Элмор Леонард

БУДЬ КРУТЫМ

1

Они сидели за одним из столиков, выставленных на тротуар возле кафе «Эпикуреец» на Беверли-бульвар, — Чили Палмер со своим салатом «Кобб» и чаем со льдом, Томми Афен с цыпленком на гриле и бутылкой «Эвиана».

Мимо сновали люди — прохожие или те, что выходили из соседнего мотеля «Беверлийский лавр», и, если показывалась девушка, Томми Афен поднимал на нее глаза и провожал долгим взглядом, и это возвращало Чили вспять, к их юности на Бэйридж в Бруклине, когда Томми не пропускал на улице ни одной юбки — тут же заговаривал, спрашивал, как дела. Чили напомнил ему это, заметив:

— Ты еще заглядываешься на них, но уже не заговариваешь.

— В те времена я действовал по принципу: «Никогда не знаешь, где тебе обломится». Внешность, старик, значения не имела, важно было залучить ее в койку. Наши юные тела жаждали этого. А теперь, повзрослев, мы стали разборчивее. Да и выбирать здесь есть из кого: на каждого девок выше головы, если вспомнить, сколько их только и ждет, когда ее заметят, — актрисы и певички, по большей части никудышные. Вот повернись и глянь — собачку прогуливает, а юбка еле-еле задницу прикрывает. Смотри, как она себя выставляет. Вот собачка встала пописать около пальмы — и она тоже может остановиться, встать так, чтобы все ее кругленькую попку видели. Хорошенькая вообще-то.

— Да, хорошенькая.

Чили занялся салатом и оторвался от него, лишь когда Томми сказал:

— А как твои успехи?

— Ты в смысле девушек?

— Нет, я про дела твои интересуюсь. Как они у тебя? Знаю, что «Поймать Лео» шла с оглушительным успехом, просто оглушительным. И знаешь, картина была действительно классная. Но продолжение… Как она называлась?

— «Пропащий».

— Ага. И прежде чем я смог посмотреть ее, она тоже пропала с экранов.

— Сборов поначалу не делала, вот студия и умыла руки. Начать с того, что я был против продолжения. Но менеджер по прокату на «Тауэр» сказал, что продолжение будет, со мной или без меня. Я подумал, ладно, если удастся хорошенько обстряпать сценарий и раздобыть другого актера на роль ростовщика… Если ты видел «Поймать Лео», ты, должно быть, понял, что Майкл Вир тут совершенно не подходит. Он мелок для этой роли, просто мелок.

— Ну да, однако ж картина получилась, — сказал Томми, — потому что ведь это комедия. Но я понимаю твои сомнения. Такой коротышка в качестве крутого гангстера малоправдоподобен. И тем не менее картина вышла жутко смешная.

— А потом, — продолжал Чили, — больше связываться с Виром я не хотел. С ним работать — легче камни таскать. Вечно лезет с новыми идеями, когда кадр уже поставлен. Потому я и сказал: пусть будет продолжение, только давайте вместо Вира возьмем кого-нибудь другого. А эта задница на студии мне заявляет таким ехидным тоном: «Но если взять на ту же роль другого актера, то это будет не совсем продолжение, не так ли, Эрнест?» Он единственный в Лос-Анджелесе зовет меня Эрнестом. А я ему: «Но как же тогда все эти бесчисленные Джеймсы Бонды в продолжениях?» Не помогло. Они уже подписали контракт с Майклом и сценарий утвердили, ничего мне не сказав.

— Ты это о «Пропащем»?

— О «Пропащем». Парень там попадает в автокатастрофу, а в себя приходит в больнице после черепной травмы. И он не помнит ничего о том, что было с ним раньше, ни имени своего не помнит, ничего вообще не помнит — ни что ростовщичеством занимался, ни что с гангстерами связан. И что катастрофа была не случайна, тоже не помнит. Я говорю этой заднице на студии, когда прочитал сценарий: «Вы это всерьез? Хотите сделать картину вокруг амнезии! Да ведь это вечный штамп у тех, кто придумать сюжет не может: устроить так, чтоб герой страдал амнезией — и дело в шляпе!» Задница эта мне говорит: «Эрнест… — терпеливо так говорит, подчеркнуто терпеливо: — Эрнест, если ты отказываешься от продюсерства, так и скажи, и мы возьмем кого-нибудь другого».

— После чего ты согласился, и картина не пошла, — сказал Томми. — Ну и что из того? Начинай другую.

— Я и предложил это. Сказал этой заднице на студии: «Почему бы не начать все сызнова, пока запал не прошел? И назовем картину „Ошалелый“».

— Похоже, — сказал Томми, — теперь ты там не так крепко в седле, как раньше.

— Что, «не так крепко»? Да у меня с «Тауэр» контракт на сериал в трех частях. Одна часть уже в работе, и приятельница у меня там хорошая. Они уволили эту гниду — менеджера и взяли обратно Элейн Левин. Она работала со мной над картиной «Поймать Лео», а потом уволилась по целому ряду причин, в том числе и потому, что была против продолжений. Сейчас они с ней всё уладили, и она вернулась. Не так давно я столкнулся с ней на ланче. Она спросила, имеется ли у меня в запасе какой-либо достойный проект. Я спросил, как насчет девушки из службы знакомств, заводящей амуры с одинокими юношами? «А тот несчастный коротышка тоже будет там действовать?» — «Нет, — отрезал я, — никаких одиноких ростовщиков, ни коротышек, ни прочих, там не будет», — и это все, что я сказал ей.

— Почему же? Больше ничего не успел придумать?

— Нехорошо рассказывать свой замысел, если и сам еще толком не знаешь, куда вырулишь. Чтобы замысел цеплял, надо продумать отношения, характеры, знать их досконально — вплоть до того, что персонажи едят на завтрак, какую обувь носят. А когда характеры тебе ясны, они сами диктуют сюжет.

Он был почти уверен, что Томми не понимает, о чем он ему толкует.

— Я что хочу сказать, что не выдумываю сюжет, чтобы потом втискивать туда характеры. Вначале я выдумываю характеры, а там уж сюжет сам собой закрутится. — Он видел, как закивал Томми. — Как бы там ни было, возвращаясь к задумке насчет службы знакомств, я нашел у себя в почтовом ящике листовку — нечто вроде обращения к жильцу.

— Ты проглядываешь всю эту муру?

— Мне нравится вскрывать конверты. Листовка приглашала наведаться, чтобы сообщить свои данные и какие женщины тебе нравятся, или же просто позвонить. Последнее я и сделал.

— А-а, девочки по вызову с сопровождающими. Я тоже сопровождал таких для Момо.

— Томми, это не проститутки, все честь по чести и совершенно законно. Они подбирают тебе пару и сводят желающих.

— Я думал, ты все еще якшаешься с этой девкой со студии — Шарон — как ее там?

— Карен Флорес. Она вышла замуж за писателя.

— Шутишь!

— Сценарист недоделанный. Знаешь, эти парни по большей части и запятых-то расставить не умеют. Приходится переписывать чуть ли не половину из всего дерьма, что они катают.

— Карен наподдала тебя, и ты связался со службой знакомств?

— Я ищу персонаж, Томми, ищу характер для кинокартины. Мне надо услышать, как будет разговаривать девушка из службы знакомств. Про ту, что мне ответила, я, как только услышал ее голос, этот ее первый неторопливый, с растяжкой вопрос, сразу подумал: может пригодиться. Я записал ее на магнитофон.

Томми опять закивал.

— Хорошо, ну а если ты все это напридумаешь, заявишься в «Тауэр», а твоей драгоценной Элейн это не понравится?

— Найду другую студию. «Тауэр» я предоставляю, так сказать, лишь право «первой ночи». Если же они завернут это, у меня будут развязаны руки, только и всего.

— Ну а если и дальше все будут это заворачивать?

— Куда ты клонишь?

— Ты всегда галстук носишь?

Чили на секунду опешил. Затем ответил:

— Всегда, если приходит охота. — Прижав подбородок, он кинул взгляд на свой галстук — темно-синий в мелкую красную крапинку. Галстук отлично сочетался с синим летним костюмом и светло-голубой рубашкой. — И что в этом плохого?

На Томми Афене была футболка с монограммой, а поверх — какая-то неглаженая спецовка, ноги обтягивали линялые «Левайс», а под ними дутые кроссовки «Найк». Чили бросились в глаза эти кроссовки, когда Томми только появился с двадцатиминутным опозданием и шел к его столику. Сейчас он поднял руки, демонстрируя себя и свои подтяжки — единственное доказательство его возраста.

— Вот как надо одеваться в этом городе, если подвизаешься в кино или индустрии развлечений.

— Или если вкалываешь чернорабочим, — заметил Чили.

— Разница невелика. И там, и там одеваешься не для публики, не для того, чтобы производить впечатление. Наплевать, как ты выглядишь, твой талант говорит сам за себя, ну а если существует сомнение… — Томми дернул подбородком в сторону своей машины, припаркованной у обочины возле «форда»-пикап. — Ты подкатываешь в своем зашибенном «роллсе», и тачка эта показывает, кто ты есть, черт их всех дери. Ты на чем теперь ездишь?

— На «мерседесе». Сейчас деньги появились.

— Новый?

— Семьдесят восьмой. С откидывающимся верхом.

— Сойдет. А живешь где?

— Розвуд.

— Никогда не слышал о такой улице.

— Дом в испанском стиле. Только его не видно за густой живой изгородью.

— В Беверли-Хиллс?

— В Лос-Анджелесе.

— Индекс?

— Девять — два нуля — сорок восемь. В двух кварталах от Чейзен.

— Значит, пригород Лос-Анджелеса, но район хороший. Практически это Беверли-Хиллс. Я о чем толкую… Об имидже. Бывало, я и костюм носил, и галстук. — Томми сделал паузу. — Мы ведь в одной упряжке, верно? Строго говоря, в одной индустрии развлечений. Так?

Насчет Томми Чили был не слишком уверен, но кивнул.

— Стало быть, это касается нас обоих. Я знаю, что костюм и галстук надевают лишь на похороны или где это строго необходимо… И я запрятал их куда подальше. Даже на официальных приемах сейчас обходятся без черных галстуков.

— И надевают рубашки, как облачение у священника, — сказал Чили.

Томми словно бы согласился с ним.

— Возможно. Ну а если уж я в обществе коллег хочу выглядеть официально, я надеваю фрак или смокинг, а на ноги — джинсы и ковбойские сапожки. Впрочем, и твои бутсы со стальными носами тоже сойдут. Приходится, старик, подлаживаться под здешний стиль. Да если я выряжусь в костюм и заявлюсь в нем, скажем, на рекорд-студию… Да они решат, что я приехал из Форт-Уэйн, Индиана, или другого такого же захолустья. Ну а если я, придя к ним с идеей, по делу, скажем, предложить записи, им не приглянусь, братец мой, они и слушать меня не станут — продюсер, инженер, музыканты и их фанаты, те, что ошиваются возле группы, — все одеты как придется и как им хочется. И тут вдруг вылезаю я в костюме и галстуке? В лучшем случае меня примут за чьего-нибудь агента, а разве агентов слушают?

Он говорил серьезно.

Чили кивнул, чтобы показать Томми, что и он воспринимает его слова всерьез.

— Так кто же мне поможет с одеждой? Армия Спасения? — осведомился он.

— Знаешь, — сказал Томми, — главная проблема для тебя — это отношение к людям, гонор. Самое лучшее оглянуться вокруг на тех, кто находится здесь, в кафе, как они одеты. Но нет, тебе надо выпендриться.

— Я здесь впервые.

— Музыканты и те, кто хочет ими стать, приходят сюда провести время, помаячить. Прислушайся к их разговорам — о записях и альбомах, кого надо перезаписывать, кто подсел на героин и кто бросил, кто в какую рок-группу перешел. Услышишь о том, как их дурят на студиях, как трудно добиться прослушивания и фирменного знака той или иной приличной фирмы. А по их виду успешных не отличишь от тех, кто только еще мечтает выдвинуться.

— Мы тоже здесь для того, чтобы помаячить? — спросил Чили.

Тони отодвинул тарелку и, опершись о стол, приблизился к Чили.

— Я позвал тебя потому, что у меня есть замысел картины.

Чили очень хотелось в уборную, но он медлил. Может быть, пояснение не займет много времени.

— О чем картина? Можешь обойтись полсотней слов или еще короче?

— Я и одним словом могу обойтись, — ответил Томми. — Обо мне.

— История твоей жизни?

— Не совсем. Приходится быть осторожным, когда с тебя еще не полностью сняты ограничения. Понимаешь, Чили, я решил, что именно ты сможешь это сделать, потому что у нас в биографии, так сказать, много общего. Ты поймешь меня с полуслова. Но мне надо быть уверенным, что положение твое на крупной студии прочное и что ты не хамишь людям, оставил это свое пренебрежительное к ним отношение.

— Ты имеешь в виду мой стиль в одежде?

— Я имею в виду то, как ты противопоставляешь себя окружающим, тем, в чьих руках бабки. Думаю, что, подписывая чеки, они получают право иметь то, чего пожелают.

— Чиновник на студии читает сценарий, — сказал Чили, доставая из внутреннего нагрудного кармана коробочку сигар, — он кладет его на стол, звонит агенту, приславшему этот сценарий, и говорит: «Знаешь, старик, читается замечательно, но это не то, что нам надо в настоящий момент».

Томми ждал продолжения.

— Ну и?…

Он подождал, пока Чили срезал специальным ножом кончик сигары и закурил от кухонной спички, которой чиркнул о ноготь большого пальца. Потом Чили продолжил:

— Этот чиновник на студии и сам не имеет ни малейшего представления о том, что им надо. А если бы имел, уж кто-нибудь написал бы для него то, что надо.

Томми наставил палец на Чили.

— Вот что в тебе хорошо, Чил, так это твоя уверенность. Более уверенного парня я не встречал. Ты рассуждаешь с таким видом, словно знаешь, о чем говоришь.

— Так, значит, я профи что надо?

— В числе лучших. Потому я и решил, несмотря на это твое отношение к людям, что с тобой картина выйдет.

— Картина о том, как ты стал работать в звукозаписи? Как выдвинулся в этом продажном бизнесе?

— О том, как я работал не покладая рук, чтобы стать одним из самых высокооплачиваемых промоутеров. Как достиг того, чем сейчас являюсь. Как получил свой фирменный знак: «БНБ продакшн, инк». Что же касается продажности, здесь теперь все переменилось. Помнишь парня по прозвищу Картатерра?

— Никки Кар, Ники Кадиллак, — сказал Чили. — Круглый дурак.

— Он теперь крупный промоутер. Получил лицензию и свой фирменный знак: «Кар-У-Сель-увеселение» и выжимает из этого все, что можно: атакует директоров каналов, журналистов и авторов радиопрограмм. Катает их в Вегас на конкурсы и на финал кубка. Теперь он зовется мистер Ник Кар, и попробуй назвать его «Ники», кто-нибудь из его ребят все стекла в твоей машине повышибает. Нравы здесь крутые, смею тебя уверить.

— Что за сокращение такое «БНБ»?

— «Была-не-была продакшн». И Эди, моя жена, тоже вошла в долю. Ты, наверное, видел ее на рок-фестивалях и наших тусовках. Рыжая такая.

Эди Афен. Ну да, конечно. Помнится, в «Форуме» Чили сидел с ней рядом. Почувствовав ее руку у себя на бедре, поднял глаза и встретился с ней взглядом — она глядела на него, давая понять, что, если он хочет, она не против.

— Я сказал ей, что встречаюсь с тобой сегодня, — продолжал Томми. — Эди была в восторге. Совершеннейшем восторге. «Чили все сделает как надо», — сказала она. Так или иначе, у меня своя студия и контора в Силвер-Лейк. В моем распоряжении парочка звезд и перспективных новичков панк-рока. Я только что подписал контракт и собираюсь раскручивать Дерека Стоунза с «Кошачьим концертом». Раньше они играли попсу, а сейчас занялись постметаллом. Ты хоть понимаешь, о чем я толкую?

— Я присутствовал, когда готовили саундтреки для обеих моих картин, Томми, и теперь кое-что в этом смыслю.

— Ну тогда ты должен был слышать и мою хип-хоп группу «Фанаты Роупа». Они играют блатную дребедень и здорово идут на рынке. Но им все мало. Трудно иметь дело с рэперами. Я сидел у себя в конторе, отрываю глаза от бумаг, гляжу — передо мной пять дюжих афроамериканцев, мой стол обступили. Руки скрещены на груди. А посередине их главный, Синклер Рассел. Не Рйссел, ни в коем случае! Рассел! Здороваюсь с ним как обычно: «Привет, Син, старина. В чем дело, дружище?» А Син глядит на меня так, словно сейчас взовьется над моим столом: «Я звонил тебе два часа назад, а ты, гад ползучий, так мне и не отзвонил!» — Томми поднял руку в клятвенном жесте. — Богом клянусь, если не ответить на их звонок, можешь жизни лишиться! Эти «Фанаты Роупа» меня взяли в оборот. Покажи да покажи им мои бухгалтерские книги — желают узнать, правильно ли я им выплачиваю гонорары. А этот осел — неянки — еще вдобавок пожелал всучить мне противопожарную страховку. Представляешь? Это мне-то, который сам учебники может писать про то, как такие вещи делаются! Я вышвырнул его вон.

Чили стал подниматься из-за стола.

— Ты уходишь?

— В уборную. Пока дожидался тебя, я выпил два чая со льдом, потом — еще два.

— Ну, как тебе мой замысел? Звучит?

— Замысла пока что нет, — сказал Чили. — Есть лишь антураж для рождения замысла, декорации, в которых станет развиваться сюжет.

И совсем уже в дверях он обернулся:

— Тебе там не хватает девушки.

— Их у меня полно. Какую брать?

— Певицу, мечтающую о том, как ее откроет продюсер.

— На бульваре разбитых мечтаний — это все было, и не раз. Ну а как насчет девушки с индейской прической? Я про свою секретаршу Тиффани говорю. Она вся в татуировках, и прическа чудная, но в остальном — все, что полагается, у нее в порядке. Подумай о том, кто мог бы сыграть меня! — сказал Томми вслед уходившему Чили.

Он пробирался между столиками в направлении уборной, чувствуя на себе взгляды посетителей кафе, и мысли его вертелись вокруг девушки по имени Линда Мун. Несвязные мысли, бродившие в его сознании, начали упорядочиваться, сплетаться воедино. Прояснялся замысел картины о парне с рекорд-студии. И о девушке из службы знакомств.

Звали девушку Линда Мун.

Он так и слышал ее голос в телефонной трубке. Она начала рассказывать ему, с места в карьер начала, едва бросив попытки заполучить его в качестве клиента, о том, что истинное призвание ее — музыка и что еще год назад у нее был свой ансамбль. А теперь все, что ей удается делать, — это от случая к случаю записываться на рекорд-студии, когда какой-нибудь их звезде требуется бэк-вокал. Вот и получается тогда, что на самых хитовых пластинках в мелодию вплетается голос девушки из службы знакомств.

Она поет в составе группы, выступающей по клубам и по заказам, на домашних вечеринках в пригородах Лос-Анджелеса, так что если он легок на подъем и желает вдоволь посмеяться… Говорила она с растяжкой, с выговором, показавшимся ему не южным, а скорее присущим уроженкам Дальнего Запада. Группа, сказала она ему, называется «Цыпочки интернешнл» — цыпочка белая, черная и цыпочка азиатского вида, и на каждом из их выступлений стыда не оберешься, потому что занимаются они перепевами, своего они не поют — его у них просто нет. Помнится, он сказал, что многие начинают подобным образом — надо же время, чтобы притереться друг к другу. Но она возразила, дескать, если хочешь пробиться, надо петь собственные вещи и «иметь свой стиль». Ему эти слова понравились. Потом она сказала, что перепевы их хуже некуда: «Мы берем песни „Спайс герлс“, а девчонки и петь-то толком не умеют».

После этого наступила пауза.

Чили стоял возле писсуара с прилипшей ко рту сигарой и слышал голос Линды в телефонной трубке: «Простите, это связь прервалась». Он спросил, как ее зовут, и она ответила: «Линда. Линда Мун».

Разговор длился еще несколько минут, и все это время шла запись. Он прослушал разговор еще раз, чтобы услышать этот выговор с легкой растяжкой, этот тон, искренний, неподдельный. В следующий раз он прослушает это, уже имея в голове сюжет: о девушке, которой нравилось петь, но не нравилось то, что она пела. Почему же она не бросит все это к черту?

Чили пошел обратно к столику, на ходу придумывая, что он скажет Томми. Его надо удивить, изобразить заинтересованность, начать импровизировать сценарий. Парню, списанному с Томми Афена, предстоит быть в центре. Звать его будет… Томми Аморе, как поется в песне, где еще луна кажется похожей на огромную пиццу. Что же касается девушки… Она поет в составе группы, но хочет петь по-своему. Она приходит в рекорд-студию к Томми, и с первого взгляда тот теряет голову, и дело начинает пахнуть керосином, черт его дери совсем. Что ж, она действительно талантлива? Правильнее будет сказать — из нее может выйти толк, если она будет слушаться Томми, делать все, как он велит. Но Линда своенравна и имеет собственное мнение. Она постоянно воспринимает в штыки то, что говорит Томми. В то же время развивается, так сказать, дополнительная сюжетная линия — тип, который, как подозревает Томми, преследует его… Тут настоящий Томми начнет кивать, потому что, может быть, ты попал в точку. Словом, все как в «Поймать Лео»: придумываешь сюжет, раздобываешь себе звезду для того, чтобы картина получилась, а дополнительная сюжетная линия — это стараться, чтобы тебя не убили, пока ты занимаешься картиной. Да, сделать так, как ты расскажешь. Как, похоже, и делаются все фильмы.

Выходя из «Эпикурейца», Чили Палмер взглянул на часы. Был час пополудни, и день стоял прекрасный — солнечный день середины сентября, когда на градуснике 25°, и машины по Беверли-бульвар идут ровным потоком, и пробок нет, как это чаще всего бывает в середине дня.

С Лорел-авеню из-за поворота на Беверли выкатил большой, с четырьмя дверцами, немытый седан. На повороте он вынужден был на несколько секунд встать, а Чили, подносивший в это время спичку к потухшей гаванской сигаре, оказался как раз напротив. Он обратил внимание на человека на переднем сиденье и рассмотрел его с расстояния не больше пятнадцати футов, потому что волосы того как-то не подходили его лицу. Лицо казалось гораздо старше, чем эта густая и черная шевелюра, похожая на парик, слишком большой по размеру. Мужчина повернулся, и Чили заметил, что на нем были солнечные очки. Мужчина глядел прямо на Чили, нет, глядел он мимо него, а потом седан тронулся, свернул на Беверли, очень медленно свернул, миновал припаркованные у тротуара машины и среди них машину Томми — белый «роллс», нарядный, как свадебный торт, — поравнялся с «фордом»-пикап и встал. Чили ждал. Это было похоже на сцену из кинофильма.

Передняя дверца седана открылась, и мужчина в парике вылез наружу. Жилистый такой, небольшой, лет пятидесяти. Нацепил на голову парик — волосы какой-нибудь кореянки, чтобы выглядеть моложе. Чили пожалел его. Не понимает, что в парике он выглядит дурак дураком. Надо бы ему это сказать, а сказав, тут же пригнуться. Похоже, мужчина этот из тех коротышек, что вечно настороже и в каждом слове усматривают обиду. Чили увидел, что мужчина смотрит в сторону кафе «Эпикуреец». Внимательно смотрит. А потом Чили увидел, что мужчина поднял обе руки, и в руках у него, о, господи, пистолет — на ярком солнце сверкнул металл. Теперь мужчина держал пистолет в одной руке и тянул эту руку вперед. Чили успел только крикнуть: «Томми!» Громко крикнуть, но было поздно. Мужчина в парике стрелял в Томми, выпуская пули одну за другой, как в тире. Стрельба была оглушительной, и тут же раздались вопли, скрежет стульев, люди бросились под столики на землю, послышался звон стекла — это разбилась витрина позади того места, где сидел Томми, а сам он продолжал сидеть неподвижно в своем кресле, свесив голову, весь усыпанный осколками и с осколками в волосах. Чили видел, как мужчина в парике оглядел картину содеянного им разрушения, видел, как он повернулся к машине, дверца которой так и оставалась открытой, и сунул руку внутрь, к ветровому стеклу. Он не спешил и сейчас глядел в его сторону, глядел прямо на Чили. Окинув его внимательным взглядом, он сел в машину, и она укатила.

Какая-то женщина воскликнула: «О, боже!» — и, отвернувшись, попыталась выбраться из толпы, собравшейся поглазеть на Томми Афена, тяжело осевшего в кресле. В толпе стоял и Чили, чувствуя, как люди все прибывают. Они спрашивали, попал или не попал и вызвали ли «скорую». Спрашивали, знаменитость ли Томми. Кто-то сказал:

— Вызвали по девять-одиннадцать.

Другой мужчина, стоявший рядом с Чили, спросил его:

— Ведь вы были с ним, не так ли?

Другой сказал:

— Да, они вместе были.

Судя по всему, пуля угодила Томми в голову. Всего одна пуля из пяти выстрелов, которые насчитал Чили и которые все еще отдавались в его ушах, но и одной пули оказалось достаточно. Чили стоял молча. Он видел все произошедшее, но предвидеть это не сумел и теперь чувствовал страх. Господи, он еще пожалел этого в парике, тратил время на жалость, вместо того чтобы крикнуть Томми, едва этот тип вылез из машины!

