло по спирали от одной решетки к другой. Сначала я потеряла контакт с сознанием Мелузины… а потом и с собственным разумом. Лоскуты прошлого и настоящего подлетали ко мне, как приманка для рыбешек. В голове мельтешили яркие обрывки. Мама рассказывает мне на ночь историю о фейри, которые будут оберегать меня, пока я сплю. Сан Леон рисует ее портрет. Джей хохочет на набережной в Брайтон-Бич. Бекки стоит на смотровой площадке Эмпайр Стейт Билдинг, раскинув руки. Но это были не просто воспоминания. На крошечную долю секунды я оказывалась внутри каждого мгновения, а спустя миг меня из него выбрасывало. Словно некий голодный монстр глотал мою жизнь, высасывал из нее и выплевывал шелуху. Что останется в самом конце? Пустая оболочка? Мои мысли становились все более разрозненными и ускользали от меня — так бывает, когда засыпаешь. Я распадалась…

«Держись за них!»

Мелузина докричалась до меня сквозь шум бурлящей воды и заставила очнуться. «Но как?» — хотелось мне спросить, но голос Мелузины уже исчез. Я попыталась последовать ее совету. Отец берет меня за руку в дождливый день, мы вместе поднимаемся по мраморным ступеням музея Метрополитен. Джей вытаскивает пластинку Эллы Фитцджеральд из потертого бумажного конверта. Волосы Бекки развеваются на ветру. Я выхватывала воспоминания и фокусировалась на каждом из лиц — моей матери, Джея, Бекки, отца, Зака Риза, Сан Леона и даже Уилла Хьюза. Я принялась складывать себя, как пазл. Теперь я не могла потеряться и исчезнуть.

Наконец металлическая пасть вышвырнула нас в неглубокий бассейн под стальным куполом. Желтоватый свет проникал сквозь отверстие в центре.

«Ты здесь целиком?» — спросила Мелузина.

«Да», — ответила я и засомневалась. Кто знает, может, мои частицы еще плавали в туннеле и направлялись к Бруклину? Мои размышления о том, что моими молекулами поливают герань в Кэрролл-Гарденс, и потом они стекают в канал Гованус,[73] прервало шипение наставницы.

«И что? Думаешь, я за века не потеряла куссочки ссебя? Проссто нужно держаться за ссамое главное. От некоторых сслагаемых ты ссама захочешь избавитьсся. Ссоберись, нам нужно выбиратьсся».

Мы поплыли к поверхности, преодолели грязно-желтую пленку — и испарились. Воздух был очень влажен, мы легко поднялись вверх и очутились в пещере… или зале с мраморными стенами. По форме он напоминал раковину наутилуса изнутри. Правда, декорированную в стиле Джанни Версаче образца девяностых годов прошлого века. Полы с тяжелыми персидскими коврами, резная мебель красного дерева, обилие всевозможных древностей — от греческих амфор до римской бронзы. На стенах сверкали золотые прожилки. Везде висели картины, в которых я узнала похищенные из разных галерей шедевры. «Леда и лебедь» Леонардо да Винчи, «Поклонение пастухов» Караваджо, «Концерт» Вермеера, «Портрет доктора Гаше» Ван Гога. Среди всей этой роскоши — как раз над камином — я обнаружила неброский портрет женщины в платье с завышенной талией. Что-то в ней показалось мне знакомым. Я зависла рядом с полотном, глядя в нежные миндалевидные глаза женщины…

— Красавица, верно?

От испуга я чуть не превратилась в лужицу воды на полу. Я этот голос слышала лишь однажды, но тогда его обладатель умело скрывал свое могущество. А теперь, глядя на Джона Ди, я чувствовала, что воздух вокруг него пропитан силой. Такой ауры я до сих пор не встречала ни у кого. Контуры ее оказались резкие и зазубренные — точь-в-точь как солнечная корона во время затмения. Ди был одет в тот же малиново-коричневый кардиган, в котором я его видела в магазине, но теперь жилет не скрывал мощи телосложения колдуна. Он развалился в красном кресле с высокой спинкой, но уже приготовился атаковать. Пальцы одной руки с желтыми ногтями, лежащие на подлокотнике, напоминали паука-сенокосца. В другой руке Ди держал сигару. Он поднес ее к губам и затянулся. Выпустил на меня струйку дыма. Края моих молекул захрустели и обуглились. В воздухе запульсировала Мелузина.

«Убирайсся из моих вод! — прошипела она. — Тебе здессь не мессто!»

— Неужели? — язвительно произнес Ди. — А я-то облюбовал это пристанище — или правильнее было бы сказать «причал». Я тут квартирую более пятидесяти лет, а ты меня даже не замечала. Наверное, тебе тут не место, Мелузина? Не слишком ли… солоно на твой вкус?

Невесомое облачко, которое сейчас представляла собой Мелузина, уплотнилось и превратилось в длиннокрылую змею. Рептилия свернулась кольцами над головой Ди. Замелькал раздвоенный язык, клыки щелкнули в нескольких дюймах от мага. Он окинул Мелузину холодными янтарными глазами, стряхнул пепел с сигары в пепельницу, стоявшую на столике у кресла. Рядом что-то блеснуло. Серебряная шкатулка! Ди усмехнулся и положил ладонь на ее крышку.

— Ты за ней явилась, Гарет Джеймс? Хочешь опять заглянуть внутрь?

Ди погладил гравировку и привел ее в движение. Линии стали схожи с растревоженным змеиным гнездом. А меня неодолимо потянуло к шкатулке. Я следила за изгибами узоров… если бы только я могла пронаблюдать за ними еще немного, я бы узнала…

Я отпрянула. Что со мной?

— Ты бы обрела власть над стихиями и открыла тайну вечной жизни, — заявил Ди. — И, что гораздо важнее, поняла бы, как избежать бессмертия. Это жаждет получить твой дружок. А ты думаешь, он тебе помогает только за твои красивые глазки? Ему тоже нужна шкатулка. Только с ее помощью он снова станет смертным… хотя мне трудно представить, зачем ему такое понадобилось. Он рассчитывает, что ты приведешь его ко мне. Почему бы тебе не позвонить ему прямо сейчас — и он быстро примчится… О, я забыл. Ты пребываешь в особенном состоянии и твой чудесный трюк с огоньком у тебя никак не получится. Может, тебе надо материализоваться?

«Не сслушай его!» — зашептала Мелузина.

Я понятия не имела, что могу сама обрести человеческий облик. Но когда Ди заронил в меня эту мысль, мои клетки мгновенно отяжелели, и мне мучительно захотелось обрести плоть.

— Водная стихия всегда была для меня излишне мокрой и холодной, — притворно вздохнул Ди и поежился. — А тебе не хочется отдохнуть у огня и выпить стаканчик бренди?

Стоило ему произнести свои слова — и мне сразу стало зябко. И пусто.

— Нам с тобой следует о многом потолковать, Гарет Джеймс. Тебе нечего меня бояться. Ведь я не приказывал моим теням, чтобы они тебя прикончили, когда я послал их к тебе в дом.

«Но ты выстрелил в моего отца!»

— Нет, дорогуша, — Ди поцокал языком — ни дать, ни взять, добрый дядюшка, отчитывающий любимую племянницу. — Твой батюшка стрелял в себя сам. Печальный случай. Он очень испугался диббуков.

— Ты послал мантикору, чтобы она уничтожила меня — и она убила Эдгара Толберта!

— Кто тебе сказал? Вампир? Ему выпала удача — укус мантикоры позволил мистеру Хьюзу попить твоей крови, не правда ли?

Я покачала головой — точнее, пошевелила молекулами.

— Он спас меня…

Я не договорила. Мне вспомнились губы Уилла, прикасающиеся к моей шее… А прошлой ночью он чуть не сделал меня вампиром…

— Ты попросила его об этом, — продолжал Ди довольным тоном. — Он испортил твою кровь, и теперь ты чувствуешь жажду. Он тебя подсадил, как теперь говорят.

«Он пытаетсся засставить тебя материализоватьсся, чтобы он мог тебя убить, — произнесла Мелузина еле слышно. — Не забудь про ссильфов в парке».

— Конечно, маленький народец… Признаюсь тебе честно, что это была самозащита. Ты знакома с сильфами, дорогуша? Ужасные создания. Такие же, как и те, что жались по стенам, когда ты встречалась с Паком. А, кстати, ты в курсе, почему Оберона называют Принцем Теней? Он использует тебя, как и твой вампир. Оберон возится с тобой лишь для того, чтобы завладеть шкатулкой и обрести власть над человечеством. Полагаешь, подданным Оберона нравится быть изгнанными во тьму? Неужели твоя водяная подружка обожает жить в канализации? Некогда они правили миром и хотели бы вернуться к прошлым временам. И много ли места останется для людей?

«Он говорит правду?» — спросила я у Мелузины.

Она промолчала. Вместо ответа передо мной предстал образ мужчины в королевских одеждах и короне. Его лицо искажала гримаса отвращения. Он стоял посреди зала, залитого кровью. «Ты виновата! — прокричал он. — Твоя кровь течет в его жилах!»

«Это у васс, людей, для насс нет месста», — наконец прошептала она.

— А ты бы отомстила за вред, причиненный тебе и твоим родичам, Мелузина?

Она вильнула длинным хвостом и зашипела. За последние минуты она практически материализовалась. Гнев и горечь придали ее клеткам вес — так разлившаяся в море нефть утяжеляет крылья чаек. Мелузина была права: Ди искушал нас, разжигая в нас обеих злость. Я захотела уничтожить Ди — мне же подвернулся единственный шанс! Но я не чувствовала себя полностью готовой — тем более, что колдун имел полный доступ к моим мыслям. Вряд ли я могла застигнуть его врасплох.

«Нам надо уйти», — попробовала обратиться я к Мелузине. Однако мои слова, напоминавшие тихий плеск воды, утонули в бурном потоке ее ярости. Зато меня прекрасно расслышал Ди.

— Да, пожалуй, тебе пора, дорогуша. Ты нужна своим друзьям. У тебя на мобильнике одиннадцать сообщений от твоей подружки Бекки. Боюсь, их ссора с Джеем очень сильно обострилась.

Ди открыл серебряную шкатулку. На внутренней стороне крышки появились капли испарины — конденсат желтого тумана. Маг провел по ним рукой, и на поверхности возникло изображение. Джей и Бекки сидели за моим кухонным столом. По крайней мере, Джей. Я хорошо его рассмотрела: ссутулившийся, с нависшими на лицо прядями волос… Бекки взобралась с ногами на стул и, по-моему, намеревалась наброситься на Джея. Она размахивала руками, как ветряная мельница. Картинка не сопровождалась звуком, но Джей все сильнее втягивал голову в плечи и словно уменьшался в размерах, а Бекки орала на него. А я знала, на что способна Бекки.

«Прекрати! — воскликнула я. — Это твоих рук дело! Раньше они никогда так не ссорились!»

— Остановить их? — спросил Ди, негромко смеясь. — Верно. Как хрупка твоя подружка… А если она попытается покончить с собой? Но теперь — самое интересное…

Он протянул указательный палец и провел его кончиком по изображению Бекки. Та резко обмякла и побледнела. Еще ни разу в жизни я не видела ее такой неподвижной.

А Ди повторно прикоснулся к «экрану». Теперь он притронулся к груди Бекки, к тому месту, где билось сердце Беки. Она разжала губы и начала дышать, как рыба, вытащенная из воды.

«Нет!»

Я рванулась по воздуху к Ди и поняла, что Мелузина летит вместе со мной. В меня впились ее острые когти. К тому моменту, когда мы добрались до Ди, мы обе полностью материализовались… в отличие от него. Мы спикировали вниз, а он за секунду растворился без следа, как и само кресло. Там, где только что находился Ди, образовалась зияющая дыра, и нас втянуло внутрь. Мы очутились в тесной и темной трубе. Мелузина отчаянно пыталась вновь стать невидимой, но прежде чем она сумела это сделать, нас обеих выбросило в ледяную соленую воду. Еще миг — и мы понеслись в Ист-Ривер, как городской мусор.

СПАСЕНИЕ

Я так долго пробыла под водой и решила, что смогу обходиться без кислорода. Однако сильнейшее давление на грудь подсказало: я ошиблась. Мне нужно было срочно выплыть на поверхность, но как? Я этого не представляла, но стала грести вверх, двигаясь в единственном направлении — на юго-запад. Начался отлив, и меня сносило в открытое море.

Несколько мгновений я бесплодно боролась с течением, а затем сдалась. Я вспомнила слова Романа, которые он говорил мне, когда мы вдвоем отправлялись на пляжи Лонг-Айленда. Он объяснял, что если меня подхватит течением, то противиться не надо. Вода сама принесет меня к берегу. Не так ли все обстояло в проливе Ист-Ривер? Мне необходимо продержаться и не захлебнуться, прежде чем меня выбросит на берег где-нибудь в районе Нью-Джерси. Однако суша могла встретиться мне и раньше. Неподалеку находится остров Говернорс. Может, я останусь в живых?

Я сосредоточилась на попытках заставить мышцы расслабиться. Я не торопилась и делала все постепенно — в точном соответствии с наставлениями учителя йоги, когда мы под его руководством принимали «позу трупа», или «шавасану». Но мысль о том, что скоро я и вправду могу превратиться в труп, мешала релаксации. Я прогнала навязчивое видение из своего сознания и сконцентрировалась на советах учителя. «Представьте, — говорил он, — что вы таете или рассыпаетесь, как песок. Расслабьте ступни, лодыжки…»

Что-то оцарапало мою голень.

Я вздрогнула, перевернулась и отчаянно замолотила по воде руками. Мне было страшно обернуться и посмотреть, что находится позади меня.

Из сумрака появился белесо-серебристый силуэт.

Акула. Это слово больно ударило по моей нервной системе. Разом проснулись первобытные инстинкты. Но силуэт приближался, и я различила мертвенно-бледное лицо.

«Мертвец», — подумала я, но с облегчением заметила жабры и лапы с острыми когтями. Мелузина! А я считала, что она опять испарилась. Похоже, она лишилась сознания. Наверное, ей уже не поможешь.

Но я обязана попробовать. В то время, когда наши молекулы соединялись между собой, я испытала любовь к этому странному созданию. Выглядела Мелузина страшновато и вела себя порой злобно и сурово. Но я знала, что она до сих пор тоскует по мужчине, который ее предал, и об оставленных детях. Веками она возвращалась к Лузиньянскому замку, чтобы хотя бы одним глазком взглянуть на своих потомков, а те в панике визжали. И так продолжалось, пока она не бежала в другую страну. Нельзя, чтобы она, рожденная в чистых горных ручьях, умерла здесь, в грязном проливе Ист-Ривер.

Несомненно, сейчас Мелузина умирала. Хуже того — она растворялась. Сияющая жемчужная кожа отслаивалась, и за ней по воде тянулся фосфоресцирующий хвост, как у кометы. Когда Мелузина проплывала мимо меня с широко раскрытыми незрячими глазами, я схватила ее за руку. Чешуя неприятно заскользила между моими пальцами, и я испугалась, что конечность оторвется, но этого не произошло. Я притянула Мелузину поближе к себе и приподняла ей голову. Ее тело казалось легким, как раковина, покинутая моллюском. Течение несло нас вперед, а меня не покидали образы слизней, выползавших из пустых глазниц, и миног, щиплющих мертвую плоть. Но свечение кожи Мелузины служило чем-то вроде гигантского фонаря. Я различила впереди нас скалы, а над ними — пустые пластиковые бутылки и деревяшки, подпрыгивающие на поверхности. «Если мне удастся ухватиться за какой-нибудь камень, — размышляла я, — то выберусь».

Но теперь Мелузина превратилась в тяжкий груз. Я могла работать только одной неуклюжей левой рукой. Я схватилась за валун, вокруг которого колыхались зеленые водоросли, но мои пальцы соскользнули.

«Отпусти ее, — произнес голос у меня в голове. — Ты не сможешь ее спасти».

Но я продолжала держать Мелузину — может, просто из-за того, что боялась одиночества и темноты. Наконец, я очутилась возле следующего крупного валуна. Я ободрала левое бедро, но вцепилась за острый выступ и начала подтягиваться. Я по-прежнему не видела над собой ни луны, ни звезд. Вероятно, окружающий меня мрак — более глубокая бездна, нежели дно Ист-Ривер. Скорее всего, я уже умерла.

Но я карабкалась вверх, таща за собой Мелузину — как улитка со своим домиком. Я потеряла счет времени. Какое же расстояние я преодолела? Я не знала. Полагаю, иногда я отключалась от действительности. Когда я пришла в себя, меня окружала тьма, но я поняла — это обычная земная ночь. Обнаженную кожу обжигал холодный декабрьский ветер. Я лежала на камне возле серебристой желеобразной плоти, напоминающей устрицу. Желчь поднялась к горлу, я отвернулась, и меня стошнило соленой водой. Спазмы не унимались, желудок словно вывернуло наизнанку… и я представила себе, что он валяется рядом со мной комком мяса… и меня вырвало опять. Я больше не могла смотреть на жалкие останки Мелузины и захотела перебраться на соседний камень.

«Маргарита… не бросай меня…»

Голос послышался позади меня, но при этом он прозвучал и у меня в голове. Его издавала лужица слизи, которая совсем недавно являлась Мелузиной. Она была еще жива, в ней теплился разум. Я промолчала и проползла пару дюймов.

«Маргарита… сестра моя…»

Сестра?

«Обычный речевой оборот», — стала уговаривать я себя. Но, отдаляясь от Мелузины, понимала, что солгала. Вдруг в моем сознании возникла картина. Девушка на лесной поляне сидит у небольшого озера и наклоняется к ясной воде, но видит не свое отражение, а другую девушку. И та похожа на нее, как близнец, только цвет волос у них разный.

Я обернулась. Белесая плоть дрогнула. Что-то сверкнуло в складках дряблой кожи. Я потащилась обратно и догадалась, что это зеленые глаза Мелузины.

— Ты и первая Маргарита — мой предок… вы были сестрами?

По плоти Мелузины пробежала рябь, а у меня по коже — мурашки.

«Да… Но ее призвали на Ссторожевую башню, а я сстала… вот такой».

Эту часть истории Оберон мне не рассказал.

«Когда Маргарита выбрала удел ссмертных…»

Хриплый вздох сотряс Мелузину. Куски чешуи покрылись пузырьками воздуха.

— Что случилось?

«…помогла ей… показала ей… как…»

Зеленые глаза внутри студенистой жижи повернулись, но потом уставились на меня в упор.

«Помоги мне… скорей!»

— Как?

«Поймай меня! — прошипела Мелузина, испаряясь с поверхности камня. — Верни меня… назад!»

— Но как?

Мелузина исчезала все быстрее — вязкая жидкость стекла в ямку и просачивалась в Ист-Ривер через трещину в камне. Я поняла: если Мелузина стечет в соленую воду, то будет потеряна навсегда. Я стала в отчаянии озираться по сторонам и заметила пластиковую бутылку. Я соскользнула с камня, схватила ее. В ней плескалась пресная вода — родниковая, если верить этикетке, и к тому же она оказалась закручена колпачком. Пластик — головная боль защитников окружающей среды по всему миру, но как я обрадовалась этой емкости! У меня сразу появились силы. Я вылила в море остатки жидкости и подставила горлышко под край трещины.

— Ты будешь в порядке, — прохрипела я. — Я тебя поймаю. Ты… — Я умолкла, пыталась подобрать подходящее слово. — Ты можешь расслабиться, — сказала я в итоге. — Я тебя держу.

После того, как я закрыла колпачком бутылку с частичками Мелузины — дочери Элинаса и Прессины, королевы Коломбье и Пуату, Лузиньянской Баньши, — я поднялась на ноги. Выяснилось, что я стою на вершине валуна и совсем недалеко от берега. Я различила асфальтированную дорожку и кирпичные сооружения — темные на фоне огней Манхэттена. Я около острова Говернорс! В школьные годы нас водили сюда на экскурсию. Я знала, что прежде здесь располагалась военная база, а теперь ее переделали в заповедную зону. В домах никто не жил… Ну и прекрасно, ведь я-то была голая.

Тем не менее на острове находились патрульные охранники. Рано или поздно один из них на меня наткнется. Тогда придется придумывать, как я попала на Говернорс, который на зиму для посещений закрывается. Меня примут за самоубийцу-неудачницу или за ненормальную. А может, поставят двойной диагноз. Тогда я закончу свои дни в психиатрическом отделении клиники Бельвью.[74]

И буду бессильна помешать Джону Ди.

Не сомневаюсь, именно этого колдун и добивался, вышвырнув меня с Мелузиной из своего логова. Обольщал меня лживыми словами… А ведь я ему не поверила, верно?

Я отбросила сомнения. У меня не было времени. Нужно каким-то образом прорваться на «большую землю» и не дать себя арестовать.

Я поплыла, потом пошла вброд и наконец ступила на сушу. Теперь я направлялась в глубь острова, крепко держа бутылку с Мелузиной. По другую сторону от пешеходных дорожек я обнаружила лужайку, а за ней — небольшое здание. Ступать по траве босыми ногами оказалось намного приятнее, чем по склизким камням, но меня по-прежнему бил озноб. Если я не согреюсь, мне грозило обморожение. Смогу ли я попасть в какой-нибудь дом? А если я найду там старые занавески и закутаюсь в них? Я вспомнила старый скетч с Кэрол Бернетт, который Джей мне показывал на YouTube. Комическая актриса оделась в платье из бархатных портьер, как Скарлетт О'Хара, и вдобавок украсила свой наряд кольцами для штор. Я непроизвольно рассмеялась, и смех отозвался болью в моем измученном тошнотой желудке. Странно, но после всего пережитого я так сильно хохотала, что уже не могла остановиться. Я опустилась на колени посередине лужайки под высокой сосной. «А Джей бы только разделил мою радость», — решила я и сразу же вспомнила слова Джона Ди о моих друзьях. Лгал ли колдун?

Я мотнула головой, и с волос на плечи дождем полилась холодная вода. Зачем об этом думать? Бесполезно! Я подтянула колени к подбородку, обхватила их руками. Зубы выбивали барабанную дробь. Если бы мне согреться… Тогда я бы стала ясно соображать… Но Оберон научил меня одному магическому приему! Я свела вместе большой и указательный пальцы, но они дрожали, и на простой щелчок не хватило сил. Я повторяла свою попытку снова и снова, пока не добилась появления искорки. Язычок пламени качнулся… и угас. Мне нечего было им поджечь.

Я побрела к берегу, чтобы поискать там подручный материал. Набрав целую охапку мокрых деревяшек, я отнесла их на траву, к сосне, но положила не слишком близко, чтобы не подпалить нижние ветки. Трясущимися руками сгребла палки в кучу, потом вернулась к заливу и начала шарить по берегу в поисках клочка бумаги. Удача улыбнулась мне: я увидела обрывок страницы «Wall Street Journal». Наконец я присела на корточки перед грудой деревяшек и зажгла костер с помощью куска газеты и собственной ауры. Пламя вспыхнуло и затрещало. А когда огонь взметнулся вверх, я сообразила, что он запросто привлечет внимание охранников.

Но Оберон продемонстрировал мне кое-что еще из своего арсенала. Я щелкнула пальцами и выжгла на траве рисунок — глаз, окруженный спиралью. Контуры запылали красно-золотым светом, а спустя минуту стали серебряными. Я начертала три новых рисунка по периметру вокруг костра. В результате над моим костром засверкала пирамида, а из небольшого отверстия на ее вершине заструился дым. Я понадеялась, что мои магические пассы останутся незамеченными.

По крайней мере, смерть от переохлаждения мне не грозила, но я ни на йоту не приблизилась к своей цели. А ведь я хотела добраться до дома. Я немного посидела у огня, глядя, как дым спирально поднимается к ночному небу. Если бы я могла последовать за ним… Но я не сумею летать без Ариэль. И превратиться в воду без Мелузины мне тоже, увы, не светит. При мысли о Мелузине я опять похолодела. Я жаждала человеческого тепла, и костра мне не хватало.

Ответ напрашивался сам собой, но я ходила около него кругами. Уилл Хьюз. Он сам показал мне, как это сделать. Но должна ли я так поступить и позвать его на помощь? У меня в ушах звучали обвинения Ди: «Он испортил твою кровь». Верно, вчера я вела себя, как одержимая. Таков ли был замысел Уилла? Вправду ли он использовал меня, чтобы подобраться к шкатулке? Неужели он поработил меня своим первым укусом?

Меня охватили сомнения. А в сознании теперь раздавался голос Уилла: «Какой у тебя еще есть выбор?» Он не лгал мне, и я решилась. Но главным было мое желание — простое и ясное.

Я щелкнула пальцами. Загорелось пламя — очень яркое и высокое, что сильно меня напугало. Наверное, я невольно подпитала огонь или руки согрелись окончательно. Я дунула на огонек, он разлетелся искрами фейерверка и осветил все ночное небо. Мой призыв долетел до Манхэттена за одну секунду, даже Твиттер не понадобился.

Но через некоторое время ничего не изменилось. Мое нетерпение нарастало. Может, он ничего не увидел или не почувствовал…

Внезапно в ночном воздухе что-то шевельнулось. Под нижними ветвями сосны мелькнула высокая тень, отделившаяся от дерева. Уилл, в развевающемся черном плаще, зашагал ко мне. Почему-то огонь от костра не озарял Хьюза. «Наверное, вампиры целиком состоят из темной материи», — подумала я. Но тут же догадалась: свет не достигал Уилла, поскольку я сама накрыла пламя пирамидой. Хьюз обвел лужайку пытливым взглядом, его бледное лицо было крайне напряженным. Похоже, меня он не видел. По крайней мере, можно не стыдиться своей наготы.

— Гарет? — спросил Уилл.

— Я здесь.

Он резко повернул голову — совсем как хищник на охоте. Он уставился мне прямо в глаза, затем перевел взгляд вправо, и его губы тронула улыбка.

— Ага, ты применила обманное заклинание, — сказал он. — Ты схватываешь все на лету.

Мне показалось, что он произнес это с горечью. А если Уилл боялся, что, обучившись многому, я перестану ему доверять? Я некстати вспомнила о предупреждениях Ди.

— Но я еще не выбралась отсюда… А ты не одолжишь мне плащ?

— Вот в чем дело! Вероятно, ты познакомилась с Мелузиной и освоила умение превращаться в воду. — Уилл снял плащ и провел рукой по ткани. — Он покажется тебе грубоватым. Лучше сделать по-другому. — Он стащил с себя белую рубашку. Его кожа в свете звезд уподобилась мрамору. — Скажи что-нибудь еще, и я пойму, где ты находишься.

— Марко.

— Поло, — усмехнулся Уилл и бросил рубашку на траву в дюйме от невидимого для него края пирамиды.

Я быстро взяла одежду. Уилл вздернул брови — полагаю, на миг он меня увидел. Тонкий хлопок коснулся меня, словно прохладная вода. Дрожащими пальцами я застегнула пуговицы, но тряслась я, конечно, не от холода.

— Ты пригласишь меня в свои покои?

— Не знаю, как тебя впустить, — уклончиво проговорила я. А если честно, я не была уверена, стоит ли это делать.

— Ты должна протянуть мне руку.

Я выпрямилась. Уилл застыл в нескольких дюймах от меня. Я посмотрела в его большие серебристые глаза, провела взглядом по точеной линии скул, по щекам, подбородку и ключицам, а от них — по широкой груди, скульптурным буграм мышц живота… Он вовсе не походил на четырехсотлетнего вампира. Он казался живым… и опасным. Я действительно не понимала, разумно ли приглашать его в свое хрупкое укрытие. Но ведь я позвала его сюда, и мне по-прежнему требовалась помощь.

Я выставила ладонь за край пирамиды. Зрачки Уилла моментально вспыхнули, но вместо того, чтобы взять меня за руку, он церемонно поклонился.

— Благодарю вас, миледи, — вымолвил он, сжал мои пальцы и перешагнул преграду.

Как только он очутился под пирамидальным куполом, его кожа в свете костра приобрела мягкий золотистый оттенок. Я ощутила волну тепла, исходящую от него.

— Ты теплый, — сказала я, шагнув назад и сев у костра. — Почему?

— Я недавно поел, — объяснил он и присел рядом со мной, однако сохранив дистанцию. — Не надо меня бояться.

— Понятно. Значит, у меня нет того, чего ты хочешь.

— Позволь с тобой не согласиться.

Уилл протянул руку к моему лицу, но я быстро отвернулась, не дав ему ко мне прикоснуться.

— Тебе нужна шкатулка? — спросила я.

— Это тебе Ди сказал? — моментально ощетинился он.

— Он заявил, что так ты избавишься от бессмертия. Правда? Шкатулка снова сделает тебя… человеком?

Уилл вздрогнул. Красные искорки сверкнули внутри его дымчатых глаз — будто рассвет тронул линию горизонта — и угасли.

— Да. Ди использовал ее, чтобы вызвать демона, который превратил меня… в то, чем я являюсь теперь. Маргарита применила ее с иной целью и стала смертной женщиной. Я верю, что шкатулка спасет меня от проклятия. Разве ты можешь винить меня в таком желании? Ты считаешь меня чудовищем?

— Никакой ты не монстр. Но, наверно, ты видишь во мне средство, чтобы раздобыть шкатулку.

— Признаюсь, когда ты впервые переступила порог моего жилища, у меня мелькнула мысль: не воплощение ли Маргариты явилось ко мне? Затем я почувствовал твой ужас… и изменил свое мнение. Не для того ли ты послана ко мне, чтобы мучить и терзать меня? Какая пытка — находиться рядом с тобой, но осознавать собственное бессилие!.. Если бы ты отняла шкатулку у Ди, разве ты стала бы меня винить за желание стать человеком?

Уилл вздохнул, дотронулся до моей щеки, и меня посетило видение. Я узрела Маргариту. Она была похожа на старшую сестру Мелузины. Она стояла на берегу озера, у подножия сторожевой башни из моего сна. Маргарита держала в руках серебряную шкатулку. Она вызывала какое-то существо из темных глубин. Девушка испытывала страх, но могла пойти на все, чтобы быть с Уиллом. Ее любовь к нему я ощущала каждой клеткой своего тела, будто это чувство было закодировано в ДНК. Я потянулась к Уиллу. Он взял меня за подбородок и прикоснулся к нему губами.

— Разве ты станешь винить меня? — повторил он.

Я ждала, что его губы скользнут вниз по моей шее, но они нашли мой рот и прижались к нему. Я растворилась в них… «Он теплый, потому что убил свою жертву».

— А мы можем… — робко начала я и покраснела. — Быть вместе без?..

— Без того, чтобы уподобилась мне? Это сложно. Если мы займемся любовью, мне захочется попробовать твою кровь. Но здесь ты не в моей власти, — произнес он и кивнул на серебряное убежище. — Пирамиду создала ты. Выбор за тобой. Ты не обязана становиться такой, как я.

— Даже если ты попьешь моей крови?

Уилл сделал резкий хриплый вдох, и у меня по спине пробежали мурашки.

— Я буду осторожен, но…

— Что?

Уилл коснулся моей кожи клыками. Я напряглась.

— Мне будет трудно остановиться, если я начну…

Я поежилась и зажмурилась. Я опять увидела Маргариту на берегу мрачного озера. Но ей пришлось хуже, чем мне сейчас.

— Я верю тебе, — прошептала, открыв глаза. — Ты не погубишь меня.

Уилл поднял голову. Его зрачки запылали красным светом, а торс отливал золотом. Одним быстрым движением он уложил меня на траву и крепко обнял. Я провела рукой по его спине и почувствовала, что его кожа начинает остывать. В ту же секунду, как он вошел в меня, его зубы пронзили мою шею. Волна жара захлестнула тело… и точно такой же огонь охватил Уилла. Мы двигались, как единое существо, подхваченное приливом морских волн.

Когда он оторвался от меня, мы одновременно вскрикнули и наши голоса прозвучали одинаково. Это был стон лебедя, взлетающего с поверхности озера в то мгновение, когда убили его подругу. Крик Мелузины на крепостной стене замка Лузиньян. Его эхо отдавалось у меня в ушах, и я вновь чуть было не превратилась в воду.

КРАСНЫЕ БАШМАЧКИ

Мы лежали у костра, укрывшись плащом Уилла, как одеялом, пока дрова не сгорели дотла. Я перевернулась на бок, а Уилл прижался к моей спине и защищал меня от холода. Я рассказала ему о том, как мы с Мелузиной разыскали логово Ди и как он вышвырнул нас в море, а сам исчез.

— Вероятно, физически он там и не находился, — подытожил Уилл. — За долгие годы я успел понять, что он умеет проецировать себя в любую точку на Земле.

— Значит, мы застопорились?

— Не думаю. Даже удивительно, что вам вообще удалось разыскать один из его наблюдательных пунктов.

— Слабое утешение за такую цену.

Я сообщила Уиллу о том, как спасла Мелузину, которая почти растворилась, и продемонстрировала ему пластиковую бутылку с ее остатками. Не забыла я упомянуть и о своем видении, в котором мне явилась девушка, сидящая у водоема и смотрящая на юную Мелузину.

— Скорее всего, они были сестрами, — согласился Уилл. — Но Маргарита почти ничего не говорила о своем происхождении…

Он надолго умолк. В конце концов, я обернулась к Уиллу. Он глядел в небо и, похоже, вспоминал какие-то события, более далекие, чем звезды.

— Помнишь, я тебе рассказывал, что поехал за Маргаритой во Францию? — вымолвил он.

Я кивнула. Но ему и не был нужен мой ответ, он уже погрузился в историю.

— Когда она уехала из Лондона, я побывал в квартире, где она жила, и обнаружил картину с изображением старинной церкви в Париже. Тогда я понял, что располагаю подсказкой, и поэтому отправился во Францию. Неделями я посещал этот храм, надеясь, что она там появится. Я уже практически сдался, но мне был дан второй знак. Я не сомневался, что разыщу Маргариту, но увидел третью подсказку… и она привел меня в другое место. Я решил, что Маргарита придумала для меня испытание в доказательство силы моей любви. Возможно, она смилостивится надо мной и дарует мне бессмертие?.. Я исходил всю Францию вдоль и поперек и оказался у замка Лузиньян — у легендарной обители Мелузины.

— Ты думаешь, Маргарита оставила тебе этот знак, потому что была в родстве с Мелузиной? — спросила я.

— Кто знает?.. Часто в своих странствиях я обнаруживал родники… или святые источники, рядом с которыми были возведены церкви. А Маргариту я в итоге отыскал в башне возле озера, в котором обитало существо, способное даровать вечную жизнь… или отнять ее.

— Мне снилось это место, — призналась я Уиллу.

— И мне — каждый день, когда на рассвете я начинаю дремать, — произнес он. — Там я обрел краткое счастье. Я провел с Маргаритой три дня, убежденный в том, что добрался до источника вечной молодости. — Он горько рассмеялся, а мне стало зябко. — На третью ночь, — продолжал Уилл, — она велела мне остаться в башне и направилась к озеру. Вернулась изможденная и крепко уснула. Я быстро забрал шкатулку и кольцо и отнес их Джону Ди. Я пошел на воровство, чтобы вечно жить с ней.

— А она к тому моменту превратилась в человека, — прошептала я. — Вероятно, в ту ночь она как раз вызвала существо и вручила ему свое бессмертие. Она очень боялась, но выбора не имела — ведь она любила тебя.

Уилл наконец взглянул на меня.

— Ты считаешь меня законченным глупцом.

— Мы все совершаем ошибки. Ты просто страдаешь дольше и сильнее многих.

Уилл усмехнулся.

— Да уж… Маргарита встретилась со мной в Париже и поведала о своей участи. Но ведь она еще дала обет уничтожать темных созданий. Вампиров, таких, как я, разумеется. Наступил самый жуткий период в моей жизни. Годы, десятки лет я ее разыскивал. Месяцами околачивался в церкви, где обнаружил первый знак. Все потеряло смысл. Маргарита однажды сказала мне, что дорога, ведущая в Летнюю Страну, изменчива. А я отчаянно хотел увидеть то волшебное озеро, но тщетно. Его будто никогда и не существовало. Я начал сходить с ума. Иногда я гадал, не выдумал ли я Маргариту. — Уилл заключил мое лицо в свои ладони и заглянул мне в глаза. — Когда ты оказалась в моем доме, впервые за четыре века во мне мелькнула искорка надежды.

Горящие глаза Уилла буравили меня, но его рука была холодна. Моя кровь уже остывала в венах вампира. Вскоре он ощутит могильную стужу. Я испытала огромную жалость к Уиллу.

— Есть ли какая-нибудь причина, почему ты не можешь просто… — Я запнулась в поисках подходящих слов. — …И впредь пить мою кровь?

Уилл убрал пряди волос с моей шеи и прижался губами к новой ранке.

— Мне будет все труднее сдерживать себя. Я неудержимо стремлюсь к твоему вкусу. — Он провел по ранке кончиком языка, и я ощутила сладостное покалывание. — Чем чаще я буду прибегать к этому, тем сильнее станет твоя зависимость от яда, который я вливаю в тебя. Сейчас он заживляет твою кожу и убивает боль, но он — как наркотик. Боюсь, любовные отношения вампира с человеком заканчиваются трагично.

Я задумалась о том, как он живет — никогда не выходит из дома при свете дня, по ночам охотится… И так — вечно. Раньше мне казалось, что удел Уилла совсем не плох. Однако после того как мой разум слился с сознанием Мелузины, я поняла, как она изнемогла от бессмертия. Кроме того, я успела прочувствовать страстное желание Маргариты превратиться в обычную женщину и провести остаток жизни с любимым.

— Если я смогу отобрать у Ди шкатулку, ты ею воспользуешься? — осведомилась я.

— Конечно… Но моя затея не понравится твоему приятелю Оберону. Он всегда винил меня в решении, принятом Маргаритой.

Я вспомнила слова Ди. Колдун заявлял, что, дескать, Оберону шкатулка нужна исключительно для завоевания всего человечества. Он будет править миром, а фейри станут могущественными, как в древние времена.

— Теперь Оберону придется прислушаться ко мне, — произнесла я. — А я хочу… — пробормотала я, прижавшись ртом к губам Уилла… — Делать это снова и снова…

— Да?.. — усмехнулся он и провел рукой по изгибу моего бедра. — С такой скоростью ты за неделю превратишься в вампира. — Он крепко обнял меня. — Лучше бы нам поскорее разыскать шкатулку.

Я никаких особенных перемен в небе не замечала, но Уилл предупредил меня о приближении рассвета.

— Нам пора, — сообщил он мне. — Тебя надо доставить домой.

От костра остался только пепел, но четыре глаза в окружении спиралей еще горели на траве. Я не представляла, как их убрать, но стоило мне махнуть рукой, как серебряные линии посерели и превратились в дымку, которая растаяла без следа. Я взяла пластиковую бутылку с останками Мелузины и повернулась к Уиллу, задумавшись о том, как мы доберемся до «большой земли».

— Лодка за мысом, — произнес он.

— Я не знала, что ты приплыл сюда на лодке.

— По-моему, я говорил тебе, что не умею летать. Но в эллинге[75] на Западной Семьдесят девятой улице я храню свою посудину, и она очень быстрая.

Мы подошли к причалу, и я ахнула — изящная моторка нетерпеливо подпрыгивала на волнах. На носу у нее красовалась надпись «Маргарита».

Уилл помог мне спуститься и направился в кокпит.[76] Вернулся он с парой джинсов и полосатым рыбацким свитером, который я натянула поверх его рубашки. Перед тем как отвязать причальный канат, он кому-то позвонил с мобильного телефона. Затем вывел лодку в залив.

— Я велел шоферу встретить нас у пристани Челси. Потом он отвезет тебя домой. Сожалею, что сам не смогу тебя проводить.

— А ты старомоден, — улыбнулась я и тряхнула волосами, развевающимися на свежем ветру. — Мне не нужен провожатый.

— Ты выследила Ди на одном из его наблюдательных пунктов. Он знает о твоей цели. Уверен, он начал за тобой настоящую охоту и попытается убить тебя. Мне не по душе мысль оставлять тебя одну.

— Но в доме мой друг Джей. — Я засмеялась. — Правда, телохранитель из него так себе.

Уилл покачал головой.

— Джей обожает тебя и он готов защищать тебя ценой собственной жизни. Вот только против Джона Ди ему долго не продержаться.

Уилл был прав. Поднимаясь по лестнице, я позвала Джея. Мой голос разлетелся по таунхаусу гулким эхом. Ни в гостиной, ни в спальне отца Джея не оказалось. Пустовал и небольшой кабинет Романа. Ванная комната была закрыта.

— Джей? — прокричала я. — Ты здесь?

Я вообразила, что парень заснул и захлебнулся. Я робко открыла дверь и устремила взгляд на старинную ванну с ножками в виде когтистых лап. Штора сдвинута в сторону… и больше ничего. Но кто-то явно недавно мылся — на полу валялась груда влажных полотенец… Джей привез их с собой? Отец предпочитал белые, а эти пестрели алыми цветами. И все мокрые. Потом я заметила, что пластиковая занавеска слегка колышется под ветром, проникающим в открытое окно. Может, вода попала через окно (но на острове Говернорс ночью дождя не было), вот Джей и решил собрать ее полотенцами.

Я захлопнула окно и опустилась на корточки. «Цветы» превратились в пятна крови. Я осмотрела пол. Некоторые плитки были тоже густо заляпаны кровью.

С бешено бьющимся сердцем я вскочила и выбежала вон, держа в руке окровавленное полотенце. Я быстро домчалась к телефону в гостиной. Хотела вызвать неотложку, но сообразила, что слишком запаниковала. На трубке мигал красный огонек автоответчика. Трясущимся пальцем я нажала клавишу и обомлела. Ничего себе — двадцать два новых сообщения!

Но, услышав голос Джея, я испустила вздох облегчения. «С ним все в порядке, — думала я, слушая его характерное хмыканье и покашливание. — Наверное, он брился, порезался и позвонил, чтобы предупредить меня…»

— Гарет… Пытался дозвониться тебе на мобильник… да, это Джей.

Джей, благослови его бог, был мастером записи долгих, пространных разговоров. Однажды он оставил мне сообщение на пятнадцать минут. Парень подробно пересказывал сюжет немого фильма, который просмотрел на занятии по истории кино.

— Но я догадываюсь, что ты выключила телефон… Поэтому сейчас…

Какой-то громкий посторонний звук отвлек Джея, и он сделала паузу.

— Гм… Короче. Приезжай сюда побыстрее.

Связь оборвалась.

— Куда, Джей? — в отчаянии завопила, ожидая следующего сообщения. Оно тоже было от Джея.

— Привет, Гарет. Я положил трубку и только потом понял, что если ты не получала моих предыдущих посланий, ничего не знаешь. В общем, я в больнице Святого Винсента. Здесь Бекки, — прохрипел Джей. — Она пыталась себя убить. Пожалуйста, приходи сюда как можно скорее.

Я побежала в больницу, не удосужившись переодеться. Лишь когда я поднималась на эскалаторе в психиатрическое отделение, я почувствовала, что от меня пахнет болотистыми испарениями. Запах Ист-Ривер совпадал с моим теперешним положением. Я медленно тонула. Ди подобрался к Роману и к моей лучшей подруге. Круг сужался. Кто на очереди? Джей, Фиона? Что если я потеряю всех своих родных и близких?

Я разыскала палату Бекки, но когда переступила порог, то оцепенела. Наверное, я перепутала номер палаты. Человек, лежавший на кровати, не мог быть Бекки. Конечно, Бекки отличалась миниатюрностью, но эта пациентка… была просто крошечной. И абсолютно неподвижной. Мне не раз случалось спать с Бекки в одной кровати: она постоянно вертелась и толкалась локтями и коленками. А сейчас она мирно покоилась на спине, и ее перевязанные руки лежали поверх простыни, как ватные палочки. Волосы Бекки, обычно наэлектризованные и стоящие торчком, как-то помертвели.

Рядом на стуле сгорбился понурый Джей. Едва увидев меня, он вскочил, кинулся мне навстречу и порывисто обнял. Его стремительность поразила меня. Джей обычно флегматично брел по жизни.

— Гарет, я уж думал, что с тобой что-то стряслось.

— Я в норме. Но мобильник потеряла… и не ночевала дома… Черт, Джей! Что случилось? Она поправится? Когда она очнется?

Я посмотрела на руки Бекки, перебинтованные от запястий до локтей.

— Она была без сознания, когда я ее нашел, — ответил Джей. — Медики сказали, что она потеряла много крови. Ей начали делать переливание, и она ненадолго пришла в себя.

— Ты ее нашел? — переспросила я, уставившись на Джея в упор. На уроке биологии, когда нужно было уколоть палец и сделать анализ собственной крови, он упал в обморок. На джинсах и манжетах его фланелевой клетчатой рубашки темнели запекшиеся кляксы. — Ох, Джей, прости.

Он вздохнул, и пряди его волнистых волос вяло качнулись около бледного лица.

— Вчера вечером она захотела поговорить насчет нашего контракта со звукозаписывающей компанией. Она не стала ругаться со мной и была… очень сдержана.

— Бекки?

— Да. Это действительно выглядело очень странно. Она принесла бутылку вина и попросила у меня прощения за то, что пыталась на меня давить. По ее словам, любой самый распрекрасный контракт не стоил нашей дружбы. Еще она заявила, что не имеет ничего против того, что мы будем выступать на разогреве у крутых команд и играть на концертах в маленьких городишках. Мы выпили все вино, а по телику показывали «Красные башмачки».[77] А ведь в программе его не было. Бекки ужасно разволновалась, ведь это — ее любимый фильм. Она настояла на том, чтобы мы записали его для тебя. Она откупорила вторую бутылку — мы нашли ее в буфете, и мы приготовили попкорн в микроволновке. Здорово… совсем как в те вечера в старших классах школы, когда мы допоздна смотрели старые киношки. На улице сгустился туман, и Бекки радовалась, что дома очень уютно…

— Неужели? — пробормотала я, вспомнив ясное звездное небо над островом Говернорс.

Джей смущенно посмотрел на меня.

— Не знаю, где ты была, но в Вилидже все заволокло. Бекки еще пошутила — хорошо, что мы не смотрим ужастики… хотя это кино тоже страшное… там есть сцена, когда девушка надевает красные туфельки и танцует, пока не падает замертво. Ну, Бекки и сказала — вроде ей кажется, что на ней красные туфельки, и ей хочется остановиться… перестать выступать, продвигать группу, переживать… Какая разница — есть успех или нет?.. А потом в фильме Мойра Ширер бросается под поезд, и Бекки сразу заплакала. И почему-то мне стало все равно. Навалилась усталость. Я будто плясал до упаду, как Мойра Ширер. Я отключился на диване перед телевизором, а когда проснулся, Бекки рядом не было. Я задремал, но услышал звуки из ванной. Постукивание. У меня все смешалось в голове — и я решил, что там балерина из фильма… Шум очень раздражал, я не выдержал, встал и пошел посмотреть…

Джей закрыл лицо руками и оборвал себя на полуслове.

— На самом деле, никто не стучал, — тихо произнес он. — Хлопала штора, потому что окно было открыто. Это сделала Бекки. Точно. Может, она захотела выпрыгнуть, но окошко слишком маленькое, и Бекки не смогла в него протиснуться. В шкафчике она нашла бритвенное лезвие. Устелила полотенцами пол, чтобы кровь не пролилась на плитки. Ты же в курсе, какая она у нас чистюля.

Джей умолк, я обняла его и гладила по спине, пока он не продолжил.

— Я обмотал ее запястья полотенцами и вызвал службу спасения. Медики заявили, что если бы они опоздали, она бы через полчаса умерла. А ведь я почти мог снова заснуть…

— Но ты встал и спас ее, — возразила я. Несомненно, туман Джона Ди внушил Бекки мысль о самоубийстве, а Джея усыпил. — Перестань себя винить…

— Виновата я, — послышался слабый голосок. Мы с Джеем обернулись и увидели, что глаза Бекки широко распахнуты. Они казались громадными на ее бледной, как мел, коже. — Мне так стыдно…

— Все хорошо, Бекки. — Я присела на кровать и прикоснулась к ее руке. Пальцы у нее оказались холодными и мягкими. Мне вспомнилась Мелузина, тающая на прибрежном камне. Я сжала пальцы Бекки, будто могла удержать ее от гибели таким образом. — Ты просто не понимала…

Бекки облизнула пересохшие, потрескавшиеся губы.

— Нет. Я решила, что мне станет легче… Я устала. Кого я обманываю, притворяясь рок-звездой? Почему не поступила на юридический, как мама говорила… О, черт! А она здесь?

— Она едет из Форта Лаудердейл, — произнес Джей. — Извини, Бекки. Я должен был ей позвонить.

Слезы потекли по щекам Бекки. Я достала бумажный платок из коробки, стоявшей на тумбочке, и промокнула лицо подруги.

— Это ее убьет, — всхлипнула она. — О чем я только думала?

— Милая, на тебя… — В голове пронеслось — «наложили заклятие», но я прикусила язык. — …Столько навалилось. Ты отдохнешь… тебе помогут… и ты поправишься. Обещаю.

Бекки кивнула. Ее веки отяжелели, сомкнулись, и она погрузилась в забытье. Я не выпускала ее руку из своей и гадала, как мне сдержать данное ей обещание.

Я пробыла в палате Бекки целое утро. Мы с Джеем сменяли друг друга. Затем я пошла навестить отца. Когда я переступила порог палаты, в первый момент мне стало худо: его кровать пустовала. Но медсестра объяснила мне, что Роман и его друг находятся в комнате отдыха. Я пробежала по коридору и обнаружила их обоих. Папа сидел в кресле-каталке и играл в бридж с Заком и двумя китаянками, которых он мне представил как Минни и Сью. Цвет лица у папы оказался совсем неплохой, и он улыбался. Когда они закончили очередной кон, я отвела Зака в сторонку и рассказала ему о Бекки.

— Бедняжка, — прошептал он. — Я знаю, как ей тяжко…

— Ты думаешь? — спросила я и продолжала: — Даже не представляю, надо ли говорить Роману? Вдруг он это свяжет с самоубийством Сан Леона?

Тут я поняла, что сболтнула лишнее. Я всегда переживала за него, боясь, что Зак может наложить на себя руки.

Но несмотря на то, что новость Зака огорчила, он оставался спокоен.

— Верно, — кивнул. — Случаи похожие. Сан Леон покончил с собой накануне собственной крупной персональной выставки, а группа Бекки на пороге грандиозного успеха. — Зак печально усмехнулся. — Порой мне кажется, что неудачникам жить проще.

Его слова удивили меня. Пока Зак не писал картин, я считала, что ему просто недостает вдохновения. И я полагала, что он не напрягается, стараясь уберечь себя от инфаркта.

— Ты — не неудачник, — вымолвила я, положив руку ему на плечо. — Ты… член семьи. И что бы я делала теперь без тебя?

Глаза Зака сверкнули. Я испугалась, что он расплачется, но он выпрямился и посуровел.

— Не бойся за Романа и Бекки, — заявил он. — Я за ними пригляжу. Занимайся своими делами. А я буду держать оборону форта.

Я волновалась из-за Бекки и не хотела бросать ее в больнице, но в одиннадцать часов медсестра принесла мне записку от Оберона. «Встречаемся в два часа дня на лестнице перед Сити-Холлом. Оденься в рабочую одежду».

Что он имел в виду? «Ну конечно!» — осенило меня. Ведь я еще не сталкивалась с последней стихией — с огнем. Уилл говорил, что Оберон приберегает самых суровых наставников напоследок. Но что может быть опаснее прыжка с Эмпайр Стейт Билдинг или странствий по городским водопроводам в молекулярном состоянии? Однако я догадывалась: чтобы приготовиться к испытанию, мне необходимо немного поспать.

Вдобавок я столкнулась с детективом Кирнаном. Возвращаясь из столовой, я увидела, что он заходит в палату Бекки. Я замерла в коридоре и помахала рукой Джею, который выскочил и бросился ко мне.

— А он почему тут шляется? — зашептала я. — Неужели считает, что и здесь дело нечисто?

Джей уставился на меня.

— О, нет. Кирнан уже был у Бекки. Интересовался ее здоровьем — чисто по-дружески.

Я была уверена, что детектив Кирнан себе на уме и в покое нас не оставит. Вероятно, он ищет зацепку, чтобы попытка самоубийства Бекки привела его к Джону Ди. Но я ему ничего подсказывать не собиралась.

— Понаблюдай за ним, — посоветовала я Джею. — Мне нужно отлучиться домой.

— Конечно, тебе надо отдохнуть, — согласился он. — У тебя вроде бы паранойя началась.

Я вернулась в таунхаус и приняла основательный горячий душ. У себя, на третьем этаже, разумеется. Отцовской ванной я вряд ли смогла бы воспользоваться в ближайшее время. Я надела трикотажные штаны и старую футболку, а поверх нее (неизвестно, зачем) рубашку Уилла. Но когда я легла в кровать, то отчетливо услышала голос Джея, рассказывающего мне о событиях минувшей ночи.

Мы с Бекки смотрели «Красные башмачки» на кинофестивале, когда нам исполнилось шестнадцать. Ей настолько понравился фильм, что она уговорила меня сходить на него снова, а потом бегала еще на один сеанс. На меня он тоже произвел впечатление, но Бекки стала прямо-таки одержимой. Но странно другое. «Красных башмачков» не было в телевизионной программе! «Бекки ужасно разволновалась… Она даже настояла на том, чтобы мы записали его для тебя».

Я встала с постели и босиком спустилась на второй этаж. Открыв дверь, ведущую в комнаты отца, сразу почувствовала медный запах крови. Я с трудом сдержалась, чтобы не убраться восвояси, вошла в комнату и села на диван. На журнальном столике стояли две пустые винные бутылки, пара бокалов и большая керамическая миска. Я взяла одну из двух бутылок и прочла этикетку. «Вуп-Вуп, австралийский шираз». Это вино продавалось в магазине на Гудзон-стрит. Бекки любила его покупать, поскольку оно было недорогое и ей нравилось название. Я принялась изучать вторую бутылку, про которую Джей сказал, что они ее нашли в буфете Романа. Она оказалась покрыта толстым слоем пыли, мне пришлось изрядно повозиться, чтобы расчистить этикетку. «Le Vin du Temps Perdu». Ага, французский. «Вино утраченных времен». Но такого сорта в запасах моего отца никогда не было. Как же Ди ухитрился подбросить бутылку в наш дом? Или все проделали его приспешники, люди-тени? Я потрясла бутылку и заметила, что в ней плещется вино. Вылив темно-красную жидкость в бокал, я поднесла его к носу, вдохнула густой аромат шоколада и корицы. И невольно сделала глоток.

Сухое вино улетучилось, едва коснувшись моего языка, и превратилось в туман. Он наполнил мой рот… У него был вкус шоколада, лаванды и каких-то неуловимых специй. Я сделала новый глоток и попыталась покатать вино по языку. Я зажмурилась… и очутилась на винограднике в южной Франции. Солнце согревало мою кожу, повсюду разливался аромат цветов…

Я резко открыла глаза и оттолкнула от себя бокал. И правда, «Le Vin du Temps Perdu»! Вот тебе и опасности употребления спиртного! А Бекки выпила почти целую бутылку… и вдобавок смотрела «Красные башмачки».

Я порылась в диванных подушках и вытащила пульт дистанционного управления. Включила телевизор и занялась изучением меню видеорекордера. Самой последней значилась запись фильма «Воспитание крошки»[78] с Кэтрин Хепберн и Кэри Грантом. Я нажала кнопку быстрой перемотки, чтобы проскочить рекламу DVD-коллекции студии «Turner». Наконец, на экране появился кинокритик Роберт Осборн, стоящий перед камином в своей шикарной квартире, куда допускались только самые избранные персоны. Стены были завешаны множеством картин, написанных маслом, вокруг красовались пухлые красные кресла. Бекки и Джей наверняка смотрели предисловие. Джей обожал Осборна и уморительно имитировал его критические интродукции. «Что же, шоу начинается», — сказала я себе и остановила перемотку.

«Здравствуйте, меня зовут Роберт Осборн, и сегодня мы с вами смотрим фильм… — На миг экран мигнул, и широкое, дружелюбное лицо ведущего замерло. Его глаза с тяжелыми веками (Джей всегда говорил, что Осборн, наверное, полжизни провел в темных кинотеатрах) помрачнели… — Итак, сейчас мы с вами увидим фильм Майкла Пауэлла и Эмерика Пресбургера „Красные башмачки“ с несравненной Мойрой Ширер в роли заколдованной балерины, Виктории Пейдж… и обворожительным Энтоном Уолбруком в роли демонического импресарио Бориса Лермонтова».

Я наклонилась ближе к экрану — что-то случилось со звуком. Слова Роберта Осборна не совпадали с движениями его губ. Или я просто устала. Я накрыла колени старым афганским пледом и улеглась на диван. Плавные интонации Осборна убаюкивали меня. Он объяснял, что авторы «Красных башмачков» хотели создать манифест могущества искусства. Смакуя подробности, он сообщил о том, как демонический Лермонтов довел Вики Пейдж до самоубийства.

«Забавно, — подумала я, — обычно Осборн много не болтает». Но мне было все равно, ведь фильм я уже смотрела. Хотя я успела подзабыть некоторые сцены. Например, яркие повторяющиеся сны-галлюцинации, в которых Вики Пейдж разыгрывает историю девушки, надевшей пару красных туфелек и танцующей до смерти. Абсолютная психоделика, разбавленная фрейдизмом. Загадочный башмачник превратился в возлюбленного девушки, а потом — в Лермонтова. Оказалось, что этот «демонический импресарио» похож на Джона Ди… но я-то не была с ним знакома, когда смотрела фильм впервые.

Я понимала, что кино сильно подействовало на Бекки. По-своему она тоже неудержимо стремилась к успеху, как балерина Вики Пейдж. Своими дерзкими рыжеватыми кудряшками она даже напоминала Мойру Ширер. И вдруг я с изумлением обнаружила, что актер, исполняющий роль композитора, влюбленного в Вики, является копией Джея.

Наверное, я задремала, а очнулась сидя, с бокалом в руке. На экране разыгрывалась роковая сцена, во время которой Лермонтов настаивает, что Вики должна сделать выбор: искрометная жизнь великой танцовщицы или серая участь домохозяйки. В моей голове смутно всплыл наш давний спор с Бекки.

— Почему Вики обязана выбирать? — спросила я после просмотра «Красных башмачков».