Чили знал, что должен немедленно убираться отсюда, если не хочет провести остаток дня в обществе сыщиков из отдела убийств, которые станут приставать с расспросами о том, что у него общего с Томми Афеном и почему они завтракали вместе. И почему его не было за столиком, когда шлепнули Томми. Сыщики станут искать Томми в компьютере. Они станут искать в компьютере их обоих, черт побери, и часами будут копаться в их прошлом.

Однако уйти он не мог. Как уйти, когда вокруг столько свидетелей, добропорядочных граждан, только и ждущих отправить его в полицию, оказать следствию посильную помощь. Он огляделся и увидел направленные на него взгляды. Когда он смотрел на них, люди отводили глаза и сторонились его, когда он пробирался в толпе, — какие-то хорошенькие девушки и несколько парней — костюмов с галстуками на них, конечно, не было. Но не успел он добраться до угла, как прибыли детективы — черный и белый, и полицейские в формах распорядились всем оставаться на местах и не покидать места происшествия. Потом первое, что сделали полицейские, это проверили водительские права у каждого свидетеля — у всех, говоривших, что видели парня раньше, чем от выстрела разлетелась витрина.

Детективы прибыли в «краун вике», и им тут же указали на Чили Палмера, с которым они побеседовали несколько минут, после чего спросили, не согласится ли он проехать с ними в Уилширский полицейский участок на углу Ла-Вреа и Венис-бульвар, пообещав доставить его обратно, чтобы забрать автомобиль.

Чили не выразил согласия, но и несогласия тоже не выразил. Он помалкивал, прокручивая в голове всю сцену, как бы мысленно записывая ее. Значит, парня, играющего Томми, делать главным героем нельзя. Какая звезда согласится, чтобы его шлепнули спустя десять минут после начала картины?

Нет, но это может стать зачином картины о музыкальном бизнесе.

2

Они провели Чили с заднего хода в дежурку, похожую на ту, что изображалась в «Барни Миллере», только эта была гораздо больше: сдвинутые столы, на каждом — компьютер, папки, картотеки с броской надписью: «Дела арестованных». Через дежурку его провели в кабинет, где детектив, отрекомендовавшийся Даррилом Холмсом, предложил Чили чашечку кофе. Чили сказал, что не возражал бы, черный, пожалуйста, и добавил:

— Знаете, впервые коп предлагает мне что-то, кроме как подписать «согласованное признание вины».

— Да? — сказал Даррил Холмс — Вам и это приходилось подписывать?

— Ничего и никогда я не признавал, и обвинение бывало снято, — сказал Чили. Он чувствовал, что Даррилу нравится его откровенность и что обходить острые углы с ним не нужно. Они смогут найти общий язык — два парня, черный и белый, оба в отличных костюмах — у Даррила костюм был бежеватый, — мирно болтающие в кабинете начальника сыскной службы.

— Лейтенант любезно предоставил нам свой кабинет, — сказал Даррил. — Отдохните пока, расслабьтесь. Когда в дежурку приводят всех этих свидетелей для дачи показаний с глазу на глаз, там не продохнуть. Похоже на свалку на хоккейном поле. А у нас и без того тесно.

— А вы не лейтенант? — осведомился Чили.

— Нет, я в отделе организованной преступности подвизаюсь, — сказал Даррил и совсем уж собрался выйти за кофе, но у дверей заметил: — Это вы сделали картину «Поймать Лео»? Классная штука, животики надорвешь. Только, на мой взгляд, Майкл Вир тут для своей роли не подходит. Кто это испугается такого коротышку? Ну, устраивайтесь поудобнее, — добавил Даррил, — я сейчас вернусь.

Да уж, устроишься тут поудобнее, как же! Парень из отдела организованной преступности, не убийств, а организованной преступности, и, значит, Чили заранее знал, о чем тот будет спрашивать. «Устраивайтесь поудобнее»… Кабинет был завален не хуже дежурки. На круглом столе лежали старые протоколы, стол этот занимал почти всю комнату, а к нему был притиснут еще стол лейтенанта. На стенде висели цифры отчетности — число выпущенных на свободу, 123 ордера на арест, 53 заключенных под стражу. Там же можно было прочесть изречение «С хулиганами у нас разговор короткий: выследить и поймать с поличным». Чили сидел у круглого стола, листая старые протоколы, разглядывая доску объявлений, фотографии копов и благодарности в рамочках. Прождал он ровно двенадцать минут — он засек время, — пока не вернулся Даррил Холмс, неся две пластмассовые чашечки с кофе. Он поставил их на круглый стол, после чего присоединился к Чили.

— Исходя из прошлого опыта, — сказал Чили, зная, что за это время данные о нем уже успели поискать в компьютере, — я подозревал, что разговаривать со мной будут в комнате для допросов.

— Вы хотите сказать, для бесед с глазу на глаз, — поправил его Даррил.

— Ну, если теперь это называется таким образом. Раньше там обычно стоял железный стол с жестяной пепельницей, всегда полной окурков. — Чили глотнул кофе, горячего, но несвежего, оставшегося с утра. — На случай, если вы не в курсе, — сказал он, — меня в прошлом разок-другой арестовывали, но осужден я не был, потому что, по счастью, закона я никогда не нарушал.

— Ростовщичество закону не противоречит, не так ли? — заметил Даррил.

— Ну, это было уже потом, в Майами, когда я был, что называется, финансовым воротилой, давал взаймы под крупные проценты. Но что касается законности, я всегда был скрупулезен. Дело это такое, что надо быть особенно аккуратным. Меня ни разу не привлекали, да и жалоб не было.

— Боялись, да?

— Видите ли, Даррил, ко мне приходили лишь те, которые в банк и соваться не могли. Клиенты, готовые рискнуть. Ну а если клиент не может предоставить солидное обеспечение, соответственно повышаешь и процент. Каждому клиенту я говорил: «Если сомневаешься, сможешь ли отдать, лучше денег не бери». Они не подписывали бумаг, не привлекали к обеспечению родственников. Даже автомобиль жены, как я говорил, не привлекался в качестве обеспечения. — Чили сделал паузу, но Даррил даже не улыбнулся. Следователь отдела организованной преступности ждал, когда можно будет начать задавать вопросы. — Все основывалось на честном слове. И все мои клиенты платили, все, кроме одного. Лео Дево, владелец химчистки, вот он меня подвел. Я пустился за ним в погоню и сам не заметил, как очутился в кинобизнесе.

— Это мне известно, — сказал Даррил. — Газеты писали о предыстории вашей картины «Поймать Лео». А продолжения ее вы так и не выпустили.

— Выпустил. Но это к делу не относится. Сейчас мне надо лишь увериться, что вы знаете точные факты моей биографии и в досье моем ничего не напутано. Если досье мое все еще существует. Когда в юности меня арестовывали, то обвиняли обычно в рэкете, но в вину мне могли вменить лишь порочащие меня знакомства. Некоторые из моих знакомых, как я понимаю, были пойманы и арестованы.

Даррил усиленно кивал.

— Некоторые из них все еще сидят.

— Но я ни дня не пробыл в заключении. Меня лишь брали и отпускали. Знаете, как бывает, когда привлекают в качестве свидетеля.

— Я знаю, что ожидание в таком случае может и затягиваться, — сказал Даррил, глядя мимо Чили на дверь. — Всем этим свидетелям довольно долго придется ждать своей очереди, чтобы рассказать, как, по их представлениям, выглядел стрелявший. Потом за работу возьмется художник. Он набросает портрет, и все будут ждать, пока каждый из свидетелей не признает сходства. Дело долгое. — Даррил отхлебнул кофе. — Если только вы не убыстрите нам его, сообщив нам, как зовут стрелявшего, чтобы мы могли взять его под стражу.

Чили улыбнулся.

— Пытаетесь тихой сапой подверстать меня к этому делу, да? Постыдились бы, Даррил. Почему вы вообразили, что я знаю этого парня?

— Из вашего прошлого опыта, как вы говорите, когда вы были знакомы с Томми Афеном.

— Я так и подозревал, — сказал Чили, — что вы углубитесь в прошлое. Решите, что парни эти из прошлой гангстерской жизни Томми и за что-то отомстили ему, но при чем тут я? Разве я имею к этому хоть малейшее отношение? Не имею. Ну а следующим вопросом будет, каким образом я ухитрился не оказаться рядом с Томми за столиком, когда в него начали стрелять? Да потому что я пописать пошел, что, как я теперь думаю, было для меня большим счастьем. Удачнее писать мне не доводилось. Должен век благодарить свой мочевой пузырь! Иначе меня тоже могли бы кокнуть. Не то чтобы это входило в условия договора. Нет. Я не это имел в виду, просто принимая во внимание умение этого типа стрелять.

— Но он все же попал жертве в голову, — заметил Даррил.

— Ага, выпустил пять пуль с расстояния в двадцать футов, из которых в цель попала одна, а остальные лишь разнесли в витрине стекло. Понятно, Даррил? Стали бы вы иметь дело с партнером, который и стрелять-то не умеет?

Этот Даррил Холмс проявлял терпение. Он выслушал Чили и затем негромко спросил:

— Но вы работали с ним когда-то в Бруклине, не так ли?

— Это с Томми-то? Никогда! Знаком был, виделся с ним то тут, то там, и все! С тех пор, как я здесь живу, несколько раз сталкивался с ним, все больше на матчах с участием «Лейкерс». А вчера он мне вдруг позвонил.

— Он знал ваш телефон?

— Разыскал, наверное.

— Ваш телефон есть в справочнике?

— Как и прочие телефоны. Только у меня не работает режим ожидания. Только скажу: «Секундочку, я разговариваю по другому телефону» — и связь прерывается.

— Может быть, все происходило иначе? Позвонили ему вы?

— Я не вру, парень. Я его не приглашал, если ты про это. Это он позвонил мне и пригласил вместе с ним позавтракать.

— Поболтать о прошлом?

— Он решил, что у него зародилась хорошая идея для фильма.

— Про гангстеров.

— Про него самого. Томми был в бизнесе звукозаписи, и дела у него шли очень неплохо, ездил он на «роллсе».

На столе начальника зазвонил телефон, но Даррил не взял трубки. Звонок прозвенел трижды, после чего замолчал, а Даррил спросил:

— Как называется его рекорд-фирма?

Чили пришлось подумать. Он вспомнил и хотел было сказать, но тут отворилась дверь и женский голос произнес:

— Даррил, ко второму аппарату!

Чили смотрел, как Даррил поднялся, обошел стол и взял трубку, стоя в своем бежеватом костюме, с коричневым с рисунком галстуком, в рубашке, казавшейся белоснежной по контрасту с цветом его кожи. Он назвался и несколько секунд слушал голос в трубке, после чего сказал:

— Не слыхал об «Эпикурейце»? Это на Беверли-бульвар, рядом с Ферфакс… Мы записали его как час пятьдесят сегодня… Афен… похоже как этот город в Греции. — Потом Даррил произнес: — Он был владельцем рекорд-фирмы, — и бросил взгляд на Чили.

— «БНБ», в Силвер-Лейк.

— «БНБ», в Силвер-Лейк. — Даррил опять послушал голос в трубке и снова бросил взгляд на Чили.

— «Была-не-была продакшн».

— «Была-не-была продакшн»… Да, убит выстрелом в верхнюю часть тела… Наповал — медики сделать уже ничего не могли… Нет, он был не один, — сказал Даррил и опять поглядел на Чили. — Нет, этого я сообщить тебе не могу, пока не могу. Слушай, а можно, я тебя спрошу? Как это могло случиться — телевизионщики приехали, а тебя там не было? Угу, кроме этого, сказать тебе пока что ничего не могу… В любое время. — Даррил повесил трубку и вернулся к Чили, все это время не спускавшему с него глаз.

— Вам же известно, что Томми был убит выстрелом в голову.

— Говоря с прессой, — сказал Даррил, — мы все, что выше пояса, называем «верхняя часть тела». Сейчас я разговаривал с корреспондентом «Таймс». Он мой приятель, но все-таки я не сказал ему, что завтракал Томми с вами. Заметили?

— Заметил и очень это оценил.

— Еще бы. Стрелявший, увидев ваше фото в газете, может припомнить вас, старого знакомца, ведь так?

Тихонько, ровным голосом гнет свое. Чили даже головой покачал.

— Всё-то вы пытаетесь связать меня с Томми, Даррил… Ну конечно, занимаясь организованной преступностью… Понятно, что вы хотите во всем видеть банду, но должен вас разочаровать — вызвал меня Томми лишь затем, чтобы поговорить о будущем фильме.

— Но вы сами же сказали «условия договора», подразумевая убийцу Томми. Звучит очень похоже на гангстерскую разборку.

Теперь Даррил разыгрывал абсолютное простодушие.

— Тот тип вылез из машины, — сказал Чили, — кокнул Томми и сел обратно в нее. Я даже не видел, кто был за рулем. Выражение «условия договора» я употребил просто так. Наемный ли это убийца или действовавший по собственной инициативе, дело он сделал. Но если бы были замешаны гангстеры, то они, будьте уверены, выбрали бы человека, знающего, как стрелять. Ведь вы как держите пистолет, когда стреляете? Обеими руками, не так ли? Ну а этот ковбой держал его иначе. Вытянул руку с пистолетом 357 или, может быть, 44-м, и давай палить.

— Вы разбираетесь в оружии такого рода, да?

— Приходилось использовать его в фильмах.

— Вы, наверное, хорошо разглядели убийцу.

— Белый мужчина маленького роста. Футов пяти-шести, не больше, а лет ему за пятьдесят.

— Какого цвета волосы?

— Не знаю. Он был в парике.

— Вы уверены?

— Парик я отличу. А этот еще не подходил ему по размеру — великоват был. Не знаю почему, но мне вспомнилась фраза, по-моему, Роберта Митчема. Он на съемках увидел актера в парике и говорит кому-то в группе: «Видишь этот чуб? Похоже на хвост Джоан Кроуфорд».

— Да, я так и слышу за этим голос Митчема, — сказал Даррил. — Итак, вы увидели, как мужчина этот вытащил пистолет…

— Я крикнул Томми, но было поздно.

— Тот тип слышал, как вы крикнули?

— Может, и слышал. Он посмотрел в мою сторону, когда садился в машину.

— И увидел вас.

— Вам удобнее думать, что он меня знает, верно?

Даррил пожал плечами.

— Понятно, что вам неохота признать такую вероятность. А что это была за машина?

— Черный седан с четырьмя дверцами. Возможно, старый «олдс», возможно, какая угодно модель иностранного происхождения.

— Судя по вашему описанию, машина могла быть любой.

— Да, но я запомнил часть номера. — Чили помолчал. — Если б я был в этом замешан, то не стал бы помогать вам с машиной, верно?

— Так как машина скорее всего краденая, — сказал Даррил, — то какая разница? Этим вы никого не выдаете.

— Номер калифорнийский, семь — ТЛ — четыре и две цифры, которые я не разобрал.

Даррил записал это в блокнот.

— Вы говорите, что машина может быть иностранной. Ну а сам этот мужчина?

— То есть вы хотите знать, не мексиканец ли он?

— А что, он мексиканец?

— Сомневаюсь.

— А он, случаем, не показался вам похожим на русского?

— Понимаю ход ваших мыслей, Даррил, — сказал Чили. — Если это не наша гангстерская разборка, то, может быть, разборка русской мафии. Об этом сейчас столько пишут: организованная преступность с русским акцентом, новое поколение гангстеров. Приезжают сюда, потому что дома нечего красть. — Впервые Чили почувствовал, что может перевести дух. — Томми упомянул каких-то не-янки, пытавшихся его шантажировать, но кто они по национальности — не сказал.

— Он не принял их всерьез? — спросил Даррил.

— Похоже, что так. Рассказывал о каких-то грубиянах — хип-хоперах, о которых столько сейчас пишут. У них перестрелка — обычное дело.

— О каких же хип-хоперах речь? — спросил Даррил.

Спустя немного Даррил Холмс отыскал начальника сыскной службы. Тот сидел в отделе организованной преступности и беседовал с сержантом. Даррил неплохо ладил с лейтенантом Мойерсом, крупным грузным мужчиной. Одевался лейтенант как белый полицейский, занимающийся охраной правопорядка уже лет двадцать, как, собственно, и было на самом деле. Но человек он был приличный, дело свое знал, и у него можно было многому поучиться. Ожидая, пока лейтенант освободится, Даррил разглядывал фотографии на стенде — снимки бандитов, застреленных на улице. У некоторых во рту были дыхательные трубки, что говорило о попытках спасти им жизнь. На каждом снимке фломастером было начертано: УВП — убирайся в преисподнюю. Там же была фотография юноши, покончившего жизнь самоубийством из-за девушки, ушедшей к другому. Юноша снес себе полчерепа из дробовика. Надпись под фотографией гласила: Любовная рана.

Лейтенант закончил беседу с сержантом. Подойдя, он спросил:

— Ну, что показало прощупывание Чили Палмера? Они и вправду просто завтракали вместе?

— Чили сказал, что они договаривались делать картину. Утверждает, что с прошлым это никак не связано, никаких хвостов, насколько он знает, за Томми не тянется, так что я не увидел причины задерживать его. Мне придется еще заняться рэперами — Сином Расселом и его бандой. По словам мистера Чили Палмера, они докучали Томми Афену.

— Как докучают и всем другим, — заметил лейтенант, — одним своим существованием.

— А что касается других свидетелей, — продолжил Даррил, — то я поинтересовался в отделе убийств. Никто из них стрелявшего не признал. Но все они как один утверждают, и это можно принять за основу, что он маленького роста, пожилой и белый. Кое-кто из свидетелей утверждал, что он носит парик, утверждает это и мистер Чили Палмер, хорошо его разглядевший и частично запомнивший номер его машины. Есть и еще зацепка. Некоторые свидетели встречали Томми Афена то тут, то там с его секретаршей, девушкой по имени Тиффани. Но эта Тиффани — любовница его клиента, этого кретина металлиста Дерека Стоунза. Они говорят, что Дерек кидается на Тиффани с кулаками всякий раз, как видит, что она симпатизирует другому, или когда ищет и не находит припрятанных в доме наркотиков.

— Дерек Стоунз?

— Ну да. Чудная такая фамилия.

— Никогда не слыхал о таком.

— Он очень громко играет, лейтенант. И группа его зовется «Кошачий концерт». Мы проглядим данные о нем и выясним, знаком ли он с белым коротышкой, который носит парик.

— Разве тебе с русскими мало хлопот?

— Ну и публика, должен вам сказать. В супермаркете меня один толкнул и выхватил из-под носа хот-доги. Я даже сказал: «Можно подумать, что это последняя пачка на свете!» — Даррил помолчал. — Томми признавался Чили, что его кто-то пытался поприжать. Говорил, что они не-янки. Возможно, русские или украинцы, а возможно, грузины.

— Переговори с этой секретаршей, как ее там…

— Тиффани. Да, когда стану разузнавать о Дереке.

— А что жена этого парня, Томми?

— Я как раз собирался рассказать о ней. Миссис Эдит Афен, тридцать шесть лет, вторая жена Томми, семь лет как женаты. Живут на холме возле Малхолланда. Наши люди из отдела убийств посетили дом, сказали, что сожалеют, но должны сообщить ей печальную весть: ее муж убит. Она произнесла слова, в точности ими записанные: «Наверное, угодил из-за него наконец в настоящую передрягу». Спросили, что она имеет в виду, и она сказала: «Все это его проклятое блядство!» Они доложили, что она не заплакала и, похоже, даже не удивилась.

— Стало быть, он пускался во все тяжкие, — заметил лейтенант, — и жене его это было известно.

— Да, сэр, из чего можно заключить, что Тиффани была не единственной и какой-нибудь разгневанный муж или любовник положил конец его шалостям.

Лейтенант словно бы задумался, после чего произнес:

— Не надо предполагать того, что наверняка нам не известно. Мне приходилось видеть, как женщины чего только не выделывают, чтобы не показывать своего горя. Парень этот был гулена, но ей он все же был мужем, семь лет совместной жизни — не шутка, и вот он мертв. Думаю, что она крепилась, пока люди из отдела убийств не выкатились, а потом поплыла.

— Может, и так, — сказал Даррил. — Хотя она и предложила им выпить и попросила называть ее Эди.

3

— Вы сейчас встречаетесь с кем-то? У вас есть что-нибудь серьезное, из-за чего вы не желаете встречаться с другими?

Чили слушал запись у себя на заднем дворе, на лужайке между гаражом и рощицей старых банановых пальм. День клонился к вечеру, и солнце уже ушло со двора. Он сидел в пластиковом раскладном кресле все еще в костюме, а магнитофон стоял рядом на стремянке, которой он пользовался, когда снимал спелые бананы. Он слушал, как Линда рассказывает ему, что служба знакомств использует видео и ведет досье на всех клиентов с полной записью биографии.

— Так что первое свидание для вас, если вы знакомились с досье и просмотрели видео, все равно что третье, столько вы уже знаете о вашем партнере. Что делает вас более…

Он прокрутил вперед запись. Теперь Линда говорила:

— Могу сказать вам, сколько это будет стоить, но, пожалуйста, не принимайте решения до того, как продумаете, хотите ли расширить круг вашего общения.

Он дошел до того места на пленке, где он спрашивает, неужели она все дни напролет только и делает, что названивает по телефону в поисках одиноких мужчин, а она говорит, что истинное ее призвание — это музыка, что у нее до прошлого года был свой ансамбль, а сама она пела и играла на гитаре. Ее часто приглашают, если требуется бэк-вокал.

— Однажды я делала трек для одной звезды, и несколько раз они брали мой голос вместо ее голоса. Меня записали на платиновый диск, но не ищите на нем моей фамилии.

Потом он дошел до того места, где Линда объясняет, что поет в группе девушек, которая называется «Цыпочки интернешнл», поет, когда у группы бывает ангажемент на разовые выступления. Они поют и по клубам в пригородах, в «Змеюшнике», в «Космосе», в «Пряничном домике» и в «Стране мартини», так что он может отыскать их, если желает вдоволь посмеяться.

— Объявляют нас так: «На эстраде Мики, Вики и Тики». Но только на эстраде. Мики — это я. Вики — чернокожая, раньше она звалась Арлет и была голосовой поддержкой у Бетт Мидлер. Ей еще предстоит крепко поработать, если мы не хотим окончательно завалиться. Тики почти не говорит по-английски. Она у нас как бы лирическая певица. Словом, лучше об этом обо всем не думать, а на концерте развлекать себя, представляя картины, например, костер в сумерках. Так это все стыдно…

При этих словах он, помнится, подумал: почему костер и почему она не бросит все это, если так уж стесняется?

А вот сейчас будет самое интересное: Линда объясняет, что занимаются они перепевами, потому что своего репертуара у них нет. И не надо было ей заводиться с этой группой. Чили услышал собственный голос, говоривший, что начинать с перепевов не так уж страшно, надо время, чтобы пообвыкнуть и притереться друг к другу. А потом голос Линды сказал:

— Если хочешь пробиться или просто стать на ноги, надо петь собственные вещи и иметь свой стиль, нечто оригинальное, что самой нравится. Ну а наши перепевы хуже некуда, берем мелодии «Спайс герлс», а девчонки и петь-то толком не умеют.

Потом наступило молчание, и когда трубка вновь ожила, разговор опять пошел деловой, правда, недолгий.

— Простите, это просто связь прервалась. Я соединю вас со старшим, если вы действительно хотите подписать выгодный контракт. — Потом она сказала: — Вы это осуждаете? Но не в официантки же мне опять идти! Это лучшее, чем я могу зарабатывать, чтобы как-то продержаться.

Он спросил, как ее зовут, и она сказала: «Линда Мун». Он осведомился, настоящее ли это ее имя, и она ответила: «Почти».

Запись все прокручивалась, и теперь Линда говорила:

— Я просила вас назваться, когда вы позвонили.

— Но я так и не понял, надо ли мне расширять круг общения.

Молчание.

— Ну а сейчас вы мне представитесь?

Он услышал собственный голос, сказавший: «Я Эрнест Палмер». Таким образом он укрылся за настоящим своим именем, но она немедленно спросила его, чем он занимается, и тут он решил сказать ей все как есть.

— Я делаю картины, художественные.

— Да? И я могла их видеть?

Она ему не поверила.

— Вы видели «Поймать Лео».

Опять наступило молчание, после чего Линда сказала:

— Погодите, ведь вы Чили Палмер, да? Конечно же. С вами беседовал Чарли Роуз, целых полчаса беседовал, если не больше. Вы признались тогда, что в действительности вас зовут Эрнест, и голос ваш я узнала. Я все-все читала о вас, все интервью с вами, и те, где вас спрашивают, правда ли, что раньше вы были гангстером во Флориде. Или это был Бруклин?

— И там, и там.

— Мне жутко понравилась картина «Поймать Лео». Я смотрела ее дважды. Единственное, что меня там смутило…

— Это рост главного героя, не подходящий к его занятию?

— Ну, он небольшой. Но все равно Майкл Вир — это Майкл Вир.

— Тогда что же вас смутило?

— Он чересчур самоуверен. Терпеть не могу мужчин, уверенных, что они все на свете знают. А какие еще фильмы вы делали?

Он слушал, как его голос после паузы ответил: «Пропащий». Признался.