— Должна, и точка! — вспылила Бекки. — По-другому не получается. Нельзя совмещать то и другое одновременно.

Теперь я понимала смысл слов Лермонтова… и Бекки. Большинство великих художников были неудачниками в любви — если только не связывали свою жизнь с людьми, которые отказывались от собственных желаний и устремлений ради них. Обычные представители «рода человеческого» — вроде Зака, Джея и меня — не добивались успехов в творчестве. Да и в остальном — тоже. Я с головой окунулась в дело спасения мира и проглядела, что моей лучшей подруге грозит беда. Теперь она попала в больницу, как и мой отец. Сколько еще любимых и близких пострадают из-за моей беспечности? «Удача не сопутствует мне ни в чем», — вздохнула я, глядя, как Вики Пейдж бежит из театра и бросается под поезд. Мне стало ясно, почему она так поступила. Она так и не сделала выбор. Но, по крайней мере, могла снять треклятые красные туфельки и отдохнуть.

Я взяла пульт, чтобы выключить телевизор, но на экране вновь появился Роберт Осборн. Он устроился в красном кресле у потрескивающего огня, с бокалом красного вина.

— В год выхода на экран, а это был тысяча девятьсот сорок восьмой год, — промурлыкал Осборн, — фильм «Красные башмачки» успеха не имел. Зрителям не пришлась по душе мысль, вложенная в финал картины, — то, что лучше умереть ради искусства, чем жить без цели. Но мы-то с вами знаем, каков правильный выбор, правда?

Он улыбнулся. Мне почудилось, что даже женщина на портрете над камином улыбнулась… а я согласно кивнула. Я притулилась на краешке дивана и заметила янтарные огоньки в глазах ведущего. Он таращился прямо на меня и ждал, что я поступлю так как надо. В конце концов, Роберт Осборн знал все. «Конечно же, он послан ко мне как духовный наставник», — осенило меня. Я почувствовала нечто интригующее и вязкое. Мне нужно непременно послушаться Роберта Осборна.

Я направилась в ванную комнату. Бритвенное лезвие, которым вскрыла себе вены Бекки, лежало на краю раковины. Я взяла его и взглянула на свое отражение в зеркале. Зрачки у меня расширились и закрыли всю радужку. Глаза превратились в черные и пустые колодцы. Внутри меня был вакуум. Я поняла, что задохнусь, если не предприму решительных действий.

Я принялась отстраненно наблюдать, как моя левая рука подносит лезвие к правому запястью. «Странно, — подумала я, робко проведя острием по коже, — я ведь правша». На коже выступила тонкая красная полоска. «Выпустить тьму». Я услышала биение своей крови — она словно просилась наружу. Внезапно раздался негромкий звук. Колечки, на которых висела штора, застучали под струей сквозняка… Джей что-то говорил про занавеску… вроде бы ее хлопанье разбудило его… Но сейчас окошко закрыто. В чем дело? Моя левая рука замерла. Я устремила озадаченный взгляд на штору, а та все колыхалась. Потом я гадала, почему у меня вызвал изумление именно этот факт — а не появление в доме бутылки с зельем, не новый антураж студии канала ТСМ и не то, что Роберт Осборн подталкивал зрителей к самоубийству. Но лишь тогда черный туман в моей голове чуть рассеялся.

Я положила лезвие на край раковины и заглянула в ванну. На дне я увидела идеальную миниатюрную копию Вики Пейдж в последней сцене «Красных башмачков» — от растрепанных рыжих волос до мятой перепачканной пачки и красных туфелек. Это же Лол! Фея, обмякшая и обессиленная, лежала на белом фаянсовом дне. Одной рукой она вяло дергала краешек шторы. Заметив меня, она разжала губы, но с них не сорвалось ни звука. Тогда она просто указала на свои ноги.

То, что я приняла за красные туфельки, было окровавленными ступнями.

«Миниатюрные фейри не выносят прикосновения металла», — так мне сказал Оберон в парке, собирая останки сильфов. А в крови полным-полно железа.

Я быстро подняла Лол, аккуратно омыла ее ножки холодной водой, а потом наполнила чистой водой раковину, чтобы она могла опустить в нее ступни. Пока она сидела на краю, я извлекла из аптечки пластырь и заклеила свое поцарапанное запястье. Я опустила глаза и обнаружила, что в воде появляется какое-то изображение — так было и в парке, с Мелузиной. Значит, она наделила меня даром — хотя я видела не будущее, а прошлое. Лол нашла Бекки и попыталась ей помочь, но, когда кровь запачкала ее, огненная фея свалилась в ванну. Ну а потом она начала дергать штору, чтобы достучаться до Джея.

— Спасибо, — прошептала я. — Ты спасла Бекки и меня.

Лол сердито фыркнула и плеснула на меня водой.

— Не понимаю, что со мной, — смущенно призналась я.

Лол строптиво сложила ручки на груди и нахмурилась. Спустя секунду она расправила крылышки, вылетела в гостиную и запорхала над телевизором. На экране был Роберт Осборн, хотя, нет… самый настоящий Джон Ди.

— Он хотел заставить Бекки покончить с собой и принялся за меня, — пробормотала я.

Лол зависла перед телевизором и запищала.

— Да, — кивнула я, обратив внимание на картины и ковры. — Это — логово Джона Ди.

Обстановка совпадала с убежищем мага под дном реки.

— Надо предупредить Оберона… Черт!

Я посмотрела на дисплей видеорекордера. Половина второго. Я могу опоздать на встречу с Обероном около Сити-Холла.

— Познакомлюсь лично со стихией огня, — сообщила я Лол. — Хочешь со мной?

Смуглая кожа Лол побелела как мел. Она молча покачала головой. Она смело атаковала вампира, рискнула выпачкаться в ядовитой для нее крови. Почему же Лол так испугалась?

КАССИР

Я ехала на метро к Сити-Холлу, а Джон Ди прямо-таки застрял в моей голове. Если ограбление галереи было осквернением нашего с Романом дома, то сейчас произошло «изнасилование» разума. Я уже не понимала, влияет ли колдун на мои мысли до с их пор? Глядя на пассажиров в вагоне, я чувствовала их слабость и отчаяние, но возможно, просто проецировала на них свое дурное настроение? Что, если мрачные ауры являлись галлюцинациями? А голоса, которые я начала слышать после полета в компании с Ариэль, были лишь моими собственными демонами? Наверное, у меня разыгралось воображение.

«Или ты спятила», — зашептал внутри меня кто-то. Джон Ди или Роберт Осборн? Я запаниковала. Вероятно, я действительно схожу с ума. Откуда мне знать, где объективная реальность?

Я вышла на «Парк-Плейс». Поднимаясь наверх, уставилась на мозаичные глаза, выложенные на стенах подземки. Я видела их и раньше, но сегодня я слишком занервничала. Мне показалось, что они следят за мной. От неприятного ощущения я не смогла избавиться и позже, когда шагала на восток вдоль Парк-Плейс. Что творится с моим рассудком? Я заметила Оберона, но мои сомнения не рассеялись. Он, одетый в бежевую толстовку, джинсы и бейсболку, ждал меня на Бродвее возле пункта досмотра. «Возможно, Оберон — составная часть сложной галлюцинации», — решила я. Но на всякий случай вежливо с ним поздоровалась.

— Мне очень жаль твою подругу Бекки, — произнес Оберон. — Я догадывался, что Ди попытается воздействовать на тебя через других людей. Правда, думал — он ограничится твоим отцом, но за ним я большую часть времени приглядываю в больнице. Поэтому я не волновался. Ну а к Джею я приставил Лол.

— Если бы не она, Бекки бы умерла, — заявила я, рассказав Оберону всю историю. Однако о том, насколько я сама была близка к самоубийству, умолчала. Свитер с длинными рукавами хорошо закрывал запястья. Между тем Оберон изучал меня взглядом так пытливо, что я поспешно поведала ему об остальных приключениях, в частности, о Мелузине. Гримаса боли исказила лицо Оберона, когда я призналась, что Мелузина почти полностью растворилась на прибрежном камне. К сожалению, он не знал, как воскресить ее останки, которые хранились в пластиковой бутылке. Затем он задал только один вопрос — по поводу логова Джона Ди.

— Там были окна?

— Нет. И откуда? Мы находились под дном Ист-Ривер.

Оберон пожал плечами.

— Типичная проекция. Он скрывает свое местонахождение, поэтому заманил тебя с Мелузиной в ловушку и вышвырнул в залив. Он понимал, что соленая вода погубит Мелузину.

— Но почему ты ее не остановил? — возмутилась я.

Несколько женщин, одетых, как и Оберон, в светлые толстовки и бейсболки, в этот момент проходили через рамки металлодетекторов. Они обернулись и посмотрели в нашу сторону, но без особого интереса.

Оберона рассмешил мой приступ ярости.

— Остановить стихию? С таким же успехом я мог бы задержать океанский прилив или вращение Земли. Мелузина осознавала опасность. Кроме того, она хотела, чтобы ты воспользовалась случаем и заметила какую-нибудь особую деталь в убежище Ди.

— Может, там и имелись окна, но Ди повсюду развесил картины, — вздохнула я.

— А как насчет стен? Из чего они?

— Какие-то золоченые панели. Эх, бесполезное это занятие… Вдобавок мы утратили Мелузину.

Оберон склонил голову к плечу и прищурился.

— Сомневаюсь. Ты вспомнишь. И у нас много дел. — Он протянул мне бейсболку и кофту. — Вот, облачайся.

Я обнаружила на одежде и кепке логотип публичных библиотек Квинса.

— Ты и для меня маскировку припас?

— Нет, — усмехнулся Оберон, — просто решил выразить поддержку. В библиотеках трудится немало фейри. Будет ужасно, если их закроют.

Мы сказали охраннику, что участвуем в акции протеста, и он пропустил нас во внутренний двор Мэрии. В Сити-Холле я не бывала со времени экскурсии в третьем классе и успела забыть, какое это красивое здание. Фасад из светлого известняка сиял под декабрьским солнцем. Но когда мы приблизились, я обратила внимание на то, что хотя статуя Справедливости еще сверкает в послеполуденных лучах, небо на востоке потемнело. А скульптурную фигуру на вершине муниципалитета, стоявшего восточнее Сити-Холла, уже заволокло туманом.

Мы шагали мимо протестующих библиотекарей, разместившихся на ступенях лестницы с транспарантами типа «СБАЛАНСИРОВАННАЯ ЭКОНОМИКА = ЗАПОЛНЕННЫЕ БИБЛИОТЕКИ» и «НЕ ПОЗВОЛИМ БИБЛИОТЕКАМ ОПУСТЕТЬ», и Оберон начал выкрикивать:

— Спасите наши библиотеки!

Демонстранты мгновенно подхватили слоган, а мы двинулись дальше. Миновали арку, бронзовую скульптуру Джорджа Вашингтона и мраморную ротонду. Затем, вместо того, чтобы подняться вверх по крутой лестнице, Оберон провел меня к служебному лифту. Мы спустились в полуподвальный этаж. Двери кабины открылись, и мы очутились в тускло освещенном коридоре. Повернув направо, мы прошли его до конца и остановились перед дверью с окошком из матового стекла, на котором красовалась золоченая надпись: «КАБИНЕТ КАССИРА НАЛОГОВОГО ИНСПЕКТОРА». Небольшая деревянная табличка, подвешенная на крючке, гласила: «ПОЖАЛУЙСТА, ВХОДИТЕ ПО ОДНОМУ». На другой табличке (ее поддерживала красивая фигурная чугунная стойка) я прочла: «ОЧЕРЕДЬ НАЧИНАЕТСЯ ЗДЕСЬ». Десяток человек выстроились строгой цепочкой, и каждый сжимал в руках желтоватый листок. Оберон уверенно прошествовал к двери.

— Эй, приятель, — проворчал крупный мужчина, стоявший первым, — мы вообще-то в очереди!

— Да-да, конечно, мистер… — Оберон выхватил из мясистых пальцев мужчины бледно-желтую бумажку. Та затрещала, но осталась целой. — Мистер Арнольд А. Геркаймер с бульвара Киссена, Флашинг, Нью-Йорк, — отчеканил Оберон, даже не смотря на листок. Я заглянула через его плечо и поняла, что король фейри не ошибся. — Какие же у вас неприятности?

«Уважаемый мистер Геркаймер,

Вы уличены в нарушении городского кодекса законов M73197-PYT-C2E. Пожалуйста, явитесь в кабинет кассира налоговой инспекции, комната В7, Сити-Холл, для определения суммы штрафа, подлежащего уплате.

Примечание: все штрафы должны выплачиваться наличными.

Искренне Ваш,

Игнациус Т. Эшберн III,

кассир налогового инспектора»

Закончив чтение, Оберон поднес письмо к свету и принялся изучать водяные знаки — спиралевидные линии. Они начали быстро вращаться. Я отвернулась, потому что у меня закружилась голова. Между тем глаза мистера Геркаймера заметались из стороны в сторону, будто он следил за матчем по настольному теннису.

— Что ж, — произнес Оберон, возвращая Арнольду Геркаймеру письмо, — похоже, все в порядке. Я замолвлю за вас словечко кассиру.

— Спасибо, сэр, — пролепетал Арнольд Геркаймер, слегка покачиваясь. — И как вас благодарить? Сам не пойму, что я такого нарушил.

— Не припоминаешь, Арни? — Оберон укоризненно поцокал языком. — Постарайся, дружище, я буду в кабинете.

Арнольд Геркаймер стал пунцовым. Оберон наклонился и прошептал мне на ухо:

— Он забирает пенсию у своей девяностосемилетней мамочки и проигрывает денежки в казино в Атлантик-Сити, а матери говорит, что платит за учебу своего сына в колледже.

Оберон взялся за дверную ручку и дал Арнольду Геркаймеру возможность всласть посокрушаться о своих прегрешениях. Теперь мы очутились в коротком коридоре с новой дверью, поделенной горизонтально пополам. Верхняя часть оказалась открыта, виднелась стойка, за которой сидел веснушчатый мужчина лет тридцати. Он был одет в оксфордскую сорочку с красными полосками в тон своей редеющей имбирно-каштановой шевелюре. На медной табличке я разобрала: «ИГНАЦИУС Т. ЭШБЕРН III, КАССИР НАЛОГОВОГО ИНСПЕКТОРА». Другая табличка — ксерокопия на розовой бумаге, гласила следующее: «ЗА НЕОБХОДИМОСТЬ МИРИТЬСЯ С РАЗДРАЖЕННОСТЬЮ, НЕТЕРПЕНИЕМ И ОТКРОВЕННОЙ ГРУБОСТЬЮ ПОЛАГАЕТСЯ ШТРАФ В ДЕСЯТЬ ДОЛЛАРОВ». Оберон прислонился к стене возле посетительницы. Юная девушка в обтягивающих джинсах, кожаной куртке-бомбере и угги стояла перед конторкой и судорожно рылась в большущей сумке.

— Прямо секунду назад видела эту бумажку, — в отчаянии пробормотала она. — А вы не можете поискать мое дело по фамилии?

— Нет, — ответил служащий, смерив девицу высокомерным взглядом.

Я обратила внимание на его широкие ноздри. Они стали еще больше, когда девушка вывалила на прилавок содержимое сумки. Айфон, косметичка, пригоршня оберток от жевательной резинки… и, наконец, письмо цвета слоновой кости.

— Нашла, — обрадовалась девица и сунула его Игнациусу. — Только я понятия не имею, о чем здесь написано. Я учусь в колледже, но живу дома, и машина у меня есть, но она записана на родителей. По идее, все, что связано с налогами, должны присылать на мой домашний адрес, в Скарсдейл.

— Извещение не имеет никакого отношения к вашим родителям, Дженна Абигайль Лоренс, — возвестил служащий, держа листок перед настольной лампой. — Ага! Нарушение кодекса законов, пункт номер четыреста восемьдесят девятнадцать двадцать девять, шифр XNT-восемь-R. Это связано с неприкосновенностью частной жизни. — Он опустил официальное письмо и уставился на Дженну Лоренс в упор. Из его ноздрей потянулись тонкие струйки дыма. Темно-карие глаза начали вращаться, повторяя форму спиральных водяных знаков на гербовой бумаге.

Почему-то я моментально ощутила непреодолимое чувство вины и вспомнила несколько случаев из собственной жизни. В седьмом классе я списала контрольную по французскому, а еще так и не удосужилась отправить благодарственное письмо. А однажды не вернула книгу в библиотеку.

— Штраф будет снижен, если вы добровольно предоставите сведения, — изрек суровый тип.

Дженна Лоренс перевесила сумку на левое плечо и откинула с лица прямые мелированные светлые волосы.

— Понятия не имею, о чем вы говорите. Но если вы про мою соседку по комнате в общежитии, то знайте — ни одному ее слову верить нельзя. Она — первокурсница. И конечно, я не читала ее тупое эссе о Данте…

— Верно. Иначе вы могли бы уразуметь пару-тройку мыслей насчет наказания, мисс Лоренс. Нет, речь о другом. Вы проверяли СМС в мобильнике вашего бойфренда Скотта, пока он ходил в магазин «7–11» за холодным кофе для вас.

Дженна Лоренс разинула рот.

— Но как?.. — вырвалось у нее. Потом она немного совладала с собой и пробормотала: — Вам Скотт сказал?

— Разумеется, нет, мисс. Однако Скотт удивлен, почему вы на него стали злиться.

— Он назвал меня испорченной девчонкой! — взвыла Дженна. — А своему так называемому лучшему школьному дружку, Энджи, он объявил, что меня, кроме тряпок, ничего не интересует.

Девица стала копаться в сумке, и Игнациус взял бумажный платочек из коробки, стоявшей на конторке, и протянул ей. Он терпеливо ждал, пока Дженна выплачется и высморкается.

— В толк не возьму, — жалобно призналась она, — кто вам доложил… Но вы ведь Скотту не проболтаетесь?

— Нет, Дженна. Именно вы введете Скотта в курс дела. А летом вы не на пляже в Хэмптонсе будете валяться, а поедете с волонтерами восстанавливать старый женский приют.

— Ладно, — всхлипнула Дженна. — В резюме это будет неплохо выглядеть.

Игнациус вздохнул и выпустил из ноздрей струйки дыма.

— А еще вы станете проводить больше времени со своей бабушкой Рут. — Он приложил к письму тяжелую деревянную печать. — Кроме того, вопрос о штрафе еще не снят… — Он перегнулся через конторку и заглянул в огромную сумку девушки.

А я заметила, как мелькнул его длинный чешуйчатый хвост.

— Айфон у вас новенький? — осведомился Игнациус.

— Да, — простонала Дженна. — Но вы не можете…

Хвостище перегнулся через голову Игнациуса, нырнул в сумку и обернулся вокруг айфона.

— Ах, у вас «Peggie»[79] имеется… — довольно произнес он. — Приятный сюрприз.

Хвост исчез за конторкой. Служащий вернул Дженне письмо. Она взяла его и подняла повыше, чтобы рассмотреть красную печать. Та имела форму дракона, извергающего спиралевидное пламя. Внезапно огонь увеличился в размерах, вспыхнул, охватил листок и даже задел одну прядь Дженны. Но она отвернулась от окошка безмятежная, как новорожденный младенец.

— Она запомнит хоть что-нибудь? — осведомилась я у Оберона, но на мой вопрос ответил Игнациус.

— Только то, что ей следует делать. Она будет уверена, что целое утро занималась шопингом, а насчет телефона решит, что оставила его в такси. Тебе что-нибудь нужно, Оберон? У меня сегодня куча посетителей.

Оберон приоткрыл наружную дверь и махнул рукой около золотых букв на стекле. Вместо прежней надписи появилась новая: «СЛУЖЕБНЫЙ ТУАЛЕТ».

Посетители развернулись и, обескураженно почесывая макушки, удалились. Я услышала, как Арнольд Геркаймер спрашивает, как пройти к казино «Тропикана».

— Прости, Игги, — произнес король эльфов. — Времени в обрез. Его честь здесь?

— «Его честь»? — повторила я. — Но мы вроде бы не к мэру на прием заявились.

Игнациус и Оберон улыбнулись.

— О, его власть намного больше, — сообщил Игнациус и впустил нас внутрь.

Перешагнув порог, я увидела, что тело клерка ниже пояса покрыто медными чешуйками. А когда он повернулся ко мне спиной, по линолеуму крошечного кабинета заскользил массивный хвост. Кабинет и вправду был маленький и весь загроможденный множеством пухлых мешков, картонными коробками с бланками и стратегическим запасом лапши быстрого приготовления. Игнациус хвостом расчистил нам место и потопал к невысокой арочной двери с тремя медными замками. Он отпер их ключами, висевшими на кольце у него на шее. Я увидела тускло освещенную лестницу. Игнациус прихватил один из мешков и дал нам знак следовать за ним.

— Он, похоже, не злой, — шепнула я Оберону. — Почему его все так боятся?

— Отнюдь, Игги — обычный кассир. Тебе стоит опасаться инспектора. Вот с кем нам предстоит повидаться.

ИНСПЕКТОР

Несмотря на то, что мы находились на полуподвальном уровне здания, ступени лестницы от кабинета Игнациуса вели вниз еще на два пролета. Преодолев их, мы прошли по едва освещенному коридору и опять начали спуск. Если честно, я предположила, что нас ждет третья лестница, но Игнациус открыл дверь, за которой оказался туннель с арочным сводом. И потолок, и стены были украшены белыми и зелеными изразцами, уложенными «в елочку». Свод заканчивался куполом из матового стекла. Я поняла, куда мы попали.

— Надо же! Мы на станции метро «Сити-Холл»! — воскликнула я. Я читала о ней в книгах по истории города. Она открылась в тысяча девятьсот четвертом году, а строилась под руководством архитектора Рафаэля Гуаставино. Ее называли «жемчужиной короны» подземной системы Нью-Йорка. — Я слышала, что ее закрыли, поскольку здесь у рельсов слишком сильная кривизна, и не было возможности удлинить платформу для поездов нового поколения.

Игнациус и Оберон переглянулись.

— Такова официальная версия, — проворчал Игнациус и направился вперед.

— Кроме того, случались кое-какие происшествия, — добавил Оберон.

— Происшествия? — переспросила я.

Игнациус отпер очередную дверь и повернулся ко мне. В сумеречном подземном освещении его глаза горели красными огоньками.

— Кражи дамских сумочек, похищения детей, травмы у рабочих, ожоги…

— Почему? — удивилась я.

— Выбросы пара из люков отопительной системы, — пояснил Оберон. — Конфиденциальные выводы комиссии гласили, что «станция построена в геологически небезопасной зоне», и ее рекомендовали закрыть для пассажиров.

— С тех пор несчастные случаи свелись к минимуму, — добавил Игнациус. — Когда я приношу ему достаточное количество добычи, он почти не выходит на охоту.

— Я считал, ты полностью обезопасил территорию, — вздернул брови Оберон.

— Есть туннели, про которые даже я не знаю. Я же тут один дракон. Хочешь больше надежности, найми дополнительных помощников.

— У нас бюджет тоже урезан, Игги. Но сейчас он на месте?

Игнациус втянул носом воздух.

— В общем — да.

Он провел нас по очередному лестничному пролету. Ступени были высечены в горной породе. Теперь в глазах Игнациуса вспыхивали серебристые и серые прожилки. А навстречу нам поднимался запах — смесь подгоревших тостов, меди и чего-то сладковатого. Кроме того, я заметила, что по мере нашего продвижения в недра земли Игнациус начал изменяться. Постепенно его спина сгорбилась, верхняя часть туловища низко склонялась к полу, и в конце концов он стал передвигаться на четвереньках. Оксфордскую сорочку пробил чешуйчатый хребет. Сквозь дыры в рубашке просвечивала блестящая кожа. Когда я поравнялась с ним, то увидела, что лицо Игнациуса превратилось в удлиненную драконью морду. Но красные глаза и расширенные ноздри остались прежними, как и голос, убеждавший нас поторопиться.

— Его что-то возбудило, — сообщил Игнациус, снимая с последней двери три тяжеленных засова. — Лучше поскорее выяснить причину.

И будто в подтверждение его слов раздался жуткий рев. У меня сложилось впечатление, что прямо на нас мчится поезд метро. «Интересно, — подумала я, — сколько раз я слышала этот вой, чувствовала под ногами вибрацию, принимая все за издержки нью-йоркской подземки?»

— Ты уверен, что мы его не побеспокоим? — прошептала я Оберону.

— Если Драйк не в духе, — отозвался он, — надо ему помочь. Он очень… чувствителен.

Я с ним внутренне не согласилась, но переступила порог. Мы оказались в громадной пещере — гораздо просторней, чем заброшенный зал «Сити-Холл». Стены покрывали изразцы-«елочки», инкрустированные различными сплавами и драгоценными камнями. Высота сводов составляла не меньше двух этажей. А в самом центре развалилось громадное существо, и оно занимало свое жилище почти целиком. Одна красноватая чешуйка размером равнялась дверце «Хаммера», а глядящий на меня багровый глаз был диаметром с канализационный люк. Но больше всего меня напугало другое. Монстр являлся многократно увеличенной копией «Челюстей» — дракона, которого я создала по мотивам моих ночных кошмаров.

— А-а-а-а-ах, — выдохнул он, и его горячее дыхание ударило мне в лицо. — Гарет Джеймс. Мечтал… — Он умолк и свесил наружу длинный раздвоенный язык. — …С тобой познакомиться.

Затем пару раз подряд коротко фыркнул — наверное, смеялся.

— Как же так? — пролепетала я, обернувшись к Оберону. Но мои спутники предусмотрительно отстали от меня на несколько футов.

— Инспектор Драйк знает все, — улыбнулся король фейри. — Он — хранитель информации.

— Знание — сила, — проревел дракон. — Ты принес мне что-нибудь?

Игнациус бросил Драйку принесенный им мешок, и дракон принялся в нем рыться. Монеты, ювелирные украшения, часы рассыпались по полу. Я разглядела роскошный «Ролекс» и сверкающие обручальные кольца. Но Драйк проигнорировал их. Он выудил из груды сокровищ айфон, конфискованный Игнациусом у Дженны Лоренс. Сжав телефон шестифутовой лапой, дракон уставился на дисплей.

— Посты Снуп Догга[80] в Твиттере сносят мне крышу, — хмыкнул он, набрал какой-то текст кончиком хвоста и недовольно прорычал: — Курс евро опять подскочил. Сейчас все помчатся скидывать баксы. До чего же алчные эти торговцы валютой. Куда до них дракону.

Затем Драйк ловко вскрыл одним когтем айфон, словно тот был раковиной двустворчатого моллюска, и извлек монтажную плату. Обозрев потолок над своей головой, он извергнул язык пламени на металлическую пластину. Когда та раскалилась докрасна, он прижал к нему плату. Внимательно осмотрев своды, я поняла, что потолок испещрен монтажными платами вперемежку с драгоценными камнями, монетами и украшениями. Причудливый филигранный рисунок слегка поблескивал.

— Что он делает? — поинтересовалась я у Игнациуса.

— Суперкомпьютер, — со вздохом произнес он.

— А контроллеры не раздобыл? — проревел Драйк.

— Пока нет, господин, но я вызвал к себе двоих сотрудников компании «Apple» по обвинению в хакерстве. Предложу им заплатить штрафы терабайтами.

— Хе-хе! — обрадовался дракон. — Ты не забудь передать ребятам, что мы их используем!

Он прикоснулся кончиком когтя к одной из медных линий, и вся система засветилась. Искры побежали по сводчатому потолку, ринулись вниз по колоннам и расползлись по полу. Нас окутала пульсирующая алая паутина. В воздухе замерцали изображения и цифры. Они сменялись с огромной скоростью.

— Традиционно драконы охраняют золото, — произнес Оберон, — а Драйк с самого рассвета информационной эры заботится о данных.

— Знание — сила, — повторил Драйк. — Но порой бывает иначе. К примеру, этой осенью вы, люди, таких дел натворили… никакая логика, никакие закономерности не сработают.

И дракон буквально «нырнул» в сеть. Монтажная плата замигала еще быстрее, и данные слились в голубоватую дымку. Я застыла на месте: в пещере на краткую долю секунды не осталось ничего, кроме ослепительно-белого света — некоей концентрации хаоса. Потом система начала методично выбрасывать изображения и цифры, хотя уже более вяло. Почти устало. Драйк ухмыльнулся.

— Тенденция, чтоб ее, — проворчал он. — И отрубается без предупреждения. Ладно, — проговорил он, уставившись на меня красным глазом, — спрашивай, что хочешь.

— Где Ди? — выпалила я.

Драйк поднял лапу и выудил из сети струю яркого света. В воздухе возникла картинка: Ди сидел в красном кресле у камина. Обстановка в точности такая же, как в его логове и в фальшивой студии ТСМ, вплоть до серебряной шкатулки на столике и портрета печальной дамы из восемнадцатого века.

— А больше ничего нет? — жалобно спросила я.

— Но я лишь передаю данные, — ответил Драйк, склонив огромную голову к изображению. — Здесь могут быть раскиданы подсказки. А что делать дальше — решай сама.

Я внимательно наблюдала за Ди. Позади него в камине плясало пламя, но сам он не шевелился.

— Это постановочный кадр?

— Наверняка, — согласился Оберон. — Воспринимай увиденное, как сообщение от Ди. Кодовые слова — «меня нет на месте». Но Драйк прав. Давай, поищем какой-нибудь знак.

Я максимально сконцентрировалась. Сначала «просканировала» все кирпичи, из которых был сложен камин, потом перешла к картине. Женщина грустно смотрела на меня миндалевидными глазами. Я не сомневалась, что уже видела на себе этот взгляд. Но где и когда? Однако я прочитала на медной табличке, прикрепленной к раме, имя: «МАДАМ ДЮФЕ». Возможно, я обнаружила скрытую подсказку к местонахождению колдуна? Я снова вернулась к портрету. Краткий миг узнавания — и изображение растаяло в воздухе.

— Хватит! — взревел Драйк. — Я информацию даром не раздаю. Что ты мне предложишь взамен?

— Я? — прошептала я, оглядываясь на Оберона и Игнациуса, но те попятились к двери. — Вряд ли я могу вас чем-то повеселить.

Дракон вытянул шею, и его нос оказался совсем рядом с моим лицом. Меня чуть не стошнило от запаха жженных волос в его дыхании, когда он принюхивался, но я не дрогнула.

— М-м-м-м… А мне сдается, что у тебя отыщется парочка очень вкусных воспоминаний. Лакомые кусочки! Если ты позволишь мне их немножечко подогреть…

— Не забывай, Драйк, она — потомок Сторожевой Башни, — вмешался Оберон. — Мы в ней нуждаемся.

— Если так, то ей нечего бояться, — рыкнул дракон. — Ну как, Гарет Джеймс? Отправимся в прошлое вместе?

— Оберон? — чуть слышно проговорила я. — Путешествие… опасно?

Игнациус издал звук наподобие сдавленного смешка. После долгой паузы Оберон вздохнул.

— Важно помнить, что огонь выявляет правду — но не всю.

— Огонь? — переспросила я, но в ответ услышала глухой стук задвигаемых засовов. Я обернулась, а моих провожатых и в помине не было. Вдруг подул раскаленный пустынный ветер. Я крутанулась на месте и увидела, что Драйк встал на задние лапы и наклонил голову. Щеки и живот дракона раздулись. Меня втягивал в глубь пещеры его мощный вдох, а сейчас он готовился выдохнуть.

Пламя ударило по моему телу с такой силой, что меня отбросило назад и я стукнулась спиной о стену. Я хотела закричать, но в рот тут же попал огонь. Я почувствовала, как он сжигает слизистую оболочку трахеи и обугливает мои легкие изнутри, а в следующее мгновение он проник в мою кровь. Чудовищный жар пронесся через сердце, как степной пожар по сухой траве, и в мгновение ока добрался по сосудам до подушечек моих пальцев. Сильнейшая боль охватила мой головной мозг, проникла во все нервные клетки и синапсы и взорвала их крошечными взрывпакетами. Каждый взрыв озарял воспоминание… Мне три года, я раскачиваюсь на качелях в парке. Мамина рука крепко поддерживает меня, подталкивает вверх, и я взлетаю к верхушкам деревьев… Мне шесть лет, я сижу на крыльце и ем мороженое… Мне двенадцать, и я просыпаюсь от кошмара и хочу позвать маму, но понимаю, что я уже взрослая. Разрозненные обрывки мелькали, как стекляшки в калейдоскопе, и я потеряла им счет. Мне шестнадцать, и я курю сигарету в баре в Ист-Вилидже… Мне семнадцать, и я стою на смотровой площадке Эмпайр Стейт Билдинг вместе с Бекки… Мне двадцать шесть, и я умоляю Уилла Хьюза испить моей крови. Пламя на миг задержалось… и помчалось дальше. Мне четыре года, и я просыпаюсь в теплой лужице у себя в кровати… Мне восемь, и я разбила дорогую вазу фирмы «Лалик»,[81] подаренную отцом матери в день годовщины свадьбы. Я тщательно прячу осколки… Мне восемь, и я лгу маме о случившемся, а она очень погрустнела и осунулась от разочарования… Вчерашняя ночь, я лежу в объятиях Уилла Хьюза на острове Говернорс. «Мне не стыдно!» Кто это сказал? Я?

В страшный момент узнавания я поняла, что слабый голос и есть я — нынешняя. Огонь отбросил меня в прошлое, и я прилагала отчаянные усилия, чтобы услышать себя. Он был похож на едва уловимый радиосигнал, сопровождающийся потрескиванием разрядов статики, в метельную зимнюю ночь. Я изо всех сил хваталась за свой же голос, но он возникал лишь время от времени. Только бы не упустить его! Я держалась за него, как Мелузина за свое испаряющееся тело, — и ужасалась грозящему мне небытию.

А пламя смеялось и рвалось вперед. Я чувствовала, как оно обшаривает, обыскивает мой мозг в поисках того, что ему нужно… Мне четырнадцать, и я гуляю с мальчишкой, который мне не очень нравится… Мне двадцать, и меня жутко злит медлительная кассирша в супермаркете… Мне шестнадцать, и я на заднем сиденье взятой напрокат машины, а за рулем — мать…

Огонь закружился над этим мгновением, как хищная птица, и спикировал вниз.

«Нет! — выкрикнул мой голосок. — Я вовсе не хотела, чтобы она погибла!» К моему огромному облегчению, пламя покинуло салон автомобиля и вернулось к другим воспоминаниям о маме… Прикосновение ее руки к моей спине, когда я качаюсь на качелях. Радость в ее глазах из-за того, что я получаю школьную награду за успехи в учебе… Ее лицо, когда я лгу ей насчет вазы… Ее глаза в зеркале заднего обзора, и я, уныло застывшая на заднем сиденье.

«А-a-a-a-ах! — довольно вздохнуло пламя (я ощутила его сквозь завесу „белого шума“, но уловила разницу между собой и „огненными“ эмоциями). — Мы опять здесь. Мы ведь всегда тут, верно?»

Правда. Я скрючилась в салоне машины, когда мы возвращались из Провиденса. Я смотрела на метель за окнами и ненавидела мать… желала ей смерти. Я понимала, что в итоге все сделаю именно так, как хочет она, или буду до конца своих дней презирать себя. Я слишком сильно ее любила. Пока она была жива, я не могла обрести свободу.

«Это не то же самое, что желать ей смерти!» — выкрикнул мой нынешний голос, раздавленный скрипом «дворников» и жужжанием теплового вентилятора.

«Какой густой туман, — сказала моя мать. — Думаю, на следующем съезде я остановлюсь и пережду».

Я не ответила. Знала, что мама выберет наиболее безопасный способ. Она всегда совершала правильные поступки. И я не стану ее огорчать. Никогда.

Мимо нас проскочил красный «Форд».

«Скажи ей — пусть она немедленно съедет на обочину!» — воскликнула теперешняя я. Но шестнадцатилетняя Гарет просто прибавила громкость плеера.

«Форд» врезался в нас, и я предприняла отчаянную попытку выдернуть себя из прошлого. Я убеждала себя, что старые воспоминания уже исчезли… но меня крепко зажало внутри стального панциря автомобиля, взятого напрокат. Крошечная частица моего сознания еще витала в пещере Драйка, но мне становилось хуже. Я догадывалась — огонь будет прокручивать этот момент снова и снова, пока не прожжет дыру у меня в мозге. Я уже ощущала, как жар распространяется, захватывает остальные воспоминания, превращает их в пепел. Разве имело значение то, как сильно я любила мою мать? Я пожелала ей смерти и добилась своего. Вот такая истина лежала в самой сердцевине моей сути. Здесь мне предстояло провести остаток жизни.

«Гарет? Ты меня слышишь?» — спросила меня мама, сидевшая за рулем.

Шестнадцатилетняя Гарет ответила, что все хорошо. А я, двадцатишестилетняя, орала, что это — не так. «Твоя мать умрет, а ты будешь пленницей!» Но мой крик заглушил скрежет «Челюстей жизни», разрезавших металл. Пожарный вытащил меня из горящей машины…

А потом я опять оказалась на заднем сиденье. Я смотрела, как снег налипает на стекла, и желала моей матери умереть, прибавила громкость плеера, а мимо нас пронесся красный «Форд»… И все повторилось. Я была бессильна что-либо изменить. Огонь радостно потрескивал. Он нашел идеальное топливо, которое могло помочь ему пылать вечно: мою вину.

На десятый раз… или на сотый?.. я перестала кричать и замолчала. Меня баюкали интонации голоса матери, лгавшей мне, что она в порядке. «Всегда доверяй своим инстинктам», — произнесла она тогда.

«Да, и смотри, как все прекрасно обернулось!»

«Ты — редкая птица… уникальная… Решай сама…» Потом вой сирен заглушил другие звуки. И я разозлилась. Неужели я обречена до конца жизни переживать эти мгновения, так и не узнав последних слов своей матери?

Я сосредоточилась, но, увы, тщетно. Сирены безумно мешали. Вероятно, она вообще ничего больше не сказала.

Но меня осенило — ведь за последние сутки я обзавелась кое-какими магическими способностями. Я знала, как найти точное направление на север, могла узреть видения в воде… А еще научилась воспринимать чужие мысли. Что же думала моя мать сразу после аварии?

А понравится ли мне это?

Однако Оберон предупредил меня: огонь выявляет правду — но не всю. Но я решила попробовать. Все лучше, чем быть девчонкой, буквально убившей мать.

Как только жуткие мгновения начали прокручиваться по-новому, я предельно сконцентрировалась… но безрезультатно. Я сделала вторую попытку — и снова ничего. Но в третий раз, сразу после слов матери: «Какой густой туман. Думаю, на следующем съезде я остановлюсь и пережду», я четко разобрала в ее мыслях: «Джон Ди».

В ту же секунду мое сознание запнулось. При чем тут Джон Ди?

Глаза матери в зеркальце заднего вида внимательно посмотрели на меня. На них навернулись слезы. Такого прежде не происходило.

«Гарет?»

Пламя дракона бушевало во мне, и ее голос пропадал. Я закричала изо всех сил: «Да, мама! Это я — десять лет спустя… и сейчас будет авария…»

Я заметила, как мимо нас промчался красный «Форд». У меня еще есть время…

«Ты выжила?» — спросила она.

«Да, но тебя не спасут. Мамочка, ты должна остановиться…»

Но «Форд» уже врезался в нас, машина перевернулась и взлетела вверх. Но сейчас у меня что-то получилось. Если в следующий раз я постараюсь лучше…

«Гарет, ты слышишь меня?» — настойчиво произнесла мама у меня в голове, а не в воспоминаниях!

— Я здесь, — ответила шестнадцатилетняя Гарет. — Я в порядке, только не могу пошевелиться. А с тобой все хорошо?

«Нет! Нет, с ней все плохо!» — мысленно завопила я, но мама сразу ответила мне: «Ничего, милая. Прошлое изменить невозможно».

— Маргарита, — произнесла она вслух, — всегда доверяй своим инстинктам. «Я так люблю тебя, милая, я так тобой горжусь», — подумала она. «Ты — редкая птица… уникальная… Решай сама…»

Я услышала финальный вой сирен, но я не спускала глаз с ее лица, и ее последние слова эхом отразились в ее мыслях.

«Я знаю, ты любишь меня. Не бойся».

А потом она прокричала:

— Мне надо сказать тебе что-то еще!

«Я хотела поведать тебе о Сторожевой башне, — произнесла она мне — взрослой Гарет. — Я не должна была ничего скрывать от тебя, но ведь я видела, как Башня убила мою мать. Я думала, что если притворюсь, будто Башни не существует, то освобожусь от нее и помогу тебе. Но она начала разыскивать меня…»

В автомобиль впились «Челюсти жизни».

«Поэтому я хотела, чтобы ты уехала в колледж».

Меня вытащили из салона.

«Поэтому я и собиралась уйти. Передай отцу, что я не бросала его. Я сделала все ради того, чтобы уберечь вас обоих».

Шестнадцатилетняя Гарет начала вырываться из рук пожарного, но внутри меня воцарилось спокойствие. Мне следовало дождаться очередной прокрутки, и тогда я сумею проникнуть в мысли моей матери на несколько минут раньше. Я уговорю ее затормозить. Предотвращу аварию и сохраню ей жизнь. «Ты сама все скажешь Роману, — думала я, когда меня выволакивали на трассу. — Я люблю тебя, мамочка. Я тебя спасу».

Но внезапно я начала удаляться от машины. Когда я обернулась, автомобиль взорвался. Пламя дракона загудело у меня в голове, но вскоре затихло и угасло в моих кровеносных сосудах. Сцена передо мной поблекла, будто выцветшая фотография. И я закричала вместе с той глупой маленькой Гарет. Как я хотела задержаться в этих мгновениях! Я смогу! Я вперила взгляд в алые языки, охватившие машину, стала призывать огонь Драйка… но ощутила холодное прикосновение каменного пола к своей коже.

Перед тем как воспоминание окончательно растаяло, я заметила высокого человека. Он стоял рядом с медиками, прибывшими на помощь владелице «Форда». Темный силуэт колебался в жарком мареве и казался миражом. Но он действительно был там. Джон Ди смотрел на меня в упор.

ОКО ВОЗЛЮБЛЕННОЙ

Я очнулась на полу, в пещере Драйка, крича:

— Отправь меня назад!

Я бросилась к дракону и замолотила кулаками по его чешуйчатой шкуре. В ответ он цепко обхватил меня хвостом.

— Потребовалось немало сил, чтобы ты освободилась от самого страшного из своих воспоминаний. Надо обладать еще большей силой, чтобы желать вернуться обратно. Ты воистину потомок Сторожевой Башни, Маргарет Джеймс. Я горжусь тем, что разделил с тобой твое прошлое.

— Тогда отправь меня обратно! — всхлипнула я.

— Но теперь я бессилен. И это ничего бы не изменило. Твоя мать была права. Но ты совершила то, что редко кому-то бывает под силу. Ты отправила послание в прошлое.

— Правда? — воскликнул Оберон позади меня. Оказывается, он и Игнациус уже находились в жилище дракона.

— Точно. Она выносливее, чем ты думал, — ответил Драйк и обратился ко мне: — Твоя мать умерла, зная, что ты осталась в живых и выросла сильной женщиной. Ни одна мать не смогла бы просить большего.

Он провел по моей щеке на удивление мягким кончиком хвоста и утер мои слезы. Прикосновение Драйка вновь пробудило драконий огонь во мне, и я поняла — он не покинул меня окончательно. Он затаился в глубине моего сознания и тихо тлел — как пламя в камине, куда подложили дров для долгой зимней ночи. Теперь, в случае необходимости, я могла согреться.

И я призвала жар дракона к своим ладоням. Я представила Ди из прошлого, наблюдающего за автокатастрофой. «Конечно, — догадалась я, — вот почему она подумала о Ди, когда дорогу окутал туман. Он наслал мглу на дорогу, чтобы погубить мою мать. А потом Ди смотрел на меня и решал, стоит ли меня опасаться». Наверное, предположил, что слишком слаба. И я вообразила колдуна внутри раскаленного пламени, которое я притянула к себе. Затем гигантский огненный шар отлетел от моих ладоней и заполнил собой пещеру. Игнациус и Оберон торопливо отбежали назад и прижались к стене. А Драйк довольно хмыкнул.

— Совсем неплохо для начала!

Я улыбнулась и уменьшила пылающий шар. Он превратился в искорку, скользнувшую в мои кровеносные сосуды.

— Спасибо тебе, — произнесла я с поклоном. И, повернувшись к Оберону, добавила: — Мне надо домой. Похоже, я смогу разыскать Ди.

В метро на обратном пути Оберон сгорал от нетерпения. Но я заявила, что скоро он сам все увидит. Это было лишь наполовину правдой. Мне просто хотелось поговорить о другом.

— Ты знал, что Ди убил мою маму?

— Почему ты так считаешь? — спросил Оберон, гневно уставившись на мужчину, который развалился на скамье и занял ее целиком. Тип сразу же вскочил и ушел в конец вагона.

— Он был на месте аварии.

Оберон покачал головой и сочувственно потрепал меня по плечу.

— Я боялся, что Драйк уведет тебя туда. Наверняка испытание оказалось очень болезненным.

Он дотронулся до моей руки. Для моей разогретой кожи она стала благословенной прохладой. Зеленое сияние полилось от пальцев короля фейри и погасило драконий жар в моей крови.

Но ярость еще бушевала во мне.

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Я просто подозревал, — вздохнул Оберон. — Незадолго до своей смерти твоя мать встречалась со мной. Она чувствовала присутствие Ди в городе. Она собиралась отправить тебя на учебу подальше от Нью-Йорка, а сама хотела уехать из страны. Она упомянула о каких-то делах во Франции.

— И каких же?

— Она не говорила. Наверное, не до конца мне доверяла. Она была разгневана тем, что Сторожевая Башня управляла жизнью ее собственной матери и стала причиной ее смерти. Она взяла с меня слово не подвергать тебя инициации, если с ней что-то случится. А потом она погибла. Я подозревал Ди, но он быстро замел за собой все следы. Спустя время иностранные информаторы доложили мне, что Ди появился во Франции. Возможно, он узнал о планах твоей матери на будущее.

Мы подъехали к нашей остановке. Когда мы с Обероном выбрались на улицу, я с удивлением обнаружила, что почти стемнело. Я посмотрела на наручные часы. Половина пятого. В декабре солнце садится рано, но сейчас творилось что-то непонятное. Я запрокинула голову и ахнула — густой туман затянул небо на западе и лишил город последних закатных лучей.

— Поспешим, — буркнул Оберон. — Если ты видела Ди в своих воспоминаниях, ему уже известно о том, что ты посетила Драйка. Теперь он будет напрямую атаковать тебя.

Мы шагали очень быстро, но перед последним углом на пути к таунхаусу сбавили скорость. Тротуар перегородила многолюдная толпа. Зеваки и густая серая мгла поначалу мешали нам рассмотреть место происшествия. Однако вскоре ситуация прояснилась. Десяток полицейских окружили двоих хорошо одетых мужчин. Судя по их разбитым в кровь лицам, они сцепились. Офицеры надевали на драчунов наручники. Тот из них, который был выше ростом, продолжал выкрикивать оскорбления в адрес более приземистого противника. А под ногами невысокого мужчины валялся его раскрытый атташе-кейс. Ветер разворошил стопку бумаг и начал разносить их по улице. Я заметила, что из глаз мужчины текут слезы. Я решила, что нужно помочь бедолаге. Но когда я сделала лишь шаг по направлению к нему, как полицейские плотнее сомкнули свои ряды.

Мы с Обероном начали продираться сквозь толпу, и я услышала, как бледная стройная женщина в клетчатой красной мотоциклетной куртке зашептала своей спутнице:

— Сегодня жуткий день, Анджелика. Я была свидетельницей такой же драки в Квинсе. Нормальные вроде люди, приличные с виду бизнесмены — и представляешь, расквасили друг дружке физиономии. А вечером мне Крис на работу позвонил — у него как раз выходной — и сообщил, что в разных концах нашего квартала пожары в квартирах. Кошмарное совпадение — у нас ничего не горело лет десять, не меньше! Все, к счастью, вовремя потушили, но мне совсем не по себе. В воздухе витает что-то нехорошее…

— У нас на островах это называется «ветром вуду», — ответила Анджелика негромким, но выразительным голосом. — Страшновато, но я впервые сталкиваюсь с подобными вещами.

— Раздор, — пробормотал Оберон. — Демон, порой ошибающийся, но всегда успешный в своих действиях.

Он огляделся по сторонам. Туман начал рассеиваться под порывами ветра, но его сгустки еще кружились около фонарных столбов и деревьев. Длинные полотнища тумана напоминали размножающихся змей. Небо на востоке посерело.

— Анджелике не стоит задерживаться, — проворчал Оберон, взял меня за руку и потащил за собой.

Дома я попросила его побыть на втором этаже, а сама поднялась на третий, чтобы взять кое-что в мастерской. Когда я вернулась, король фейри сидел на диване и обнюхивал винные бокалы.

— Корень мандрагоры и чемерица, — произнес он. — Данное сочетание подстегивает меланхолию, и человек становится чувствительным к внушению.

Я присела рядом с ним взяла пульт и выбрала фильм, который смотрели Бекки и Джей. Затем прокрутила картину до конца, до появления Роберта Осборна, и нажала на паузу.

— Вот, — заявила я, указав на портрет мадам Дюфе. — Я видела ее глаза раньше, вернее — один-единственный глаз.

Я разжала пальцы: на моей ладони лежала брошь «Око возлюбленной».

Оберон вскочил и опрокинул бокалы на журнальном столике.

— Откуда она у тебя? Накрой ее чем-нибудь!

— Взяла ее в магазине Ди. Но почему тебя так пугает украшение?

— Через него Ди может следить за нами. — Оберон подошел к телевизору, наклонился к экрану и принялся изучать изображение. — Пожалуй, ты права. Сходство поразительное. И на брошку, и на картину наложено заклятие. Если ты будешь смотреть через глаз на портрете, ты узнаешь то, что видит «Око возлюбленной». Все как в дистанционной камере наблюдения. А я, кстати, знал мадам Дюфе.

— Правда? Она так печальна.

— Да, у нее была на то причина. Я встретился с ней в Париже, в дни перед воцарением террора. Ну же и разгулялись в ту пору демоны Раздора и Отчаяния! Мадам Дюфе была юной дамой при дворе Людовика Шестнадцатого. Она влюбилась в молодого человека с загадочным происхождением и спорной репутацией. Он нанял художника, чтобы тот написал ее портрет. Но она знала: король неодобрительно относится к ее роману, поэтому она вряд ли сможет выставить картину на всеобщее обозрение. И она попросила художника нарисовать миниатюрное изображение ее глаза, чтобы позже он создал по эскизу брошь. Ведь тогда ее возлюбленный будет пребывать в безопасности и не впадет в немилость при дворе. А живописцу она сказала: «Если бы только я могла видеть через это око, я бы всегда любовалась своим милым».

Художник, в свою очередь, тоже влюбился в нее и подумал: «Если бы она знала, как ведет себя тот человек, находясь вдалеке от нее, она бы поняла, что он ее недостоин». И он встретился с одним парижским магом. Чародей согласился дать ему особую колдовскую краску, но с условием: после смерти художника он унаследует все его произведения. Тот согласился, завершил картину и изготовил брошь. Портрет мадам Дюфе он отдал ей, а украшение — ее избраннику. Но стоило тому прицепить брошь к одежде — и в первую же ночь на него было совершено покушение. Мадам Дюфе, узрев все с помощью колдовского ока, оказалась поблизости и бросилась на выручку, но ее убили. Художник в отчаянии повесился. Его работы, включая и портрет, за который мадам Дюфе не успела расплатиться, стали собственностью мага…

— Постой… Им ведь был Джон Ди?

Оберон кивнул.

— Он нарочно оставил брошь в магазине, в надежде, что ты заберешь ее и он обретет возможность за тобой шпионить. Ты должна ее уничтожить.

Оберон потянулся за «Оком возлюбленной».

— Нет! — воскликнула я и отдернула руку.

Оберон изумленно уставился на меня. А я сама себе удивилась. После испытания в пещере Драйка в моих отношениях с Обероном что-то кардинально изменилось. И теперь я это осознала.

— Я считаю, «Око» осталось там по своей воле. Оно, вернее, она хотела, чтобы я ее разыскала. Между нами есть связь. Я чувствую.

Оберон втянул воздух через стиснутые зубы.

— Драйк не ошибся. Ты действительно сильнее, чем я предполагал. Но тем не менее ты лишена опыта. Я согласен с тобой в том, что между тобой и мадам Дюфе, вероятно, существует связь. Но как мы выйдем на Ди?

— А вот как.

Я разжала пальцы. «Око» моргнуло от яркого света. Оберон вздрогнул. «Почему он испугался?» — подумала я. Что-то в его рассказе показалось мне подозрительным. Он будто цитировал романтическую историю из книги. Но сейчас я не имела времени на догадки. Кроме того, колдун мог использовать портрет для слежки. И я надеялась, что портрет мадам Дюфе висел на своем месте, над камином Ди.

Я осторожно взяла «Око возлюбленной» большим и указательным пальцами и приблизила к лицу. Миндалевидный карий глаз прищурился, а потом, к моему изумлению, подмигнул мне. Я громко рассмеялась, повернула брошь обратной стороной и приложила к своему правому глазу на манер монокля.

На миг мое поле зрения затуманилось и расфокусировалось. Передо мной промелькнул калейдоскоп изображений. Но разрозненные картинки слились воедино, передо мной появилось отнюдь не логово Ди. Я стояла в ночном саду, озаренном светом веселых бумажных фонариков. Вокруг толпились дамы и кавалеры в напудренных париках и нарядах восемнадцатого века. Высокие женские прически были украшены цветами и птичьими перьями.

— Что там? — спросил Оберон.

— Похоже, я попала в одно из воспоминаний мадам Дюфе, — отозвалась я. — Я в саду… — Я пошла по темной тропинке, обсаженной кустами роз. Дорожка вывела меня к мраморному фонтану, вода в котором словно пылала в свете сотни факелов. — Я в Версале на приеме или на балу. — Мимо меня пробежала девушка в желтом платье, а за ней — юноша в голубом шелковом наряде. Оба были в масках. — Это маскарад! Мадам Дюфе состояла при дворе Людовика Шестнадцатого. Значит, здесь и Мария Антуанетта?

— Ты не на увеселительной прогулке или экскурсии, — строго отчитал меня Оберон. — Спроси у мадам Дюфе насчет Ди.

— Вы не могли бы показать мне Джона Ди, пожалуйста? — пробормотала я и попыталась воскресить школьные знания французского: — Je voudrais voir John Dee, s'il vous plait?

Я ощутила, что та, в чьем теле я пребывала, споткнулась. «Ничего удивительного, — решила я, глядя на розовые, невесомые, будто цветочные лепестки, туфельки. — Кто бы только мог ходить в такой неудобной обуви? Но они очень красивы, тут уж ничего не скажешь».

Мадам Дюфе подняла туфельку мыском вверх. Стал виден высокий каблук, украшенный птичьими перышками. Она поняла, что я в Версале! Она меня услышала!

— John Dee, s'il vous plait, — повторила я.

Мадам Дюфе вздернула подбородок и направилась к фонтану в конце тропы. Нарядные гуляки окружили мужчину в желтовато-коричневом камзоле и черном плаще. Его лицо закрывала маска в виде лика совы. Он развлекал зрителей трюками. Сначала он взмахнул рукой над хрустальным кубком, и возник букет роз. Толпа встретила фокус овацией, а мужчина низко поклонился, и я заметила, что у него лысая макушка. Когда он выпрямился, в прорезях совиной маски сверкнули янтарные глаза.

— Джон Ди! — воскликнула я.

— Передай ей, что ты хочешь увидеть Джона Ди сейчас! В твоем настоящем.

— Поймет ли она? — засомневалась я, а мадам Дюфе уже направлялась в сторону павильона, где пары танцевали менуэт. Она подошла к мужчине в переливчато-синем одеянии. Его шея утопала в белых кружевах, полумаска с птичьими перьями закрывала глаза. Он низко поклонился, а я (ну то есть мадам Дюфе) — ответила реверансом. Фонарики ярких цветов окружили нас радужным сиянием. Серые глаза под полумаской стали центром окружающего мира. Я почувствовала, что они мне знакомы.

— Наверное, сейчас рядом с ней ее возлюбленный, — произнесла я. — Тот, кому она подарила свой портрет.

Оберон вздохнул.

— Ты не могла бы ее поторопить?

— Не уверена. Она томилась в своем портрете больше двухсот лет. Кто я такая, чтобы ей приказывать?

Вообще-то, я и не думала торопиться. Мое тело плавно раскачивалось в такт музыке. Взгляд серых глаз держал меня так же крепко, как объятия. Мне хотелось танцевать вечно, но меня вдруг выбросило из сказки. Кто-то налетел на мадам Дюфе. Она обернулась и обнаружила возле себя темнокожего мужчину в длинном шелковом зеленом кафтане, с белым тюрбаном на голове и в тонкой белоснежной полумаске.

— Эй… — вырвалось у меня, но почему-то этот толчок выбросил меня в современный Нью-Йорк.

А картинка распалась на миллионы фрагментов из цветов, фонтанов и лиц придворных.

Я снова приложила «Око возлюбленной» к глазу, но обстановка изменилась. Я — или, вернее, мадам Дюфе — сидела в холодной, бедно обставленной мансарде, окна которой выходили на черепичные крыши. Бледный юноша с взъерошенными светлыми волосами, в заляпанном красками балахоне стоял у мольберта и рисовал кистью на холсте.

— Художник пишет ее портрет, — сообщила я Оберону.

— Чудесно, — сухо произнес он. — Может, затем мы отправимся к ее цирюльнику.

— Нет, теперь очень важный момент, — возразила я. — Она говорит, что мечтает смотреть с полотна на его светлость, когда она вдалеке от него.

— Но, сударыня, что если вам это не понравится, — вымолвил художник.

— Я предпочитаю знать правду, — парировала мадам Дюфе.

Солнце ушло за крышу соседнего дома, и на лицо юноши легла тень.

— На сегодня мы закончили, — сказал он. — Хорошего освещения уже не будет.

Картинка потемнела. Я стояла на улице — точнее, в подворотне, где пряталась от дождя. Мимо проехала карета, и мои ноги обрызгало водой из лужи. Вдобавок подол моего платья был безнадежно испорчен. Я подняла голову и заметила, как молодой живописец вошел в лавку. Над дверью висела вывеска с изображением глаза.