Когда она сказала: «Но я это не видела», — он произнес:

— Продолжение обязано превосходить по качеству первую картину. Иначе оно снимается с проката. В настоящее время я нахожусь в стадии предварительного обдумывания: прокручиваю в голове одну идею, прикидываю, что может из этого выйти.

— А можно узнать, что это будет?

— Пока что я успел придумать девушку из службы знакомств.

— Шутите!

— Но настоящее ее призвание, занимающее все ее мысли, — это музыка.

Пауза, а потом голос Линды:

— Вы прочли наше рекламное объявление и позвонили… А давно вы это прокручиваете в голове?

— Наверное, с того момента, когда третьего дня открыл почтовый конверт, и мне пришла в голову эта идея. Идее стоит только зародиться, и процесс пошел — одна идея ведет за собой другую.

— Уж наверное, — сказала Линда. На этот раз слова ее прозвучали сдержанно, почти холодно. — Ну и что будет потом? Я стану звездой?

— Девушка из службы знакомств может стать героиней картины. Но пока что я не знаю, что будет потом. Там увидим. Мне нелегко объяснить вам метод моей работы. Могу я узнать ваш возраст?

— А какой бы вы хотели?

Она произнесла это с легкой издевкой, что ему понравилось.

— Скажу, что идеальным был бы возраст между двадцатью пятью и тридцатью. Что-нибудь в этом роде.

— Мне двадцать девять лет. Уроженка Одессы, штат Техас. Родилась в день смерти Дженис Джоплин. Для роли подходит?

Так вот откуда этот ее выговор, особенно заметный, когда она сердится. Он услышал, как, сдерживая смех, поясняет:

— Я сейчас не подбором актеров занимаюсь, Линда. Я обдумываю идею фильма, не больше, честное слово.

Линда:

— Но все же вам интересно знать, как я выгляжу.

Его любопытства хватило на то, чтобы спросить:

— А вы хотите описать мне себя?

Она это и сделала, была не была, сказав так:

— Вам будет приятно узнать, что я чертовски привлекательна, метр пятьдесят девять на каблуках, попка аккуратная, волосы светло-русые. Вам требуется блондинка? Я покрашусь в блондинку. Теперь вам, Эрнест, полагается наобещать девушке выполнить все ее желания, и если она дурочка, то развесит уши, и вей из нее веревки, пока она не сообразит, что все ваши обещания — пустой треп. Хотите знать мои желания?

Не надо было говорить ей свое настоящее имя. Не любил он, когда его называют Эрнест. Или Эрни. Его бывшая жена взяла когда-то за правило так его называть: «Эрни, если ты уже встал, не принесешь ли мои таблетки?» В их разводе это тоже играло не последнюю роль. Так и тут. Говоришь с ней полу в шутку, полувсерьез, а она вдруг огорошивает тебя вопросом: «Хотите знать мои желания, Эрни, или не хотите?» Наглая девчонка, но очень уж нравится ему ее голос, и он проглотил это, проявил терпение, начав объяснять:

— Знаете, работаю я следующим образом. Начинаю с характеров, а сюжет является потом, иногда уже в процессе работы. Например, имеется девушка из службы знакомств. Что может происходить с ней? Встречаясь с одинокими мужчинами, она влюбляется в одного из них? Не думаю. Девушка эта мечтает сделать карьеру в музыкальном мире. Но она работает с группой, занимающейся перепевами «Спайс герлс», всякой попсой, а ее от этого с души воротит, потому что у нее есть собственный стиль, стиль оригинальный, а она между тем занимается подражаниями какой-нибудь группе, вроде «Обезьянок», модной, но не блещущей талантами. Единственная отдушина — это бэк-вокал, в то время как писюхи, которым она подражает, становятся настоящими звездами, чье состояние исчисляется в миллионах, чьи диски идут нарасхват.

Линда: У таких же писюх тинейджеров.

Чили: Но они работают как бешеные, ведь правда? Удача к таким и приходит.

Линда: Чаще всего. Они как куклы. Делают, что им велят.

Чили: Но где это сказано, что для успеха обязателен талант?

Линда: Не в этом дело.

Чили: Может быть, и не в этом, но тем не менее это так. А теперь пусть девушка из службы знакомств откроет мне самое сокровенное желание.

Линда: Петь свое со своим ансамблем.

Чили: Так почему же она не делает этого?

Линда: Вы не знаете, что такое шоу-бизнес.

Чили: Почему она не наподдаст этих своих цыпочек?

Линда: Долго объяснять.

Чили: Больше полутора часов?

Он услышал, как она чертыхнулась, а потом уже другим голосом сказала:

— Старший идет. Наверное, опять подслушивал.

В трубке замолчали, и запись окончилась.

Чили прошелся по дому, включая повсюду свет — в доме было сумеречно даже днем из-за высокой живой изгороди и банановых пальм по фасаду.

Он купил этот дом три года назад, когда Карен Флорес вдруг переменилась к нему: стала тихой и подчеркнуто вежливой, а в конце концов сказала, что у нее есть другой, как оказалось, мужчина с золотистыми ретриверами ему в масть и трубкой, не с кальяном для курения марихуаны, а настоящей трубкой — этот сценарист, черт его дери! Чили не мог этому поверить. Но Карен вела себя так странно — после всех ее картин, этих бесконечных сериалов про подонков, где ей приходилось вопить страшным голосом, она ходила сейчас с таким видом, что казалось, что она вот-вот завопит просто так, безо всякой на то причины. Или же он ловил ее на том, что, занимаясь с ним любовью, она наблюдает за ним, вместо того чтобы самозабвенно предаваться чувству, словно в минуты, когда он дотрагивался до нее, она боялась закрыть глаза. Словом, как бы там ни было, лучше и комфортнее ей явно было с мужиком, державшим золотистых ретриверов, а не с бывшим ростовщиком из Майами. А почему — бог весть…

Женщине — агенту по продаже недвижимости он объяснил, что хочет что-нибудь в районе трех сотен, так как не уверен, что задержится здесь надолго. Агент сказала:

— В пределах этой суммы можно подыскать что-нибудь в районе лос-анджелесского Саут-Сентрал, домик, не полностью раскуроченный во время беспорядков.

Бойкая такая еврейка. Эту маленькую гасиенду за высокой живой изгородью она продала ему за четыреста сорок девять тысяч и сама же отделала ему интерьер, не взяв за это платы и обставив дом мебелью в стиле ретро за тридцать тысяч, которую раздобыла в салоне своего родственника на Мельроуз. Домик был вполне мил, но миниатюрнее, чем Чили хотелось бы. Стоя в тесной гостиной, он сказал:

— Когда входишь в комнату, хочется повернуться, вы так не считаете?

Она ответила, что ему надо быть благодарным и за это: сколько киношников, раньше имевших прекрасные дома в Беверли-Хиллс, теперь ночуют в машинах. После выхода на экраны «Пропащего» она позвонила и поинтересовалась, не собирается ли он продать дом.

Но на картине он не разорился, получил свои продюсерские, а тут еще накапало за прокат «Поймать Лео» — что-то около миллиона в акциях ценных бумаг, хватит на то, чтобы купить свою студию и начать собственное производство. Но дело в том, что вкладывать собственные деньги в производство фильма у киношников почитается смертным грехом, чем-то совершенно неслыханным.

Чили налил себе ледяной воды, бросил туда несколько оливок с анчоусами, и тут в гостиной на его столе зазвонил телефон. Раздалось три звонка, прежде чем он смог подойти и ответить, но кто бы это ни был, трубку к тому времени уже повесили. Едва то же самое сделал и Чили, как в переднюю дверь позвонили; это был Даррил Холмс.

Даррил вошел со словами:

— Послушайте, это частный дом или укрытие? Вас здесь и не отыщешь.

— Вы заехали специально, чтобы посмотреть, как я живу? — спросил Чили. — Правда, утреннего кофе у меня не водится, но могу предложить вам выпить.

— Я отниму у вас буквально минуту, — сказал Даррил, стоя в дверях, но шаря взглядом по разномастной мебели гостиной. — Я только спросить, не знакомы ли вы случайно с Эдит Афен, супругой застреленного.

— Видел ее несколько раз, вот и все знакомство.

— Какого вы мнения о ней?

— Вы интересуетесь, слаба ли она на передок? Единственное, что могу сказать, что со мной этого не было.

— Вы намекаете, что это было с другими?

— Я ни на что не намекаю, Даррил. Плевать я хотел на эту Эди.

— Ну а о молодой девушке по имени Тиффани что скажете? Томми упоминал это имя?

— Это его секретарша. Теперь вам понадобилось узнать, изменял ли Томми своей Эди? Поговорите с другими, они вам могут с удовольствием об этом рассказать. От меня же вы этого не услышите.

— Дело в принципах, да?

— В уважении к памяти умерших, — сказал Чили. — А если Томми и совершал что-нибудь постыдное, остается лишь надеяться, что он успел покаяться, прежде чем испустил дух. Узнать мы об этом никогда не узнаем, правда?

Чили сказал это с такой торжественной и важной миной, что лицо Даррила выразило недоумение. Он глядел на него, не понимая, шутит Чили или действительно желает порассуждать о высоких материях. Не дождавшись от Даррила ответной реплики, Чили сказал:

— Тиффани? Да, Томми говорил что-то о ней, но говорил, кажется, мельком. Это было, когда мы обсуждали героиню картины.

— Он не сказал, что живет с ней?

— Да нет, он вообще не говорил о ней всерьез. Сказал что-то насчет девушки с хвостом на голове а-ля индеец. Я уже встал тогда из-за стола, чтобы пойти в уборную.

— Да, это была счастливая идея — пойти пописать. И больше Томми ничего вам не сказал?

— Когда я уже шел к выходу, он сказал: «Подумай, кто мог бы сыграть в картине меня?»

— Вы серьезно собирались снимать картину?

— Сказать по правде, сейчас в отношении этого я настроен серьезнее.

— Это потому, что героя кокнули?

— Неплохое начало.

— Но если картина о нем…

— А потом действие переносится в прошлое — почему его кокнули, вот вам и сюжет готов. А можно сделать картину не о нем, а о девушке-певице, мечтающей сделать карьеру. Тогда персонаж, списанный с Томми, имеет всего одну сцену.

— Ну а потом что будет?

Чили пожал плечами.

— Подождем, пока обозначатся нужные мне персонажи.

— Вы Дерека Стоунза знаете?

— Не знаком с ним.

— Но вы знаете, о ком я говорю?

— Ну да, это рокер. Парень с кольцом в носу.

— И проколотыми сосками, — уточнил Даррил. — Носит цепи и чего только не навешивает на себя. Зачем ему этот пирсинг, вы не знаете?

— Привычка такая у ваших.

Услышав эти слова, Даррил насупился.

— Что вы имеете в виду, какие это «ваши»?

— Соплеменники, выходцы из Африки. Втыкают палочки в ушные раковины. Вырезают на теле тотемы своего племени. А каково, например, оттягивать нижнюю губу наподобие утиного клюва?

— А что, ваши люди себя никак не украшают? — парировал Даррил.

— Ну, всяким тряпьем — да, но и черные это делают.

— Не раскрашивают лицо, как Мел Гибсон в «Храбреце»? Там у него вообще пол-рожи синяя.

— Ну так это в Шотландии же!

— Какая разница? Он белый, стало быть, тоже из «ваших».

— Если хотите знать, я итальянец с испанско-пуэрториканской примесью по отцовской линии.

— Про итальянцев я не знаю, а вот если вы пуэрториканец, то вполне возможно, что в ваших жилах тоже малость негритянской крови течет. Если, конечно, вы не чистокровный эспаньол, в чем я сильно сомневаюсь. Так что нечего мне зубы заговаривать насчет ваших и не ваших, — сказал Даррил.

Последовала продолжительная пауза — эдакие два франта в прекрасно сшитых костюмах схлестнулись друг с другом.

Потом Чили сказал:

— Я не то чтобы вашу расу собирался обидеть. — И добавил: — Хотите холодной водки и туда бросить оливок с анчоусами?

— Да, в общем, я не против, — произнес Даррил и, пройдя в комнату и еще раз оглядевшись, удивился: — В чем дело? Похоже, бабка ваша, померев, вам эту мебель в наследство оставила!

Телефон зазвонил, когда он жарил себе на ужин две «Постные кухни» — кусок «курицы под апельсиновым соусом» и «курицы маринованной».

— Ты не откинул копыта?

Он узнал ее голос — голос старой его приятельницы Элейн Левин, вернувшейся на студию «Тауэр» в качестве главного менеджера по производству.

— Как ты узнала?

— Это было в новостях.

— Я имею в виду то, что я там был.

— Мне это рассказали по телефону четверо независимо друг от друга. Одна моя приятельница сама там в это время завтракала. Она видела, как ты удалился в уборную.

— И, как я думаю, это единственная причина того, что я еще жив. Элейн, я знаю, что ты сейчас скажешь.

— Что-нибудь насчет мочевого пузыря, которому ты обязан жизнью? Я удивилась, потому что не знала, что ты дружишь с Томми Афеном.

— Я и не дружу. Он хотел, чтобы я снял картину про него и его путь от рэкетира до руководителя рекорд-фирмы. Поначалу я не был в восторге от этой идеи.

— А теперь у тебя перед глазами так и замелькала реклама картины о том, как застрелили Томми.

— Нет, о том, как Томми завтракает с девушкой, мечтающей сделать карьеру певицы. Томми она нравится, что предоставляет ей огромный шанс выпустить диск и прославиться.

— И таким образом она становится звездой?

— Не знаю, становится или не становится. Я хочу прислать тебе запись. Помнишь, я рассказывал о девушке из службы знакомств? Которая целый день ведет телефонные разговоры с одинокими мужчинами.

— Смутно припоминаю.

— Она певица, Линда Мун. Поет в стиле, который тебе понравится.

— Но если ее огромный шанс — это Томми, а он теперь мертв…

— Я не сюжет придумываю, Элейн, я ищу характер. Когда я увижу ее на эстраде, я буду знать о ней больше. А сейчас мне интересно, как она покажется тебе. Поэтому я и пришлю тебе запись.

— С пением Линды?

— Нет, запись ее речи. Ты поймешь, что она из себя представляет.

— «Рождение звезды»?

— Не знаю. Возможно.

— Мне нравится твой стиль работы. — И после паузы Элейн добавила: — И я рада, что ты не откинул копыта!

Линда позвонила сразу после десяти. Чили смотрел по телевизору кинофильм, который он уже видел раз пять, но не пропускал, когда его показывали, — треклятый «Последний из могикан», черт его дери совсем, с участием Мадлен Стоу, благодаря которой фильм этот стал в ряд лучших картин о любви, которые ему довелось видеть. Не последнюю роль тут играла и чудесная музыка, особенно в том месте, когда этого английского офицера с тощей задницей готовятся поджарить заживо и Соколиный Глаз бросается со всех ног раздобыть у Последнего из могикан свой длинный карабин.

— Это Линда. Из службы знакомств.

— Все еще намереваетесь расширить мой круг общения?

— Мы сегодня поем в «Мартини», если вам это интересно. Вы знаете, где это?

— Заметное такое здание в квартале от «Парамаунта».

— Я внесу вас в список. Но если вам не хочется, можете не приходить, — сказала Линда и повесила трубку.

4

Выйдя из служебного входа, Линда стояла на Эль-Сентро, покуривая сигарету. Переулок затемняли ряды кубинских фикусов, и он казался сумрачным. Линда слышала, как внутри разоряются музыканты. Ничего, играют сносно. Вышла Вита, и тут же вслед за ней наружу вырвался «Кошачий концерт». Музыка гремела, пока Вита не прикрыла дверь и тут же закурила сигарету с марихуаной. Надо же подзаправиться, чтобы превратиться в «цыпочку интернешнл».

— Что, этот киношный продюсер ожидается? — обратилась она к Линде.

— Я сказала ему, что мы выступаем в одиннадцать, и повесила трубку.

— Можешь не оправдываться! — Вита затянулась, а потом пропищала: — По-твоему, он настроен серьезно?

— Посмотрим, — сказала Линда.

Она рассказала Вите о телефонном разговоре, но распространяться на эту тему сейчас не желала. Она спросила, что поделывает мисс Сайгон.

— Пьет свой травяной чай, — ответила Вита. — Раджи всячески пытается уломать ее танцевать в дискотеке, с тем чтобы четверть выручки она отдавала ему. Поймать бедняжку на крючок. Я сказала ему, пусть лучше признается, что танец ее там никому не нужен — надо просто сиськами трясти, и все тут. А Раджи разозлился и сказал, что к Мин Лин это не относится: у нее все равно нет чем трясти. — И, бросив взгляд на дверь клуба, Вита сказала: — Черт, вот и он. Его только не хватало.

Приближался Раджи, их директор. Темный костюм сливался с сумраком вокруг — черный шелковый блейзер свободно висел на нем, а под блейзером ничего, кроме золотой цепочки и светло-коричневой кожи. Черные брюки-фанданго по бокам украшены рядами пуговиц и кремовые ковбойские сапожки с каблуками, увеличивающими его рост до среднего; Раджи шел этой своей неспешной походочкой вразвалку, глаза прикрыты темными очками, а голова — кепочкой, одетой задом наперед, в подражание его кумиру Сэмюелю Л. Джексону. Подойдя, Раджи бросил Линде:

— Эта сигарета испортит тебе голос, детка. — И, выхватив у Виты ее косячок, сам затянулся, на секунду задержал дыхание, после чего сказал: — Мисс Сайгон будет танцевать в дискотеке четыре вечера в неделю, работа выгодная, только успевай набивать карманы. Я сказал ей, что дело нехитрое: стоит только протянуть «О-о, я такая чувственная» и вильнуть задницей — и все мужики наперебой станут кидать денежки. Я и вас, леди, могу устроить, будете плясать в лучших клубах Лос-Анджелеса. А вдобавок еще по частным вечеринкам, но это за отдельную плату и когда захочется.

— Чудесная перспектива, — сказала Линда.

— Слушайте, это поможет вам встать на ноги. Ведь вы поете отлично, «Спайс герлс» вам в подметки не годятся. Я теперь новых цыпочек присматриваю, латиноамериканскую и еще какую-нибудь экзотическую — так сказать, расширяю спектр национальностей. Понимаете, о чем я? Нужен хип-хоп. Это и для диска требуется. Песни уже почти готовы. Мы выпустим си-ди, и вы станете хип-хопершами под новым названием. Назовем вас какой-нибудь «Цыпорамой» или «Цыпогруппой». Обрядим в ковбойские шляпы, какую Дейл Эванс носит…

— Радж? — вмешалась Линда.

Он был занят — затягивался новой сигаретой Виты и не сразу взглянул на Линду.

— Я такой музыкой из подворотни не занимаюсь.

На секунду она решила, что этим замечанием вывела его из себя, так что он готов даже ударить ее.

Но по прошествии секунды Раджи лишь покачал головой.

— Специально доводишь меня до крайности, да? Пробуешь сделать так, чтобы я дал тебе пинка, зная, что я по природе человек миролюбивый и не то что руки на тебя не подниму, — голоса не повышу! Но разреши мне напомнить тебе, что ты всем мне обязана и что мы с тобой в одной упряжке, без меня ты ничто и ни черта без меня не добьешься. Ясно тебе это? Вместо тебя я могу любую подобрать, меня же тебе никто не заменит.

— Вот и уволь меня, — предложила Линда.

Раджи улыбнулся.

— А мне нравится твоя попка. — И, уже уходя, бросил: — А теперь за дело, дорогуши! Пора на сцену.

Вита затушила сигарету о ствол ясеня, а окурок сунула в карман джинсов, отстегивающихся в промежности. Обе они были теперь в узких шортах, в туфлях на каблуках и лифчиках-бикини.

Вита сказала:

— Зачем ты так разговариваешь с ним? Хочешь уйти — уходи, скатертью дорога, но зачем злить его? Такие, как он, что паинькой прикидываются, на деле способны на жуткие мерзости. Никогда не знаешь, что у них на уме. — Вита помолчала. — Ну и что ты на это скажешь?

Линда прикончила свою сигарету и отшвырнула ее.

— Я уже сказала. Никакого хип-хопа я делать не буду.

Стоя около входа, Чили ждал, пока капельдинер отыщет его фамилию в списке приглашенных. Его заметил выходивший Хью Гордон и остановился поздороваться с ним. Хью Гордон, музыкальный редактор обеих картин — «Поймать Лео» и «Пропащего», в свое время объездил с Чили все клубы Лос-Анджелеса, подбирая с ним музыку для этих картин.

Хью сказал:

— Ты снимаешь картину без меня?

Чили объяснил, что никакой картины не снимает, а приехал посмотреть «Цыпочек», узнать, что они из себя представляют.

— Ты пропустил самое интересное, — сказал Хью, — «Кошачий концерт» и Дерек Стоунз только что окончили выступление. А «Цыпочки», они лишь перепевами занимаются, подражают «Спайс герлс». Своего рода рекламная акция, группа поддержки. Белая и черная цыпочки петь могут, обе они и для сольных выступлений сгодятся, если предоставить в их распоряжение хороших музыкантов и провести рекламную кампанию. Вот насчет азиатки я сомневаюсь. Она держится неуверенно, и голос дрожит.

— Белую цыпочку я знаю. Ее зовут Линда Мун.

— Ага. Думаю, она может и блюзы петь, и кантри, и все, что ей заблагорассудится, в том числе баллады. Она молоток, и успех ей обеспечен.

Чили слышал, как играет оркестр, слышал голоса девушек, изображавших импровизацию. Номер окончился, и раздались аплодисменты и свист. Чили сказал Хью Гордону:

— Публике вроде бы нравится.

— Ну, они выпить пришли, время провести. Почему бы и не похлопать? Это как разглядывать девушек на подиуме.

Тут к обочине подрулил автомобиль, за рулем которого сидела женщина, и Хью поспешил сказать:

— Ну, рад был тебя повидать, Чил.

Внутри в темноте грохотала музыка — звуки взвивались вверх, резонируя от потолка, но Чили это нравилось. Нравился четкий ритм, обволакивающая чувственность движений, когда девушки гнали лирику, близко держа ко рту микрофоны. Линда была в центре. Едва увидев ее, он порадовался тому, что пришел. Господи, вот это ножки так ножки! Черная цыпочка тоже не отставала, да и азиатка была неплоха, хорошенькая девушка, но до Линды и черной цыпочки ей далеко. Девушки двигались в такт музыке и знали, как сделать голос влекущим и нежным одновременно, под стать лирическим мелодиям, которые они исполняли. Но, на взгляд Чили, звездой среди них была Линда. Девушка оказалась действительно талантлива. Во время выступления лицо ее сохраняло отстраненное холодноватое выражение, как у стриптизерши, делающей ровно столько движений, сколько требуется для того, чтобы тебя завести, но не больше. Оркестр, расположившийся на эстраде, занимал ее почти всю: четыре парня с торчащими во все стороны и выкрашенными золотистой краской волосами — бас-гитара, гитара, клавишник и ударник. Поэтому «цыпочки» выступали на танцевальной площадке, то и дело оказываясь совсем близко от стойки небольшого бара, за которой Чили потягивал темное пиво, сидя на табуретке в форме бокала для мартини. Он не сводил тогда взгляда с Линды и видел, что и она смотрит на него, а потом, окинув его беглым взглядом, делала в его сторону движение бедрами под музыку «Кто ты есть на самом деле» — чудесную мелодию, отчего у него мурашки пробегали по коже, она отворачивалась и опять начинала двигаться в такт движениям черной девушки. Если она видела его с Чарли Роузом, она, должно быть, его узнала, но не подала вида, что знает его, не улыбнулась, а лишь вот так виляла бедрами. Оставалось гадать, ему ли предназначены эти движения или нет — возможно, в зале было слишком темно, чтобы разглядеть его, одетого в темный костюм. Девушки исполнили двенадцать номеров.

После седьмого или восьмого номера Чили подумал, что ему надоел шум, и пожелал, чтобы все это поскорее кончилось и он смог бы повидаться с Линдой и поговорить с ней. Ему нравились ее волосы и то, как она изредка проводит по ним рукой. Фигура у нее была просто классная, и эти потрясающие ноги в белых шортах, может быть, самую малость, слишком уж вызывающих. Девушка была что надо. Вот они окончили выступление и раскланивались под аплодисменты и даже одобрительные крики и свистки. Наверное, в зале у нее есть и друзья… Но она пригласила его, захотела, чтобы он был на концерте. Теперь было видно, что она смотрит в его сторону, и он помахал ей рукой в свете верхнего прожектора. Она заметила его, повернулась и направилась к двери, ведущей за кулисы.

Теперь его охватило нетерпение, но он не торопился, не спеша поглядывая по сторонам и размышляя о том, почему в помещении так темно, несмотря на разноцветные фонарики, свешивавшиеся с потолка и отбрасывавшие круги света на стойку бара и столики у задней стены. В переднем зале возле входа помещался главный бар, переделанный из корпуса реактивного истребителя со сложенными крыльями. За ним на стене висела карта полушарий. Но появилась Линда, и теперь ему стало недосуг размышлять о том, какое отношение имеет реактивный самолет ко всем этим цветным фонарикам и не означают ли самолетные крылья какое-то новое слово в искусстве — слово, ему пока что неизвестное. Линда была теперь в белой футболке.

Опершись рукой на его плечо, она взобралась на соседний табурет со словами:

— Ну, как впечатления?