— Видимо, я нахожусь у лавки Ди, — пояснила я Оберону. — А наш мастер, судя по всему, намерен выяснить, возможно ли наделить «Око возлюбленной» колдовской способностью. Как бы мне проникнуть внутрь…

Словно бы в ответ на мое желание, мадам Дюфе ступила на мостовую. Холодные капли дождя падали на мою голову и плечи. Я ощутила тошнотворный запах сточной канавы. Стеклянная витрина магазинчика запотела, но я сумела разглядеть художника, подошедшего к прилавку, над которым склонился владелец — Джон Ди.

— Ступка и пестик, — произнесла я вслух. — Хозяин что-то толчет в ступке. Наверное, лекарственный порошок.

— Верно! — нетерпеливо воскликнул Оберон. — Ди часто выдавал себя за аптекаря. Но пусть она покажет тебе теперешнего Ди!

Последние слова он выкрикнул так громко, что я испуганно вздрогнула. Мадам Дюфе на парижской улице поскользнулась. Булыжники мокрой мостовой оказались в паре дюймов от моего лица, но тут возникла новая сцена. Я находилась где-то высоко, наверное, на балконе, и смотрела на небольшую комнату медового оттенка. Персидские ковры устилали пол, стены пестрели картинами. Потрескивало пламя в камине, и его блики играли на лице человека, сидящего в красном кресле.

— Я в настоящем! — крикнула я, вспомнив логово Ди под Ист-Ривер и псевдостудию канала ТСМ. Только ракурс был иной. Я смотрела на Ди сверху вниз, потому что видела его глазами женщины, изображенной на портрете. Теперь я поняла, что убежище колдуна имеет восьмиугольную форму.

— Похоже, он в башне, — сказала я.

— Как насчет окон? — спросил Оберон.

Я вперила взор в стену напротив меня. Она была забрана янтарными панелями и завешана полотнами, украденными из галерей. Но я случайно обратила внимание на узкую прореху между картинными рамами.

— Есть одно узкое… вроде бойницы в средневековой башне… только… проклятье!

— Что? — требовательно осведомился Оберон. — Что-нибудь видишь за окном?

— Ничего. Хотя нет. Красный свет вдалеке… Что-то наподобие маяка.

Оберон взорвался:

— Там может быть что угодно! Ей ничего не стоит перенести тебя в комнату при свете дня!

— Не думаю, — ответила я. — Прежние воспоминания для нее очень много значили. А сейчас мадам Дюфе вряд ли что-нибудь волнует.

Я с изумлением услышала хрипотцу в своем голосе. Постепенно меня охватила тоска, мука человека, навеки плененного в красках и холсте. Горечь пронзила меня насквозь, до костей. Мои глаза заволокло слезами. Изображение логова Джона Ди задрожало, поплыло передо мной, а огонек за узким окошком разбух, как умирающая звезда. И меня осенило. В памяти затеплилась догадка, которая переросла в уверенность. Возможно, это знание заложил в меня Драйк.

— Рядом находится маяк на вершине башни в Клойстерс! Я его видела из окна квартиры Уилла Хьюза.

— Значит, пункт Джона Ди — в том же доме, где апартаменты Хьюза, — предположил Оберон.

— Нет, в том районе, насколько я помню, есть только одна башня.

Я встала с дивана и бросилась к шкафу. Отец очень любил историю Нью-Йорка, и за годы я подарила ему немало разных книг об архитектуре. Я выбрала нужный том, быстро нашла то, что хотела, и вернулась обратно к дивану.

— На фотографии — водонапорная башня на Хай-Бридж,[82] — сказала я Оберону. Однажды я спросила у отца о роли этого сооружения. Роман объяснил мне, что ее построили в одно время с Кротонским акведуком для подъема влаги на более высокий уровень Манхэттена. — Она восьмигранная и соединена с водопроводом — по крайней мере, так было раньше. Многие годы она не используется, но туннели сохранились до сих пор.

— И они, — подхватил Оберон, — как раз и соединяются с новой системой в Бронксе, в водохранилище Джером-Парка. Ди запросто прогонит туман по старинным туннелям. Да, это имеет смысл.

Оберон выудил из кармана стопку стикеров и нарисовал на одном из них восьмиугольник.

— Ясно. Пересечение Сто семьдесят четвертой улицы с Амстердам-авеню, — кивнула я, подумав, что Оберон захочет записать адрес.

Однако король фейри рассек восьмиугольник вытянутой по горизонтали буквой «S». Получилась половинка символа бесконечности, а в середине картинки он поставил жирную точку.

— Что… — вырвалось у меня, но в следующее мгновение Оберон прилепил стикер к моему лбу. Мои губы, голосовые связки и тело вмиг окаменели.

НЕ В ТУ СТОРОНУ

— Мне очень жаль, Гарет, — шепнул Оберон. — Но Драйк оказался прав: ты становишься намного сильнее и проворнее, чем я ожидал.

Он наклонился ко мне совсем близко. Мне безотчетно хотелось увеличить расстояние между нами, но я не могла даже моргать. И я не дышала!

— Ты сумела общаться с прежними Сторожевыми Башнями. Конечно, они поведают тебе, почему ты не должна позволять мне завладеть шкатулкой. А твоя мать почти ничего от тебя не скрывала. Ты установила контакт с Маргаритой Дюфе и почти докопалась до сути.

Если бы я могла изумленно вытаращить глаза, я бы так и сделала… но, увы! Сколько времени я пробуду в таком состоянии?

— Около часа, — заявил Оберон, читавший мои мысли. — И наступит конец. Так о чем бишь я? Ах да, Маргарита Дюфе. На редкость несговорчивая Сторожевая Башня, да еще влюбленная по уши в вампира.

Образ из воспоминаний мадам Дюфе предстал перед моим замороженным взглядом. Мужчина в синем переливчатом камзоле и полумаске, украшенной перьями, приглашает меня потанцевать… Блеснули знакомые серебристые глаза… Уилл! Вот имя избранника мадам Дюфе!

— Я должен был их разлучить, — буркнул Оберон.

А я на миг снова очутилась на мокрой от дождя парижской улочке и застыла перед окном аптеки. Но, приглядевшись получше, поняла, что за прилавком находится вовсе не Джон Ди, а Оберон. Именно он продал художнику колдовские краски для «Ока возлюбленной».

Оберон улыбнулся.

— Порой мне кажется, что я целую вечность буду пытаться разлучить вас. Проходит сто лет, и я успокаиваюсь… думаю, что наконец-то разрушил связь между вами. А потом…

Оберон поднес руку к моей шее и уставился на отметины от укусов. А когда он выпрямился, я заметила краем глаза, как затрепетали крошечные крылышки.

— Вуаля! Вы опять вместе!

Он откинулся на спинку дивана. Шелест крыльев прозвучал ближе. Лол! Она парила над книжным шкафом, в нескольких футах позади Оберона.

— Одна жизнь сменяет другую, и вы опять находите друг друга.

Я зациклилась на Лол и перестала слушать речи Оберона, но его последняя фраза меня отвлекла. Что он имел в виду? Уилл говорил мне, что он, в принципе, не встречался с потомками Маргариты с тех пор, как они расстались в начале семнадцатого века. Но вскоре мое внимание окончательно переключилось на Лол, которая устроилась на верхней полке стеллажа в позе лотоса. Затем она сменила положение, ловко согнулась пополам и завела руки за спину, как пловчиха перед заплывом. И, приподнявшись на цыпочки, спрыгнула так стремительно, что превратилась в желто-оранжевое пятнышко. Она помчалась к стикеру у меня на лбу, чтобы снять заклятие. Однако Оберон мгновенно поднял руку и, не спуская глаз с меня, отшвырнул Лол в сторону.

Я услышала неприятный звук — фея обо что-то ударилась, но я все еще пребывала в зомби-состоянии и не могла повернуть голову.

— Бедняжка Лол, — вздохнул Оберон, поцокав языком. — Она очень к тебе привязана. Но она знает, какова цена любви к человеку вместо любви к себе подобным.

Он встал, и я перестала его видеть. Но спустя секунду он нагнулся ко мне, и я с изумлением увидела в глазах Оберона боль и сожаление.

— Тебе тоже пора это понять.

Затем он исчез из моего поля зрения, и я услышала его шаги на лестнице. Скрипнула и захлопнулась входная дверь.

Оберон оставил меня перед телевизором. Я сидела неподвижно, словно приготовилась смотреть любимое шоу. Картинка на экране замерла. Джон Ди притворялся Робертом Осборном и сидел у камина. Маргарита Дюфе грустно смотрела на меня. Оберон сказал, что я проживу около часа. Прошло, наверное, уже десять минут. Часы на дисплее видеорекордера показывали половину пятого. Итак, времени у меня немного. Неужели Оберон хотел, чтобы я видела, как уходят последние минуты моей жизни? Что за жестокость! Как я могла так ошибаться? В больнице он был добрым и приветливым. Он лечил Романа и Зака своей зеленой аурой… Отец! Кто позаботится о нем, когда я умру?

Глаза у меня защипало, но слезные протоки онемели. Правда, я не утратила способность мыслить. И я начала размышлять, почему Оберон поступил со мной таким образом? Он был искренне расстроен — будто действовал по принуждению. «…они поведают тебе, почему ты не должна позволять мне завладеть шкатулкой», — вспомнила я его слова. Ди утверждал, что Оберону шкатулка нужна исключительно для власти над человечеством. Значит, король фейри использовал меня, а теперь я ему больше не нужна. Кроме того, он испугался моих способностей. Но я все равно не могла смириться с тем, что он убил Лол и бросил меня умирать.

Электронные часы показывали шесть часов три минуты. В моем распоряжении — полчаса. Может, из больницы вернется Джей — ведь он там с середины ночи. Наверняка он захочет принять душ и переодеться. Но перед моим внутренним взором встало тоскливое лицо Джея, сидящего у кровати Бекки. Конечно, он не сдвинется с места. А ключ от таунхауса — только у него.

Правда, был один человек, для которого замки не являлись помехой. Уилл обещал, что навестит меня вечером — но когда именно? Уже закат… а Уиллу необходимо подкрепиться. Где он находит своих жертв? Или у него есть добровольные доноры? Мысль о том, что он в этот момент пьет кровь другой женщины, едва не вызвала у меня слезы. Но плакать я не могла.

Хоть бы щелкнуть пальцами и зажечь огонек!.. Оставалось надеяться на то, что вампирский радар поймает мой мысленный сигнал бедствия. В конце концов, Оберон заявил, что мы с Уиллом всегда находим друг друга. А если между нами существует духовная связь?

«Да, но она не помогла мадам Дюфе», — подумала я. Она бросилась спасать Уилла и погибла.

Цифры на дисплее сменились. Шесть пятнадцать.

Я вообразила его — таким, каким он был вчера при свете костра… серебристые глаза, жаждущие меня… И увидела другого Уилла. Длинные волосы, стянутые в хвост на затылке, шею обвивают белые кружева. Печальное лицо озаряют оранжевые отсветы вечернего солнца. Почему-то я поняла, что таково последнее воспоминание Маргариты Дюфе. Она сохранила эту картинку, запечатленную ее гаснущим зрением, для меня. Ее возлюбленный опоздал.

Не таким ли будет и мое последнее воспоминание?

Я прогнала прошлое из своего сознания и сосредоточилась на памяти о мужчине (ну, ладно, о вампире), с которым провела прошедшую ночь.

Шесть двадцать три.

— Уилл, я люблю тебя, — мысленно произнесла я, поражаясь тому, что это правда. — Приходи скорее.

Наверху, в моей мастерской, зазвенел металл — так звенят ветряные колокольчики. Окно распахнулось? Что-то сбило ветром со стола?

Шесть двадцать пять. Красные цифры горели, как огонь.

Зашумел ветер. Он проник в дом и мчался по лестнице. Должно быть, пришла смерть. Могучий вихрь. Но ведь пара минут у меня есть? Перед глазами потемнело. Цифры на дисплее расплылись. Между мной и телевизором пролегла тень. Огромное черное крыло обняло меня. Сейчас смерть заберет меня. Почему бы и нет? У нее настолько прекрасное лицо… как у ангела… белоснежное, как мрамор, а глаза — как две новенькие серебряные монеты.

Смерть прикоснулась к моему лбу, и я почувствовала, как моя душа улетает через точку между глазами. Прав мой учитель йоги: третий глаз действительно является центром познания! Миллионы воспоминаний — из моей жизни и из десятка других — замелькали передо мной с головокружительной скоростью. Я была всеми Маргаритами одновременно. Но наконец слайд-шоу замерло на одном-единственном кадре. Круглый пруд около каменной башни, и черный лебедь, скользящий по глади воды. «Да, — услышала я свою мысль (вернее, мысли всех Маргарит), — конец всегда одинаков». Неподвижный воздух со свистом рассекла стрела, и испуганный крик нарушил безмолвие.

— Гарет!

Испуганный голос смешался с криком лебедя. Я ощутила, что тону в темной воде, но внезапно сильные руки подхватили меня, встряхнули, и кто-то вновь произнес мое имя:

— Гарет!

Я открыла глаза и увидела Уилла.

— Ты… — прохрипела я, будто молчала сто лет. — Ты меня услышал.

— Да, — ответил он. Похоже, его искренне удивило то, что я сумела его вызвать. — Где ты такому научилась?

— У Маргариты Дюфе, — пробормотала я, когда Уилл помог мне выпрямиться.

— Дюфе? — прошептал он.

Я разжала правую руку с «Оком возлюбленной». Уилл посмотрел на брошь. Его кожа, и без того бледная, приобрела голубоватый оттенок. Он взял украшение и приложил к своему глазу. Я заметила, что он, в отличие от Оберона, не боится прикасаться к «Оку».

— Откуда она у тебя? — спросил Уилл так же хрипло, как и я.

— Из магазина Ди. Я догадалась, что там изображен глаз женщины, запечатленной на портрете в логове Ди. Я разыскала его с помощью «Ока».

— Я подозревал, что именно он наделил несчастного Огюста Рено колдовской краской.

— Возможно, Ди похитил у тебя брошь, но «Око» стало магическим благодаря Оберону.

— Оберону? — нахмурился Уилл.

— Он намеревался вас разлучить.

Уилл покачал головой.

— Но он вряд ли желал гибели Маргариты.

— Ну, моей-то смерти он точно хотел… и почти наверняка убил Лол!

Я вскочила с дивана, ругая себя за то, что не сразу бросилась искать фею. Я быстро осмотрела пол и обнаружила ее за горшком, в котором рос папоротник. Тело ее обмякло, крылышки потускнели и съежились, как выброшенные в мусорное ведро целлофановые обертки. Я прикоснулась кончиком указательного пальца к груди Лол и ощутила еле слышное трепетание.

— Она жива, — сказала я Уиллу, и он опустился на колени рядом со мной. — Мы можем ее спасти?

— Однажды я видел, как Маргарита выхаживала раненую фейри. Она говорила, что фейри исцеляются сами — благодаря энергии, исходящей от некоторых растений. — Уилл перегнулся через мое плечо и сорвал несколько перистых стеблей папоротника. — Попробуй. Не уверен, что прикосновение вампира подействует на нее благоприятно.

Я нежно обернула листьями невесомое тельце Лол, стараясь не задеть сломанные кости. Потом уложила ее в цветочный горшок. Она стала похожей на вьетнамские весенние рулетики, которые подают в гриль-баре «Сайгон». Через пару мгновений я услышала слабое жужжание и заметила, что Лол окружило бледно-зеленое свечение.

— Сработало, — заключил Уилл. — Самое лучшее теперь — дать ей покой. Значит, это дело рук Оберона? Раньше я был свидетелем его грубости с сородичами, но такой жестокости не ожидал…

— По его словам, она получила по заслугам, потому что привязалась ко мне, а потом он добавил… — Я ненадолго умолкла. — Вот. Он заявил, что мне должна быть хорошо известна цена, которую платишь, когда переходишь на сторону людей. Оберон имел в виду решение первой Маргариты стать смертной ради любви?

Уилл отвел глаза, и его лицо исказилось болью.

— Наверное. Вероятно, Оберон так сильно меня ненавидит лишь из-за того, что тоже влюбился в Маргариту. Но все равно я очень удивлен тем, что он причинил зло тебе. — Взгляд Уилла упал на скомканный стикер, который он сорвал с моего лба. Он подобрал бумажку и расправил ее. — Конечно, здесь и есть доказательство, — произнес он. — Восьмиугольник рассечен половиной символа бесконечности. Если бы Оберон пожелал умертвить тебя, он бы изобразил знак целиком. Он знал, что я успею.

— Правда? Он мог бы предупредить меня.

— Вдруг он просто решил тебя запутать? — Уилл пожал плечами. — Оберон обожает всякие хитрости, но не злые. Он намеревался первым отправиться к Ди. Ему нужна фора. А тебе удалось определить, где находится Ди?

— Он в Хайбриджской водонапорной башне — по крайней мере, час назад был там. Дай-ка мне брошь.

Похоже, Уиллу не очень хотелось расставаться с «Оком» — или не хотелось, чтобы я снова смотрела глазами Маргариты Дюфе. Но ему не стоило огорчаться. Теперь мадам Дюфе не стала одаривать меня воспоминаниями. Она привела меня прямиком в логово Ди. Колдун неподвижно сидел в кресле у камина.

— Он там, — шепнула я Уиллу.

— А шкатулка на месте? — спросил он.

Я посмотрела на столик рядом с креслом.

— Да.

— А Оберон?

— Нет.

— Если так, то боюсь, что Ди от него уже избавился. Нам надо спешить.

Я сунула брошь в карман.

— Но как мы проникнем в башню? Ты сможешь на нее взобраться?

Уилл, наблюдавший за тем, как я прячу «Око возлюбленной», рассеянно посмотрел на меня и улыбнулся.

— Вряд ли, моя дорогая. Но я знаю другой путь. Отлично, что ты в ботинках, — добавил он, указав на мои «Doctor Martens», которые я надела, поскольку Оберон велел мне облачиться в рабочую одежду. — В том месте, где мы скоро будем, немного сыро.

У дома нас ждал «Роллс-ройс». Туман сгустился еще больше, но водитель невозмутимо повез нас по адресу, сказанному Уиллом. Мы направлялись в Бронкс, в парк Ван-Кортландт.

— Зачем нам туда? — поинтересовалась я у Уилла, сидевшего возле меня. Машина плавно мчалась по Джейн-стрит. — Хайбриджская башня — на Сто семидесятой улице Манхэттена.

— Если мы попытаемся проникнуть в нее с улицы, Ди нас заметит.

— Но как он может вообще что-то разглядеть в этом гороховом супе? — спросила я.

Мы доехали до угла Джейн-стрит и Вестсайд-Хайвей. Справа возвышался отель, в котором жил Оберон. Угловая башенка практически утонула в густом тумане. Из дверей вышел человек и поежился, вдохнув спертый воздух. Он поднял английский воротник плаща, закашлялся, прикрывая губы ладонью, и его кожа стала землистой. Я с изумлением узнала мужчину, на которого пару дней назад налетела на Двенадцатой улице. Он тогда обозвал меня дурой и сказал, что я иду «не в ту сторону». Мужчина устремился к перекрестку, но неожиданно пошатнулся и упал на капот «Роллс-ройса».

— Ему плохо? — проговорила я. — Ему нужна помощь.

Уилл торопливо протянул руку и захлопнул дверцу, которую я приоткрыла.

— Не слишком хорошая мысль, — сердито прошептал он.

Лицо мужчины, искаженное гневом, вдруг возникло рядом с моим окошком.

— Не в ту сторону едешь, дура! — прокричал он и замолотил кулаками по стеклу. — Думаешь, заимела крутую тачку и можно людей давить?

— Давай, — бросил Уилл шоферу. — И не останавливайся ни по какой причине.

Когда мы повернули на Вестсайд-Хайвей, я посмотрела в зеркало заднего вида. Тот тип выбежал на середину проезжей части. Он все еще осыпал нас непристойностями. Досталось от него и водителям других автомобилей.

— Ты спрашивала, как Ди нас найдет, — вот тебе и ответ. — Уилл кивнул на бурые клубы, поднимающиеся из канализационного люка рядом с разбушевавшимся грубияном. Туман завертелся над ним и принял очертания монстра с огромными медвежьими лапами и горящими желтыми глазищами.

— Туман тоже видит, — произнес Уилл. — Глазами Джона Ди.

Я испуганно поежилась. Чудовище обхватило мужчину в плаще и втащило его в люк. Бедолага вскоре исчез, однако я долго слышала его вопль: «Не в ту сторону едете, идиоты!»

ПЕРЕМЕЩЕНИЕ АТОМОВ

Мы ехали на север относительно спокойно. Но когда «Роллс-ройс» миновал Западные Сороковые улицы, меня испугало крупное сумрачное облако над Гудзоном — слева от шоссе. Я обратила внимание на его плотную структуру. Оно даже слегка покачивалось на волнах прилива. Кроме того, облако по форме напоминало аэроплан — нечто вроде цилиндра длиной не меньше футбольного поля, с двумя крыльями-выступами посередине и хвостом в конце. «Странно», — удивилась я, но решила, что многие самолеты пролегают не слишком высоко над Гудзоном, стартовав в аэропорту Ла-Гуардия. Возможно, в дыме нет ничего загадочного.

— Уилл, — все же проговорила я и поддела Хьюза локтем, — что творится над рекой?

Уилл молниеносно перевел взгляд в сторону Гудзона, его зрачки расширились и почти закрыли собой серебристые радужки.

— Ди затевает массовые убийства! Туман сотворен Отчаянием и Раздором. Но если мы позвоним в службу «911» и посоветуем отменить авиарейсы, нам не поверят. Поэтому надо действовать самим…

Он велел водителю ехать быстрее, и тот изо всех сил вдавил педаль газа. «Роллс-ройс» рванул вперед и помчался по шоссе. Но вскоре скорость снизилась.

Я увидела громадный темный силуэт примерно в полумиле от нас, на дороге, освещенной луной. Повсюду, словно люминесцентные цветы, мигали тормозные огни. Потом я разобрала скрип и скрежет сталкивающихся автомобилей. Я невольно придвинулась ближе к Уиллу. Шофер резко затормозил.

— Что за… — вырвалось у Уилла.

Его взгляд проник сквозь тьму, уподобившись прожектору. Я пребывала в неведении, но Уилл велел мне молчать, когда я спросила его, что происходит.

Мы проехали еще десять ярдов, и ситуация прояснилась. Темный силуэт оказался пирамидой из поврежденных машин со смятыми передними и задними бамперами. Эпицентр катастрофы находился на встречной полосе, но и наша сторона была задета. Далеко, с севера, послышался истерический вой сирен неотложек. Пирамидальная форма поразила меня. Она демонстрировала некую склонность к порядку даже в таком жутком хаосе. Но я не могла понять, почему аварии происходили только у машин, направляющихся к югу.

— Что за чертовщина? — вымолвила я.

— Правильное слово, — произнес он и сжал мою Руку, чтобы успокоить меня. — Раздор во всей его красе. Демон установил силовое поле — невидимую преграду — на Девяносто шестой улице и набросил сверху туман. Вот в чем причина. Полагаю, демон еще не очень силен, чтобы заблокировать обе стороны шоссе. Но, вполне вероятно, у него на уме кое-что похуже — он затаился на время и ждет, когда автомобилей, едущих на север, станет больше. Но нам нельзя оставаться и выяснять это. Набери «911», пока мы будем разворачиваться.

— Что? — пробормотала я, вытаращив глаза.

Пустынные встречные полосы выглядели весьма привлекательно для разворота к югу, но путь к ним загораживала разделительная стена в четыре фута. Справа стояли облетевшие деревья, за которыми темнели расписанные граффити тумбы фонарей Риверсайд-парка. Ни одна из асфальтовых дорожек не была достаточно широка для маневров «Роллс-ройса».

Я взяла телефон и набрала «911». А водитель, похоже, задумался над возникшей проблемой. Номер оказался занят, чего в принципе быть не могло: после одиннадцатого сентября власти Нью-Йорка значительно увеличили число операторов данной службы. Я устала гадать, сколько автомобилей уже столкнулись по всему городу. Наверное, в «911» звонили десятки тысяч пострадавших. Уиллу надоела медлительность шофера. Он сдвинул в сторону панель на перегородке между передними и задними сиденьями и приказал водителю пересесть, сам же с ловкостью ягуара выскользнул в получившееся отверстие ногами вперед и оказался за рулем. Он прижал педаль газа к полу и резко повернул направо. Хьюз умело провел «Роллс-ройс» между машинами, занимавшими среднюю полосу, и выскочил на тротуар. «Роллс-ройс» лишь едва заметно тряхнуло. Затем он уверенно помчался по жухлой траве газона, огибая унылые кусты. Уилл был настолько непринужденным, будто не автомобиль вел, а бежал по парку трусцой.

Правда, мне показалось, что мы вот-вот врежемся в могучий дуб, возникший неизвестно откуда. На краткий миг мне померещилось, что дерево передвинулось и встало у нас на дороге. Его корни, как змеи, начали виться по мерзлой земле, а на суковатых ветвях сверкнули крошечные глазки, которые помогли дубу занять верное место. Я втянула голову в плечи и зажмурилась, приготовившись к сокрушительному удару. Но в ту же секунду я почувствовала, как через салон машины пронесся могучий порыв ветра. Мы закувыркались в салоне, вернее, в абсолютно непонятном пространстве. Когда я открыла глаза, то ничего не увидела. Стало намного холоднее, и меня бил озноб. Ветер стих. До меня доносился тихий писк. Мне вдруг пришла мысль о том, что я уменьшилась в размерах, стою на промерзшем атомном ядре и слышу треск вращающихся электронов. Я даже определила, где находится атом — на краю вселенной. А в следующую минуту без малейшего предупреждения я вернулась в реальность. Теперь я сидела в «Роллс-ройсе». Но мгновение назад он вращался вокруг своей оси, хотя никакого столкновения не случилось… Уилл тем временем достиг противоположной стороны Риверсайд-парка. Он небрежно выехал прямо на Западную Семьдесят шестую улицу, лихо свернул налево, на Вест-Энд-авеню, и понесся на север. От шока я лишилась дара речи. Когда мы остановились на светофоре позади длинной вереницы машин (наверняка пробка образовалась из-за драмы на хайвее), Уилл кивнул водителю, вышел из «Роллс-ройса», и каждый занял свое место.

— Что это было? — оторопело прошептала я.

— Перемещение атомов, — ответил Уилл и улыбнулся с истинным триумфом победителя. — Телепортация, — добавил он.

— А поподробнее?

— Я уже объяснял тебе, когда мы были на острове Говернорс, что не умею летать, но… — Он обнял меня левой рукой и любовно сжал мое плечо. — Телепортация лишь немного уступает полету, а в чем-то гораздо лучше его. Ты пережила нечто подобное в воде, когда вы путешествовали с Мелузиной, но перемещение атомов происходит именно в воздухе. Одна фейри наделила меня этим даром, но в процессе инициации случился небольшой сбой, и результаты получаются всегда чуть-чуть смазанные. В общем, сила воли — не хочу никого обидеть — здесь нужна немыслимая, поэтому прибегать к такому перемещению можно в самых крайних обстоятельствах. Злобное дерево, напавшее на нас по наущению Раздора — безусловно, из разряда таких опасностей. Кстати, парковый дуб является неудачным экспериментом французского ботаника Жана Робена.[83] Желудь его предка принесло сюда сто лет назад океанским течением. Да… экстремальное у нас было обстоятельство, особенно если учесть, что Джон Ди собирается разрушить Нью-Йорк. И, к сожалению, телепортация у меня получается не всегда. За годы у меня случались разные исходы. А иногда все происходит успешно, как сейчас, например. Фактически, мы проспали все это время. Вот и хорошо. В путешествиях на расстояния порядка триллионов миль можно здорово заскучать.

Он беспечно рассмеялся.

Я думала, признаться ли ему в том, что оставалась в сознании… или мое пребывание на поверхности ядра атома было сном? Но настолько реальным! Внезапно «Роллс-ройс» содрогнулся от взрыва. Когда мои барабанные перепонки расправились, я осторожно пошевелила руками и ногами — хотела убедиться, что они целы. Я не заметила на пальто пятен крови — верный признак того, что катастрофа пережита благополучно. Мои спутники тоже оказались невредимы. «Роллс-ройс» не пострадал, хотя ударная волна прошлась по салону примерно с той же силой, как и вихрь атомного перемещения. Насколько я могла судить, грохот доносился с севера Вест-Энд-авеню — то ли с западной стороны улицы, то ли из ближайшего переулка. Так или иначе, взрыв прогремел далеко, и мы не пострадали. Однако движение на улице снова замерло. Еще одна победа Ди.

По встречным полосам Вест-Энд-авеню мчались пожарные машины, и автомобилям, направлявшимся к югу, пришлось резво вилять или проворно перебираться на противоположную сторону. Похоже, трафик восстановится не сразу. И чем дольше мы будем в пути, тем больше беспорядка в городе вызовут Раздор и Отчаяние. Не исключено, что сегодняшней ночью Нью-Йорк распадется на отдельные части — дорога за дорогой, квартал за кварталом. Мне было страшно подумать о последствиях. А что испытали жертвы катастроф? Но еще хуже мне стало, когда на мгновение в глазах Уилла промелькнуло отчаяние. Он бросил на меня беспомощный взгляд? Что случилось? У него закончились идеи?

— Вход в башню — в десяти милях отсюда, — глухо произнес он. — Нам туда не добраться.

Впервые за время нашего знакомства я увидела его настолько беспомощным. Прежде он бывал печальным, сожалеющим. Но лишенным надежды — никогда.

— Теле… как ее — портация, — запинаясь, сказала я.

Наверное, мне следовало воодушевить его, чтобы у него возникло желание действовать. Если один раз получилось, почему бы не попробовать снова? Объезд дерева занял долю секунды. Если я не ошибалась насчет того, куда попал атом с моей собственной персоной, мы могли переместиться куда угодно. Конечно, в том пространстве было холодновато, но я не ощутила и намека на боль, с которой растворялась в воде вместе с Мелузиной. Физические законы других миров мне были неведомы, поэтому я не задумывалась о возможных проблемах.

Но вдруг мои раздумья оказались прерваны. В нескольких кварталах восточнее — наверное, на западе от Центрального Парка — я увидела высоченную дугу бело-золотого пламени, взметнувшуюся в небо. Во все стороны полетели искры и крошечные горящие цилиндры. Затем послышался приглушенный грохот, напоминающий гром, который раздается после вспышки молнии. Стоило мне увидеть пламя — и в душе проснулись воспоминания о пещере Драйка. Очевидно, в подземелье под Сити-Холлом между мной и драконом возникла кровная связь. Волна жара пробежала по моим жилам. Я испугалась — как бы не воспламенилась плоть. Нам определенно нельзя добираться на север обычным путем. Но ответ Уилла меня не обнадежил.

— Мне пока не удавалась телепортация два раза подряд в короткий промежуток времени, — вздохнул он. — У меня было много попыток.

Блики пожара, бушевавшего на востоке, плясали на лице Уилла. Зрелище оказалось жутковатое: что-то происходило с его кожей, и я словно наблюдала за алхимией под действием Раздора. Серебро смешивалось с бронзой. Уилл понял, что я трясусь от страха, и решил меня успокоить.

— Можно вызвать мой вертолет, но мне не понравился туман на реке.

На крышу машины с громким стуком упал горящий обломок. А что творилось возле Центрального парка? Но каково же было мое изумление, когда я увидела крошечное личико Лол, появившееся у верхнего края окна «Роллс-ройса». Фея начала сползать с крыши, то тыкая пальцем в Уилла, то ожесточенно размахивая ручками. Она непрерывно стрекотала, а я ничего не понимала. Уилл неохотно опустил стекло. Лол влетела в салон и повисла в воздухе. Ее крылышки трепетали быстрее, чем у колибри. Она тут же принялась отчитывать Уилла.

Я потянула его за рукав.

— Что она говорит?

Уилл повернул голову ко мне, чтобы ответить, но Лол снова выругала его — похоже, за невнимание.

— Она считает, что мы сможем телепортироваться с ее помощью. Она с нами отправиться не может, потому что ее умения нужны здесь для борьбы с пожарами. Но в перемещении атомов она сильна. Она вроде бы знает ту часть заклинания, которая была мне недоступна. «Слава богу, что Лол жива и здорова», — подумала я. Она поразительно быстро пришла в себя после грубого обращения Оберона. Что до ее предложения, то я немедленно согласилась.

— Мы сделаем это! — воскликнула я, ощутив радость при слове «мы». Если Уилл уже переместился вместе со мной, значит, он не мог быть слишком плохим. Неважно, в чем его обвиняют Оберон и Ди. И наплевать мне на темную репутацию вампиров.

И события завертелись с огромной скоростью. Уилл велел водителю выйти из «Роллс-ройса», и тот затерялся в толпе людей, спешащих по Вест-Энд-авеню к месту взрыва. Наверняка Уилл хотел таким образом облегчить наш молекулярный вес. Он занял место за рулем, а мне велел сесть рядом с ним. Лол запорхала возле него, чтобы произносить инструкции ему на ухо и в последний момент перед нашей телепортацией отлететь прочь. Уилл бросил взгляд на Лол и, сняв правую руку с руля, крепко сжал мои пальцы.

— А как же машина? — растерянно спросила я, но не высвободилась.

Он усмехнулся.

— Здесь другие правила, иначе мы с тобой уже мчались бы галопом по галактикам!

Он до упора вжал педаль газа, и «Роллс-ройс» стремительно свернул на опустевшую встречную половину Вест-Сайд-авеню. Меня притиснуло к спинке сиденья с такой силой, что я едва не задохнулась. Мои веки сомкнулись, но я успела разглядеть улыбку Лол и золотую искорку, взмывшую в небо. Я утешила себя мыслью о том, что Лол мчится к Центральному парку на борьбу с пожаром со своими волшебными средствами и с ней все будет в порядке. Потом я вновь погрузилась в парализующий холод и испытала недавнее странное ощущение. Я стояла на ядре атома, а вокруг меня, как планеты, кружили электроны. Сам атом представлял собой микроскопический клочок материи. Вскоре мороз исчез и сменился жаром, который уподобился солнечной вспышке. Наверное, так раскалялась вселенная, сотворяя материю. Неужели мы сгорим? В этот миг у меня закружилась голова — слишком долго я смотрела на электроны. Но если я спрашивала себя, значит, я еще была жива. Кроме того, я почувствовала прикосновение Уилла и смогла отличить тепло его ладони от пламенеющего атома.

Сюрреалистический пейзаж пропал, и мы сразу же остановились. Раздался стон металла. Что-то случилось с «Роллс-ройсом»? Такие звуки я слышала, когда мы с мамой попали в аварию. Я с трудом разжала веки — нос машины был исковеркан могучим стволом дерева. Трещина обрывалась прямо перед лобовым стеклом. Мне почудились крошечные глазки на сучьях, облепивших стекло, точно паучья сеть. К великому моему облегчению, Уилл уцелел. Он пытался открыть дверцу. Та не поддалась, тогда Уилл локтем выбил стекло и выбрался наружу через окошко. Он двигался грациозно, как хищник. Уверенно спрыгнув на землю, он протянул руки и ловко вытащил меня из окошка. Ни один из осколков стекла меня не поранил. Пожалуй, он обладал такой силой, что был способен гнуть сталь.

— Немного ошибся, — смущенно признался он, глядя на «Роллс-ройс».

Мы стояли перед входом в парк Ван-Кортландт, у дорожки, ведущей к Старому Кротонскому водопроводу. По крайней мере, так сообщала надпись на табличке. Я совершенно не знала этот район, но меня поразило, насколько пустынна улица. Мне не хотелось размышлять об истинной причине. Понятно, что чем крупнее катаклизм, тем больше людей наблюдают за ним дома, сидя перед экранами телевизоров.

— Похоже, дерево, разрушившее машину, появилось здесь совсем недавно, — продолжал Уилл. — Когда я выбирал место для посадки, навигатор его не зафиксировал. Если так, то Жан Робен совершил очередной ботанический промах. А он был мастером своего дела. Правда, порой эксперименты ему не удавались.

Я решила не приставать к Уиллу с расспросами об ошибках Жана Робена.

А вот на поцелуй меня хватило.

ВЫСОКАЯ БАШНЯ

Мы вошли в парк Ван-Кортланд и, конечно, выбрали Кротонскую аллею. Я еле поспевала за Уиллом и думала, что мы будем делать, когда разыщем Ди. Если колдун настолько могуществен и создает невидимое силовое поле, то каков наш шанс выстоять против него?

— А как мы проникнем в Хайбриджскую башню? — жалобно пробормотала я.

Уилл остановился рядом с небольшой прямоугольной каменной постройкой. Дверь, запертая на замок, была заколочена досками.

— Что это за место? — поинтересовалась я.

— Дамба, — ответил Уилл и налег на дверь плечом. Дерево заскрипело, треснуло… и неожиданно дверь растаяла в воздухе. За облаком пыли я разглядела ступени, уводящие под землю. — Спустимся вниз, — заявил Уилл. — Надо поторопиться.

Я щелкнула пальцами и сотворила маленький огонек. У подножия лестницы он осветил поверхность темной воды, которая подернулась рябью. Перед нами предстал полукруглый кирпичный туннель со сводами, украшенными сталактитами.

Из трещин между кирпичами торчали корни деревьев, подернутые причудливой паутиной. Настоящий сказочный подземный мир… Однако я уже не сомневалась, где именно мы находимся.

— Старый Кротонский водопровод, — сказала я.

— Верно. Он ведет прямо к Хайбриджской водонапорной башне.

Уилл сошел с последней ступеньки в воду, и я увидела, что ее глубина — всего несколько дюймов. Но я побаивалась последовать его примеру.

— Иди сюда, — позвал меня Уилл, протягивая руку. — Вчера ты проделала путь по всей системе водоснабжения Нью-Йорка.

— В виде разрозненных молекул, — уточнила я, неохотно сделав один шаг. — Но там была чистая питьевая вода. А это… — Жидкость закружилась маленькими водоворотами вокруг моих лодыжек, завилась белыми и черными лентами в свете моей «зажигалки». — Она как живая…

— Лучше помолчи, — строго вымолвил Уилл и увлек меня за собой. — Чем ближе мы к Ди, тем чувствительнее к его влиянию. Он ухватится за любые твои страхи — даже мысли — и воплотит их в реальность.

«Блеск!» — подумала я. Слова «змея» я не произнесла, но теперь оно вертелось у меня в голове — ну и еще «куча крыс» и «гигантский крокодил-мутант».

— Ты вроде считал, что Ди нас не заметит, если мы пойдем к башне под землей.

— Я надеюсь, но наверняка он напичкал проход ловушками. Не волнуйся — просто держись рядом.

Уилл помчался вперед, и спустя пару минут у меня в легких перестало хватать воздуха на разговоры. Но мое воображение заработало по полной программе. Какие же чудовища прячутся в заброшенном водопроводном туннеле? Я хотела сосредоточиться на раскаленном добела гневе, который ощутила к Ди, когда узнала, что он погубил маму. Я представляла его бесстрастное лицо в то время, как в машине моя мать живьем сгорала насмерть. Но я ощутила не ярость, а ужас. Я попыталась прогнать навязчивую мысль и запретила себе представлять эту картину. «Когда автомобиль взорвался, она была мертва, — мысленно твердила я себе. — Или все случилось так быстро, что она ничего не почувствовала». Но теперь я будто слышала материнские крики и понимала, что ее последние минуты превратились в сущий ад.

— Мы недалеко от моста, — прорвался в мое сознание голос Уилла.

Я обрадовалась тому, что он отвлек меня от мрачных раздумий, но сердце опять ушло в пятки. Туннель резко уходил вниз и пропадал в густых серых клубах.

— Тут шлюз, откуда вода закачивалась на мост. Ди специально заполнил его туманом. Нам нужно соблюдать осторожность. Здесь есть тупики и сифоны, ведущие в глубь холма. Ты можешь разогнать мглу?

Я подняла руку и пожелала, чтобы мой огонек превратился в факел. Пламя рванулось вверх, но не высветило для нас дорогу, а выявило силуэты во тьме. Пухлые пузыри, напоминающие гигантских амеб, извивались, разбухали, делились… и снова набухали.

— Что это? — ужаснулась я, видя, как некоторые пузыри приобретают грубые очертания человеческих фигур.

— Клеточная материя тумана. Он использует негативную энергию. Пока он пребывает в протозойной фазе, но постепенно подзарядится. Тогда он будет воплощаться в любые мысленные образы, которые ему встретятся.

— То есть люди по всему городу начнут встречаться с самыми страшными из своих ночных кошмаров мысленно — даже если сумеют избежать их физически?

— Именно. Туман уже начал принимать различные формы. Ты обучалась у четырех стихий, и твой разум способен создавать могущественные образы, так что утихомирь свое воображение. — Уилл улыбнулся. В полутьме его улыбка превратилась в оскал. — И держись возле меня. Пойдем наугад.

Уилл взял меня под руку, и мы продолжили путь. Пол был скользкий, а как только нас окутал туман, я вообще перестала ориентироваться. Несколько раз я поскользнулась, но Уилл меня поддерживал. Я крепко вцепилась в него, но мои ладони покрылись влагой и дрожали от холода. А его руки оказались ледяными, как кости. Я словно прикасалась к плоти, которая была мертва сто лет или больше (что являлось правдой).

— Уже скоро, — прошептал Уилл каким-то бестелесным голосом.

Туман уплотнился, и я не видела своего спутника… а если я держусь не за Уилла, а за кого-то другого? Разглядеть бы его сквозь плотную пелену тумана! Я бы сейчас порадовалась даже лицу вампира — бессмертного существа. Я наклонилась ближе… из мглы выплыл белый череп и уставился на меня пустыми глазницами. Я вскрикнула, отпрянула в сторону и вырвалась из чьих-то костяных пальцев.

— Гарет! — произнес череп.

Я попятилась и упала. Уилл (или не он) находился слишком далеко и не мог схватить меня. Я заскользила вниз по крутому спуску, по илистой жиже, и рухнула в вонючую лужу. Я слышала, как Уилл зовет меня, но видела только скалящийся череп.

«Это просто туман», — начала твердить я, но кто-то внутри меня сказал: «Но он такой и есть — четырехсотлетний труп».

Я сжала губы и, встав на четвереньки, поползла вверх по противоположному склону туннеля. Я решила, что сама доберусь до башни и отберу у Ди шкатулку. Тогда мерзкий, предательский туман растает, а настоящий Уилл встретится со мной. И все будет нормально. Вот на чем я должна сосредоточиться — на том, что ко мне вернется моя прежняя жизнь, стабильная, размеренная. Отца выпишут из больницы, и мы найдем способ расплатиться с кредитом. Бекки и Джей помирятся и придут к компромиссу насчет того, в какую сторону дальше двигаться их группе. А я докажу детективу Кирнану, что Роман не имел никакого отношения к ограблению нашей галереи. Я продолжала подъем, думая только о самых обыденных проблемах, которые прежде казались мне неразрешимыми. А сейчас они меня утешали. Мои повседневные, будничные заботы превратились в лекарство от тумана, в противоядие. Когда я добралась до верха, мгла рассеялась, и я обнаружила выход из туннеля на мост Хай-Бридж. Я щелкнула пальцами и вызвала мерцающий огонек. Я осветила им просвет… Огонек выхватил из мрака мужчину, застывшего в нескольких шагах от меня.

Я испуганно вскрикнула. Он обернулся, направил в мою сторону луч фонарика и временно меня ослепил.

— Гарет Джеймс? — произнес знакомый голос.

Наконец мужчина опустил фонарик.

Так и есть — детектив Джо Кирнан.

— Что вы тут делаете? — выпалила я.

— Мы были у вас дома и поняли, что вы интересовались Хайбриджской башней. В итоге решили, что вы направитесь сюда, — сообщил детектив, после чего он обернулся и прокричал в глубь туннеля: — Она здесь!

Из темноты вышли двое — Джей и Зак Риз. Еще ни разу в жизни я не была так рада видеть эту парочку.

— Мы обо всем догадались, — произнес Джей. — И пришли на помощь.

— Не стоило брать на себя такую ношу, — укоризненно добавил Зак.

— Но я не… — начала я и умолкла. Что же случилось с Уиллом? — Я считала, что мне никто не поверит, — тихо сказала я.

— Конечно, — кивнул Кирнан, — но наверху творится что-то невероятное. Повсюду пожары и взрывы. Давайте разыщем Джона Ди и остановим хаос.

Джо Кирнан ободряюще улыбнулся мне. Он выглядел настолько искренним и честным, что я удивилась — почему я раньше недолюбливала этого офицера? Ведь он выполнял свой долг. Кирнан взял меня за руку и повел в туннель. Джей схватил меня за другую руку, а Зак замыкал нашу процессию. Его шаги эхом откликались в железных опорах моста, и у меня почему-то разболелась голова.

— Крутая дорога, — пробормотал Джей, светя фонариком в пол. — А опоры моста полые. Панорама прямо до самой реки.

Я опустила глаза, увидела внизу бездну и ахнула.

— Не бойся, — сказал Джей. — Я не позволю, чтобы с тобой случилась беда. — Он прошептал мне на ухо: — Ты же знаешь, как я к тебе отношусь.

В его дыхании я почувствовала запах меди. Я хотела взглянуть ему в лицо, но парень отвернулся, и я увидела только его профиль.

— Эх ты, — буркнул Кирнан. — Ей почти безразличны и ты, и Бекки. Ты еще не забыл, что произошло с Бекки?

— И с ее отцом, — прошелестел Зак позади меня.

Я попыталась обернуться, но Кирнан не отпускал меня.

— Верно, — сказал он. — Ведь ты привела грабителей в дом, чтобы они застрелили твоего отца, не так ли? Если бы он умер — ты бы избавилась от всех своих неприятностей. И не возилась бы до конца жизни с безумным стариком, просадившим в карты твое наследство.

— Ты желала ему смерти, как желала гибели матери, — поддакнул Зак.

Но это был не Зак. И те двое, что вели меня через мост, — не Джо Кирнан и не Джей. Я попала к демонам, которых невольно сотворила из тумана. Я зажмурилась и громко произнесла:

— Вы — не настоящие.

Они расхохотались.

— Неужели? — воскликнул фальшивый Джей. — Мы все знаем про тебя. Помнишь день, когда мы прогуляли школу и смотались на Стейтен-Айленд? Мне хотелось тебя поцеловать, но ты всю дорогу болтала про парня, в которого втрескалась по уши.

— А что бормотал твой папаша на похоронах твоей мамочки? — фыркнул «Зак». — Я стоял близко и смог его услышать. Лучше бы ты погибла — вот его слова.

— Неправда! — выкрикнула я, вырываясь. — Он сказал, что если бы я сидела рядом с мамой, я бы не уцелела!

— Но думал он по-другому, — поцокал языком «Кирнан». — Какие ужасные мысли для отца, хотя он всегда был эгоистом. Если бы он переживал за тебя, он бы не проиграл твои денежки.

Я дернулась, и «Кирнан» неожиданно разжал пальцы. Отпустил меня и «Джей». Я шагнула вперед, но затормозила. Мы стояли на краю одного из пилонов моста. Далеко внизу серела подернутая рябью река Гарлем.

— Давай, Гарет! — прошептали демоны. — Прыгай!

Я приготовилась к тому, что они столкнут меня, но ничего не случилось. Такой власти надо мной они не имели — по крайней мере, пока. Они состояли из воздуха и воды, а я могла повелевать стихией. Я развернулась к ним лицом:

— Вы — обычная вода, — четко проговорила я.

«Зак», «Кирнан» и «Джей» закачались, стали полупрозрачными. Я подняла обе руки вверх — как делала Ариэль, когда призывала ветер, — и прислушалась к его песне. Он помчался к Хай-Бриджу, пронесся над рекой, забирался в трещинки между кирпичами. А потом он пролетел по туннелю, как товарный поезд, и на миг поднял меня в воздух. Туманные монстры начали распадаться, и вскоре от них остались облачка пара. Ветер унес их в другой конец туннеля.

— Спасибо! — воскликнула я.

Воздух будто вздохнул в ответ и утих. И я услышала свое имя.

— Гарет?

Меня звал Уилл.

— Я здесь.

Он вышел из темноты — бледный, осунувшийся, но невредимый и настоящий. Мгла рассеялась.

— Слава богу! — воскликнул он, заключив меня в объятия. — Я испугался, что потерял тебя.

— Это из-за тумана. Он заставил меня видеть разные ужасы, но теперь я в порядке.

— Тут очень опасно, — покачал головой Уилл. У входа в туннель лежали густые темные клубы. Они выглядели как змея, свернувшаяся кольцами. — Медлить нельзя.

В конце моста за воротами находился еще один шлюз, ведущий к подножию башни. Теперь идти стало намного проще, но подъем получился тяжелым. Когда мы поравнялись с подножием башни, у меня от усталости дрожали ноги. Я прислонилась к кирпичной стене, чтобы отдышаться, и заметила винтовую лестницу со ступеньками из перфорированной стали. Лестница терялась во мраке.

За одним из первых витков я разглядела узкое вертикальное отверстие, вроде бойницы в средневековой крепостной башне, из которой стреляли лучники. Оттуда лился тусклый оранжево-желтый свет. Не понимая, что это такое, я приблизилась к нему и замерла. Незастекленное окошко выходило на квартал, застроенный многоквартирными домами. Два уже были охвачены пламенем. Сколько еще искрящихся щупалец протянулось по Нью-Йорку! И сколько зданий сгорит дотла к тому времени, когда мы доберемся до Ди и одолеем его. А если нет… Но выбора мы не имеем, надо попытаться победить колдуна. Я решила не пугать Уилла — ему и так несладко. Я притворилась, что мое внимание приковано только к янтарному свету на вершине башни.

— С туманом мы справились, — произнесла я.

Уилл кивнул с изможденным видом.

— Ты сегодня… питался? — осторожно поинтересовалась я. — Я подумала, что ты отправился на поиски пищи, прежде чем прийти ко мне.

— Твой зов прервал процесс, — уклончиво ответил Уилл.

— Тебе необходимо…

Он отмахнулся.

— Не мне — тебе нужна «подзарядка», — заявил он. — В башне есть нечто, высасывающее энергию.

Стоило Уиллу упомянуть об этом, и я сразу поняла, насколько мощнее здесь сила притяжения. Во всяком случае, сверху на нас что-то давило. Я вцепилась в железный поручень лестницы и буквально вскарабкалась на первую ступеньку. Когда мои ступни коснулись металла, я почувствовала разряд. Электрический ток, пробежавший по металлу, ударил по моему телу, словно на меня налетел грузовик.

— Ох… — выговорила я, опустившись на колени. — Что еще?

— Ди установил энергетический контур. Винтовая лестница — идеальная конструкция. Вот что толкает туман по городу — это нечто вроде гигантского вентилятора.

— И как же нам подняться?

Уилл молчал. Я обернулась — он лежал ничком на полу, а его лицо приобрело землистый оттенок.

— Уилл! — крикнула я и бросилась к нему.

От моей руки к его пальцам проскочил разряд тока.

В то же мгновение его кожа посветлела, и он сел. Серебряные глаза засверкали, точно зеркала.

— Как ты сумела? — выдохнул он.

— Сама не знаю, — ответила я. Не отпуская Уилла, я взглянула на свою ладонь: камень-компас под кожей ярко светился. — Оберон говорил, что гематит меня «заземлил». Я по-прежнему чувствую электричество, но оно протекает сквозь меня. — Я встала и без труда помогла подняться Уиллу. Энергия струилась через мое тело, но давить на меня перестала. Я будто стояла под прохладным водопадом. Эффект был тонизирующий. — Мы прорвемся, — вымолвила я, — держись за меня.

Теперь подниматься по винтовой лестнице стало легко. Меня, образно говоря, нес вверх спиральный эскалатор. Лестница вибрировала и издавала негромкий гул, напомнивший мне о песне ветра.

— Одного не понимаю, — бросила я Уиллу через плечо. — Я считала, что Ди призывает демонов, но энергия не несет в себе зла. Все просто потрясающе!

Уилл рассмеялся.

— А с чего ты взяла, что зло всегда сражается с помощью монстров? Прошлой ночью ты предавалась любви с демоном. И тебе не было хорошо?

И Уилл засветился, как алебастровая ваза, наполненная сиянием. Он больше походил на ангела, чем на исчадие ада.

— Ты — не демон, — возразила я.

— Некоторые с тобой не согласились бы, — сказал он с печальной улыбкой и прикоснулся к моей щеке. С кончиков его пальцев посыпались искры. — Энергия нейтральная. Тут — обычный конвейер, двигатель, а на другом конце — отправитель, который ею распоряжается. Кстати, по сравнению с двумя демонами, призванными Ди, я действительно ангел. Но хватит отвлекаться.

Он был так красив, что мне нестерпимо было отворачиваться от него, однако я послушалась Уилла. Я зашагала по лестнице, но после следующего пролета Уилл придержал меня за локоть.

— Погоди, — произнес он, указывая вверх. — Будем начеку.

Я быстро поняла, что его встревожило. Ступени были изготовлены из перфорированного металла, и сквозь отверстия открывался обзорный вид до самой вершины. Но на верхнем витке, перед самым окончанием лестницы, свет преграждал что-то большое и неподвижное.

— Надо проверить, — прошептала я.

Мы стали двигаться медленно и тихо. Наконец я увидела, что темная масса — это Оберон. Его придавили к ступенькам грудой металлических цепей, будто гигантский паук сплел паутину и поймал в нее Оберона, как муху. Его глаза были широко распахнуты и растеряны.

— Он мертв? — спросила я.

— Фейри убить нелегко. Полагаю, он закован железом.

— Но к железу чувствительны только маленькие фейри.

Я опустилась на корточки возле Оберона. Теперь я заметила, что его глаза остекленели. Они превратились в молочно-белые безжизненные мраморные шарики. Лицо искажала гримаса боли. Он обманул меня, бросил умирать, но мне вовсе не по сердцу было смотреть на поверженного короля фейри. Я приложила ладонь к его груди, чтобы проверить, бьется ли сердце, и ощутила слабый шорох.

— Маргарита? — хрипло произнес Оберон.

— Я Гарет. Позволь, я сниму с тебя цепи.

Я притронулась пальцами к одному из звеньев, но то оказалось неподъемно. Я сделала новую попытку, но цепь не сдвинулась с места. Я решила обратиться к Уиллу, но он лишь пожал плечами.

— Он парализовал тебя в твоем же доме. С какой стати я буду ему помогать?

Оберон вяло повел головой из стороны в сторону и еле слышно произнес:

— Он прав. У тебя нет веских причин доверять мне. А пока шкатулка открыта, ее сила крепит цепи к ступеням. Когда ты захлопнешь крышку шкатулки, оковы спадут.

— И тогда он попытается отобрать ее и присвоить себе, — буркнул Уилл. — Нам стоит его прикончить.

— Нет! — воскликнула я со страстью, которой от себя не ожидала. — Я не стану убивать короля фейри. Он поступил так, как посчитал нужным. И вряд ли он помешает мне сейчас.

— Да, — прохрипел Оберон. — Ступай! Только когда шкатулка будет у тебя… закрой ее сразу же, не заглядывай внутрь.

Это прозвучало, как предупреждение, вычитанное из сказки, однако слова произнесло сказочное существо. У меня появилось искушение спросить, почему надо соблюдать запрет, но время поджимало. Кроме того, дать такое обещание — легко.

— Ладно, — кивнула я. — Мы за тобой вернемся.

Оберон приоткрыл потрескавшиеся губы, пытаясь улыбнуться.

— Конечно, — еле выговорил он. — Я потерплю.

ЯНТАРНАЯ КОМНАТА

Комната, в которой я очутилась, была мне уже знакома. Я видела ее под дном реки и на экране телевизора, а также глазами мадам Дюфе. Тем не менее ни один из прежних ракурсов не приготовил меня к новому зрелищу. Я и раньше замечала, что стены забраны золотистыми панелями, но теперь мне оставалось только диву даваться. Панели оказались изготовлены из прозрачного сияющего янтаря! Конечно, они были из знаменитой Янтарной комнаты, созданной в Екатерининском дворце Санкт-Петербурга[84] в восемнадцатом веке. Гораздо позже Янтарную комнату вывезли нацисты, а потом она загадочным образом исчезла в конце Второй мировой войны. Я невольно залюбовалась прекрасными узорчатыми панелями, однако никогда не слышала о том, что они светились. Их наполнял какой-то источник медно-золотистой энергии. Комната сильно пульсировала, и из-за этого у меня даже начали стучать зубы, а кровь будто вскипела.

Энергию источала неглубокая серебряная шкатулка, стоявшая на столике у камина. Я оторвала взгляд от шкатулки и увидела, что ее мощь отражается в желтоватых глазах колдуна, сидевшего в кресле.

— Добро пожаловать, Гарет Джеймс, — протянул он. — Я надеялся, что у тебя все получится. Когда ко мне заявился Оберон, то я испугался. Решил, что он избавился от тебя.

— Уилл спас меня, — парировала я. — Ты был неправ, говоря, что я не должна ему доверять… но ты мастер распространять сомнения и сеять раздор. Полагаю, в остальное время ты занят практическими делами. Разрушаешь города, например.

Ди улыбнулся.

— О, милочка, ты не так давно знакома со мной и пока не в курсе моих истинных талантов… Не надо быть такой самоуверенной. Я не ошибался по поводу Уилла Хьюза. Ведь твой дружок пропустил тебя вперед.

Я крутанулась на месте — Уилл стоял на пороге логова Ди.

— Дальше я идти не могу, — объяснил он. — Энергетическое поле слишком похоже на солнце.

Чтобы убедить меня в этом, он вытянул руку вперед на пару дюймов: кожа мгновенно потрескалась и покрылась волдырями.

— Не шевелись! — в испуге крикнула я и рванулась к нему, но почему-то застряла. Подошвы ботинок приклеились к полу.

Очевидно, золотистый свет был сотворен из вязкой субстанции наподобие доисторического бульона, из которого когда-то появился янтарь. А я, как муха, увязла в этом желе. Однако я смогла повернуться к Ди и даже шагнула к нему. Точнее, к серебряной шкатулке. Энергия, источаемая ею, прокладывала для меня тропку, и я была в силах передвигаться. Если честно, шкатулка притягивала меня к себе. Я начала упираться каблуками в ковер, чтобы не бежать.