Вот так, сразу берет быка за рога. Он сказал:

— Вы хотите знать, что мне особенно понравилось? «Кто ты есть на самом деле» и «Я подарю тебе весь мир». Это очень хорошие песни.

— «Я подарю тебе весь мир», — сказала Линда, — это припев, а песня называется «Скажи, что придешь». Эти песни действительно получше, и петь их не так стыдно. Сносные песни. Вот «Маму», если слышали такую песню, я ни за что не стану петь, и рэп петь не стану, и пялиться на публику, и взбрыкивать, как борец кунфу.

— По-моему, вы великолепны.

— Я могла бы делать то же самое топлес и заколачивать по две тысячи в неделю чаевыми.

Подошел бармен. Линда спросила пива, любого, и ждала, пока, нагнувшись, он доставал бутылку из холодильника под стойкой. Чили разглядывал ее профиль, наблюдал, как она ерошит волосы, чуть слипшиеся от этого движения, которое она проделывала и во время танца. Подняв бутылку, она отхлебнула из горлышка, оставив на стойке стакан.

— Линда?

Она повернулась к нему, взглянула, склонив голову к плечу в белой футболке, ожидая, что он скажет.

— Почему же вы не…

— Что я «не»?

— Не танцуете топлес?

— Я баптистка.

Возможно, в этой шутке есть доля истины. Как тогда по телефону, когда она заверила его, что чертовски привлекательна. Нет, похоже, тогда она говорила истинную правду — вблизи она еще красивее. А самое красивое в ее лице — это, как показалось Чили, идеальной формы нос. И, решив так, он посчитал необходимым поделиться с ней этим наблюдением.

— У вас идеальный нос, Линда. Вам это известно?

— В каком смысле идеальный?

— В смысле формы. Она безукоризненна.

— Вы что, эксперт по носам?

— Если вас угнетает то, чем вы занимаетесь и, во всяком случае, вы ненавидите эти ваши выступления, почему вы не уволитесь? — спросил Чили.

— Я подписала контракт.

— И это единственное, что вас удерживает?

— Нет, еще удерживает и тот тип, с которым я заключила контракт. Наш директор. Он рвет и мечет; «Если ты уйдешь от меня, детка, тебя ожидают крупные неприятности».

— Прямо так и говорит?

— Да. Хлыщ черножопый. Раджи. Ра-джи… Подумать только. Словно у него нет фамилии. Что тебе Принс!

— Хотите, я поговорю с ним? — предложил Чили.

Она обдумывала его предложение и ответила не сразу.

— Вы хотите попробовать освободить меня от контракта?

— Ага, объявить ему, что вы увольняетесь. Но вот что мне непонятно, это почему вы, зная, чем вам предстоит заниматься, подписали с ним этот контракт?

— Он увидел меня в клубе — это был вечер открытого микрофона — и начал вешать мне лапшу на уши о том, какую замечательную группу собирает. Этот тип — прирожденный сводник и сутенер.

— У него своя фирма или как?

— Он в доле с фирмой «Кар-У-Сель-увеселение. Администрирование и реклама». Они раскручивают «Кошачий концерт», парней, которые выступали перед нами, видели? И еще кое с кем работают. Раджи занимается администрированием, если можно это так назвать, а один парень, с виду настоящий бандит, Ник Кар, отвечает за рекламу и промоушн.

— Он и есть бандит, — сказал Чили, — или был им. Ник Каркатерра. Никак не уймется. Знавал я его. Правда, дел с ним не имел.

— Я совсем забыла, — сказала Линда, — что вы тоже темная лошадка.

— Никогда себя таковым не считал. Правда, мне приходилось заниматься продажей товаров, вывалившихся из фургонов — платьев там, меховых манто, замороженного апельсинового сока… Потом я давал деньги в рост во Флориде…

— Может быть, вам и стоит переговорить с ним, — сказала Линда, окидывая взглядом помещение. — Он был возле бара, когда мы выступали. — Теперь она говорила несколько иначе, не так уверенно. — Но вы не знаете его.

— Вы говорите, он сутенер. Наверное, я знаю его получше вашего.

— Я сказала, что он сутенер не в буквальном смысле. Хотя он способен и на такое — ведь он и стриптизершами занимается.

— Я понимаю, что вы имеете в виду: грязный тип, пробы ставить негде. Вы хотите, чтобы я с ним поговорил? Я поговорю. Мне это нетрудно.

Линда не ответила. Порывшись в карманах шортов, она извлекла оттуда смятую пачку сигарет. Чили вытащил из нагрудного кармана спичку и чиркнул ею о ноготь. Взглянув на него, Линда откинула волосы со лба и наклонилась к нему, чтобы прикурить. Потом, отвернувшись, выдохнула в сторону струйку дыма и, выпрямившись, оглядела зал.

— Вот он. С мисс Сайгон.

Чили бросил взгляд туда, куда она указывала.

— Большой такой парень?

— Нет, это Элиот, телохранитель Раджи. Он самоанец.

Островитянин был настоящий великан и вид имел живописный в этой своей безрукавке и надвинутом на самые брови головном платке, из-под которого до самых плеч свисали черные космы.

— Элиот? Ну и ну, — покачал головой Чили.

— А второй — это Раджи, — сказала Линда. — Этот хлыщ.

Рука Раджи обвивала плечи азиатской цыпочки; он был на целую голову выше девушки, но выглядел малышом по сравнению с самоанцем. Однако это его не смущало — держался он уверенно, давая всем понять, кто тут главный.

— Такие, как Раджи, обычно на углу каком-нибудь стайкой околачиваются. Топчутся, дурачатся, а сами ждут, когда им обломится добыча. На кой черт ему телохранитель?

— Наверное, по глупости. А Элиоту стоит только бровью шевельнуть, глянуть вот так — и ты у него в кармане. Хочет стать кинозвездой.

— А там это ценится — шевелить бровями?

— Наверное.

— Хотите со мной подойти или здесь подождете? — спросил Чили. Он смотрел, как Линда затянулась сигаретой. Нервничает.

— Мы его подставим, — сказала Линда. — Он меня так просто ни за что не отпустит. Уж какую-нибудь гадость да придумает. Вита его боится.

— Вита?

— Черная цыпочка.

Чили высыпал монетки на стойку бара, чтобы расплатиться.

— Посмотрим, что он скажет.

— Я что хочу объяснить, — продолжала Линда, — что это может нарушить все его планы. Он уже и новые песни получил, и двух новеньких неамериканок себе подыскивает. Подписал контракт на новое название группы, но Вита слышала — у нее на рекорд-студии приятель, — будто там они что-то заколебались, хотят другую группу. А если я или она уйдем, вся сделка полетит к черту.

— Ну, это понятно, — сказал Чили, разглядывая Раджи, по-прежнему не снимавшего руки с плеч миниатюрной азиатки, его собственности, — ведь без вас двоих какое может быть выступление?

— Дело не во мне, — сказала Линда. — Просто по закону компании предоставляется такое право: если кто-то покидает группу, кто бы он ни был, все равно они могут порвать контракт, аннулировать сделку. Вита говорит, что они только и ждут повода это сделать, поэтому мне и надо оставаться, если я не хочу неприятностей.

Чили опять бросил взгляд через зал:

— Они уходят. Пойдем и мы. Нагоним их на улице.

Линда тронула его за плечо.

— Знаете, не надо этого делать.

Он повернулся к ней с некоторым удивлением.

— Но мы же хотели посмотреть, что будет. Разве не так?

— Я забыла, — сказала Линда, — что вы просто используете меня. Я для вас лишь материал для кинокартины.

— Мы взаимно используем друг друга, — сказал Чили.

5

Они вышли как раз вовремя, чтобы увидеть, что Раджи и мисс Сайгон движутся по направлению к припаркованному возле служебной двери клуба «линкольну» типа лимузин, а Элиот уже поджидает их, стоя около машины.

— Интересно, что едят эти островитяне, чтобы стать такими здоровяками? — заметил Чили. — Он похож на шкаф. А вот на Элиота он вовсе не похож.

Со стороны можно было подумать, что они просто прогуливаются — Линда опирается на руку Чили, размышляющего о габаритах островитян. Его уверенность породила в ней надежду. Хотите, я поговорю с ним? Но вот сейчас это должно произойти, и она нервничает и чувствует потребность болтать, рассказывая Чили о том, что грузовичок этот принадлежит оркестрантам, что музыканты они несерьезные, играют не то чтобы очень — Раджи собирается их вот-вот заменить, еще до того, как «цыпочки» запишут диск. Оркестранты выносили свои инструменты и усилители через служебную дверь, над которой на стене был подвешен гигантский светящийся бокал для мартини. Линда смотрела, как отливают золотом в свете этой вывески их напомаженные губы, и думала: «Золотая корона». Несчастная, втюрившаяся девка напомадила себе хохол, чтобы понравиться никчемному кретину — рок-музыканту, а он лишь смеется над ней. Начать медленно, протяжно, потом печальный рефрен, а когда он смеется над ней, — там громче, назойливее. Она вообразила, как исполняет для Чили эту песню, если та получится, а потом объясняет ему, что натолкнуло ее на мысль. «Помните вечер и „Страну мартини“?» Она покосилась на Чили.

Его внимание было целиком поглощено Раджи. Тот вместе с мисс Сайгон был возле лимузина. Раджи уже открыл дверцу дистанционным пультом, прикрепленным к его ключам, и пока он вразвалку обходил машину, Элиот с другой стороны распахнул дверцу перед мисс Сайгон. Теперь Раджи глядел в их сторону и явно видел их на тротуаре, видел, как они приближаются к машине. Несомненно, он полюбопытствует, что это за тип в деловом костюме. И уж что-нибудь да скажет.

Он и сказал. Когда они с Линдой были уже шагах в шести от машины, Раджи произнес:

— Слышь, Линда… Ты, по-моему, сегодня здорово разошлась с оркестром, девочка. Сбилась с ритма. И знаешь, что я думаю? Истаскалась ты порядком, слишком много энергии тратишь на ухажеров. Ты что думаешь, всех здешних туристов перебрать?

Прежде чем Линда успела ответить, Чили тронул ее за плечо.

— Давайте уж я… А вы постойте в сторонке, хорошо?

Чувствуя, как бьется сердце, но уже не от страха, а скорее от возбуждения, она смотрела, как Чили приближается к лимузину, смотрела на Элиота, стоявшего в нескольких метрах, на оркестрантов на заднем плане с их напомаженными губами — все они не сводили глаз с Чили, как и Раджи, выжидавший, пока тот не подойдет совсем близко.

Тогда он сказал:

— Мужик в костюме. Что бы это могло значить? Прикинем. Похоже, на предвыборный съезд поглазеть приехал.

Чили покачал головой.

— Нет, но если поглазеть, то поглазеть на тебя стоит.

Раджи слегка нахмурился с деланным высокомерием.

— Что это вы себе позволяете!

— Ты либо сутенер, либо шофер лимузина, — сказал Чили. — Судя по тому, как ты одет, скорее сутенер.

На секунду Раджи опешил, но тут же, осклабившись, обратился к Линде:

— Слушай, кто этот твой дружок? Испанский гранд с помойки?

Чили сказал:

— Эй, Раджи, погляди-ка на меня!

Раджи повернулся к нему со словами:

— Ну гляжу, и что дальше? — Он сказал это так, словно сдерживался изо всех сил, решив проявить терпение.

— Ты не снимаешь вечером солнечных очков, — пояснил Чили, — чтобы пустить всем пыль в глаза, но я не знаю, видишь ты меня или нет.

Раджи сдвинул очки на нос и тут же вновь надел их.

— Ну а теперь? Гляжу прямо в твои ясные глазки. Если хочешь мне что-то сказать, говори, и дело с концом.

Он прикрыл дверцу.

— Раджи, — начал Чили.

— Ну, чего тебе? — нетерпеливо бросил тот.

— Линда больше не станет работать на тебя.

Раджи выждал. Потом сказал:

— Ни больше ни меньше? Ну а что еще скажешь?

— Больше ничего, — сказал Чили. — Она бросает «Цыпочек».

Раджи не спеша обвел всех взглядом, начав с Элиота.

— Ты веришь тому, что сказал этот тип?

После чего обратился к Линде:

— А ты говорила ему, что у тебя со мной подписан контракт на пять лет?

Линда безмолвствовала, а Чили произнес:

— Я разорвал этот контракт.

Линда не сводила глаз с головы и плеч Раджи, едва видимых из-за машины.

Раджи поглядел на Чили, сдвинув очки, потом смерил его взглядом.

— Ты, парень, являешься неизвестно откуда среди ночи… Не знаю, кем ты себя воображаешь.

— Тем, кто тебя на место поставит, — сказал Чили. — Я новый директор Линды.

Он знал, что за этим последует, и был к этому готов; повернувшись к Раджи спиной, он сделал знак Линде — дескать, нам пора. Приблизившись, она услышала, как Раджи сказал:

— Элиот, дружище…

Вот теперь он прикажет Элиоту остановить их, и в дело вступит самоанец. Теперь Линда была вся внимание. Чили проследил, куда она смотрит, и мгновенно путь им преградил Элиот. Он надвигался на них, этот шкаф, этот человек-гора. Недурен собой, голова чистая, волосы блестят, свисают из-под синей банданы. Наверное, парень все-таки не чистокровный островитянин. В чертах его Чили углядел даже что-то африканское: кожа смуглая, глаза смотрят пристально, но не так уж злобно, скорее даже как-то сонно, словно наглотался какого-то успокоительного. Чили опять услышал голос Раджи, как тот сказал за его спиной:

— Элиот, дружище, я бы попросил тебя сделать вот что…

И тут Чили, глядя на Элиота снизу вверх, расплылся в улыбке. Он сказал:

— Вы киноактер, ведь правда? Ей-богу, я вас в чем-то видел. Беда в том, что я новые картины пачками проглядываю. Чуть ли не каждый день просмотры, просмотры. Простите, я не представился. Я Чили Палмер, продюсер «Поймать Лео». Помните такую картину? Я на студии «Тауэр» работаю. А вы Элиот, да?

Склонив голову к плечу, Чили вглядывался в лицо напротив, в глубоко посаженные глаза и даже чуял запах одеколона телохранителя. Потом, кивнув, он сказал, постаравшись, чтобы это прозвучало раздумчиво:

— Поразительно, что никогда не знаешь, где может встретиться именно тот типаж, который ты ищешь! Я измучил помощников, занимающихся подбором актеров. Они уже от меня на стену лезут. Проглядел тысячи фотографий — все не то. И вдруг на улице вижу парня, чья внешность просто идеальна для этой роли!

Он видел, как Элиот, перестав глядеть прямо ему в глаза, потупился.

— Я сказал себе: «Вот он! Но сможет ли он сыграть?»

Элиот поднял голову, и правая бровь его поползла кверху. Чили закивал все с тем же раздумчивым видом. Он сказал:

— Послушайте, почему бы вам не звякнуть мне на студию «Тауэр», а? В любое время.

И, уже отходя с Линдой, опять услышал за спиной голос Раджи, прозвучавший несколько напористей:

— Элиот, какого черта!..

Но топота погони не слышалось. Элиот стал объяснять что-то Раджи, втолковывать ему, что это тот самый человек, который снял «Поймать Лео».

— Линда, лучше тебе поговорить со мной. Неужели ты думаешь, что можешь вот так меня бросить!

Но именно это они и сделали, пройдя пешком квартал до «Парамаунта» и завернув за угол.

Уже сидя в темноте в «мерседесе» Чили, она сказала:

— Когда это вы успели стать моим директором?

Он положил руку на стартер, собираясь запустить двигатель, но откинулся на спинку кресла.

— Это получилось само собой. Раджи взбесился. Он не спросил, кто я такой. Спросил, кем я себя воображаю. Вы же сами слышали, не так ли? Вот тут меня и осенило, и я подумал: а почему бы и нет?

— От меня ждут комментариев?

— Вы можете в любую минуту уволить меня. Но ведь вам же требуется человек, занимающийся деловой стороной вашего бизнеса, разве не так?

— Мне требуется человек, который в этом разбирается.

— Подозреваю, — сказал Чили, — что никаких законов тут нет. Делаешь то, что может выгореть, пригрозишь пару раз бросить все к черту и смотришь, повысят ли они ставку. Ну что, почти угадал?

— Я устала и хочу домой, — сказала Линда. — Живу я на Квинс-роуд, чуть дальше Сансета.

— Знаете, как вы сейчас это сказали? Как Дорис Дэй, помыкающая Роком Хадсоном!

— Большое спасибо.

— Дорис всегда была жутко капризна и умела настоять на своем, а вот почему — не понимаю.

— Что же в этом удивительного?

— Да у нее вид целки, словно она никогда в постели с мужиком не была.

— Была, — сказала Линда. — Просто раньше этого не афишировали. Но иногда Дорис поглядывала так, словно только и мечтает что о постели.

— Вы так считаете?

— Определенно.

Чили нажал на стартер, все еще думая о том, что сказала Линда, и стараясь припомнить, как иногда поглядывала Дорис. Когда они уже отъехали на порядочное расстояние, он сказал:

— Видели, как поднял бровь этот Элиот? Если он так же ловко с челюстями управляется…

— Вита говорит, что он из Комптона. Она рассказывала мне, что он самоанец не чистокровный, что он немного цветной, я хочу сказать — афроамериканец. Она, конечно, тоже не употребляет слова «цветной». И что он голубой.

— Голубой телохранитель?

— Вита говорит, что он отсидел срок на Гавайях и в тюрьме обнаружил, что ему больше нравятся мужчины.

— Чтобы это обнаружить, не обязательно было попадать в тюрьму. За что его загребли?

— Она не сказала.

— А вы его полное имя знаете?

— Элиот Вильгельм.

— Бросьте — это у самоанца-то?

— Вита говорила, что это псевдоним, чтобы было как у кинозвезды.

Они ехали по пустынной в столь поздний час Сансет, и Чили только диву давался. Все еще недоумевая, он спросил у Линды:

— Вы свою музыку пишете?

— Разумеется, пишу.

— И стоящую?

— Что, вы думаете, я скажу, что музыка моя — дерьмовая? Она не просто стоящая, она настоящая, высококлассная.

Слово «высококлассная» его несколько покоробило, но он ничего не сказал.

— Где же теперь ваши музыканты?

— Подались в Остин.

— Вы играли в Лос-Анджелесе?

— По всему городу, где мы только не играли. Мы даже должны были выпустить альбом. Один тип со студии «Искусство» с крысиным хвостом прослушал нас и подписал с нами контракт выпустить целый альбом у него на фирме под маркой «Искусства». Но надо всегда помнить, — продолжала Линда, — что все эти дельцы на рекорд-студиях ни черта не разбираются в музыке. Они говорят, что руководствуются чутьем. Что вещь должна тебя заграбастать. Они могут прослушать запись и сразу сказать — пойдет или не пойдет. Я подумала тогда, что ж, если они считают, что мой стиль будет пользоваться успехом… Я взыгралась, была полна оптимизма, думала: «Чем черт не шутит!» Но потом, когда дело дошло до записи, «Искусство» выделило нам режиссера, который стал тянуть нас на банальщину — потребовал побольше ударных, медных инструментов, даже струнных прибавить кое-где. Не живого оркестра, разумеется, из компьютера, но так, чтобы казалось, что мы поем с оркестром.

— Ну и что в этом дурного? — удивился Чили и увидел, как она смерила его холодным взглядом.

— Моя группа называлась «Одесса», — сказала она ровным голосом. — Нас было трое, трое, а не целый оркестр. Я играла на металл-гитаре и пела. Дейл играл на бас-гитаре, и думаю, он не уступит Блохе из «Перцев», только Дейл голым на сцену не лезет. И Торопыга на ударных — два барабана и две пары тарелок, больше ему ничего не надо было. Ну, еще барабанные палочки. Нашим стилем был классический чистопородный американский рок, три аккорда, но никаких криков, визгов, ничего вызывающего. Металл, но со звенящей ноткой. Чтобы вам легче было понять, это что-то вроде «ЭйСи/ДиСи» с примесью Пэтси Клайн. Один критик так про нас написал.

— О-о, — неопределенно отозвался Чили и кивнул.

— Вы не понимаете, что я хочу сказать, да?

— В известной мере понимаю. Но вы не окончили вашей истории. Итак, вы подписали контракт с «Искусством».

— А когда они попытались заставить нас изменить наш стиль, мы вернули им аванс и расторгли контракт.

— Аванс большой?

— Сто пятьдесят тысяч.

— И вы его вернули? Не могли сладить с такой фирмой?

— Если бы вы разбирались в нашем деле, вы бы не стали так говорить!

— Я разбираюсь в деньгах, — сказал Чили, — и этот вопрос мы как раз и обсуждаем.

Оба замолчали и молча доехали до восточной стороны Сансет, когда Линда сказала, что живет не одна.

— Да?

— С Карлой, землячкой. Она скоро уезжает на пару месяцев в Пуэрто-Рико на натуру. Снимается картина, где действие происходит в прошлом веке на Кубе, и Карла там у них работает монтажницей. — Линда перечислила несколько картин из тех, над которыми работала Карла, и, слушая ее, Чили по настроению в машине понял, что он все еще является директором Линды Мун.

С Сансет-бульвар они свернули на Квинс-роуд, потом в 1500-м квартале — на подъездную аллею, и Линда сказала:

— Я здесь вылезу, пройдусь по холодку.

Он остановился в узком проулке, и Линда сказала, что пройти ей только три дома:

— Мой — это последний из них, на холме. Оттуда весь Лос-Анджелес виден, а может, и вся Калифорния.

Линда сказала это радостно, словно была счастлива очутиться дома.

Он не спорил с ней: хочет вылезти и пройтись пешком — пожалуйста, на здоровье. Но она не вышла. Они остались сидеть в машине, и Чили стал терпеливо ждать, пока она выложит, что она там надумала. Он представлял себе, как, потянувшись, взъерошит ее волосы, коснется ее лица.

Взглянув на него, она сказала:

— Мне недосуг ходить вокруг да около.

Чили кивнул.

— Понимаю.

— Думаю, что и вам недосуг. Вы используете меня, придумывая сюжет вашей картины, и, можно сказать, копаетесь в моей жизни — кто я и что я, чем занимаюсь. Вы назвались моим директором, почему бы и нет? Эдакий каприз — эх, была не была!

Он заулыбался, и она продолжала:

— Вас это забавляет?

— «Была-не-была продакшн» — это студия, — произнес Чили и сделал паузу, ожидая ее реакции. Ага, это ей знакомо, вон как она на него зыркнула.

— Владельца «БНБ-студии» сегодня застрелили в «Эпикурейце», — сказала Линда. — В «Новостях» передавали. Томми Афен. И портрет его показали. Почему вы вспомнили?

— Я был там, — сказал Чили, продолжая следить, как она это воспримет. — Завтракал с ним.

Она лишь вытаращила глаза, сказав «Вау!» сквозь сомкнутые губы, и замолчала, но лишь на секунду.

— Вы хотите и это взять в картину, да?

— Знаете, что потом было? — спросил Чили.

— Потом, наверное, приехала полиция.

— Нет, после я отправился домой, где прослушал запись нашего с вами телефонного разговора. Я говорил вам, что записал наш разговор?

— Нет, не говорили.

— Я хотел опять услышать ваш голос, то, как вы рассуждаете о музыке, тон, в котором чувствуется ваш стиль. И знаете, почему? Я прикидывал, не может ли девушка из службы знакомств сидеть там с Томми и обсуждать будущую запись. Что, если с этого и начать картину? Служащий рекорд-студии получает пулю в лоб, когда поедает своего цыпленка на гриле. Правдоподобно, потому что это и вправду так было. Правда жизни!

Он смотрел, как она обдумывает услышанное и кивает. Потом, к его удивлению, она вдруг сказала:

— А что, если девушка из службы знакомств будет официанткой?

— Она бросила свою работу?

— Ее уволили, — сказала Линда, — за частные звонки. Она оставила группу из-за мужчины, с которым только что познакомилась, и вынуждена была пойти в официантки. Это если вам требуется правда жизни. Или вот это — если хотите правды о студиях звукозаписи. Именно она убивает Томми Афена. Она подписывает с ним контракт, и он забирает весь ее заработок. Месть артистки. Так и назвать картину.

Теперь закивал Чили.

— Неплохо, но думаю, что это больше подходит для телесериала.

Вернувшись домой, он первым долгом отыскал номер телефона Хью Гордона и позвонил ему. Хью сказал:

— Ты знаешь, который час? Я в постели и сплю!

— Я хотел только кое-что у тебя спросить. В контрактах с рекорд-студиями есть пункт, в котором, по-моему, значится, что если кто-то в группе увольняется или по какой-то иной причине покидает группу, фирма вправе расторгнуть контракт.

— Да. И что тебя интересует?

— Интересует это условие. Как оно звучит?

— Как ты и сказал. Это касается ухода одного из членов группы. Условие защищает фирму в случае, если группа теряет основного солиста. Например, если Мик покидает «Стоунз», разве это будут прежние «Стоунз»? Нет, я привел плохой пример — каждый из этой группы может работать и сам по себе, но ты понимаешь, что я имею в виду? Фирмы перестраховываются, распространяя это условие на каждого из участников группы. К тому же учти, что, разорвав контракт, фирма получает преимущественное право на подписание контракта с выбывшим участником.

— Ты видел это своими глазами?

— Работая тридцать восемь лет в этой области, — сказал Хью, — и имея дело с тремя различными фирмами до того, как подрядился к тебе делать картины, я много чего видел своими глазами. И не только видел. Я и сам сколько контрактов подписал с артистами, которые у всех на слуху благодаря этому условию.

— Да? И с кем же, например?

— С группами и с солистами в поп-музыке, а в конце семидесятых — с диско. Вот кантри меня не так увлекало.

— Да?

— Что еще тебя интересует?

— Все ясно, но я тут припас тебе группу, которую мне очень хочется, чтобы ты послушал и высказал свое мнение. Они называются «Одесса» и играют самый что ни на есть звонкий рок. Я у них директор.

— Кончай дурить и бросай ты поскорее это дело.

— Помнишь Линду из «Цыпочек интернешнл»? Ну, белая цыпочка, та, что тебе понравилась. Солистка. Девчонка на уровне, Хью, умна и знает, чего хочет.

— Знаешь, во что выльется это твое директорство? Ты раздобудешь ей контракт на разовое выступление, и она станет названивать тебе в четыре утра: «Не знаю, что надеть — туфли на платформе или с ремнями на щиколотках!» Ты слышал, как они играют?

— Нет еще.

— Это все равно как если ты в восторге от сценария, который будешь снимать, но все никак не соберешься прочитать его. Знаешь, малыш, занимался бы ты лучше своим кино! — И с этими словами Хью повесил трубку.

Снимая костюм, который так и оставался на нем весь этот день, и вешая его в шкаф, Чили все размышлял насчет пункта о «выбывшем участнике группы». Ну предположим, Линда соберет своих ребят, они запишутся, если уже не записались, а он возьмет на себя расходы. Оплатит и возвращение двух этих парней, если потребуется. Все равно как предварительные расходы до начала съемок, только тут он будет тратить собственные денежки. Призадумаешься, если все взвесить, но он обещал это Линде и должен сдержать слово. Ну хорошо, он отправится на студию «Искусство», и там его примут, потому что у них есть все права на Линду. Они могут тихо-мирно подписать с ней контракт, если только захотят. Ему требуется только им ее разрекламировать. Позвонить утром Хью и узнать у него, как делаются такого рода дела. А также с кем говорить на студии. Эта студия известная. А можно попробовать фирму попроще. Это идея Линды. Ему вспомнилась «БНБ», и он подумал, что будет с этой студией теперь, без Томми. Да, еще надо перед сном проверить оставленные сообщения на автоответчике.

Он нажал на кнопку автоответчика и услышал женский голос — голос звучал приглушенно, серьезно, словно комната, из которой говорила женщина, была темной и сплошь заставленной мебелью.

— Привет, Чил. Это Эди Афен. Черт подери, что там приключилось с беднягой Томми? Вы были там? Я знаю, что он должен был встретиться с вами, но о вас в «Новостях» ничего не сказали. Похоже, вы либо уже ушли тогда, либо еще не дошли. Господи, ну и денек — в дом полиция заявилась, потом надо было еще опознать тело. Слушайте, лапка, позвоните мне утром при случае, ладно? Знаете, не вижу причины нам отказываться от съемок — с какими-то поправками, разумеется, но идея фильма по-прежнему сгодится.

6

Линда сделала себе на завтрак ржаной гренок, налила стакан кока-колы, но не прикончила ни того, ни другого. Напоследок в машине он сказал:

— Соберите свою группу и давайте действовать. — А еще добавил: — Я вас не обману, обещаю.

Наверное, эта его уверенность передалась и ей, потому что ночью она была в прекрасном настроении и думала: «Ладно, так и быть, утром я первым делом позвоню парням».

Однако теперь возвращение Дейла и Торопыги виделось ей куда более проблематичным, чем она воображала это накануне. Возможно, правда, она слишком много думает, вместо того чтобы просто взять и позвонить:

«Знаешь что? Мы заимели директора!» — «Да?» — «Он кинопродюсер». — «Вот как?» — «И знаменитый, он был продюсером „Поймать Лео“». — «И это то, что надо?» Или же они могут сказать: «Ну и что?» Нет, Дейл не скажет, а вот Торопыга может.

Взяв с собой телефон, она вышла полюбоваться видом — тем самым, что так ценила в своем жилище. Сам дом был дрянной, дощатое бунгало, прилепившееся к склону холма, окруженное старыми деревьями, названий которых она, выросшая среди нефтяных вышек Западного Техаса, не знала. Как не знала и названия кустарника, разросшегося, одичалого — какие-то буйные заросли, про которые ей было лишь точно известно, что это не мескитовые заросли, а какие — непонятно. Можно выйти в передний дворик, туда, где крутой обрыв и откуда открывается вид чуть ли не на весь Лос-Анджелес и дальние дали Калифорнии, а позади — облезлый домишко с крышей, которую надо бы перекрыть, и хорошо бы нанять мужика с мачете, чтобы проредить кустарник. А вечерами вид был еще удивительнее и дали — еще неогляднее, а миллионы светящихся точек внизу образовывали линии и узоры. Дома вид открывался лишь на унылую плоскую пустошь, где там и сям вместо деревьев торчали нефтяные вышки и небо — без конца и без края. А по ночам в Одессе горели огни на буровых, и с детства помнятся ей эти огни, вспышки пламени, выстреливающие в ночь. Вся жизнь там вертелась вокруг нефти, люди и приезжали туда ради нефти, пока арабы не спустили цены, и нефтяной бум Одессы окончился. Во время бума дед Линды Дж. Д. Лингеман торговал нефтяным оборудованием — бурильными установками для глубоких скважин, расширителями, шпурами — всяким инструментом и всегда держал лошадей. Одна верховая, на которой он ездил, — мышастая кобыла Мун. Отец Линды унаследовал торговлю нефтяным оборудованием, но делом сейчас занимался куда меньше, чем лошадьми — продавал их и покупал, барышничал. Мама Линды Лавейн работала помощником управляющего в Техасском банке. Две старшие сестры Линды были замужем и жили в пятнадцати милях от Одессы в Мидленде. Бытовала поговорка, что в Мидленд едут, чтобы иметь детей, а в Одессу — чтобы иметь неприятности. Одесса во времена нефтяного бума была прибежищем спекулянтов, мошенников и хулиганов, по вечерам в барах дым стоял столбом, а на улицах нередко вспыхивали перестрелки. Несколько лет назад Линда съездила на Рождество домой и объявила там, что сменила фамилию — теперь она не Линда Лингеман, а Линда Мун. Поначалу они решили, что она рехнулась, взяв себе в качестве фамилии лошадиную кличку, но дело было не в лошади. Она сказала сестрам: «Ведь вы же тоже сменили фамилии, разве не так?» Сестры ее все еще были баптистками и имели детей. Папа сказал: «Уж лучше бы я не покупал тебе эту твою первую гитару, детка». Но она сказала: «А ты, папочка, первую и не покупал, а купил мне вторую, получше». Первую гитару дал ей Дейл — раздолбанную «Ямаху», и он же учил ее играть на их втором году в средней школе Пермиана.

Вначале надо поговорить с Дейлом. У нее такое чувство, что он предпочтет живую музыку студийной работе. «Знаешь что? Мы директором обзавелись». А Дейл скажет: «Порядок!» А если он на это не купится, то скажет: «Ну, пока!» — и вернется к себе в Остин. Дейл ко всему привычный. Играет с десяти лет.

Вот Торопыга — тот другой. Чикано. Джеймс Торопыга Гонсалес. «Знаешь что? Мы директором обзавелись!» И быстро-быстро сказать, кто он, сообщить подробности. А Торопыга взовьется: «Да? Знаменитый продюсер, вот как? А что он знает о рекорд-студиях? А что, он вообще хоть что-нибудь слышал?» Хороший вопрос. Если он так и спросит, придется что-нибудь придумать: «Да, конечно — „Перцев“, и „Пестрых“, и „Топ-топ Зед“». Торопыга может подумать, что она все еще попивает. Она не просыхала, когда связалась с «Цыпочками», и сдуру призналась в этом Торопыге однажды по телефону. Она и наркоманить начала, потом бросила и сейчас ничего подобного себе не позволяет, если не считать изредка косячка с Витой. «А каковы условия, Линда? Что ты переспишь с этим великим продюсером?» Это было бы вполне в духе Торопыги. А если он не клюнет, то скажет лишь: «Большое спасибо, Линда. Но тогда ради чего мы все бросили к черту и разбежались в разные стороны?» На ее взгляд, он иногда любил специально разозлиться, выйти из себя, чтобы потом затеять драку. Так, в школе его выводило из себя, когда его дразнили «бобоглотом». Торопыга ходил в среднюю школу Одессы и водился с мексиканскими мальчишками, жившими по другую сторону железной дороги. Каждый год без исключения школа в Пермиане, где учились они с Дейлом, обыгрывала в футбол школу в Одессе, и тут уж Торопыга бесился вовсю.

Линда видела Торопыгу в школьном автобусе субботними вечерами и в дорожных пробках, когда машины стояли бампер к бамперу от Венди до самого Энтони и ученики обеих школ, высыпав из автобусов, слонялись по супермаркету на парковке. А познакомилась она с ним в тот вечер, когда он врубил на своем маге «Бон Джови», а она подошла послушать; в тот год Линда увлекалась Ричи Самбора. В другой раз он пригласил ее к себе домой — в фермерский дом на окраине, возле самых нефтяных вышек, чтобы послушать записи «Бон Джови» и разучить сопровождение Ричи Самбора. Торопыга продемонстрировал ей свои паршивые ударные инструменты, с большим воодушевлением колотя в них, и Линда достала из машины свою гитару. Она свела вместе Дейла и Торопыгу, они стали репетировать. Линда написала несколько песен, и они получили ангажемент на разовое выступление в «Дос Амигос» на «Встрече поколений». Группа их никак не называлась, пока ведущий не спросил, как их объявить. Линда сказала: «Одесса», сказала наобум, с бухты-барахты. Публике понравилось, и название они оставили.

Итак, она позвонила Дейлу.

Дейл сказал:

— Директор? Порядок! Я чувствовал, что так и будет.

Но как он смотрит на то, чтобы оставить студию и опять играть вместе?

— Студию я уже бросил. Я сейчас играю в группе «Гигантские пиявки» и жду не дождусь возможности сбежать от них. Единственное, что в них хорошо, — это подходящее название. Они присасываются и словно тянут из тебя жилы, когда играют.

Она спросила Дейла, давно ли он виделся с Торопыгой, ей важно знать, в каком тот настроении, так как ей придется позвонить ему.

— Торопыга отправился домой, — сказал Дейл. — Он не говорил тебе? Связался с группой, исполняющей кантри. Стиль «блуграсс» передирают. Но им нужен был не удар, а так, легкое касание, шелест ветра в тростниках. Ну, он и удрал. Да вот, вернулся домой. Работает на нефтяных приисках возле Голдсмита. Вкалывает как черт, с десяти вечера до шести утра. Домой приходит весь черный от грязи. Но послушать его, так ни за что не догадаешься. Он позвонил в субботу, радостный такой, голос просто счастливый, представляешь?

Линда сказала, что не представляет. И спросила, не был ли он пьян.

— Нет, просто он был в отличном настроении. Ты, наверное, не слышала, но на матче в пятницу Одесская средняя школа разбила школу Пермиана, ей-богу, разбила со счетом двадцать-семнадцать, впервые после того, как Ларри Гэтлин перестал у них играть в защите. А случилось это тридцать три года назад. И, значит, время ты подгадала как нельзя лучше. Ведь у Торопыги как голова устроена? Скажи ему, что мы опять объединяемся, — и он в победе Одессы усмотрит доброе предзнаменование, подумает: стало быть, это шаг правильный. — Дейл сказал, что сам может позвонить Торопыге, если Линда нервничает. — Но не беспокойся. Я знаю, что он приедет.

Линда сделала, как он и сказал, предварительно пронервничав все утро в придумывании, что скажет.

И в ту же самую минуту, не позже, раздался звук автомобильного клаксона, в проулок вполз черный «линкольн», и настроение ее сразу испортилось. Линда ждала, глядя, как Раджи вылезает из машины и поднимается вверх по ступенькам на холм, на этот раз в рубиновом модельном спортивном костюме и, как всегда, в извечных своих ковбойских сапожках. Раджи улыбался ей так, словно ничего не произошло и не изменилось.

— Ну, сейчас ты за кофейком расскажешь, как наподдала этого самозванца, потому что он ни черта в музыке не смыслит!

— Я не пью кофе, — сказала Линда, не двигаясь с места.

Раджи отреагировал на это, изобразив смущение и обиду.

— Почему ты так обращаешься со мной?

— Вот и уходи, не желаю с тобой разговаривать.

— Но это ты меня бросила! Как, по-твоему, я должен себя вести?

— Раджи, не могу я больше петь эту спайс-герловскую дребедень — вот и все, что я могу тебе сказать.

— Я не ослышался? — спросил Раджи, постепенно вновь обретая свой всегдашний уверенный тон. — А известно тебе, сколько эти девочки за свою юную жизнь заработали? Больше тридцати миллионов фунтов, долларов, не знаю, чего там, и это не считая кино! Известно тебе, сколько заработают Линда, Вита, малютка Мин Лин и те две новенькие счастливицы, которых я выберу, за один только год, считая со времени выхода альбома? Это будет хит, облом, я это знаю, и на студии это знают. По самым скромным подсчетам, каждая из вас спрячет в кубышку по парочке миллионов.

— Какой был сбор вчера? — спросила Линда. — Сотни полторы? Ты хапнул сколько хотел, оркестранты не смеют слова сказать и работают за гроши. А цыпочки должны делить между собой сто двенадцать пятьдесят?

— Мне же еще Элиоту платить надо.

— Это твои проблемы. А я желаю дополучить тридцать долларов пятьдесят центов! И немедленно!

— Ты здорово считаешь в уме, Линда! Сможешь работать кассиром в супермаркете, когда служба знакомств даст тебе от ворот поворот, потому что ты и сама знаешь, что этот голливудский продюсер для тебя палец о палец не ударит. Ума не приложу, чем он тебе задурил башку. Вот что у него в башке — это мне ясно, потому что киношники эти все на один манер. Ты для него лишь подстилка, да и то только, когда ему взбрендится. Он отвез тебя вчера домой, ну и что? Славно повозились?

Раджи ждал в этой своей кепочке, надетой, как у Сэмюеля Джексона, задом наперед. Да что он, рехнулся? Думает, она станет отвечать на такое? Единственное, что ей хотелось, это лягнуть его по яйцам, изо всей силы лягнуть, но Линда вовремя вспомнила, что стоит босиком, и подавила в себе это намерение.

— Выкладывай мои денежки и убирайся.

Раджи провел рукой по карманам.

— У меня нет при себе. На обратном пути хотел заехать за деньгами. А сейчас мне пора, у меня свидание с человеком, которому я заказал кое-что новенькое. Надо с ним встретиться, узнать, как продвигается дело. Слушай, я тут подумал, что если ты хочешь что-нибудь сочинить, то я всей душой. Или посмотрю, что у тебя уже имеется, прикину, не найдется ли у тебя чего-нибудь в стиле «цыпочек».

Терпеть дальше этот разговор у нее не было сил.

— Послушай, Радж… Никакая я больше не «цыпочка». Я бросила этот курятник, и это мое последнее слово.

— И говорить со мной не желает… Ты, детка, подписала документ, что будешь работать под моим началом в течение пяти лет. А когда срок окончится, я вправе заключить с тобой новый договор на следующие пять лет, что я и собираюсь сделать. Ясно? Там все черным по белому написано, девочка. — И уже мягче он продолжал: — Не хочу, чтобы это выглядело так, будто я насилую тебя, выкручиваю тебе руки, заставляя остаться, но мы ведь так притерлись друг к другу за эти месяцы, совместная творческая работа так сближает… — Он протянул к ней руки: — Ну давай же обнимемся и кончим дело миром.

— Ты не боишься, что меня вырвет прямо на твои сапожки? — сказала Линда, и Раджи уронил руки.

— Словом, ближе к делу, да? Насколько я могу судить, ты хочешь больше участвовать в процессе, оценивать мою работу, следить, все ли я делаю для того, чтобы вырастить из вас суперзвезд. Чего я желаю взамен? Своей фамилии на си-ди-диске шрифтом таким мелким, что и прочтет не каждый. Где? На обратной стороне, в самом низу: «Продюсер Раджи». И все. Малюсенькими буковками! И как только компакт-диск поступит в продажу, я стану проглядывать рейтинговые таблицы и контролировать фирму — следить, чтобы они нас не обштопали.

— Ну и говнюк же ты, Раджи!

Это были единственные слова, которые пришли ей в голову в тот момент. Она представила себе отца в его старом пропотелом стетсоне… Как он говорил всем и каждому: «Слышали бы вы, как поет моя младшая дочка!» Она так и видела его перед собой, глядящим на Раджи, спокойно так, ничем не выражая своих чувств — только табачная жвачка во рту перекатывается, прежде чем он сплюнет прямо под ноги Раджи, метя в его кремовые сапожки, а потом скажет: «Убирайся с моей земли, и чтобы духу твоего здесь не было!» — ведь папа никогда не был в Лос-Анджелесе и не очень-то знаком с цветными из мира музыки. Потом ей вспомнился Чили Палмер, и как он говорил с Раджи накануне вечером — не грозил и не грубил, только когда Раджи заговорил о контракте, сказал ему, что контракт он разорвал. Ее новый директор. Вот бы он был здесь сейчас!

Раджи теперь уставился на нее, и взгляд его из холодного превратился в ледяной. Он сказал:

— Дай-ка мне объяснить тебе, что к чему, Линда. Ты сама видела, что с моим верным Элиотом вчера надо было крупно поговорить. Он забыл о своих обязанностях, позволив этому типу заморочить себе голову. Я популярно объяснил ему, что самоанских педрил так, с бухты-барахты никто на экран не пустит, даже если они умеют классно дергать бровью. Объяснил, что человек этот нарочно заговаривал ему зубы, чтобы улизнуть. Так что теперь Элиот в депрессии и тоскует, но скоро это пройдет. Я рассказал Элиоту, что случайно видел этот фильм, где Чили Палмер был продюсером, этот «Поймать Лео», и фильм мне понравился. Хороший фильм про амнезию, потерю памяти. Герой получает удар по голове и не понимает, что это с ним происходит и почему на него валится столько дерьма. Я втолковал моему Элиоту, что и с Чили Палмером может случиться подобное. Но Чили Палмер может еще отойти в сторонку, пока не поздно, пока на него, как на героя того фильма, не повалилось всяческое дерьмо.

— Так ты теперь угрожаешь моему директору, — проговорила Линда.

— Нет, я просто объясняю тебе, что к чему, — сказал Раджи. — В нашем бизнесе существует группа неформалов, о которых не очень-то известно, но теперь, может статься, мне придется обратиться к ним за помощью. Видишь ли, я мог бы и в суд подать на Чили Палмера, там его ухватили бы за жопу, но это дело долгое, надо адвоката нанимать, терпеть, пока тот тянет, как это водится у адвокатов. А неформалы, о которых я говорю, сделают все мгновенно.

— Ну, а твой партнер, — сказала Линда, — ему ты рассказал?

— Ник молодец, он в порядке. Даю тебе шанс передумать, пока мы не взялись за это всерьез.

— А эти неформалы, они знают, кто такой Чили?

— Знают или не знают — не важно. Они сделают все, если уплачено.

— Но ты-то его знаешь. Он назвал тебя сутенером, и ты это проглотил.

— Ты что думаешь, что мне пристало драться на улице? Для таких дел у меня существует Элиот.

— Я думаю, что ты просто испугался его, — сказала Линда, — и правильно сделал.

— Понял. А почему?

— Ты думаешь, я с ним связалась, — сказала Линда, — потому что он приятный парень? Расспроси своего дружка Ника о Чили Палмере. Он его знает.

7

Первое, что заметил Чили в Эди Афен, была ее мокрая голова — волосы ее были мокрые, но по-прежнему кудрявились, — густая шапка волнистых рыжих волос, нависающих надо лбом, но коротко подстриженных на затылке. Эди сказала:

— Чил, я так рада, что вы пришли! — Она обняла его, прижалась к его темному костюму, который он надел для встречи с женщиной, лишь накануне потерявшей мужа, и он понял, что она мокрая вся насквозь — коротенький мокрый халатик прилип к ее плечам и рукам. Она оторвалась от него, отступила на шаг, чтобы закрыть дверь, и он увидел, что под халатом у нее только трусики, халат распахивается, а там только трусики — белые, мокрые, просвечивающие. Это было почти то же самое, что увидеть ее голой, и его удивило, что при небольшом росте ее было как бы много. Спелая красотка, подумалось Чили. Томми раздобыл Эди в Вегасе, и Чили так и представлял ее себе в декольтированном платье, разносящей коктейли. Она сказала:

— Дерек здесь. Он здесь ночевал. Но не подумайте плохого. Он приехал выразить соболезнования, но потом его немного развезло, и я настояла, чтобы он остался. А утром он расшалился и бросил меня в бассейн. Вы ведь знаете Дерека Стоунза, да?

— Знаю, кто он такой, — сказал Чили.

— Он носит в носу кольцо! — Эди сморщила собственный носик в милой гримаске. — Дерек — это последний солист, которого Томми успел записать, прежде чем оставить нас. — Сказано это было таким тоном, так небрежно, словно Томми не пулю в лоб получил, а просто сменил место жительства.

В утреннем телефонном разговоре Чили сказал ей, что ему очень жаль Томми, и это было правдой — видеть человека, полного надежд, уверенного в себе, и вдруг в следующую же секунду, за тем же столом увидеть его бездыханным. И он опять повторил:

— Мне очень жаль, Эди. Если я могу чем-то помочь…

— Ну, — сказала Эди, — жизнь-то продолжается, правда?

Она выглядела утомленной, с покрасневшими глазами, но, может быть, это был результат незапланированного купания в бассейне и утренних проказ. Она сказала:

— Господи, мне необходимо переодеться во что-нибудь сухое. Пойдемте. — Она двинулась из комнаты, и Чили последовал за ней. — Дерек вечно ребячится, да он и есть сущий ребенок, пьет всю ночь до рвоты. А утром требует сельтерской, чтобы прийти в себя. Вот чего со мной не бывает, так это пить до рвоты. — Остановившись посреди гостиной, она обернулась к Чили: — Вы ведь там были, правда, когда все это произошло?

— Я вышел в уборную.

— Но в последний свой час он был с вами. Томми очень ценил вас, Чил.

Они продолжили свой путь через гостиную, которой, на взгляд Чили, не помешало бы немного мебели — обставленная ультрамодно, она казалась пустоватой, не было даже места, где сесть почитать, если придет охота. Одна стена гостиной была сплошное стекло, оттуда открывался вид на террасу и бассейн.

Они прошли в спальню, белую, тоже с большими стеклянными раздвижными дверями, ведшими на террасу. Эди пошла в ванную, на ходу стягивая с себя халатик и выбираясь из трусов — скорбящая вдова, в горе своем забывающая даже прикрыть дверь. Чили увидел, что на огромной двуспальной кровати спали: покрывало было сбито, подушки разбросаны, на белоснежной козетке валялись джинсы, а на руле тренировочного велосипеда висела футболка.

— Я собираюсь кремировать Томми, — раздался из ванной голос Эди. — Может быть, придумаю сделать с его пеплом что-нибудь, чем бы он был доволен. У вас на этот счет есть идеи?

Чили мог видеть, как она вытирается огромным полотенцем персикового цвета — в тон ванной. Чтобы ответить, он должен был напрячь голос:

— Ничего существенного.

— А насчет того, кто мог пристрелить Томми?

— Нет, — ответил Чили. — А у вас?

— По моему мнению — а я ведь знала его лучше, чем кто-нибудь другой, — Томми слишком часто заставали со спущенными штанами.

— Ревнивый муж?

— Или любовник, с которым шутки плохи.

Эди появилась в дверях ванной с феном в руке и прикрытая полотенцем так, что виднелись груди. Сделано это было не для того, чтобы возбудить Чили, хотя зрелище это его и возбудило, а как нечто само собой разумеющееся: просто грудь как неотъемлемая часть ее самое. Чили вспомнил Вегас, как он ездил туда просаживать деньги и как хорошо проводил там время, какие классные женщины ему там попадались.

Глядя мимо него, Эди окинула взглядом комнату, покосилась на постель.

— Да, это штаны Дерека, и я знаю, что вы думаете — что я тоже кое-что себе позволяю, как это делал и Томми, но это не так. Позволяла я себе крайне мало. И вчера тоже ничего не было. Дерек и вправду попробовал приставать ко мне, но я ударила его книгой, которую читал Томми, — Тома Клэнси, кажется. Он чуть ли не вырубился, а утром все диву давался, откуда у него на голове взялась шишка. Видите его? Он в бассейне.

Дерек плавал на желтом матрасе — голова на надувном валике, руки болтаются в воде. Поглядев, Чили повернулся к Эди.

— Вы говорили с полицейскими?

— Приезжали двое из отдела убийств. Я сказала им, что Томми гулял, потому что знаю, что это так, а им это может дать ключ. Один все глазел на меня, а потом говорит: «Не могу поверить, чтобы Томми пускался во все тяжкие, когда дома его ждала такая женщина!» Подумать только — сообщает мне о смерти мужа и в следующую же минуту уже строит мне куры!