— Давай-давай, — нараспев произнес Ди и протянул пальцы к ларчику. — Ты же за этим сюда пожаловала? Не стану тебе мешать.

— Почему? Препон на моем пути ты наставил немало.

Ди усмехнулся… Его губы замерли в безжизненной ухмылке, а ладонь с растопыренными пальцами застыла в воздухе.

— Любопытно было понаблюдать за тобой. Я — очень старый человек. Меня теперь мало что забавляет, но резвость, проявленная тобой за последние дни, просто поразительна.

— Поэтому ты натравил на Нью-Йорк демонов Отчаяния и Раздора? Решил развлечься?

Ди пожал плечами. Но жест был вовсе не небрежным, а каким-то искусственным. Правое плечо мага так и осталось приподнятым. Он выглядел, как марионетка.

— Знаешь, я люблю перетряхивать вещи и смотреть, не выпадет ли что интересное. Сейчас настал твой черед.

— Значит, ты не возражаешь? Я могу забрать твое сокровище?

— Прошу, милочка, — ответил Ди, приподняв одну бровь, и опять оцепенел.

Я поняла, что каждое движение давалось колдуну с огромным трудом. Он так долго просидел в янтарном поле, что практически застрял в нем, будто в болоте. Но я еще владела своим телом и продолжала направляться к своей цели.

Странно, но это вдруг напомнило мне движущуюся дорожку в аэропорту, делаешь по ней шаг, а кажется, что все три. Но я находилась уже совсем близко.

Оберон предупредил, чтобы я не заглядывала внутрь.

Но если я закрою крышку, энергетическое поле исчезнет, и Ди обретет свободу. Ни в коем случае нельзя ему доверять. Что если он набросится на меня? Нужно поймать удачный момент и только тогда захлопнуть крышку. И конечно, быть бдительной.

Я протянула руки к ларчику, старательно отводя взгляд. Но едва я прикоснулась к крышке, как у меня возникло то самое чувство, которое я впервые испытала в магазине Ди. Шкатулка принадлежит мне. Она не причинит мне зла. Я опустила голову и…

В первое мгновение сияние почти ослепило меня, но мало-помалу глаза привыкли к свету, и зрение стало четким. Я видела на многие мили вдаль. Внутри маленькой шкатулки находился другой мир — зеленые луга, усеянные цветами и подернутые голубыми лентами прозрачных ручьев. Я услышала журчание бегущей воды и вдохнула аромат свежего летнего утра.

Я наклонилась, и луга потянулись к каменной башне. И я приблизилась к ней — полетела над холмами, как жаворонок… А башня отражалась в спокойном прозрачном озере. С радостной дрожью я узнала пейзаж из своих сновидений. Однако не одинокий черный лебедь, а десять белых лебедей скользили по чистой, как хрусталь, воде.

— Как впечатления? — донесся издалека голос Ди, хотя он был рядом со мной.

— Мне снились эти края… — пробормотала я, и очередное воспоминание кольнуло краешек моего сознания. — Об этом месте мне рассказывала мать. Летняя Страна. Так она называла ее, а еще — Волшебной Страной. Я думала, что она все придумала для меня.

— Нет, она реальна. Чудесно, правда? Там всегда царит лето и никто не стареет.

И я разглядела в окрестностях мужчин и женщин. Здешние обитатели то появлялись из изумрудных лесных теней, то скрывались в них, но я сразу заметила их красоту.

— Раньше наш мир и Летняя Страна существовали бок о бок, а люди и фейри могли свободно перемещаться из одного мира в другой, — продолжал Ди. — Потом смертных стало все больше, и они перестали верить в Летнюю Страну. Двери между двумя мирами закрылись.

Как же говорила мне мать? «Попасть в Летнюю Страну можно случайно, приглядишься получше — и уже не увидишь тропу». А передо мной несомненно распахнулось сердце Летней Страны — башня и сказочное озеро.

— Осталось мало мест, с помощью которых можно туда проникнуть. Магическая шкатулка является универсальным порталом. Главное — уметь ею пользоваться. Взгляни на серебряные ожерелья на шее у лебедей.

Я пригнулась пониже. Ди не лгал. У каждой птицы на шее блестела серебряная цепочка с большим овальным кулоном. Такой же кулон был у черного лебедя из моего сна. Я прикоснулась к своему медальону, сделанному по печатке с перстня — подарка мамы. Он сразу отяжелел.

— Это девы-лебеди. Наверное, ты читала сказки о них. Если снять с них цепочки, то они превращаются в женщин и могут перейти в эту реальность. Для того чтобы вернуться обратно, им необходимо ожерелье. Одна из дев-лебедей в стародавние времена очутилась в мире людей и влюбилась в простого смертного. Но он предал ее и выкрал ее цепочку с кулоном. Он расплавил ее, а затем изготовил шкатулку. Такова история.

Я представила черную птицу, скользящую по водной глади на закате. Она кричала от боли, когда ее пронзила стрела. И внезапно я нутром почуяла в словах Ди опасность.

— Попробуй прямо сейчас посетить Летнюю Страну.

Неужели это возможно? Вдруг свет, льющийся из шкатулки, объял меня ярким гало. В следующую секунду я стояла уже не на персидском ковре, а на мягкой траве. Я запрокинула голову — вместо янтарных панелей надо мной голубело ясное небо. Значит, мама родилась здесь? А на другом берегу озера я увидела женщину с черными волосами. Это была моя мать, какой я ее помнила в своем детстве — молодая, красивая… а не изуродованная, не обуглившаяся внутри горящей машины. Целая и невредимая, она ждала меня. Мама протянула руку и позвала.

— Гарет, — вымолвила она. — Гарет…

— Гарет! — раздался голос Уилла. — Остановись. Ты никогда не сможешь вернуться.

«Ну и что?» — хотелось ответить мне, но у меня не было сил произнести это вслух. Мне не нужна земля с ее страданиями и болью. Я буду с матерью, в волшебном мире вечного лета.

Уилл взволнованно окликнул меня опять, но теперь он назвал меня «Маргаритой». И я обернулась. Уилл стоял на краю леса, одетый в зеленую рубаху и оранжево-коричневые лосины. Его волосы показались мне длиннее и светлее, чем раньше, а кожа золотилась в солнечных лучах. «Он же смертный», — догадалась я. Он пока еще не стал вампиром, но и не принадлежал к елизаветинской эпохе. Незнакомец являлся давним предком Уилла. Мы находились на зыбкой границе между двумя реальностями. И я понимала, что ему здесь не место. Скоро сядет солнце. А Уилл из прошлого обещал мне, что никогда не пойдет за мной к озеру на закате. Он нарушил клятву. И я потеряю его навеки. Внезапно я почувствовала, что моя шея вытянулась, руки раскинулись в стороны, между пальцами на ногах образовались перепонки. Тело покрылось опереньем. На лице юноши отразился ужас. Я скользнула в воду, а он поднял к плечу изогнутый лук и оттянул тетиву.

Зачем? Он думал, что только так удержит меня? Разве он не слышал сказок о женах, принимавших обличье различных животных — об ундинах, селках,[85] девах-лебедях. Они исчезали, если их возлюбленные нарушали клятву — никогда не смотреть на своих избранниц в момент превращения?

Стрела пронзила мое крыло, и я ощутила обратные перемены. Мои человеческие руки опустились в воду, серебряная цепочка на шее потянула меня вниз… но внезапно кто-то выхватил меня из воды, сорвал кулон с шеи, вытащил стрелу из раны.

Он рыдал.

— Останься! — кричал он, а его голос был в точности, как у Уилла.

Но я покидала его.

— Выбор сделан, — ответила я. — Но я всегда буду смотреть на тебя, на твоих сыновей и дочерей, и всех детей твоего рода. Я стану Сторожевой Башней.

В один миг я почернела… но он еще отчаянно звал меня:

— Не уходи, Гарет!

А я осознала все. Я была обречена стоять на границе между двумя мирами и оберегать человечество — из-за любви, которую питала к единственному мужчине, хотя он и нарушил свою клятву.

Я открыла глаза и увидела серебряную шкатулку. Летняя Страна манила меня зеленью и золотом, и на дальнем берегу меня ждала мама — она то ли приветствовала меня, то ли прощалась.

Я закрыла шкатулку. В то же мгновение янтарный свет в комнате завертелся вокруг меня, как смерч. И я закружилась в центре чудовищной воронки, чувствуя, как энергия проникает сквозь меня и накрывает меня, будто плащ. Джон Ди размял затекшие пальцы, взял ком сияющего вещества и швырнул в меня — совсем как знаменитый бейсболист Мариано Ривера, метким ударом завершающий трудную игру.

Огненный шар угодил мне в грудь, я упала на спину. Ди вскочил с кресла, бросился ко мне и начал вырывать у меня шкатулку, но я не отпускала ее. Мою кожу обжигало его сернистое дыхание.

— Дура! Ты жестоко пожалеешь, что не воспользовалась шансом покинуть землю, когда я вот-вот с ней покончу. То, что ты видела в Нью-Йорке, — сущая чепуха!

Я уже ослабела, но по какой-то причине Ди резко разжал пальцы. Он отлетел от меня, будто его накололи на огромную вилку… и врезался в стену. Узорная панель сотряслась, и электричество, накопленное янтарем, взорвалось. Тело Ди дернулось от удара током, и он без чувств сполз на пол. Над ним возвышался Уилл, обнажив клыки в гневном оскале. Он бросился к Ди и попытался схватить колдуна за шею, но отпрянул, потому что между ними вспыхнули искры. Я закашлялась от запаха гари и поняла, что горит плоть Уилла. Панель позади Ди воспламенилась, затем пришла очередь следующей. Наэлектризованное пламя охватило комнату по периметру и обожгло Уилла.

— Брось его! — захрипела я, с трудом поднимаясь на ноги. — Нам нужно бежать!

Уилл повернулся и в первый момент, похоже, не узнал меня. На изуродованном огнем лице блестели красные глаза, острые клыки были обнажены. Но спустя секунду в его зрачках остались только мерцающие блики янтаря. Уилл коротко кивнул мне и поманил за собой, но я намертво вцепилась в шкатулку, поэтому он просто обнял меня и взял на руки. Когда он вынес меня из логова Ди, я громко закричала, прося его отпустить меня.

Он сразу послушался. Я вручила ему шкатулку и опрометью бросилась назад. В комнате царил сущий ад. Я бросила взгляд туда, где пару минут назад лежал Ди. Пусто. Может, маг испарился от этого дикого жара? Или ему удалось улизнуть? Но у меня опять не было времени выяснять. И вернулась я не за Джоном Ди.

Я пробежала через всю комнату, остановилась перед камином и потянулась к портрету мадам Дюфе. Рама обгорела, холст в одном уголке потемнел, но изображение не пострадало. Правда, рама оказалась горячей и обожгла мне ладонь, но я изловчилась, сунула картину под мышку и выскочила к винтовой лестнице. В то же мгновение пламя окончательно объяло помещение. Взрыв сотряс ступени, башня наполнилась ядовитым дымом. Я почти не видела противоположную сторону лестничного пролета, где находился Уилл, прислонившийся к перилам. Я кинулась к нему, боясь, что его ранило, но, поравнявшись с ним, обнаружила, что это не Уилл, а Оберон. Король фейри уже освободился от железных цепей, но еще пошатывался.

— Что ты сделал с Уиллом? — гневно спросила я.

Он саркастично рассмеялся.

— Я похож на того, кто способен причинить вред вампиру? Он помог мне, — конечно, только ради тебя. А я пообещал ему, что выведу тебя из башни. — Оберон печально улыбнулся и горько вздохнул. — И еще он сказал, что просит у тебя прощения. А потом он ушел и унес с собой серебряную шкатулку.

ЛЕТНЯЯ СТРАНА

Много недель подряд меня мучили воспоминания о той ночи. Однако самую сильную боль вызывали не видения Летней Страны, а обратный путь по водопроводному туннелю с Обероном. В те минуты, когда мы спускались по лестнице, он продолжал обвинять Уилла.

— Я знал, что он заберет шкатулку при первой возможности, — бормотал король фейри себе под нос. — Вампир думает, что будет смертным человеком с ее помощью. Он отнесет шкатулку на границу между мирами и захочет, чтобы то существо из озера превратило его в человека. Но если это создание проберется сюда, на землю, ситуация только ухудшится. Лучше бы уж Ди дал полную свободу демонам Отчаяния и Раздора… Я должен последовать за Хьюзом и опередить его.

Быстрый взгляд за узкое оконце по пути вниз позволил убедиться в том, что демоны Ди прекратили разбой. В соседнем квартале ничего не горело. Одно из зданий, прежде охваченных пожаром, безусловно, пострадало, но другие уцелели. Я моргнула, гадая, ясно ли вижу окрестности. Так и есть: копоть была только на единственном доме. Наверное, когда я завладела шкатулкой, время застопорилось и повернуло вспять. Значит, те минуты, в течение которых загорелось второе здание, просто-напросто стерлись. Чувство победы накатило на меня волной. Скорее всего, пожары прекратились во всем Нью-Йорке. Возможно, чьи-то жизни были спасены обратным течением времени.

Но кто я такая, Гарет Джеймс, чтобы сражаться с самыми мрачными демонами вселенной? Я постоянно задавала себе этот вопрос еще несколько часов назад. А теперь ответ стал ясен. И меня он устраивал. Я являлась Сторожевой Башней. Вполне достойной. Несмотря на то, что я пока пребывала в хрупком теле.

— Я с тобой, — крикнула я вслед Оберону, который размашисто шагал вниз по винтовой лестнице.

Я поспешила нагнать его.

Поначалу он не обращал на меня внимания. Мы вошли в шлюз, и ступать нужно было осторожно, чтобы не поскользнуться на крутом скате… Потом мы оказались на мосту, и все усложнилось еще больше, поскольку мы могли рухнуть в один из полых пилонов. Только тогда, когда мы преодолели опасный участок, Оберон повернулся ко мне и проворчал:

— Мне лучше убраться отсюда побыстрей.

И я очнулась посреди деревьев в парке Ван-Кортландт. Я лежала на газоне неподалеку от домика, представлявшего собой вход к дамбе. На горизонте всходило солнце. Моя мокрая и рваная одежда была перепачкана грязью. Правая рука сильно ныла, и я обнаружила, что ладонь распухла и покрылась волдырями. Я вспомнила, что обожгла ее, когда схватилась за раму портрета мадам Дюфе. Где же картина? Я присела, но у меня так закружилась голова, что я вновь улеглась на землю. Я решила, что поищу картину позже. Провела рукой по карману джинсов, чтобы проверить, на месте ли брошь «Око возлюбленной», и нащупала бугорок, но обожженными пальцами залезть в карман не решилась. «Ну, ладно, — подумала я. — Немного отдохну и доберусь до таунхауса». Торопиться некуда. Ди побежден. Уилл сбежал. Дома меня никто не ждал.

Я отключилась, а очнулась от звука женского голоса.

— Мэм, с вами все в порядке? Вы ранены?

— Похоже, у нее ожоги, — произнес какой-то мужчина. — Не та ли это психопатка, которая поджигала бомжей?

Кто? Я? Я хотела им возразить, но когда разжала губы, с них сорвался слабый хрии. В глотке будто поработали паяльной лампой. Открыв глаза, я увидела парочку в форме защитного цвета — городских парковых рейнджеров.

— Она наглоталась дыма, — заключил мужчина и по рации вызвал неотложку.

Я попыталась сказать, что это ни к чему, но вновь потеряла сознание. Затем в голове все перемешалось. Меня везли в машине «Скорой помощи», рядом находился раненый Роман. Конечно, ведь в него стреляли грабители. Я валялась на больничной койке и поглядывала в окно, а улицу заволокло туманом. Серые клубы принимали форму драконов и женщин со змеиными хвостами. Отец склонился надо мной, и на его лице отразилось волнение и горе.

— Не бойся, — прошептала я. — Я разобралась с Джоном Ди. Мы выстояли.

Но отец почему-то расстроился еще больше, поэтому я решила помолчать.

Пришел детектив Кирнан и заявил следующее. Он, дескать, сожалеет о том, что подозревал Романа в имитации ограбления.

— Те мужчины, которые были наняты для проникновения в вашу галерею, признали свою вину. Однако они не помнят, кто именно их нанял. Мы сличили холст, который нашли в магазинчике Ди, с вашим полотном Писсарро. Мужчина, схожий по описанию с Ди, разыскивается Интерполом по обвинению в краже произведений искусства в Париже.

Меня испугали его слова, но, конечно, я не могла объяснить Джо Кирнану, что Джон Ди исчез из своего логова.

В конце концов, я попросила принести мне прессу. На первой же странице свежего номера «New York Times» сообщалось, что Хайбриджская башня будет полностью восстановлена после пожара, происшедшего в «Ночь поджога». Корреспондент сравнивал ее с «обугленным дымящимся зиккуратом». Общая стоимость работ оценивалась в триста миллионов долларов. Это было малой частью тех средств (пять миллиардов), которые Конгресс США и власти штата выделили на ремонт и восстановление города. Лишь пожар в Чикаго в девятнадцатом веке превзошел по масштабу нынешнюю катастрофу.[86]

Каким-то чудом в разных районах Нью-Йорка погибло всего четырнадцать человек (включая пятерых пожарных), но ущерб имуществу составил несколько миллиардов долларов. Более двух тысяч жителей остались без крова. Еще девять погибло и двадцать четыре серьезно пострадали в ту же ночь в крупнейшем ДТП на Вестсайд-Хайвей. Это ДТП стало рекордным в истории Нью-Йорка по числу машин.

«Ничего себе, — подумала я. Дрожь охватила меня, и я отложила газету. — Если бы мы не вмешались, выжил ли бы хоть кто-нибудь?»

Тем временем меня навестила Бекки в рубашке с длинными рукавами, закрывавшими повязки на запястьях.

— Если бы ты получше себя чувствовала, я бы тебя отшлепала, Джеймс, — произнесла она, усевшись на край койки. — Как тебе в голову взбрело гулять по парку после полуночи? Бедняжка! — Бекки сбавила обороты и бережно взяла меня за перевязанную руку. — Ты на два-три месяца вышла из строя!

Я получила ожоги руки второй степени и заболела двусторонней пневмонией, всю ночь пролежав на холодной земле.

— Джо… то есть детектив Кирнан говорит, что, по его мнению, ты нашла зацепку, связанную с ограблением галереи.

Я просто кивнула и сделала вид, что не могу говорить. Когда ко мне в очередной раз заглянул Кирнан (а он приходил почти каждый день, хотя мой отец уже не числился подозреваемым), я сообщила ему, что заметила Ди в метро. Затем я последовала за ним на север, а в парке ждала засада. Ди нанял бандитов. История звучала ужасно глупо, но она была логичнее правды. Кирнан покачал головой и посоветовал мне перестать играть в сыщика. Я пообещала ему, что не буду.

Я не могла пожаловаться на недостаток посетителей (включая Джея и Зака), но тот единственный, кого мне сейчас хотелось видеть, так и не появился. Я понимала: нельзя надеяться, что Уилл раскается и вернется, но каждый вечер после заката глядела в больничное окно. Я упрашивала дежурную медсестру, чтобы она хоть немножко его приоткрывала. А она лишь ворчала, что холодный ночной воздух не полезен для моих легких. Порой я доставала «Око возлюбленной» (брошка, к счастью, не потерялась) и смотрела сквозь него. Вдруг в воспоминаниях мадам Дюфе мелькнет Уилл? Увы, теперь передо мной блестело донышко серебряной оправы. Наверное, Оберон уничтожил портрет — а может, из-за дыма «Око» потеряло магические свойства.

А Уилл, похоже, боялся проведать меня — так же как Лол, Фэйн, разные фейри и духи стихий, с которыми я успела свести знакомство. Кстати, когда я спрашивала о медбрате по имени Оби Смит, сотрудники впадали в недоумение. А мне хотелось поскорее оказаться дома, поискать своих новых потусторонних друзей и узнать, куда могли подеваться Оберон и Уилл. Однако меня выписали только в середине января. Вернувшись в родной таунхаус, я первым делом проверила DVD-рекордер и обнаружила, что записан единственный фильм — «Воспитание крошки». Я посмотрела, как Роберт Осборн представляет его в своей обычной спокойной манере, находясь в каком-то клубе. Никаких признаков присутствия демонов.

На следующий день, пока отец находился в галерее, мне удалось улизнуть из дома. Я направилась к гостинице на углу Джейн-стрит и Вестсайд-Хайвей, где квартировал Оберон. Фасад закрывали строительные леса, вывеска возвещала о том, что здесь после реставрации здания разместится эксклюзивный отель «Джейн». Я вошла в здание и поинтересовалась у администратора, проживает ли еще здесь кто-нибудь из бывших постояльцев. Он ответил, что некоторые еще не съехали. Когда я осведомилась насчет известного мне номера в башенке, администратор заявил, что ее в данный момент реконструируют и переделывают в бар.

— А где прежний жилец? — не унималась я.

Администратор пожал плечами и сказал, что он работает только с первого января.

Потом я отправилась к кондитерской Пака и обнаружила там кофейню «Старбакс».

Я доехала на метро до Сити-Холла, спустилась на полуподвальный этаж, но вместо кабинета Игнациуса Т. Эшберна III попала в туалет для сотрудников.

Я побывала на Национальной ювелирной бирже и обнаружила не трудолюбивого Нома Эрдмана, а хасида по имени Саул Леви. Он сообщил мне, что бывший владелец ушел на пенсию и уехал в Майами.

Что касается Лол, то я совершенно потерялась в догадках, поэтому решила, что разыскивать фею не имеет смысла. Я была невероятно ей благодарна за ее помощь в телепортации (никогда не забуду ее перевернутого вверх тормашками личика в окне «Роллс-ройса»), Да и некое чувство долга заставляло меня не раз прислушиваться к тихому шороху. Однако чаще всего шуршала опавшая листва, утренние газеты, обертки от конфет или у меня просто играло воображение. Я поняла, что, если мне и суждена встреча с Лол, окончательное решение примет она.

Когда я вернулась в туанхаус, то ужасно устала. Я думала, что отец рассердится и отчитает меня за долгое отсутствие, но я застала Романа напротив телевизора.

— Самолет упал в Гудзон, — сообщил он.

С нехорошим чувством я присела рядом с ним на диван. Я отобрала у Ди шкатулку, но мир был полон реальных опасностей. Наконец на экране появился репортер CNN. Выяснилось, что авиалайнер благополучно приводнился на Гудзоне вблизи от Западной Сорок второй улицы. Управлял им решительный и спокойный пилот — в прошлом военный летчик, Чесли Салленбергер по прозвищу Грязнуля. Мы с отцом несколько часов смотрели прямой репортаж с места событий и слушали свидетельства очевидцев. При этом меня не покидала мысль о том, что все могло сложиться иначе, если бы самолет вместо благополучной посадки врезался в возвышенную часть Манхэттена.

— Вот так и начинаешь верить в чудо, — признался Роман, утирая слезы.

— Да, — хрипло отозвалась я.

Но я не могла признаться отцу в своих догадках, которые меня обнадеживали. Ведь авиалайнер приводнился именно на том участке реки, где я видела самолет, сотворенный из тумана Ди. Это случилось в «Ночь Поджога», когда мы с Уиллом пытались добраться до Хайбриджской башни. Тогда ни одной авиакатастрофы не произошло, значит, сгусток зловредного тумана не достиг критической массы. Вероятно, он сгинул в небытие вместе с демонами Отчаяния и Раздора. Судя по всему, стихийные духи защитили Гудзон и превратили реку в своеобразное убежище. Поэтому авиалайнер и остался цел.

А может, мир изменился, стал немного лучше прежнего из-за того, что я отняла шкатулку у Ди? Разумеется, в новостях ничего подобного не скажут. Положение в экономике все еще непростое. Цены на промышленную продукцию падали, автомобильные компании разорялись, безработица достигала новых пиков, но уже возникла почва для осторожного оптимизма. Спустя пять дней после того, как капитан Салленберг совершил посадку, я сидела на диване между Джеем и Бекки. Барак Обама произносил клятву перед вступлением на пост сорок четвертого президента страны. Сердце мое разрывалось от чувств, когда он говорил: «Сегодня мы собрались потому, что выбрали не страх, а надежду и единство цели вместо конфликтов и раздора».

Я находила и другие, более личные знаки. Взять хотя бы Бекки. Давно она не выглядела такой счастливой — и в том был повинен детектив Джо Кирнан. Он каждый день навещал ее в больнице, а позже стал завсегдатаем концертов «London Dispersion Force». Поначалу Бекки не очень-то радовалась свиданиям с копом, но Джо ее очаровал. Кроме того, он постоянно выражал свое восхищение по поводу того, что она — не юрист. Он подружился и с Джеем. Кирнан поддержал его, когда тот решил организовать собственный независимый лейбл и не заключать контракт с крупной фирмой. У Джо Кирнана был кузен в Бруклине, который располагал свободным помещением и аппаратурой. В общем, все налаживалось, правда, от Уилла не было ни слуху, ни духу.

Наверное, меня вдохновил пример Бекки, поскольку однажды я проснулась ясным солнечным утром с твердой уверенностью в том, что Уилл опасается встречи со мной. Но страшит его исключительно мой гнев по поводу кражи шкатулки. Я решила, что пора первой протянуть ему руку. Возможно, он просто стеснялся выйти на связь. Я уже была готова нанести ему вечерний визит — вроде сюрприза, но передумала. Его молчание принесло мне столько боли, что сначала я отправила ему коротенькую записку. С большой придирчивостью я выбрала открытку в книжном магазине «Barnes & Noble». Она была в ретро-стиле сороковых годов: юноша и девушка держались за руки и стояли на смотровой площадке Эмпайр Стейт Билдинг. Я написала ему, что пребываю в полном восторге от наших совместных приключений и скучаю по нему. Одна фраза, и ни слова о шкатулке. Чуть поразмыслив над тем, как подписаться («С теплыми воспоминаниями, Гарет» или «С любовью, Гарет»), я выбрала первое. Затем отправила открытку нью-йоркской почтой. Неделю спустя она вернулась ко мне со штампом: «АДРЕСАТ ВЫБЫЛ, НЕ ОСТАВИВ НОВОГО АДРЕСА ДЛЯ ПЕРЕСЫЛКИ КОРРЕСПОНДЕНЦИИ».

Удар был силен. Я проплакала весь следующий день напролет. Потом поняла, что закрыть хеджинговый фонд «Партнерство „Черный лебедь“» намного сложнее, чем съехать с квартиры. Мне не хотелось звонить Уиллу в офис, поэтому я связалась с Чаком Ченнери. Я попросила его выслать мне перечень сайтов, где я могла бы раздобыть дополнительную контактную информацию о фонде Уилла, притворившись инвестором. Открыв первую ссылку, я обнаружила, что «Партнерство „Черный лебедь“» закрылось в последний день прошлого года. Тем не менее на сайте был указан номер абонентского почтового ящика на Каймановых островах. Я взяла свою ретро-открытку, вложила ее в новый конверт и послала ее по этому адресу. Моя надежда таяла с каждым днем. Письмо вернулось со штампом «АДРЕСАТ НЕИЗВЕСТЕН» еще быстрее первого, хотя пропутешествовало несколько тысяч миль, а не восемь дней по острову Манхэттен.

Совершенно отчаявшись, я позвонила в головной офис компании, которая занималась отслеживанием деятельности всех хеджинговых фондов. Я уповала, что мне удастся случайно переговорить с кем-то, кто знал Уилла. Конечно, крайне важно, чтобы мой потенциальный собеседник был в благодушном настроении. Секретарша — судя по голосу, юная девица — отличалась любезностью, но отрапортовала: «Уилл Хьюз в ту пору, когда руководил фондом, слыл затворником. Как-то раз наш сотрудник попытался свести с ним инвестора. Хьюз ответил, что согласен встретиться с ним в два часа ночи. Боюсь, сейчас он еще более недоступен».

В итоге я сдалась. Я поняла, что он, как и Лол, разыщет меня сам, когда пожелает и если захочет.

В самом конце февраля Роман повел меня в мастерскую Зака Риза.

— С середины декабря он непрерывно рисует, — сказал мне отец смущенно. Обычно он так не разговаривал. Он будто сомневался или пытался подобрать нужные слова. — Его работы стали сдержанными, но в то же время они — светлые, радостные… Ну, сама увидишь. Мне бы хотелось, чтобы ты сказала мне, что ты думаешь… Может быть, я заблуждаюсь?

Зак Риз жил в лофте на Мерсер-стрит с конца семидесятых. Это — один из первых лофтов в районе — помещение бывшего склада, перестроенное в мастерскую. Я помнила, как бывала здесь с отцом в детстве. Меня очень пугал здоровенный крюк, висевший на первом этаже. Мы поднимались по дребезжащим металлическим ступеням на второй этаж и оказывались то ли в цирке, то ли в тропическом саду. Повсюду стояли огромные полотна и банки с красками, расставленными в ряд, точно ведерки с мороженым. И везде — на стенах, на полу и двери — разноцветные капли, похожие на конфетти после карнавала. Но постепенно картины одна за другой исчезали, а банки Зак давно закупорил. Он выбросил и тряпки, которые раньше укладывал под холсты во время работы. Остались только радужные кляксы — молчаливые свидетели творческого духа, некогда обитавшего в мастерской. Потом они выцвели и уподобились брызгам крови из жуткого триллера. Выветрился волшебный запах скипидара, и ему на смену пришел противный медицинский водочный дух.