— Возможно, — сказал Чили, — предлагая им выпить, вы не выглядели столь уж удрученной.

— Я же не итальянка, Чил. Я не стану рядиться в траур, вопить и падать без чувств. Жизнь слишком коротка для такой херни. Я позвонила одной из сестер Томми, сообщила ей, так сказать, доложила семье — и точка. Томми будет кремирован, так что являться не надо. «О, неужели даже заупокойной службы не будет, никакой траурной церемонии?» Они это обожают — такой повод всем собраться, изобразить безутешную скорбь! Я с его родными и виделась-то лишь однажды — когда это было? После нашей свадьбы, что ли? Думала, что день этот никогда не кончится. А вчера, Чил, мне самой хотелось выпить, и только потому я и предложила это полицейским. — С феном в руке Эди подошла к зеркалам. — Они расспрашивали вас обо мне, верно? Копы эти? И что вы им сказали? Что я не очень-то строгих правил? А вы почем это знаете?

Оглядев себя в зеркале, она включила фен. Встав возле двери ванной, Чили наблюдал за ней; обвязав полотенце вокруг талии, Эди разглядывала себя в зеркале, водя вокруг головы феном.

— Эди…

Она выключила фен.

— Что?

— Я сказал им, что мы виделись несколько раз то тут, то там, и всегда в обществе Томми.

Она кивнула, не отрывая взгляда от зеркала.

— Это все, что я им сказал. — Он выждал минуту-другую, следя за ее движениями.

— Эди, а что же будет с рекорд-студией?

Она подняла на него взгляд.

— Я, может быть, продам ее.

— Вам так хочется ее продать? Я хочу сказать, будучи партнером, а теперь единственной владелицей?

— Представляю, какой из меня босс!

— Ну а если я подберу вам управляющего, толкового управляющего? Вы будете президентом компании и заниматься станете главным образом общественными связями — ну, вы понимаете, принимать посетителей, вести беседы или же рыскать по клубам в поисках новых солистов. Вы заимели рекорд-студию и, стало быть, музыку любите.

— Знаете, кого я люблю? — сказала Эди. — «Эроусмит», «Грезы». Писаю кипятком от Джо Перри. Одно время я ездила за ними, сопровождала их повсюду.

— Поклонницей были?

— И даже круче. Была их костюмершей, стирала на них. Девушка, которая делала раньше эту работу, уволилась, ну я и заступила на ее место. Они за собой и стиральную машину возили, и сушилку. Я все их костюмы в порядок приводила, кроме костюма Стивена — его он на сторону отдавал. Здорово было. Ни Джо, ни другие ко мне и пальцем не прикасались, зато я играла в теннис с Томом Гамильтоном. — Она улыбнулась и словно бы слегка опечалилась. — Я девчонкой тогда была…

— И всегда будете девчонкой, Эди, — заверил ее Чили. — Вы знаете, как не стареть. — Комплимент ей понравился, он сразу это понял. — И знаете, я подумал, что, если вы сохраните компанию, я тоже могу поучаствовать, попытаться использовать ее для кино.

Она сказала:

— Вы это серьезно?

Было ясно, что она у него в руках.

— Снять картину о студиях звукозаписи, о солистке, нацеленной на карьеру. Там будет девушка, музыканты…

— Господи, Чил, неужели это не сон? Я надеялась, но потом решила: нет, после кончины Томми вы за это не возьметесь.

Так трудно было сосредоточить взгляд на ее лице… И Чили сказал:

— Почему бы вам не одеться? Мы бы тогда все обсудили.

Он вышел из спальни, прошел в гостиную, огляделся. Теперь гостиная показалась ему похожей на вестибюль шикарного клуба здоровья на каком-нибудь курорте, преддверье бассейна, где клиент сохнет и отдыхает. Оттуда, где стоял Чили, был прекрасно виден Дерек, плававший на своем желтом плоту под яркими лучами солнца, бликующими на его темных очках. Выйдя наружу, Чили пересек террасу в направлении большой и почти полной бутылки «Абсолюта», постоял у плиточной кромки бассейна, поглядел на Дерека, распластанного в нижнем белье. Он окликнул певца:

— Дерек Стоунз? — и увидел, как тот приподнял голову над валиком плота, поглядел в его сторону через очки и опять уронил голову.

— Мать звонила, — сказал Чили. — Требует тебя домой.

В тенистой зеленой беседке возле дома вокруг резного металлического стола были расставлены такие же кресла с подушками. Чили пошел туда и опустился в кресло. Он стал наблюдать за Дереком, за его усилиями подняться и грести руками, подгоняя плот к краю бассейна; он наблюдал, как тот пытался выползти из бассейна и опять плюхнулся в воду, когда плот вывернулся из-под него и начал отплывать. Наконец усилия Дерека увенчались успехом — он подошел к столу и встал, нависнув над Чили всем своим тощим белым телом с кольцами на сосках, татуировками и облепившим его мокрым бельем.

— Тормошишь меня из-за всякой ерунды… Что это ты плетешь? Какой дом? Я тебя знать не знаю. А-а, ты из похоронного бюро! Вырядился в черный костюм и притащил пепел Томми! Нет, я и позабыл, что пепел еще не собран. И все-таки ты из похоронного бюро или… черт меня возьми, да ты, наверно, адвокат! Сразу видно — все вы, мерзавцы, на одно лицо!

— Ты что, зае…ть меня вздумал? — сказал Чили. На что Дерек ему ответил:

— Если б, парень, я вздумал тебя зае…ть, ты бы уж понял, что к чему.

Но прежде чем он успел это выговорить, Чили неодобрительно покачал головой.

— Ты уверен, что правильно выразился? «Если б, парень, я вздумал тебя зае…ть, ты бы уже понял, что к чему». Первая часть фразы, уж так и быть, сойдет, но вторая — «ты бы уже понял, что к чему» — слабовата, мог бы придумать и что-нибудь похлеще!

Дерек снял очки и хмуро уставился на него.

— Что это ты городишь?

— Произносится реплика, — продолжал Чили, — это как в кино… Один из ведущих диалог говорит: «Ты что, зае…ть меня вздумал?» Следует ответная реплика: «Если б, парень, я вздумал тебя зае…ть» — и все ждут в нетерпении, что он скажет дальше, потому что зачин сильный. Но говорить: «Ты бы уж понял, что к чему» — глупо. Когда первый из собеседников задает вопрос: «Ты что, зае…ть меня вздумал?», второй уже е…т его, и ты понимаешь, что вопрос его — риторический. Поэтому и не стоит говорить: «Ты бы уж понял, что к чему» Фраза не достигает цели. Надо придумать угрозу посильнее.

— Погоди, — сказал Дерек, стоя в мокрых трусах не совсем твердо, так как все еще был под градусом, — первый говорит: «Ты что, зае…ть меня вздумал?» Ладно… Тогда второй говорит: «Если б я вздумал тебя зае…ть… Зае…ть тебя, парень…»

Чили ждал.

— Ну и что дальше?

— Ладно. Ну а если это будет: «Ты бы уже не стоял сейчас на этом месте»?

— Господи боже! — вскричал Чили. — Ты меня просто удивляешь, Дерек! Ну какой же в этом смысл? При чем тут «стоять на этом месте»? Что, зае…ть кого-то — это то же самое, что дать тому под дых? — Чили поднялся из-за стола. — Вот чем бы тебе не худо запастись, Дерек, если желаешь быть крутым, это десятком-другим фразочек посильнее на все случаи жизни, чтобы сразу от зубов отскакивали. Вот скажет кто-нибудь тебе: «Ты что, зае…ть меня вздумал?», а у тебя уже и ответ готов! Вот подумай об этом на досуге! — И с этими словами Чили отошел. Через стеклянные двери он направился внутрь дома, в спальню.

Эди в своих неприметных трусиках натягивала через голову футболку. Волосы ее совсем распушились — настоящая грива, цвета чуть светлее, чем красновато-рыжий.

Она сказала:

— А почему бы не снять фильм про женщину, унаследовавшую после смерти мужа компанию? Она ни черта не смыслит в бизнесе, но у нее потрясающее чутье: услышит новую песню — и уже знает, пойдет на рынке или не пойдет.

— И зубами и когтями продирает себе путь наверх, — сказал Чили. — Уверен, что это может сработать. Но насчет картины — это потом. Вначале давайте поговорим о парне, которого я вам прочу в руководство компанией, и о том, чем вы можете заманить парня, который вот уже тридцать восемь лет крутится в этом бизнесе и… — Он замолчал, так как увидел, что Эди смотрит мимо него.

Она сказала:

— Дерек… — и Чили обернулся.

— Я придумал, — сказал Дерек. — Первый говорит: «Ты что, зае…ть меня вздумал?», а второй ему на это: «Да если б я вздумал тебя зае…ть, ты бы и ахнуть не успел!» Как тебе такой вариант?

— Ты на правильном пути, — сказал Чили, — выражая своей репликой идею неожиданности, но все-таки это еще не то.

— Погоди, — сказал Дерек, — у меня есть и другой вариант.

Но тут уж Эди заинтересовалась тем, что происходит:

— О чем это вы, мальчики? — И Чили, все еще пристально глядя в лицо рокера, украшенное кольцом в носу, положил руку ему на плечо.

Он сказал Дереку:

— Я знаю, что тебе пора, но разреши мне поделиться с тобой подходом несколько иным, но тоже, кажется, весьма эффективным. Что, если первый, тот, кто сказал: «Ты что, зае…ть меня вздумал?», что, если он сам в это время е…т того, второго, а второму и невдомек?

Дерек глубоко задумался. Потом сказал:

— Да?

Через несколько минут Чили предстояла встреча с Тиффани.

Она вошла с фарфоровой урной, поставленной на плоскую коробку с пиццей: прах Томми и самая большая «Пицца-Примо специальная с анчоусами».

Взяв из рук Тиффани урну, Эди сказала:

— Спасибо, что избавили меня от этой поездки. Думаю, мне бы это оказалось не под силу.

Она держала урну так, чтобы не смотреть на нее.

— Я подумала, что белый фарфор и лепестки ириса больше подойдут к убранству вашего дома, чем нержавейка. В нержавеющей стали, когда вы будете глядеть на урну, вы станете видеть свое отражение, как будто вы в ней, внутри. Пошла бы и литая бронза, но она стоит больше тысячи баксов.

— Бедный Томми, — сказала Эди. — Да почиет он в мире! — Она легонько тряханула урну и замерла, услышав какое-то бряцанье.

— Это кости, — сказала Тиффани. — Маленькие кусочки костей, так и не сгоревшие. Мне парень из похоронного бюро объяснил. А я сказала: «Что ж… Томми всегда было слышно, вечно орал на всех».

Эта Тиффани оказалась крупной красивой девицей с прической а-ля индеец и неровно подстриженной по бокам, где были оставлены пряди наподобие бакенбардов. В носу у нее было кольцо, по паре колец в мочках обоих ушей и татуировка на пальцах: возле костяшек были вытатуированы буквы — на одной руке можно было прочесть: Л-Е-Д-И, на другой: У-Д-А-Ч-А. На плече была татуировка в виде венка, внутри которого в две строки было выведено: «Кто жить спешит, тот умирает до срока». Пока Эди бродила по гостиной с урной, раздумывая, куда бы ее приткнуть, Тиффани подошла к Чили. Дерек на диване был занят пиццей — открывал стоявшую на стеклянном кофейном столике коробку.

— Привет! Меня зовут Тиффани. Мне очень нравятся ваши картины. Томми говорил, что я тоже могу попасть в картину, которую вы станете снимать про него. Только теперь, думаю, вы не захотите ее снимать.

— Нет, я не расстался с этой мыслью.

— Круто. Я бы снялась с удовольствием. Томми говорил, что я, возможно, сыграю самую себя — ну, знаете, секретаршу, которой здорово достается от того, кто будет играть Томми, но это круто, понимаете, это жизнь, то есть в жизни так и бывает, как в роли будет написано.

— Но вы ведь ладили с ним, не правда ли? — сказал Чили.

Но тут Дерек крикнул Тиффани:

— Я же сказал, чтобы не было анчоусов!

— Ты сказал, чтобы была самая большая специальная от Примо. А про анчоусы ты слова не сказал, — защищалась Тиффани.

— Ты же знаешь, что я их ненавижу!

— Но ты же ешь их сейчас, ведь правда?

Дерек привстал с куском пиццы в руке. Он сказал:

— Так я их ем, по-твоему, да? — и со всего размаху швырнул кусок пиццы так, что тот шмякнулся на мраморный пол вестибюля и тут же прилип к мрамору. Потом он схватил всю коробку и с криком: — Ясно? Вот как я их ем! — запустил коробку через комнату; коробка угодила в дверь, оттуда посыпались куски.

Чили сказал:

— Пойдемте! — и поманил Тиффани следовать за собой. Они вышли на террасу, а Тиффани тем временем все говорила о Дереке, о том, какой он грубый и как любит швыряться чем ни попадя.

— Позавчера мы случайно наткнулись по телевизору на старый фильм Пола Ньюмена «Карманные деньги», знаете? — и стали смотреть.

Чили кивнул.

— С Ли Марвином. Фильм скучноватый, надо сказать.

— Да. И, конечно, Дерек раскипятился, и как вы думаете, что он сделал?

— Сбросил телевизор с балкона.

— С третьего этажа. Телевизор упал на капот машины, прошиб его к чертовой матери, и догадайтесь, чья это оказалась машина! Управляющего нашего дома, а этот тип вот уже год пытается выгнать нас из квартиры. Дерек такой… уж не знаю даже, как сказать… глупый, что ли… или ненормальный.

— Но вы с ним живете?

— Временами.

— При всей его ненормальности?

Она словно бы удивилась.

— Но он же не виноват, если таким родился. Просто уж такой он человек. Его словно толкает что-то, какая-то сила. Понимаете? Подхватывает и несет. А он ничего с этим не может поделать, пока его не отпустит.

Чили и не пытался слушать, вникать. Пусть себе говорит. Потом он спросил:

— Он на вас и руку поднимает?

— Когда очень уж раскипятится, то бывает, пробует. Иной раз хочется запустить в него каким-нибудь тяжелым предметом вроде лампы и убраться от него к чертовой матери.

— С Томми вы были в близких отношениях?

— Он был моим боссом.

— Разве он не ухлестывал за вами, не появлялся с вами повсюду?

— Да, но вы догадываетесь почему, не так ли? Чтобы показаться в обществе экстравагантной девицы и чтобы все подумали, что он еще ого-го. Томми был в том возрасте, когда с этим проблемы. А больше ничего, ей-богу, и не было. Спросите Эди.

— Вы с ней подруги? — спросил Чили. Лицо Тиффани так и расплылось в улыбке.

— Что вас так веселит?

— Вы говорите, как этот коп, Даррил, кажется? Он сказал, что знаком с вами.

— Он к вам заезжал?

— Сегодня утром. Вы оба все пытаетесь связать меня с Томми, чтобы можно было сказать: «Вот кто это сделал! Наверняка это Дерек! Такой ненормальный, такой бешеный характер, вещи швыряет. Возможно даже, что он спит с Эди, почему бы нет?» Потом вы начинаете крутить дальше: ну хорошо, если это не Дерек, значит, другой какой-нибудь бешеный ревнивец, потому что причина тут явно в девке, учитывая репутацию Томми в этом смысле.

— Разве это так уж невероятно? — удивился Чили.

— Извините меня за грубость, но вот вы, будь вы девушкой, легли бы с Томми?

— Я могу представить себе девушку, делающую это ради заключения контракта.

— Если это стоящая девушка, ей это ни к чему. А если нет, — кому она нужна, даже для постели? Вот мне двадцать шесть лет, — сказала Тиффани, — и я мало что знаю. Но одного у меня не отнимешь — я работала на Томми с первого дня существования студии «БНБ», и в деле его я разбираюсь не хуже его самого и знаю всех его знакомых. Хотите знать, что я сказала вашему дружку Даррилу?

— Что же?

— Сказала, что вам лучше было бы использовать мои мозги, чем вынюхивать, с кем там Томми трахался.

8

Томми Афен был застрелен в сентябрьский понедельник. Два дня спустя на первой полосе «Лос-Анджелес таймс» была напечатана его фотография с подписью: «Кинопродюсер — последний, кто видел Томми Афена живым».

Из заметки следовало, что Чили и Томми могла связывать старая дружба. Там же расписывались прошлые подвиги Чили в Бруклине и Майами-Бич и вскользь упоминалось о его уголовном прошлом. О сделанных им картинах не было сказано почти ничего — ни хорошего, ни дурного.

Взглянув на визитку Даррила Холмса, Чили позвонил ему в Уилширский полицейский участок.

— Видели?

— И прочел внимательнейшим образом.

— Это вы разболтали вашему дружку-газетчику, что я там был?

— Ну уж нет, от меня они бы этого не узнали. Наверное, в «Эпикурейце» кто-нибудь вас заприметил. Знаменитости в таких местах всегда на виду.

— Этот тип, писака, обозвал меня уголовником. Знаете, меня еще за руку никто не ловил!

— По-моему, там сказано: есть мнение.

— Да, говорится уклончиво, и все же говорится, якобы я темная лошадка, что вовсе не так. Правда, далее следует оговорка, что для сплетен и пересудов я поводов не даю.

— Поделом вам за то, что якшались с этими итальяшками. Воображали себя тогда дико крутым, да?

— Ага, водил с ними дружбу, и только, хоть и посмеивался над их глупостью и постарался слинять при первой возможности, — сказал Чили. — Ну а что снайпер? Поймали?

— Нет еще. Вы уверены, что это белый?

— Абсолютно.

— Я говорил с ребятами из «Фанатов Роупа». Син Рассел считает, что стрелял кто-то, кого Томми обдурил в своем бизнесе. Тот рассвирепел и укокошил его. Так Син выразился. Сказал еще, что если б стрелял он, то пяти выстрелов ему бы не понадобилось, но заверил меня, что стрелять бы ни за что не стал, так как рекорд-компания задолжала ему деньги. Но так или иначе, — сказал Даррил, — убийца, кто бы он ни был, знает, что вы его видели! Что вы собираетесь предпринять по поводу того, что личность ваша теперь раскрыта? Запретесь в четырех стенах?

— Я засветился на «БНБ-студии», — сказал Чили, — веду переговоры с Эди Афен. Она хочет сохранить компанию. Ну, я и нашел ей парня, который может руководить студией. Он готов согласиться.

— Вы занялись теперь звукозаписью?

— Хочу вникнуть в это дело. На случай, если понадобится для картины, — сказал Чили. — Да! Знаете, мне тут повезло. У Афенов я познакомился с Дереком и Тиффани. Тиффани сказала, что вы с ней беседовали.

— Она мастерица дурачить всех, — заметил Даррил, — этой своей прической, похожей на беличий хвост, а под ним у девчонки весьма цепкий ум.

— Мне тоже так показалось.

— Я сказал ей: «Миссис Афен сообщила парням из отдела убийств, что Томми попал в беду из-за своих любовных похождений». На это Тиффани ответила: «Эди хочет, чтобы все думали, будто она была замужем за жеребцом. Словно бы в похвалу покойному, вот и все». Я собираюсь навестить Тифф еще раз на ее рабочем месте, взглянуть, с кем Томми вел дела. Я даже и Дерека еще не видел.

— Все, что вы можете почерпнуть, встретившись с Дереком, — это более ясное представление о Бивисе и Батхеде. Думаю, что Дерека в качестве возможного убийцы рассматривать не стоит.

— Теперь, когда ваша личность раскрыта, — сказал Даррил, — лучше держите ухо востро, за вами может вестись слежка.

— Буду сидеть у стеночки.

— Я серьезно. Тот тип в парике, возможно, станет вас искать. Вы говорите, что он вам незнаком, но он-то может не знать об этом. И хорошенько запомните мой номер телефона — служебный и домашний, они оба есть на визитке. Как только почуете опасность, звоните. Ладно?

Ники Каркатерра, звавшийся теперь Ником Карой, названивал по телефону, который держал на голове, положив ноги на угол стола и выставив в окошко на 18-м этаже с видом на тихоокеанское побережье свои ступни в белоснежных кроссовках «Рибок».

— Говард, ну, что слышно, братец мой? Раздобыли классный рэп? Круто! Да, милый мой, это чертовски круто. Слушай, мне все это крайне интересно, но я тебе перезвоню. Телефон трезвонит как бешеный. Через пять минут, братец, хорошо?

Ник нажал кнопку на телефонном пульте и поднял глаза на выросшего перед ним в кабинете Раджи.

— Чили Палмер… — начал было Раджи.

Ник Кар замахал на него руками, чтобы не мешал. Обе руки Ника были свободны для махания, почесывания или чтобы сцепить их за головой, так как говорил он в болтавшийся возле рта микрофончик — говорил беспрерывно, как всегда заставляя Раджи ждать.

— Трейси? Что, девочка, славно вчера время провела? Шутишь! Нет, я дополз домой… Нет еще, его не было… Трейси, знаешь, у меня дел по горло… Напрасно так волнуешься… Послушай, тебе нужна машина в аэропорт… Ладно, девочка, в другой раз. Люблю, целую!

— Ник, — наконец воскликнул Раджи, — ты Чили Палмера знаешь?

— Читал о нем и Томми, да, знаю.

— Мне надо с тобой поговорить.

Но Ник уже нажал кнопку:

— Ларри, негодник, как дела? Что происходит, мальчик мой? Ларри, у тебя волшебный слух, и я тебя обожаю, но мелодию надо не просто напеть, а сделать так, чтобы она звучала! В противном случае какой в тебе толк? Звякни мне завтра.

И Ник снова нажал на кнопку.

— Гэри? Привет, братец, как делишки? Гэри, телефон прямо на части разрывается. Можешь секундочку не вешать трубку? Чудно!

Ник нажал на кнопку и вперился в экран стоявшего на буфете телевизора, где по МТВ пели рэперы.

Поверх его плеча Раджи смотрел, как дергаются и крутятся «Фанаты Роупа», исполняя свою агрессивную дребедень.

— Митч, ну как ты там, дружище? — Ник кивнул, слушая. — Да, знаю об убытках. Показатели рейтинга несколько упали, но диск крутится, дружок. И все в твоих руках — пусти его в эфир, и я твой должник по гроб моей говенной жизни. — Ник помолчал. — Ты покупаешь это дерьмо, Митч?… Ну, все равно — ты у меня первый человек, я без тебя как без рук, и я люблю тебя. Чао!

Ник нажал на кнопку.

— Гэри, ну скажи же, что вернулся в Нью-Йорк! Чудно! Так в чем дело? Да, знаю, что парня надо подпихнуть, встряхнуть… Как насчет способа «рот в рот»? Шучу, Гэри, шучу… Но ты можешь это устроить — ты ведь знаешь Трейси Николс? Горячая бабенка, дружище… Трейси Николс, остановится в… подожди-ка минутку.

Раджи смотрел, как Ник бросил взгляд в сторону двери, после чего вскричал:

— Робин, где остановится в Нью-Йорке Трейси Николс?

В дверях показалась Робин в мини-юбке.

— Ее фамилия Николсон. И остановится она в «Сент-Реджисе».

— Гэри? В «Сент-Реджисе» она остановится. Трейси Николсон… Нет, не было этого. Господи, мне ли не знать — я целую ночь с ней прокуролесил. Сорганизуй это, дружок. Да. Буду звонить.

— Ник? — окликнул его Раджи.

Ник нажал на кнопку, и, чертыхнувшись, Раджи прошел к окну, где стал смотреть на финиковые пальмы, людей, бегущих трусцой и катающихся на скибордах, на пляж, на причал Санта-Моники и на колесо обозрения невдалеке. Фирма «Кар-У-Сель-увеселение» помещалась на Уилшир, возле самой Оушн-авеню. Он слушал, как Ник продолжает:

— Ирв, что это такое, ты по своему номеру отвечаешь? «Доброе утро, „Зенит-рекордс“, си-ди, аудио, видео, футболки и майонез, чем могу быть полезен?» Что? Да я пошутил, Ирв, господь с тобой. Из всех, кого я знаю, ты больше всех преуспел в деле, потому я себе и позволил… Ирв?

Раджи увидел, что Ник поднял глаза на него.

— Эта сволочь бросил трубку!

— Мне надо поговорить с тобой, — сказал Раджи.

— Со мной такое впервые в жизни. Подумать только — эта сволочь бросил трубку!

— Мне Чили Палмера надо с тобой обсудить.

— Он делает говенные картины, — сказал Ник и повернулся к двери. — Робин, кто там на твоем проводе?

— Сиэтл.

— Я сначала с Марти переговорю. Где он?

— На четвертом.

Ник нажал на кнопку.

— Марти, дружище, ну развесели меня. Да?… Да?… Нет, не может быть! Вот это да! Ну, видать, хватка у тебя была мертвая, не вешай трубку минуточку, хорошо? Надо еще перекинуться парой слов.

— Ник, ты собираешься со мной говорить или нет? — спросил Раджи. Никак не оторвется от своего телефонного трепа!

— Ненавижу мерзавца! — сказал Ник, нажимая кнопку.

— Джерри, дружище, как поживаешь? Знаю, знаю… Я только поделиться с тобой хотел, что на той неделе слетал на Мауи, кайфовал в «Гранд Вэйли». Бывал там когда-нибудь? Надо, надо побывать, дружище. Там у них, если не соврать, целых одиннадцать бассейнов, все утопает в зелени. Я сразу подумал о тебе, Джер, вспомнил, что ты помешан на орхидеях. Знаешь, дружок, они там с деревьев прямо так и свисают… Нет, вообще-то группа эта на уровне. Только название «Tout Suite» [1] подкачало — беззубое какое-то, по-моему, его стоит переиначить, переделать на американский лад: «Ту-ту» — ну это как в горн трубишь, «суит» пусть будет «свита» — «Свита ту-ту». Вот и займись этим и куй железо, пока горячо! Они гонят попсу с восточным колоритом. А что им еще остается делать? Альтернативы-то нет! Да, понимаю, Джер. Ну, рад был поболтать с тобой! — И, закончив разговор, пробормотал: — Кретин!

Раджи подошел к столу Ника и, усевшись, передразнил гнусавый, с ленцой голос своего белого компаньона: «Рад был поболтать с тобой!»

— Вот поговоришь с этим кретином, и впору в постель ложиться. Он выбивает меня из колеи. Не знаю почему, но в разговоре с ним начинаешь задумываться, вместо того чтобы просто говорить и говорить.

Окончив свою телефонную болтовню, Ник мгновенно преобразился — он посерьезнел, снова став самим собой, словно щелкнув выключателем.

— Что ты хотел?

— В газете пишут об уголовном прошлом Чили Палмера.

— Он был мелкой сошкой, выполнял, что ему было велено — всякие пустяки.

— И ты был знаком с ним?

— Скажи, чего ты хочешь, Радж.

Разыгрывает из себя теперь доброго дядюшку. Эдакая морская свинка средних лет в футболке атлетического клуба и синих джинсах. Копна иссиня-черных крашеных волос и бриллиантовое кольцо на мизинце.

— Белая цыпочка, Линда, — сказал Раджи, — хочет бросить группу и взять в директоры Чили Палмера.

— Это она тебе сообщила?

— Он.

— Да? Ну а ты?

— Сказал, что у нее со мной контракт на пять лет.

— Ты стал с ним объясняться? Вместо того чтобы просто дать под зад коленкой?

— Этот тип навесил Элиоту лапши на уши, вскружил парню голову, сказал, что тот будет сниматься в кино. Ну, тот вскинул свою бровь и застеснялся. Понимаешь? Вскружил парню голову.

— Он гомик и псих, и ты это знаешь. Ты думаешь, что это очень круто — держать в телохранителях голубого. Но какой в нем толк?

— Он по-своему весьма неглуп, — сказал Раджи, — и это помимо того, что любит свою работу — любит драться и увечить. Конечно, интеллектуально он гораздо ниже меня, но вот что я в нем ценю, так это то, что дружище Элиот мыслит несколько в ином разрезе.

— А Чили Палмер, тот все больше говорит, — сказал Ник. — Это он умеет, зубы заговаривать. Надо было ему прямо в зубы и двинуть.

— Ага, но ведь я его совсем не знаю. Кто он, этот хлыщ в костюме, да еще из такой дорогущей материи? Не знаю, с кем он водится, с кем кучкуется. А теперь вот узнал о его гангстерских связях.

— Вот что он действительно делает, Раджи, так это картины про ростовщиков снимает, потому что сам некогда был ростовщиком. Подлым ростовщиком был, а больше никем! Что еще тебя интересует?

— «Пропащий» — недурная картина.

— Да, в той ее части, что про амнезию. Амнезия — тема благодарная, из нее много чего можно выжать. Знаешь, так и группу неплохо назвать — «Амнезия»! — Ник кивнул раз-другой. — Будут играть соул или там городской бархатный рок… — Он помолчал. — Нет, по-моему, уже есть такая группа — «Амнезия».

Занятый мыслями о рейтинге и о том, как поднять цифры продаж, Ник рассеянно глянул на экран телевизора.

— «Чудо», да, похоже, ага, так и есть: группа «Чудо» исполняет «Расцелуй мою сучку».

— Я про что тебе толкую, — сказал Раджи, — если белая цыпочка Линда уйдет, меня тут же выгонят на улицу, и придется начинать все сызнова. Они все без ума от Линды и Виты. Стоит Линде уйти — и Вита, вероятно, уйдет тоже. Мне необходимо окоротить этого Чили Палмера. Дружище Элиоту я доверю убрать с дороги любого, только не Чили Палмера. Так кто мне поможет?

Ник барабанил пальцами по столу и дергал головой в такт «Чуду».

— Тебе нужен Джо Лаз.

Один из вышедших в тираж ветеранов банды, которых Ник утянул за собой с восточного побережья и прибрал к рукам для всякого рода темных делишек.

— Старый знакомый, — сказал Раджи. — Ладно, только сможет ли? Я хочу, чтобы Чили Палмер совсем убрался. С концами.

— Тебе нужен Джо Лаз, — повторил Ник.

— Ладно. Но что, если он знает Чили еще бог весть с каких времен? Похоже, они когда-то корешились.

— Ты что, шутишь? Да половина парней, которых Джо убирал, в то или иное время были с ним в одной банде и корешились. Ты знаешь адрес Чили?

— Могу раздобыть. Позвонить сестренке из лос-анджелесской справочной. Поболтать. И она разузнает для меня этот адрес.

Тут Ник перестал дергать головой и, сказав «черт», нажал наконец кнопку на пульте.

— Марти? Прости, старичок, что заставил тебя ждать. Но ты ведь знаешь Раджи… — Пальцы Ника прикрыли микрофон, он вскинул глаза на Раджи: Марти говорит: «Ну да, твой подручный!» — и потом вновь в микрофон: — Радж тут разволновался по пустякам. Так пришлось его успокаивать. Так что, братишка, что хорошенького скажешь? Какие новости?

Даррил Холмс сказал своей жене Мишель:

— Ты не против совершить маленький прыжок с пути добродетели?

Они легли спать, но еще не погасили лампу. Мишель сказала:

— Я не против.

— Ах, так ты не против!

— Ты сам так выразился. Тебя нужно подтолкнуть? Пожалуйста, только для меня это никакое не падение, а наоборот, возрождение к новой жизни.

— Как фейерверк, да? Сколько времени у нас еще в запасе? Месяца два?

— Доктор сказал, что это можно делать, пока получается. Чуть ли не до самого конца, — сказала она. — Малютка Максина удивится: что происходит? Почему такой шум?

— О, господи! — воскликнул Даррил, в который раз не одобрив имени, которое жена собиралась дать их будущему ребенку, на что Мишель, опять же в который раз, возразила:

— Ну и что плохого в том, чтобы доставить приятное одинокой старушке?

Имелась в виду мать Мишель — старуха злобная и крайне сварливая, что и послужило причиной ее одиночества.

Вот чему не переставал удивляться Даррил, так это тому, как ухитряются некоторые старухи вроде Максины добиваться уважения окружающих и пользоваться славой всезнающих, в то время как на самом деле они глупы как пробка, не позволяют себе улыбаться, и если открывают рот, то только для критических замечаний: «Вот вечно ты не довариваешь горошек. В следующий раз лучше я займусь горошком». А сами варят горошек в молоке, превращая в какую-то тюрю. «Дети должны быть на виду, а не на слуху». На все случаи жизни у них готовы сентенции подобного рода.

Одного их сына звали Майкл, другого — Даррил-младший. Оба могли бы получить имя Макс в честь старухи, если бы Даррил решительно не пресек эти поползновения. Он говорил Мишель: «Нехорошо давать имя ребенку только потому, что боишься не давать его».

Сейчас, лежа с ней в постели при свете лампы, он попробовал выдвинуть еще один довод:

— При том, какими темпами у нее развивается болезнь Альцгеймера, скоро она и наших-то имен помнить не будет, и нам останется только сдать ее в приют.

— Ты хочешь еще порассуждать на эту тему или собираешься совершить прыжок с пути добродетели?

— Да, хватит глупостей, давай изготовимся к прыжку.

Телефон зазвонил в самый неподходящий момент.

Скосив глаза, так как лица их были почти вплотную друг к другу, супруги замерли.

Мишель сказала:

— Говорила я тебе, что у мамы есть особые способности! Наверное, она услышала то, что ты говорил.

Даррил сказал:

— Если это она, я подаю на развод.

Перевернувшись на спину, он взял трубку стоявшего на ночном столике телефона.

— Даррил, это Чили Палмер.

— Да? Чем могу быть полезен?

— Я пришел домой, а у меня в гостиной мертвое тело.

9

Через двадцать минут Даррил уже был у него.

— Я вошел с черного хода, — объяснял Чили, — и только было хотел зажечь свет в кухне, как увидел, что столовая и холл освещены и что свет падает из гостиной. А я точно помнил, что, уходя утром из дома, свет везде погасил.

— Вы вошли в комнату… — сказал Даррил.

— Я прошел через столовую. И за письменным столом увидел мужика. Голова его лежала на столе, а лампа горела.

— Он сидел так же, как сейчас?

— В точности. И кровь лилась прямо на стол, черт ее дери, и на кресло, все его залила…

— Кровь еще лилась, когда вы вошли? Вы увидели, что льется кровь?

— Нет, по-моему, она уже остановилась.

— Вы к нему не прикасались?

— Нет, не прикасался.

— Тогда как же вы могли видеть его лицо — вы сказали, что он вам незнаком?

— Я увидел сквозные раны на спине, — сказал Чили, — поднял за волосы его голову и посмотрел. Единственное, до чего я дотронулся, были волосы. Грязные.

— Ну а пушка?

Пистолет лежал на письменном столе рукоятью к застреленному.

— Я ее понюхал, но не прикасался к ней. Что это, «вальтер»?

— Ага. ППК, три восемьдесят, судя по виду.

— По-моему, из нее не стреляли, — сказал Чили. Он смотрел, как Даррил, наклонившись, понюхал ствол.

— По-моему, тоже, — сказал Даррил, выпрямляясь.

— Наклонитесь и понюхайте его самого.

— Ни к чему, от него и на расстоянии чесноком несет.

Вытащив из кармана пиджака латексные перчатки, Даррил натянул их, после чего ухватил жертву за волосы и поднял над столом его голову.

— Поглядите на него еще раз. Это он стрелял в Томми Афена?

Чили покачал головой.

— Сложения примерно такого же, но этот помоложе будет лет на двадцать и, уж конечно, ростом повыше.

Чили подумал, что мужик этот похож на дорожного рабочего — такие железяки прилаживают или бетон мешают.

— Вы уверены, что видите его впервые?

— Совершенно уверен.

— А мертвеца с открытыми глазами случалось видеть?

С глазами скорее полуоткрытыми, так что даже не поймешь, какого они цвета.

— Что-то не припомню.

Он смотрел, как Даррил поднял со стола руку убитого и щупает пальцы, сгибая и разгибая их.

— Еще не окоченели. Прошло, наверное, не больше часа, ну, может, полтора. Вы сразу же позвонили мне?

— Нет, сначала я обыскал дом. Он вскрыл окно в спальне, чтобы войти.

— У вас нет сигнальной системы?

— Нет. Взломщик может рискнуть.

— Вы хотите сказать, рискнуть вынести все, что ему приглянется. А как попал в дом тот, кто убил его?

— Этого я еще не уяснил себе.

Даррил опять взглянул на убитого.

— В него выпущено две пули. Оба выстрела — сквозные, и обе пули прошли через спинку кресла, — заметил Даррил и показал Чили два отверстия в коричневой кожаной обивке кресла. — А теперь подойдите сюда и взгляните на стенку.

Подойдя, Чили увидел, что и в белой штукатурке тоже были две дыры, большие — как в ту, так и в другую можно было сунуть пальцы. Пули таких больших дырок не оставляют. Он посмотрел на Даррила.

— Убийца вытащил пули из стены.

— Человек основательный, да? — сказал Даррил. — Знал, что делал.

— Только застрелил не того.

— Вы так считаете?

— А как же иначе? Первый входит и сидит здесь в темноте, поджидая меня. Возможно, он слышит, как входит второй, а возможно, и нет. Он мог вздремнуть, устав ждать. Второй появляется и, не откладывая дела в долгий ящик, сразу направляется к столу и пришивает первого двумя пулями в грудь… Потом он включает свет, чтобы посмотреть результат.

— И замечает, — сказал Даррил, — что это не вы.

— Если он видел мою фотографию в газете, то да. Ну а если он никогда меня не видел?

— Возможно, — сказал Даррил, — он решил, что это вы. Единственное, что ему посчитали нужным передать, был адрес и приказ разделаться с человеком, живущим по этому адресу. Убитому тоже могли сообщить ровно столько же. Оба они могли видеть вашу фотографию в газете, а могли и не видеть ее. Но случилось это сразу же после публикации в газете, и похоже, что это помогло им вас найти. Но теперь стрелявший, если раньше он вас никогда и не видел, вскоре непременно обнаружит, что застрелил не того. И начнет соображать: кто же был тот, сидевший за столом?

— Вы хотите сказать, — заметил Чили, — что новость эту подхватят газеты, а может быть, даже и телевидение?

— Вполне вероятно как то, так и другое. Человек был убит у вас дома, а не просто на улице. Первый вопрос, которым задастся каждый, — чей это дом?

— Знаете, Даррил, я его не убивал, у меня и пистолета-то нет.

— Я знаю лишь то, что вы мне рассказали.

— Но разве стал бы я вам звонить? Застрелить человека в собственном доме и кинуться звонить полицейскому?

— Если это был грабитель, вломившийся в дом, то стали бы.

— Ну предположим, это так, но зачем мне оставлять его сидеть за моим столом? И пистолет бы я тогда не бросил, а гордо продолжал бы держать его в руках, так как скрывать мне было бы нечего.

— Знаете, вам придется ответить на множество вопросов, — сказал Даррил, — но на этот раз не мне. Делом этим буду заниматься не я. Живете вы не в Городе ангелов, а значит, дело это в юрисдикции округа. Тело найдено у них, стало быть, и дело это будет расследовать округ. Я позвоню в окружной отдел убийств, в административный центр и введу их в курс дела.

— И опять начнется вся эта волынка, — устало вздохнул Чили, — мое прошлое, в котором будут искать ключ.

— Могу рассказать им о вас и тем сэкономить время. — Даррил огляделся: — У вас есть другой аппарат? Тем, что на письменном столе, я пользоваться не хочу.

— Есть в кухне. Но, Даррил, неужели вам не интересно узнать, что это за мужик? Мне — прямо-таки не терпится!

— Вскоре узнаем.

— Глядите, Даррил, видите, у него задний карман оттопыривается. Наверное, там бумажник.

Даррил внимательнее оглядел спину незнакомца — спина была в крови, на пиджаке дырки от пуль — и кивнул.

— Да, вполне вероятно, что там бумажник.

— На вас резиновые перчатки. Вы можете залезть к нему в карман, вытащить бумажник и заглянуть в его водительские права. Все, что нам надо знать, это его фамилию. Ну и адрес заодно. Только и всего. И положить права обратно. Кто узнает?

Даррил все глядел на задний карман жертвы, разглядывал, прикидывал.

— Он на нем сидит.

— Я приподниму его, — сказал Чили, — а вы засунете руку в карман и вытащите бумажник. Ничего страшного.

— Меня могут привлечь к расследованию. Есть шансы. Но так как это не мой участок, сам начать расследование я не могу и рыться в одежде тоже — строго говоря, это называлось бы порчей улик.

— Даррил, если мы выясним, кто он такой, возможно, это наведет нас на след тех, кто его послал.

— Если только мужик этот не действовал по собственной инициативе.

— Но если бы за этим крылись личные мотивы, я знал бы его, разве не так? Я подозреваю: уж не со смертью ли Томми это связано?

Даррил так и вскинулся.

— Так, значит, тут может существовать связь? Ну а еще, по вашему мнению, по какой причине вас могли заказать?

Размышления на эту тему, даже самые общие, привели Чили к мысли о Раджи как о возможном подозреваемом. В то же время он понимал, что, называя Раджи, он уходит в сторону, отвлекаясь от магистральной линии. К чему развивать эту тему, если он даже не уверен, представляет ли Раджи действительную угрозу или нет? Все, что ему надо знать в настоящий момент, это кто такой убитый. Он сказал Даррилу:

— Это все неопределенность, «серая зона», которую вы, копы, так любите, когда можно забросить правила и пособия и руководствоваться чутьем, нюхом. Стоит это сделать — и вы увидите связь между этим мужиком и Томми.

— Некая цепочка, да.

— Вот и взгляните на его права.

— Только трону бумажник, — сказал Даррил, — и тут же положу на место. Ладно. Давайте сделаем это, да побыстрее. Приподнимите его!

Подойдя к креслу с другой стороны, Чили подсунул одну руку под локоть жертвы, а другой, уцепившись за лацкан пиджака, поднял мужчину и держал его, пока Даррил, шаря у того в заднем кармане, не сказал: «Вот он. В руках», и вытащил бумажник — коричневый, потертый, со вмятиной от долгого ношения на заднице.

— Две двадцатки и несколько долларовых бумажек, — произнес Даррил. — И стоило ради этого огород городить?

— Ну а права там есть?

— Ищу, — сказал Даррил, руками в перчатках ощупывая каждую складочку и каждый кармашек бумажника. — Негусто, — сказал он затем, но все-таки вытащил какую-то карточку.

— Это не права, — заметил Чили.

— Это грин-карта, — сказал Даррил. — Мужик этот — иммигрант. Сюда прибыл прошлым маем. Ручаюсь, что он по-английски и трех слов не свяжет.

— Хватит. Как фамилия?

— Иван Суванжиев. — И Даррил протянул карточку Чили, чтобы тот сам мог прочесть фамилию. — Убитый — русский.

10

Раджи было велено встретиться с Джо Лазом в ресторанчике Кантора на Ферфакс. Встреча происходила спустя два дня после того, как Лаз по ошибке пристрелил русского. Оплошность свою он признавать не хотел. Он сказал Раджи:

— Да что это за работа, впервые вижу такое! Надо ж приглядеться сначала, сориентироваться…

— Человек известный, — сказал Раджи. — Многим поперек горла встал. Чили Палмер — знаешь такого?

— Слыхал фамилию, а кто он и что — мне все равно.

— Работа есть работа, — сказал Раджи. — Но хочется мне задать один вопрос: скольких ты пришил в свое время?

— Не твое собачье дело!

— Ну зачем так кипятиться? Мы же просто болтаем.

Они сидели друг против друга в кабинете ресторана — Раджи и этот шестидесятилетний наемник, сутулый, шеи даже не намечается, очки захватанны и с одной стороны скреплены булавкой, в костюме, но нечищеном, и без галстука. Не похож на человека, которого нанимают за двадцать пять тысяч. Раджи избегал смотреть на него — безобразный человек с безобразным характером. Вместо этого он блуждал взглядом вокруг по огромному помещению, по кондитерской стойке, в то время как Джо Лаз втолковывал ему, что заведение это закрывалось по требованию санитарной службы, но потом опять открылось — наверное, сумели тараканов вывести или в чем там была загвоздка, не знаю, кухню прибрали, что ли…

Странно, как слова эти моментально перенесли Раджи вспять, ко временам детства, когда мальчишкой он, зажигая ночью свет на кухне, видел, как врассыпную кидались прочь тараканы, спеша спасти свою жизнь. Картина эта всплыла перед ним, между тем как Лаз вдруг сказал:

— Я включил свет, чтобы разглядеть парня — как будто слово «тараканы» и ему напомнило то же самое — как включают свет в кухне. Странно. — И тут же я понял, что кокнул не того, кого в газете видел.

— Нет, но сегодня в газетах есть и его фотография, — сказал Раджи. — Знаешь, был такой русский Иван Грозный, может, слышал? А того, кто сидел в темноте, тоже кличут Иваном, Иваном Дебилом, и, как сказано в газете, «считается, что он принадлежит к пресловутой русской бандитской группировке». Ты только подумай!

Но Джо Лаз, уже сгорбившись, внимательно изучал меню на столе. Он пробормотал что-то, показавшееся Раджи ругательством — вот б…, дескать.

Раджи спросил, как тот проник в дом, и Лаз ответил, что взял штычок и вскрыл заднюю дверь. Замок такой простой, что и шпилька бы сгодилась.

Они помолчали, углубившись в меню.

— Ты вот здесь не был, — заговорил Лаз, — так скажу тебе, что жратва здешняя хоть и еврейская, а что надо.

Раджи сказал:

— Они что, всех здесь кормят, и итальяшек, и всяческих? Не надо обязательно быть обрезанным?

— Даже цветных и тех кормят, — сказал Лаз, бросив на Раджи взгляд, говоривший, что тому лучше поостеречься.

В кабинете выросла официантка с блокнотиком. Лаз все еще с головой ушел в меню, поэтому заказ сделал Раджи, заказав солонину с черным хлебом, малосольные огурчики, полпорции капустного салата и чашку кофе. Другие деликатесы были ему незнакомы.

— Я люблю голубцы, — сказал Лаз, подняв глаза на официантку, — но у меня с вечера живот пучит. Наедаться на ночь плохо для пищеварения.

Официантка в оранжевом форменном платье, немолодая, сказала:

— Я это учту.

— Возьми тарелочку капустного салата под соусом, дружище, это тебе не повредит.

— Ладно, — согласился Джо Лаз, — тащите это и низкокалорийного «пепси» в придачу.

В ожидании заказа они обговаривали контракт. Джо Лаз все упирал на то, что теперь сумму в двадцать пять тысяч, о которой было условлено, следует увеличить — ведь парня этого ему придется разыскивать, а это займет время. Два дня названивает к нему домой, и никто не берет трубку. Несколько раз подъезжал к дому в разное время — машины нет как нет. Лаз сказал, что парень, видимо, что называется, «зарылся в матрас», скрывается в надежном месте, где матрасов столько, что на всю банду хватит. Раджи держался с ним настороженно, соблюдал дистанцию, чувствуя, что Лаз из тех, кому куски лучше кидать издали. Но тут он согласился — да-да, выражение «зарыться в матрас» он знает и гангстерские обычаи тоже знает, сказал, что видел все это в гангстерских фильмах еще будучи мальчишкой. Ошибка — он понял это, едва успев кончить тираду.

Джо Лаз приподнялся на локтях и уставился на него.

— Ты все знаешь, да?

— Про матрасы знаю.

— Я еще не встречал чернокожего, который не воображал бы, что знает все на свете.

— «Чернокожий» — это я, да? — сказал Раджи.

— Или «черномазый», если тебе так больше нравится. А может быть, предпочитаешь «черножопый»? Могу назвать и так, не возражаю. Все, что мне надо от тебя, это чтобы ты сообщил Нику, что контракт обновляется и что это будет стоить ему еще пять кусков. Усек?

Официантка принесла заказ. Намазывая горчицей свою солонину, Раджи глядел, как Лаз наворачивает капустный салат под соусом, уплетает за обе щеки. Он понимал, что глядеть не следует, зрелище было тошнотворное, но приходилось продолжать беседу.

— Условия контракта можешь обсуждать со мной, — сказал Раджи. — Заказчик я, потому и веду переговоры.

— Не болтай чепухи, ты работаешь на Ника. Знаешь, как все тебя называют?

— Кто это «все»?

— Ребята, — невнятно, с набитым ртом пробормотал Джо. — Они называют тебя ниггером Ника.

Раджи несколько опешил и ответил не сразу. Потом сказал:

— Мы с ним партнеры, дружище, и все это знают. Все вопросы мы решаем сообща.

— Тогда почему же Ник говорит, что ты его черный лакей?

— Когда это он говорит?

— Да сплошь и рядом. Когда ему вздумается.

— А что, если я тебя назову жирным хреном собачьим?

Он увидел, как Лаз, выпрямившись, вздернул поломанные очки на свой поломанный нос.

— Я сказал: «если».

Лаз выпустил пар.

— Не посмеешь. Что за тупица!

— Ну а если посмел бы, что бы ты сделал?

— Вмазал бы тебе прямо в пасть бейсбольной битой, той, что в машине держу. А чего другого ждать тому, кто выговорит такое?

— Ну а ты назвал меня ниггером!

— И что из того?

— По-твоему, это ничего?

— Ты ж это проглотил, стало быть, ничего.

Осторожно подняв руку, так, чтобы Лаз не истолковал неверно его движение, Раджи взял сандвич с солониной и, открыв пошире рот, куснул. Жевание сандвича давало ему время подумать. Лаз тем временем опять принялся за свой салат, да так, что Раджи даже зажмурился. И зачем только он подсказал ему идею заказать салат! Прожевав наконец свой сандвич, Раджи вытер рот бумажной салфеткой и сказал:

— Давай теперь уладим дело, хорошо? Ты хочешь пять кусков. — Было трудно глядеть на собеседника, на жирную капусту в углах его рта. — Сговоримся на половине, а?

— Ровно пять, и ни куском меньше, — сказал Лаз. — А иначе пускай Ник самолично устраняет парня.

— Я все пытаюсь втолковать тебе, что заказчик тут я, и нужно это мне.

— А мне нужно пять кусков, и немедленно. И пошевеливайся, пока я не пошевелился.

Опять задирает его, надо же…

— Как ты насчет того, чтобы встретиться со мной сегодня вечером попозже?

Ему пришлось подождать, пока Джо Лаз не вычистил тарелку кусочком хлеба и не отправил кусочек себе в рот.

— Голливудский спортивный клуб, сегодня в одиннадцать.

— Не понял. Опять здесь встретимся?