Но, шагая с отцом по ступенькам в морозный февральский день, я вновь ощутила знакомый запах. Зак встретил нас на пороге, уверенно держа в руке кисть. Его одежда была забрызгана свежими масляными пятнами, а глаза сияли. Как только я вошла в мастерскую, мое внимание сразу привлек большой холст… и у меня перехватило дыхание. Жаркие краски пылали на темном фоне — не синем, не черном и не лиловом, а какой-то фантастической смеси. Сначала мне показалось, что передо мной абстракция, но приглядевшись, я различила изящные силуэты с крылышками и цветы. Конечно же, Зак изобразил вересковый сад в парке Форт-Трайон в ту ночь, когда я впервые гуляла там с Уиллом. Тогда я и обрела «волшебное зрение», благодаря порции его крови.

С глазами, полными слез, я повернулась к Заку.

— Как ты?.. — пробормотала я и умолкла — рядом с Заком стоял мой отец и тоже почти плакал.

— Это же Люксембургский сад, когда я встречался там с Марго, — признался Роман.

Зак молча кивнул. Я догадалась — для художника пейзаж не являлся сверхъестественным, а был символом первой любви. Но кто же тайная любовь Зака? А он стал показывать нам остальные холсты — он создал уже больше десятка работ, каждая из которых представляла собой захватывающий всплеск цвета и формы. Я исподволь наблюдала за Заком. А Роман пытливо смотрел на меня. Потом Зак поспешил в другой конец лофта, чтобы принести мне что-то в подарок, и отец обратился ко мне.

— Гарет, — проговорил он еле слышно, — у меня крыша поехала или все дело в этом? — и он обвел рукой картины.

— У меня нет слов, — ответила я. — На его картинах — целые миры. Но, — я понизила голос, — Зак потерял свою возлюбленную?

Я думала, отец поинтересуется, откуда у меня возникла такая мысль. Ведь я разглядела историю утраченной любви в абстракциях — но он лишь печально улыбнулся и произнес:

— Он был влюблен в твою маму.

Я открыла рот, готовясь засыпать отца вопросами. Долго ли все продолжалось? А ты знал? Но в этот момент вернулся Зак со свернутым в трубочку листом бумаги.

— Я нашел его, когда перелистывал старые альбомы для этюдов. — Он протянул мне рисунок. — Наверняка ты захочешь его себе оставить, Гарет.

Я была в курсе, что Зак получил классическое художественное образование, но никогда не видела ни одной его работы, выполненной в реалистичной манере. Поэтому я опять испытала шок. Это был карандашный рисунок — моя мать сидела у озера, а в воде темнело ее отражение.

— Спасибо, — поблагодарила я. — Очень красиво.

Мой отец улыбался Заку. Теперь мне стало ясно, почему эти двое так близки и не покидали друг друга в тяжелые времена. Роман был рядом с Заком, когда тот бросил живопись. А Зак сидел у его кровати, пока тот лежал в больнице. Их объединяла любовь к одной женщине, и оба потеряли ее. Раньше я не понимала таких чувств. Если бы я была знакома с одной из тех, кто любил Уилла, скажем, с Маргаритой д'Арк или мадам Дюфе, я бы с радостью сейчас подружилась с ними.

Долгая зима, наконец, ослабила свою хватку, и наступила весна. Я погрузилась в дела. К нашему удивлению, «Сотбис» проявил интерес к нашему Писсарро. Организаторы пожелали выставить их на продажу на весеннем аукционе работ импрессионистов в Париже. Поэтому мне пришлось заняться перепиской, подготовкой репродукций для каталогов и отправкой картин.

Кроме того, меня завалили заказами на медальоны. Вместо того чтобы ударить по моему бизнесу, кризис сделал популярными ювелирные изделия средней стоимости с девизами типа «НАДЕЖДА», «ВЕРА» и «ТРУДНЫЕ ВРЕМЕНА МЕНЯ ЗАКАЛЯЮТ». Поначалу мне было трудно, поскольку правую руку сковывали оставшиеся после ожога рубцы. Однако мало-помалу подвижность отчасти вернулась ко мне. Хотя у меня совсем не получалось щелкнуть пальцами и сотворить волшебный огонек. Зато мышцы ладони левой руки постоянно напрягались и подсказывали мне строгое направление на север. Моя способность видеть ауры и читать чужие мысли тоже не улетучилась. Все это служило для меня единственным доказательством того, что мои приключения были реальными. Порой я, конечно, сомневалась, но я прогоняла от себя назойливые мысли (так же, как искушение поиграть в телепатические игры или спрыгнуть со смотровой площадки Эмпайр Стейт Билдинг). А пока я решила загрузить себя работой.

Много сил я потратила и на подготовку галереи к персональной выставке Зака. Ее открытие было назначено на последнюю неделю мая. Тогда же открывался аукцион «Сотбис» в Париже. Сначала я волновалась из-за того, что отец дал мне слишком мало времени для подобающей рекламы вернисажа, но я ошиблась. Художественное сообщество Нью-Йорка было прямо-таки зачаровано мыслью о возвращении угасающей звезды.

— Людям хочется хороших новостей, — заявил пилот Салленбергер о реакции общественности на его героический поступок. — Наверное, нам необходимо ощутить надежду.

Наверное, в том, что сильно пьющий художник «завязал» и начал создавать изумительные картины, тоже был некий знак. Выставке Зака предшествовала такая шумиха, что я боялась, как бы он не сломался, но он все воспринимал с добродушным юмором и излучал небывалую уверенность. Когда полотна были развешены, я наконец поняла — волноваться не о чем. В пока еще безлюдной галерее работы источали ауру покоя и красоты.

— Удивительно, — донесся до меня голос профессора Нью-Йоркского университета, который вел по выставке группу студентов. — Мы, разумеется, учитываем бурное прошлое мастера. Но этот бунт цвета и движения буквально проводит зрителя через великие катаклизмы опыта к безмятежности, завоеванной тяжелой ценой.

Какой именно «опыт» узрел профессор в новых творениях Зака, оставалось только гадать. Выставка получила название «Стихии», а таблички под четырьмя главными холстами гласили: «Воздух», «Земля», «Вода» и «Огонь». В них я увидела все свое недавнее прошлое. Песнь ветра над городом и боль в глазах Нома Эрдмана, когда он вживлял мне в ладонь камень-компас. Тоску Мелузины по чистым ручьям. Костер, пылающий на берегу острова Говернорс, и его пламя, тянущееся к звездам. А еще — последний полет сильфов, когда Оберон освободил их души и отпустил в эфир, и озаренный пламенем факелов маскарад в старинном Версале. Я ходила по галерее и слушала, слушала… Один пресыщенный критик с чувством признался, что холсты Зака вернули его в садик бабушки. Какая-то молоденькая девушка — менеджер хеджингового фонда — сказала, что картины напомнили ее идиллическое лето на побережье штата Джерси, где она в подростковом возрасте участвовала в работе спасателей на водах. Так или иначе, но в итоге многие посетители захотели приобрести произведения. Еще до окончания выставки мы все распродали.

Я помогла светящейся от радости Майе (комиссионные помогли ей расплатиться за купленную через ипотеку студию в Вильямсбурге) закончить уборку, а потом заглянула на кухню. Там я обнаружила отца и Зака, пьющих шампанское.

— Присоединяйся к нам, милая, — ласково вымолвил отец, когда я устало села за стол.

— Конечно, — кивнула я и взяла высокий хрустальный фужер с шампанским, который мне протянул Зак. (Эти бокалы родители привезли из Парижа, где проводили медовый месяц.) Неужели Роман был напряженным и взвинченным пять месяцев назад — в тот вечер, когда я вернулась домой из магазинчика Ди с серебряной шкатулкой? А теперь, несмотря на полученное огнестрельное ранение, он выглядел счастливым, отдохнувшим и умиротворенным.

— За успешную выставку! — произнесла я, поднимая фужер. — Картины потрясающие, Зак. Даже жалко, что купили все до единой.

Я сказала правду, хотя знала, что вырученных денег хватит для того, чтобы расплатиться с большой частью долга. Для нас с отцом это был шанс встать на путь, ведущий к финансовой стабильности. Зак не скупился на комиссионные.

— У нас для тебя — хорошая новость, — сказал отец. — Мне позвонил Пьер Бенуа из «Сотбис». Два наших Писсарро проданы за цену, вдвое превышающую стартовую.

— Правда? — воскликнула я. — Замечательно! И кто же покупатель?

— Он пожелал оставаться неизвестным, — ответил Роман. — Выходит, зимним пейзажам кризис не помеха!

Я представила розовато-лиловые и голубые цвета на холстах Писсарро. Вспомнила, как в ночь ограбления мечтала о заснеженных полях Франции… и мне вдруг безумно захотелось хотя бы раз взглянуть на Писсарро. Но я просто сказала:

— В таком случае — за анонимного покупателя, кем бы он ни был!

Мы чокнулись, и хрусталь зазвенел, словно колокольчики.

— Есть еще кое-что странное, — продолжал Роман. — Покупатель настоял на том, чтобы нам выслали не только деньги, но еще и подарок от него. Посылку доставили сегодня днем. Я был занят выставкой, свободной минуты не было и пока я ничего не распаковывал.

Он указал на деревянный ящик, стоящий на полу возле дверцы сейфа.

— По времени получается, что посылка отправлена раньше начала аукциона, — недоуменно пробормотала я. — Значит, наш аноним был твердо уверен в том, что приобретет Писсарро. Но с какой стати ему выбирать для нас подарок?

Папа пожал плечами.

— Понятия не имею. Давайте откроем посылку.

Зак вытащил из шкафа отвертку и принялся за работу. Я поискала на ящике адрес отправителя или почтовый штемпель, но никаких следов не было и в помине. Хотя я не сомневалась — внутри находится профессионально упакованная картина.

— Может, там тоже Писсарро и нам надо его продать? — предположила я, а Зак уже снимал последний слой упаковочного пенополиуретана.

Тускло сверкнула золоченая рама середины девятнадцатого века, а сама картина была повернута «лицом» к Заку.

— Не Писсарро, — заключил он. — Вероятно, Вюйяр.[87] Подписи нет. А пейзаж парижский.

Он водрузил полотно на сиденье кухонного стула — точно так же, как мой отец поставил работу Писсарро в темный декабрьский вечер. И я снова почувствовала, что для меня открывается окно в другой мир, но на этот раз — в промокший под дождем парк, пронизанный синими и фиалковыми тенями. Свет фонаря озарял мраморные статуи в просветах листвы. В дымке серебрилась маленькая каменная церковь.

— Красиво, — проговорила я, шагнув ближе к картине. — Старая церковь в Париже.

Стоило мне это произнести — и мою память чем-то кольнуло.

— Самая старая церковь в Париже, — уточнил отец немного растерянно. — Она называется Сен-Жюльен-ле-Повр.[88] Мы с твоей мамой жили в квартирке неподалеку, в предместье Сен-Жермен. Жилище нам уступила одна из подруг Марго — Мари Дю или еще как-то, точно не помню. Когда я возвращался после походов по галереям, я приходил в церковь, и твоя мама ждала меня там. Затем мы ужинали в кафе на другой стороне улицы. После войны район Сен-Жермен-де-Пре был местом, куда приходили слушать джаз или диспуты Сартра и Бовуара об экзистенциализме…

И мой отец погрузился в воспоминания о Париже пятидесятых. Я наслаждалась его историями и любовалась картиной. При этом я перебрала с шампанским. Зак ушел домой перед рассветом. Роман отправился спать, а я так и сидела за кухонным столом. Я не могла оторвать глаз от подарка. По холсту медленно крался серый свет зари.

Картина с изображением парижской церкви. Вот что оставила Маргарита д'Арк для Уилла в своей лондонской квартире, когда покинула его. Он воспринял это как намек на то, что должен разыскать Маргариту. И он, следуя за вереницей подсказок, нашел ее в башне у озера. А потом Маргарита вызвала магическое существо, превратившее ее в простую смертную. Не туда ли теперь увез Уилл серебряную шкатулку? Он предпринимал много безуспешных попыток и раньше. Может, сейчас он не заблудился и отправил знак мне.

Я запустила руку в карман за моноклем, но вместо него вытащила «Око возлюбленной». Я привыкла носить брошь с собой и иногда подносила ее к глазу. Я надеялась, что она покажет мне что-нибудь, кроме серебряного донышка оправы. И я поднесла «Око» к полотну. Сперва я даже подумала, что, наверное, перепутала брошь с моноклем — настолько все стало четким и живым. Внезапно по нарисованному парку прошел мужчина в длиннополом плаще, его сапоги прошлепали по освещенной фонарем луже, и вода подернулась рябью.

Я заморгала — и видение исчезло. Брошка стала обычной, пейзаж на холсте замер. Должно быть, мне это померещилось. А может, глаз мадам Дюфе, хоть и пострадал от дыма, ожил на миг при виде знакомых мест.

Я унесла картину наверх и прислонила к окну у письменного стола, чтобы поглядывать на нее, пока я буду вести поиск в Интернете. Когда утренний свет залил студию, я успела заказать себе билет на самолет до Парижа. Я отвела взгляд от монитора и вдруг заметила, что пластиковая бутылка с остатками Мелузины мерцает в солнечных лучах. Похоже, Мелузина почувствовала, что скоро вернется домой. А картина сияла, будто опал, и каждая капля дождя казалась настоящей, а не нарисованной на холсте.

Иллюзия длилась всего мгновение, но этого мне вполне хватило. Я не сомневалась, что, как только войду в парижский парк, то сразу найду дорогу, которая приведет меня к Уиллу Хьюзу и Летней Стране.

Примечания

1

Трайбека (Трибека) — микрорайон, расположенный в Нижнем Манхэттене Нью-Йорка. Название происходит из аббревиатуры: «Triangle Below Canal Street» (в пер. с англ. — «Треугольник ниже Канал-стрит»). Микрорайон ограничен улицами Канал-стрит, Уэст-стрит, Кортланд-аллей, Бродвей и Чемберс-стрит.

2

Игра слов. Mist (в пер. с англ. — дымка, туман), chemist (в пер. с англ. — аптекарь).

3

Конечно, одним только воском дело не обходится. Сначала с оригинала металлического изделия снимают оттиск посредством гипса, затем и данную форму заливают воск. Остывшую восковую копию обмазывают несколькими слоями огнеупорного состава и оставляют отверстие для последующего вытекания воска. Далее воск из новой формы выплавляют — например, погружая форму в кипяток, — лишь потом в огнеупорную форму заливают металл, и, наконец, после остывания ее разбивают.

4

FIT, аббревиатура от Fashion Institute of Technology (в пер. с англ. — Технологический институт моды) — всемирно признанный колледж дизайна, искусства, коммуникации и бизнеса в Нью-Йорке.

5

Жан-Мишель Баския (1960–1988) — американский живописец. Сначала прославился как граффити-художник в Нью-Йорке, а затем, в 1980-х, как очень успешный неоэкспрессионист. Дэвид Хокни (род. в 1937) — английский живописец, график и фотограф, который значительную часть жизни провел в США. Известный представитель поп-арта в 1960-х, считается одним из влиятельнейших художников XX века.

6

Марк Джейкобс (род. в 1963) — американский дизайнер, создатель одноименной марки Marc Jacobs. Также в настоящее время является творческим директором престижного французского модного дома Louis Vuitton.

7

«Швейная фабрика» (англ. — «Knitting Factory») — клуб с концертным залом в Бруклине.

8

Энди Уорхол (1928–1987) — американский художник, один из основателей поп-арта.

9

Катафот — специальное устройство, поверхность которого обладает свойствами световозвращения. Используется в велосипедном транспорте.

10

«London Dispersion Force» (в пер. с англ. — «Лондонские дисперсионные силы»). Так называются силы электростатического притяжения мгновенного и индуцированного (наведенного) диполей электрически нейтральных атомов или молекул. Их происхождение было объяснено в 1930 г. Фрицем Лондоном — немецким физиком-теоретиком.

11

Джорджо де Кирико (1888–1978) — итальянский художник и теоретик искусства, считается одним из предвестников сюрреализма в современной живописи.

12

Фьорелло Генри Ла Гуардия (1882–1947) — американский политик, мэр Нью-Йорка с 1933 по 1945 г. В честь Ла Гуардия названа одна из самых престижных в мире школ изобразительного и музыкального искусств, танца и актерского мастерства, а также один из аэропортов Нью-Йорка.

13

«New York Jets» — профессиональный футбольный клуб, выступающий в Национальной футбольной лиге.

14

Пак или Пэк — в фольклоре саксов и скандинавов лесной дух, пугающий людей или заставляющий их блуждать по чаще. Пак является аналогом домового, так как считается, что, если ему оставлять еду, он может помочь по хозяйству. В Англии его называют Хоб или Робин Славный Малый. В скандинавских народных сказаниях Пак представляется как существо скорее пугающее, почти демоническое. В английском фольклоре это веселый эльф и шутник. В таком виде он предстает у Шекспира в пьесе «Сон в летнюю ночь» и у Редьярда Киплинга в книге «Пак с Холмов».

15

Деревянный садовый стул, созданный американцем Томасом Ли в начале 1900-х гг. Свое название получил от горного хребта Адирондак, в окрестностях которого в то время жил дизайнер.

16

Беатрис Поттер (1886–1943) — английская детская писательница и художник, автор многих детских книг. Самые известные — «Ухти-Тухти», «Кролик Питер и его друзья».

17

Елизаветинский век, Елизаветинская эпоха — время правления английской королевы Елизаветы (1558–1603).

18

Луддиты — участники первых стихийных выступлений рабочих (конец XVIII — начало XIX в.), выступающие против промышленного переворота в Великобритании.

19

Док Сэвидж — вымышленный персонаж, рассказы о котором публиковались в 1930–1940-е гг. в американских журналах, специализирующихся на низкопробном чтиве. «Шэдоу» — американский журнал подобного рода, издававшийся компанией «Street & Smith» в 1931–1949 гг.

20

Джордж Орсон Уэллс (1915–1985) — знаменитый американский кинорежиссер, сценарист и актер. Самый известный фильм — «Гражданин Кейн» (1941).

21

Вильямсбург — часть Бруклина.

22

Слепое пятно — область на сетчатке глаза, лишенная чувствительности к свету.

23

«Habitat for Humanity» (в пер. с англ. — «Жилище для человечества») — международная неправительственная некоммерческая организация, целью которой является обеспечение недорогим жильем бездомных людей. В строительстве домов принимают участие волонтеры.

24

LSAT — сложный четырехступенчатый тест, выполняемый желающими поступить на юридический факультет.

25

Хедж-фонд — частный инвестиционный фонд.

26

Институт Пратт — частный колледж искусств в Нью-Йорке.

27

Мейми Женева Дауд Эйзенхауэр (1896–1979) — жена президента Дуайта Эйзенхауэра и первая леди США с 1953 по 1961 г.

28

Модель «Silver Cloud» — в пер. с англ. — «Серебряное облако».

29

Клойстерс, Клостерс — филиал музея «Метрополитен», посвященный искусству Средневековья. Архитектурный комплекс выстроен в парке Форт-Трайон на средства Джона Д. Рокфеллера-младшего. При его создании были использованы остовы пяти французских монастырей, называемых клостерами, что и дало название комплексу.

30

Инталия — ювелирное изделие, изготовленное в технике рельефа.

31

Крылатая латинская фраза «Quis custodiet ipsos custodes?» древнеримского поэта Ювенала в зависимости от контекста переводится как «Кто следит за следящими?», «Кто будет охранять охрану?», «Кто устережет сторожей?» и т. п.

32

Святая Франческа Кабрини (1850–1917) — первая гражданка США, канонизированная Римской католической церковью.

33

Нарбонна — город на юге Франции, в департаменте Од.

34

«Comitatus» (в пер. с лат. — «Провожатые»), «Medieval Studies» (в пер. с англ. — «Исследования Средневековья») — специализированные научные журналы по искусству.

35

Фейри — в фольклоре германских и кельтских народов — общее название для сверхъестественных существ (фей, эльфов и др.).

36

Фамилия д'Арк произносится точно так же, как слово «dark» (в пер. с англ. — смуглый, темный).

37

Уильям Шекспир. «Антоний и Клеопатра», акт II, сцена 2, перевод Марка Донского.

38

Строка из стихотворения английского писателя и поэта Хораса (Горация) Уолпола (1717–1797).

39

Брауни — в мифологии являются ближайшими родственниками домовых. В английском фольклоре это человечки ростом около 90 см, с каштановыми взлохмаченными волосами и голубыми глазами. Именно из-за цвета волос их прозвали «брауни» — от слова brown (в пер. с англ. — коричневый). Согласно поверьям, они появляются по ночам и помогают хозяевам выполнить домашнюю работу. Кроме того, так называют особый вид выпечки с шоколадом и орехами.

40

«Y» — познавательно-развлекательный центр для молодежи в Нью-Йорке на углу Девяносто второй улицы и Лексингтон-авеню.

41

Ферришины — в британской мифологии бродячие фейри с острова Мэн.

42

Геммология — наука о драгоценных камнях, является частью минералогии.

43

Кафедральный собор в честь Иоанна Богослова расположен в Нью-Йорке, на углу Амстердамской авеню и Сто двенадцатой улицы. Работы по его созданию неоднократно прерывались. В настоящий момент строительство собора еще не завершено.

44

Рафаэль Гуаставино (1842–1908) — испанский архитектор и инженер-строитель, часть жизни проработавший в США. Усовершенствовал и запатентовал особое устройство арочно-крестового свода и кладки керамической плитки.

45

Рэй Джонсон (1927–1995) — американский художник, представитель сюрреализма и дадаизма, один из создателей мейл-арта — искусства использования почтовых конвертов для творческого самовыражения.

46

Стихотворение «Рынок гоблинов» (англ. — «Goblin Market») принадлежит перу английской поэтессы Кристины Россетти (1830–1884).

47

Принятое в сети сокращение LOL — «Laughing Out Loud» (в пер. с англ. — «смеюсь во всю глотку», «громко смеюсь»).

48

Франсуа Буше (1703–1770) — французский живописец, представитель художественной культуры рококо. Создал многочисленные серии гравюр, а также иллюстрировал книги Мольера, Боккаччо.

49

Шугейз (shoegaze, от англ. слов shoe — ботинок и gaze — уставиться, пристально смотреть) — один из поджанров экспериментального рока, возникший в середине 1980-х гг. в Великобритании. Характеризуется шумным звучанием и использованием необычных звуковых эффектов. Термин появился благодаря британским журналам «NME» и «Melody Maker», которые именно так — «shoegazing» — описывали поведение музыкантов на сцене во время выступлений. Они выглядели отстраненными, полностью сосредоточенными на музыке и обычно направляли взгляд вниз в одну точку. Со стороны могло показаться, что они рассматривают собственные ботинки. Это объясняется тем, что они следили за гитарными примочками, расставленными на сцене.

50

На крыше небоскреба Эмпайр Стейт Билдинг происходит встреча главных героев фильма «Неспящие в Сиэтле» (1993) с Томом Хэнксом и Мэг Райан в главных ролях.

51

ТСМ — телеканал, специализирующийся на показе классических кинолент и интервью с кинозвездами.

52

«Barbour» — английская компания, производящая одежду и обувь с середины XIX в. Наиболее известна моделями водонепроницаемой верхней одежды.

53

«Vista Records» — дочерняя компания крупного лейбла RCA.

54

«Riders on the Storm» (в пер. с англ. — «Оседлавшие грозу») — одна из лучших песен группы «Doors».

55

Мясоразделочный квартал (англ. — Meatpacking District) исторический район на западе Нижнего Манхэттена. В начале XX в. там располагался мясной рынок и скотобойни.

56

Квартал, занятый ювелирными магазинами, принадлежащими в основном евреям-хасидам.

57

Цитируется по: «Винсент Ван Гог. Письма к друзьям», перевод Полины Мелковой.

58

Рауль Дюфи (1877–1953) — французский художник, представитель направлений фовизм и кубизм в живописи.

59

По-видимому, речь идет о курортном городке Бока-Ратон во Флориде.

60

Аруба — небольшой остров на юге Карибского моря, у берегов Венесуэлы.

61

«Нулевая отметка» (англ. — «Ground Zero») — место, где стояли две башни Всемирного Торгового Центра, разрушенные в результате атаки террористов 11 сентября 2001 г.

62

Кротонский резервуар — искусственное водохранилище в Нью-Йорке, рядом с Центральным парком.

63

IRT — линия метро, обслуживающая Бронкс.

64

Полностью поговорка звучит таким образом — «радостный, как устрица во время прилива». Во время прилива устрицы приоткрывают створки и словно улыбаются.

65

Главная пешеходная аллея Центрального парка.

66

Двухуровневое сооружение на территории Центрального парка. На верхнем уровне расположена общественная автомобильная трасса, а нижний предназначен для пешеходов.

67

Евангелие от Иоанна. Гл. 5: 2–4.

68

«Ангелы в Америке» — пьеса американского драматурга Тони Кушнера (р. 1956), адаптированная для телевидения и кино.

69

Слей бегги — мифические существа с острова Мэн, любители красть лошадей и кататься на них. Мерроу — дальние родственницы русалок.

70

Коломбье, Пуату — области во Франции.

71

Абалон — одностворчатый моллюск, обитающий около берегов Японского моря.

72

«Дакота» — известное здание «премиум-класса», расположенное на Манхэттене и построенное в 1880–1884 гг. Здесь свои последние годы прожил Джон Леннон. Около этого дома он был убит. Кроме того, «Дакота» является основным местом действия культового фантастического романа Джека Финнея «Меж двух времен».

73

Кэрролл-Гарденс — район в Бруклине. Гованус — канал в Бруклине, отличающийся сильной загрязненностью воды.

74

Старейшая публичная больница в штате Нью-Йорк.

75

Эллинг — помещение для постройки и ремонта судов.

76

Кокпит — помещение на палубе для рулевого и пассажиров.

77

«Красные башмачки» — британский художественный фильм о мире балета, снятый режиссерами Майклом Пауэллом и Эмерихом Прессбургером в 1948 г. Фильм начинается со вступления — модернистского балета на сюжет сказки Андерсена «Красные башмаки». Роли в фильме исполняют классические танцоры — Мойра Ширер, Леонид Мясин, Людмила Черина, Роберт Хелпман.

78

«Воспитание крошки» — американская комедия 1938 г., режиссер Говард Хоукс.

79

«Peggie» — популярная казуальная компьютерная игра.

80

Снуп Дог — американский рэпер, продюсер и актер.

81

«Лалик» (фр. — «Lalique») — французская фирма по производству хрусталя и художественного стекла — продолжатели дела выдающегося художника Рене Лалика (1860–1945).

82

Один из самых старых мостов Нью-Йорка, переброшен через реку Гарлем. В конце моста, обращенном к Манхэттену, возвышается Хайбриджская водонапорная башня, построенная в 1872 г.

83

Жан Робен (1550–1629) — известный французский ботаник. Карл Линней в его честь дал название растению робиния.

84

Екатерининский дворец на самом деле находится не в Санкт-Петербурге, а в его окрестностях — в Царском Селе.

85

Селки — в фольклоре жителей Оркнейских и Шетландских островов — морские фейри (тюлений народ). Добродушные существа с темными глазами. Селки обитают в воде, но могут сбрасывать свои тюленьи шкуры, выходя на берег.

86

Великий чикагский пожар (8–10 октября 1871 г.) уничтожил большую часть города и привел к гибели сотен людей.

87

Жан Эдуар Вюйяр (1868–1940) — французский художник, представитель символизма и модерна.

88

Сен-Жермен-ле-Повр — старинная церковь в Париже, расположенная в Латинском квартале, на левом берегу Сены. Посвящена Святому Юлиану «Бедному».

Content

Ли Кэрролл
ВЗЛЕТ ЧЕРНОГО ЛЕБЕДЯ

СЕРЕБРЯНАЯ ШКАТУЛКА

ЗАСНЕЖЕННОЕ ПОЛЕ ВО ФРАНЦИИ

ЛЮДИ-ТЕНИ

ВОЗДУХ И ТУМАН

ЧАЙ С БУЛОЧКАМИ

ЧЕЛЮСТИ

СТОРОЖЕВАЯ БАШНЯ

МАНТИКОРА

ЖАВОРОНОК

КОРОЛЬ ЛУННОГО СВЕТА, ПРИНЦ СНОВИДЕНИЙ

ПОД ЗЕМЛЮ

ЦАРЬ ТЕНЕЙ

СТРАНСТВУЮЩЕЕ ОКО

НОЧНОЙ ПОЛЕТ

ПОЕЗД ДО ТАРАСКОНА

БРИЛЛИАНТОВЫЙ ПОЛДЕНЬ

АНГЕЛ ВОД

ИСТОЧНИК

СПАСЕНИЕ

КРАСНЫЕ БАШМАЧКИ

КАССИР

ИНСПЕКТОР

ОКО ВОЗЛЮБЛЕННОЙ

НЕ В ТУ СТОРОНУ

ПЕРЕМЕЩЕНИЕ АТОМОВ

ВЫСОКАЯ БАШНЯ

ЯНТАРНАЯ КОМНАТА

ЛЕТНЯЯ СТРАНА

Примечания