— Вынь бананы из ушей. Голливудский спортивный клуб на Сансет-бульвар. Я буду стоять перед ним ровно в одиннадцать.

— Никогда не слышал о таком заведении, — сказал Раджи.

Джо взял в руки салфетку и со словами:

— Иначе говоря, есть что-то, чего ты не знаешь, — высморкался в салфетку и бросил ее в тарелку. — Первый чернокожий, который признается в этом.

Чили от Линды позвонил Элейн Левин. Единственное, что его интересовало, это прослушала ли она запись и назначит ли на днях встречу в студии. Но у Элейн были к нему свои вопросы, и она все задавала и задавала их, и ему пришлось отвечать на те из них, на которые он мог ответить, начиная с русского, убитого у него в гостиной. Почему русский? Да потому, что русская мафия занялась вымогательством и есть основания полагать, что они взяли в оборот Томми Афена, а Томми отказался отстегнуть им. Копы разрабатывают эту версию. Чили сказал, что заимел теперь дружка — полицейского детектива («как это ни парадоксально, можешь себе представить, а?») — некоего Даррила Холмса, и этот Даррил держит его в курсе того, как идет расследование. Они еще не знают, кто кокнул русского — другой ли русский гангстер или, как выразился Чили, кто-нибудь из наших.

После чего ему пришлось пояснить, что он имеет в виду:

— На рекорд-студиях, Элейн, есть люди, воображающие себя очень крутыми или знакомыми с теми, кто крут. В общем, я расскажу тебе об этом при встрече.

— Ты что, скрываешься?

— Можно считать, да.

— Дома ты оставаться не можешь. Так где же ты прячешься?

— Я у Линды. Но к ней едет ее ансамбль, они на время остановятся у нее.

— Так переберись в отель.

— Возможно, я это и сделаю.

— В Нью-Йорке.

— Элейн, ты слушала запись?

— Да, и относительно ее стиля ты прав. Она девочка крепкая и знает, чего хочет. Ты провел с ней ночь?

— Не с ней, а у нее. Старый ростовщик в эти игры не играет. Хочет оставаться сам по себе и не впутываться.

— Как можешь ты ручаться?

Резонно, но он не стал комментировать. После паузы Элейн спросила:

— Что это я слышу, там музыка?

— Боба Дилана все утро шпарят, — сказал он. — Как ты смотришь на то, чтобы утром я к тебе на минутку заскочил? Рассказал бы, как идут дела. А к тому же у меня есть видео, которое мне хочется тебе показать.

— Фильм?

— Любительский. Линда и ее ансамбль. Вчера вечером она крутила его для меня.

На этом они и порешили.

Он повесил трубку, и из кухни вышла Линда, в белой, свободного покроя рубашке и с метелкой для пыли в виде пучка перьев. Она стала под музыку порхать по комнате, сметая пыль с ламп и столов, а Чили следил за ее сексуальными движениями в такт дилановской «Холодный, как железо» и как вертит она бедрами в этой своей, чуть прикрывающей задницу рубашке, следил, обмирая. Она сняла со столика стоявший возле Чили телефонный аппарат, небрежно, раз-другой провела по столику метелкой и поставила аппарат на место.

— Вам незачем переезжать, — сказала Линда, — если вы это из-за мальчиков затеяли.

— Где же мне спать, здесь?

Он ткнул пальцем в зачехленный диванчик, на котором сидел.

Два пухлых кресла в комнате были обиты той же цветастой выцветшей материей. Остальные стулья были плетеные, как на южном курорте, на стеклах висело несколько киноафиш.

Теперь Линда, переместившись к книжным полкам, обмахивала своим пучком перьев ряды видеофильмов и си-ди-дисков, перемежавшихся фотографиями в рамочках и книжками в бумажных обложках.

— Как вам идея ночевать со мной в спальне, а ребята пусть разместятся в другой комнате? Нравится — не нравится или влюбленность тут ни при чем: для того чтобы спать с кем-то, достаточно просто устать. Ведь в разъездах и путешествиях как? Не знаешь, с кем придется ночевать.

— И у вас ни разу романа не было?

— Это вы про Дейла и Торопыгу? Они не мой тип. Вы же их видели.

На видео, которое она показала ему накануне, отснятом год назад в доме у Линды, они все трое, Линда, Дейл и Торопыга, дурачились, подражая различным популярным исполнителям, таким, как Хенсон и «Стоунз». Линда имитировала Аланис Морисетт — запись хоть и доморощенная, но артисты вполне профессиональные и работают с огоньком.

Она объявила:

— Однако они меня защищают.

— Когда вы в одежде, — сказал Чили, — чего вас защищать?

Подняв над головой свою метелку, она взглянула на него через плечо в картинной позе.

— Да, юбочка коротюсенькая, вот как эта рубашка, и трусики в придачу.

Развернувшись, она задрала рубашку так, что Чили разглядел беленькие трусики. Он сказал:

— Что это вы делаете, Линда?

Сказал и почувствовал себя очень старым, словно то был вовсе и не он.

— Ставлю для вас другой си-ди-диск с приятной музыкой.

— Вы отлично понимаете, о чем я говорю.

— Думаете, я пытаюсь вас соблазнить?

— Я о том и спрашиваю.

— Потому вы такой скованный? Неужели из-за возраста? Господи, да вы старше-то меня лет на десять, не больше!

И Линда принялась покачивать головой в такт четкому барабанному ритму, потом вступила гитара и чистый девичий голос запел нечто лирическое о днях, полных лени, когда так хочется встать на колени.

— Я ведь вас совсем не знаю, — сказал Чили. — Не знаю даже вашей настоящей фамилии.

Чистый голос, теперь окрепнув, пел о храме ливневых дождей, о жрицах огня, и Линда убавила звук.

— Фамилия моя Лингеман. Представляете такое на афишах: «„Одесса“ при участии Линды Лингеман». «Солирует звезда эстрады Лингеман…»? Бред, да и только.

Теперь Чили едва слышал музыку — девичий голос вместе с хором пел «В храме ливневых дождей», и в мелодии было что-то от духовных песнопений, а Линда в это время говорила:

— Отец мой думает, что я взяла псевдоним в честь его любимой кобылы Мун. Как бы не так! Знаете, откуда все пошло? Мы выступали в клубе в Майами, «Черчилль» — так назывался клуб — порядочная помойка, и публика там собиралась только по случаю, послушать кого-нибудь, вроде Дейла. Клуб этот — в Маленьком Гаити, а район этот — небезопасный.

Тихая музыка на заднем плане теперь набирала темп, девушка начала другую песню: «Шагнула за ограду, пролезла за забор…» Далее следовало что-то неразборчивое, а потом вдруг: «Что нас не остановит ни молот, ни топор». В голосе, в тембре он уловил теперь что-то знакомое.

— Однажды, — говорила Линда, — после нашего выступления ко мне подошла женщина, не такая уж молоденькая, но вполне ничего себе. Ей захотелось сказать мне, как понравился ей мой голос и что между нами есть сходство: ее тоже зовут Линда, она бывшая профессиональная певица, выступала раньше в казино, в Атланте-Сити, в Пуэрто-Рико. Я спросила, пела ли она под своей настоящей фамилией. Да, ответила она, Линда Мун. И как только я это услышала, я поняла, что именно эту фамилию мне и надо. Я призналась ей, что мне понравилось, как это звучит: Линда Мун, а она сказала: «Можете взять ее. Я ею больше не пользуюсь. Я теперь домохозяйка, и у меня четверо детей, и все мальчики. Зовусь я Линда Мора, и муж мой Винсент работает в полиции Майами». Я от души поблагодарила ее и с тех пор стала называться Линда Мун. — Она помолчала. — У меня есть две замужние сестры в Мидленде. Отец занимается разведением лошадей, а мама работает в банке… Что еще вам хотелось бы узнать?

В наступившей тишине слышнее стал четкий ритм и чистый девичий голос, певший:

Казалось бы, еще вчера

Мы Шеннона слушали до утра…

Чили заговорил не сразу. Он возвел глаза к потолку, словно прикидывая что-то, и только потом спросил:

— Это «Одесса», и поете вы?

Линда повернулась, чтобы усилить звук, а потом, вновь став к нему лицом, принялась пританцовывать в такт музыке и петь вместе с си-ди-диском:

Она пошла в компанию,

И трахали ее,

А после отшвырнули,

Как драное белье.

Девочка пропала, увы и ах,

Слоняется по улицам

С краской на щеках.

Линда снова приглушила музыку и сказала:

— Это «Мой маленький беглец». Вчера вечером я вам проиграла весь диск, начиная с «Храма ливневых дождей», и дальше все-все, а вы ни слова не сказали.

— Не обратил внимания. Простите.

— Конечно. Вам есть о чем подумать. Но я все удивляюсь: надо же, новый директор не понял даже, что это мой голос.

— Почему же вы мне не сказали?

— Ну, знаете, если вы, черт вас возьми, даже голоса моего на записи распознать не можете…

— В записи он гораздо сильнее. Говорите вы совсем другим голосом.

— Ну вот вы и прослушали «Одессу».

— Здорово. Мне очень понравилось. И знаете, почему? Потому что такую музыку я понимаю. Вчера мне одна песня запомнилась — «Смена караула», так, кажется?

Линда опять запела, легко, без усилия, чистым звонким голосом:

Смена караула,

Барабаны бьют,

Сердце отмечает

Ход минут.

— Это про нас, про «Одессу», — сказала она. — Так мы понимаем музыку и смысл того, что мы делаем. — И она продолжила пение:

Мы проникли в дом ваш,

Мы пришли к вам петь.

Империи вашей

Теперь не уцелеть.

— Серьезная музыка, — сказал Чили. — Но в то же время и забавная. Уносит, как потоком. И это при том, что в звучании есть что-то от кантри.

— Я уже говорила вам, что это рок со звенящей нотой, звонкий рок. Настоящий, без дураков.

— И вы не смогли продать это?

— Нет, мы продали, но фирма попыталась все испортить. Я же говорила. Мы как раз этот си-ди-диск и торговали.

— Кто же выпустил его?

— Мы. Я взяла в долг у папы пятнадцать сотен, и мы платили по тридцать пять баксов в час, чтобы писать его в какой-то кретинской студии, где даже уборной не было. Тираж в тысячу штук мы сумели уложить в двенадцать сотен, в конвертах — никаких тебе футляров, никакого украшательства. Я так и осталась должна папе.

— Это теперь моя забота. Начнем все заново, а там, глядишь, сделаем из вас звезду.

— Раджи сказал, что превратит «Цыпочек» в суперзвезд.

— Вы с ним с тех пор разговаривали?

— Лишь для того, чтобы он пригрозил мне крутыми парнями, которые якобы стоят за ним. Намекнул, что, если понадобится, может обратиться к гангстерам. Я посоветовала ему поостеречься. Сказала, что с Чили Палмером шутки плохи. Сказала, что перед тем, как делать даже первый шаг, ему стоит переговорить с Ником.

— Вы сказали, что со мной шутки плохи?

— Вы что, обиделись? Господи, но вы ведь гангстером были, разве не так?

— Как это — гангстером? Я что, числился в группировке? Никогда в жизни! Просто имел отдаленное отношение.

— Что бы я ни сказала, это не важно. Вас все-таки попытались пристрелить. Но если бы это был Раджи, ошибки бы не произошло, ведь правда же?

— Хотел бы я знать, — сказал Чили, — кто за этим стоит — Раджи или Ники?

— Ник, — поправила его Линда. — С ним припадок будет, если назвать его Ники. По-моему, он подставное лицо, как бы для вывески. Он ведет торг, умеет говорить внушительно. Раджи хитрее. Мне кажется, он не высовывается, потому что ленивее, но он все сечет и всегда тут как тут, если вы понимаете, что я имею в виду. Преследовать вас — это больше похоже на Раджи.

— И он вел переговоры о записи «Цыпочек»?

— Да, со студией «Искусство». Той же самой, что финансировала «Одессу», а мы порвали контракт.

Последнее его удивило.

— Вы мне этого не рассказывали, — заметил Чили. — Следовательно, «Искусству» известно, на что вы способны, когда вы не «цыпочка». Вы бросили группу и тем самым сорвали сделку для Раджи, однако есть шанс, что «Искусство» захочет сохранить отношения с вами.

— Если я это допущу, — сказала Линда. — Если они поклянутся, что не станут лезть и поганить мои песни.

Чили поднялся с диванчика и одернул костюм.

— Я собираюсь побеседовать с Раджи и Ники, разобраться с ними. Но сначала я загляну в «Искусство» и прощупаю, что нам там светит. Кто там главный?

— Тот, кто и с нами занимался, Майкл Мейман. Он там вроде директора. Но ведь вы ничего не понимаете в звукозаписи.

— Я буду говорить о деньгах, — сказал Чили, — о первоначальной сумме и сколько потом будет вычтено из вашего гонорара. Я проконсультируюсь с Хью Гордоном насчет этого.

Баул с одеждой на несколько дней, который он принес с собой, примостился возле передней двери. Бросив взгляд на него, а потом опять на Линду, Чили сказал:

— Я дам вам знать, где я буду.

— Вы можете занять мою спальню, а я буду спать на диванчике, если вы такой щепетильный. Мне все равно, где спать.

— Дело не в удобстве, — сказал Чили. — Кто-то хочет меня убрать. Если за этим они придут сюда, свидетели им будут ни к чему. Или же они могут бросить в окно взрывное устройство. Тогда независимо от того, кто с кем спит, дом вашей приятельницы взлетит на воздух.

Казалось, она задумалась.

— Разве у вас нет оружия?

— Оружия у меня нет. — Сказано это было так, словно странно даже задавать подобный вопрос.

— А у меня вот есть, — сказала Линда. — Дробовик, который мне дал отец.

Они шли по двору, Чили нес свой баул, а Линда все призывала его полюбоваться панорамой — весь Лос-Анджелес как на ладони, видите? На что Чили вдруг сказал:

— А это не одна из «цыпочек» там?

И конечно, он оказался прав: от своей машины по ступеням поднималась Вита.

— Поздоровайся с моим новым директором Чили Палмером, Вита, — сказала Линда. Ей было приятно их познакомить, но в следующую же секунду она ощутила себя лишней — так бойко принялась за дело Вита.

— Да, я читала о вас в газете, — затарахтела Вита, стреляя глазами и оглядывая его с головы до ног. — Уверена, что вы могли бы быть директором и у меня тоже, было бы желание.

Ох уж эта ее непосредственность! Линде хотелось сказать ей, чтобы она охолонула, но все, что она позволила себе, было предупреждение:

— Он уезжает.

— Что, выставила? — поинтересовалась Вита.

— Нет, дела, — осклабившись, сказал Чили. Склабится как дурак.

— Он занятой человек, — сказала Линда.

— Еще бы! — Вита обращалась прямо к нему: — В вас ведь стреляли! Послушайте, вы можете спрятаться у меня, если хотите. Сомневаюсь, чтобы вас разыскали в Венисе!

Линда не сводила глаз с Чили: вот он благодарит Виту, жмет ей руку и переводит взгляд на нее, Линду, наклоняется, целует в щеку и говорит, что попозже будет звонить. Словно перед уходом на работу. Линда подождала, пока он спустится по ступенькам к машине.

— Чего ж ты не разделась голой и не прыгнула прямо к нему на руки?

Вита повернулась к ней.

— Ах, так мы сами втюрились, да? Не могу винить тебя, крошка, такой красивый большой мужчина. Думаю, Раджи он прихлопнет, как муху.

11

Элиот Вильгельм, телохранитель и подручный Раджи, отлично знал, где находится Голливудский спортивный клуб, ну да, на Сансет, перед поворотом на Вайн. Элиот сказал, что парни ходят туда поиграть на бильярде. А вечерами там играют хороший джаз свинговые группы, в том числе группа Джонни Крофорда, того, что участвовал в телевизионном сериале «Стрелок» с Чаком Коннором. Элиот сериала этого не видел, его крутили еще до него, но он слышал о нем. Раджи не помнил, видел ли сериал и когда точно его показывали, но тем не менее сказал:

— Ах, ну да, «Стрелок», неплохо в своем роде. Понимаешь, о чем я толкую?

В этот вечер Элиот был за рулем лимузина, Раджи сидел с ним рядом с толстым коричневым конвертом на коленях.

— Вот он, — сказал Элиот. — Слева.

Они были на углу Шредер. Раджи подумал, что, похоже, это не старый загородный клуб — с пальмами по фасаду, в броском голливудском стиле былых времен. Вот и знаменитый перекресток Голливуд-бульвар и Вайн. Здесь все по-старому, ничего не изменилось. Элиот повернул за угол и сказал, что в клубе этом бывал частенько — ему нравится, когда играют свинг, а плясать джиттербаг он просто обожает. Он осведомился, любит ли тот плясать джиттербаг. Раджи ответил, что это не его стиль. Джиттербаг — это здорово, заверил его Элиот. Он сказал, что даже старики здесь пускаются в пляс.

Они могли припарковаться на стоянке за клубом, с тыльной стороны кирпичной стены, тянущейся по Шредер, или же могли воспользоваться гаражом через улицу. Так где остановимся? Раджи колебался — альтернатива ставить машину за стеной или въезжать в гараж ему не слишком улыбалась. Но Элиот вдруг воскликнул: «Ага!», так как стоявшая перед ними машина тронулась — видно, кто-то решил уехать из клуба пораньше, и Раджи сказал:

— Становись на это место.

Это удачно — поставить машину на улице, здесь свет неяркий — стена, и огни у входа в клуб сюда не достигают. Элиот припарковался, и они вылезли, причем конверт Раджи оставил на сиденье. Элиоту он велел оставаться на месте, сделав это распоряжение поверх машины. Он уже растолковывал ему, что тот должен делать, но сейчас сказал это вторично. Элиот кивнул, и когда он поднял руки, чтобы пригладить волосы, бугры мускулов на голых предплечьях самоанца — он был в безрукавке — так и заходили, перекатываясь. Раджи в этот вечер был в своей черной кепке задом наперед, черной куртке под кожу. Дойдя до козырька над входом в клуб, он оглянулся на оставшегося позади на тротуаре Элиота. Тот накинул на себя нейлоновую куртку из магазина «Для крупных», где он покупал себе одежду, — образцовый телохранитель, смирный, несмотря на свое экзотическое происхождение, умеющий держать язык за зубами при всей своей болтливости.

До Раджи из клуба доносилась танцевальная музыка — играл большой оркестр, но что играл и слышал ли он раньше этот мотив, определить он не мог. У входа по отдельности стояли и покуривали двое. Один из них — низенький, коренастый, оглядевшись, подошел — Джо Лаз был в темном костюме, пиджак распахнут, пузо в белой рубашке наружу, углы воротничка скручены, галстук в красную полоску, сломанные очки.

— Поздненько ты!

— Почему? Всего на пять минут и опоздал.

Джо опять направился ко входу.

— Слышишь? «Жемчужная нить», старая пьеска Гленна Миллера. А только что играли «Чаттанугу-чу-чу».

— Вот черт, пропустил, — сказал Раджи. — Люблю эти «чу-чу». Денег хочешь? Следуй за мной, приятель.

— Никакой я тебе не приятель, кретин!

Однако получить денежки ему хотелось, и потому он пошел. Раджи спросил его, нравится ли ему танцевать джиттербаг. Джо не ответил — заговорил он, лишь приблизившись к машине.

— А это чучело зачем сюда приволок?

— Это Элиот меня приволок, — сказал Раджи. — Он мой шофер. — И, обратившись к телохранителю со словами: «Дай сюда конверт, пожалуйста», пояснил Лазу: — И заодно мой казначей.

— Педрила черномазый, — сказал Джо, — но дело, видать, знает.

— Элиот с Самоа, на случай, если тебе это невдомек.

— Ага, с того Самоа, что в Алабаме.

В руках у Элиота теперь был толстый конверт, и, подняв бровь, он протягивал его Джо. Тот выхватил конверт и повернулся, чтобы уйти.

Раджи сказал ему:

— Ты взглянуть на деньги не хочешь?

Джо Лаз, остановившись, покосился на него.

— Зачем?

— Я имел в виду — пересчитать.

— Зачем это? Я доверяю тебе, черномазый. Ты же не вручишь мне куклу, правда?

Он вновь собрался уходить. Тут Раджи сказал:

— Погоди минутку, приятель, слышишь? Хочу показать тебе одну штуку.

Открыв багажник лимузина, Элиот вытащил оттуда бейсбольную биту и передал ее Раджи, который держал ее так, чтобы Лаз мог хорошенько ее рассмотреть.

— Мне понравилась твоя идея держать в багажнике бейсбольную биту, помнишь, ты говорил? Вот я и послал моего подручного Элиота купить мне биту. Как тебе она?

Джо Лаз лишь произнес:

— Красная бита?

Он протянул руку, и Раджи кинул ему биту движением, каким мальчишки кидают жребий: попеременно хватают биту, и чья рука окажется выше, тот и бьет первым. Но в тот вечер жребия они не кидали. Джо сунул под мышку конверт и обеими руками ухватил красную биту. Он сказал:

— Это ж алюминий, ты, дубина! — И с этими словами он перекинул биту обратно. — А надо деревянную, знаменитую луисвиллскую отбивалку, а не этот кусок дерьма.

Раджи ладонями обхватил биту, рассматривая утолщенную ее часть.

— Да мой подручный Элиот сто сорок девять долларов с мелочью уплатил за эту биту! — Он придвинулся ближе, чтобы Джо посмотрел получше. — Продавец сказал, что самое лучшее в ней — это длинная рукоятка, видишь, какая изящная.

— Ага, но попробуй ударь ею по мячу, — сказал Джо, — и никакого тебе звучного «чпок», так, пшик какой-то! Тебе нужен этот пшик? Игрок такой битой весь замах испортит. Усиленная рукоятка, говоришь? Вот это-то и портит игрока — эдакий замах с оттяжкой. Так прыти не выработаешь, а во взрослом бейсболе требуется прыть.

Раджи в это время делал замахи битой, чертя короткие дуги возле самой земли, подобно гольфисту.

— А ты откуда все это знаешь?

— Хочешь сказать, что я знаю что-то, тебе неизвестное? Послушай, в колледже алюминиевой битой ты можешь выбивать хоть четыре сотни, но потом, во взрослой игре, выясняется, что ударом ты не владеешь вовсе — прыти мало.

— Ну да, а для того дела, для которого она мне требуется, — сказал Раджи, — моя прыть сгодится?

Вздернув биту вверх, на уровень пояса, он со всего размаха саданул Джо по коленям, и когда у того подкосились ноги и он, споткнувшись, закричал, то со словами: «Сгодится, свинья подлая?» — ударил Джо по лицу, отчего тот, осекшись, повалился на землю. После этого встав над упавшим, Раджи принялся наносить удар за ударом, поднимая и тяжело опуская биту, еще и еще, словно вбивал кол в землю. Во время очередного замаха Элиот сказал:

— Хватит, ему крышка.

Тяжело дыша и отдуваясь, Раджи поднял глаза, оглядел вход в клуб, пустынный тротуар. Потом ткнув Лаза алюминиевой битой, сказал:

— Глянь, доходит ли, — и стал смотреть, как телохранитель, наклонившись, ощупывает тело и одежду лежащего.

— Такие, как он, даже в сортир с собой ствол тащат, — заметил Раджи.

Он наблюдал, как Элиот извлекает бумажник Джо, ключи от машины, сигареты и, подумать только, отмычку. Элиот осведомился, что это за штука, и Раджи сказал:

— Этим вскрывают замки, когда хотят ограбить дом. Дай-ка сюда!

Вслед за тем Элиот вытащил квитанцию парковочного гаража. Он сказал:

— Я видел, что Джо прибыл на старом «Понтиаке». Хотите, я воспользуюсь квитанцией?

— После, — сказал Раджи. — А сейчас я возьму его за ноги, а ты подними его с другой стороны, и мы перекинем его через стену.

Элиот не шевелился, по-прежнему склоняясь над телом.

— Ну идем же! — позвал его Раджи, и Элиот поднял глаза.

— Знаете что? Он все еще жив. Голова разбита, рот в крови, а он дышит через сопелку.

Раджи все еще держал в руке биту. Он протянул ее Элиоту, спросив:

— Хочешь вдарить?

— По-моему, надо запихать его в багажник, — сказал Элиот, — как я и говорил с самого начала. Багажник я хорошенько простелил пленкой. Отвезем его в тихое местечко, чтобы никто не видел, и выстрелим в голову. Так будет культурнее, чем забивать его до смерти.

— А что, если в машине у него нет пушки? — спросил Раджи.

— Мне достать оружие — дело плевое, — сказал Элиот. — Любое, какое пожелаете. Только скажите — да или нет. По мне, так после таких побоев пристрелить его — милое дело.

— Валяй, — сказал Раджи, которому теперь захотелось поскорее убрать жертву с глаз долой.

Они подняли Джо Лаза, запихнули его в багажник и скинули туда же биту.

— Ну, кажется, все.

— Конверт, — вспомнил Элиот, бросив взгляд на валявшийся на тротуаре конверт. Раджи предложил оставить его как есть — все равно в нем нет ничего, кроме резаной бумаги.

— Ничего, — заметил Элиот, — кроме отпечатков моих пальцев. — Он поднял конверт, швырнул его в багажник, рядом с очками Лаза и поглядел на Раджи: — А что, если бы он открыл конверт?

— Мужик этот стопроцентная расистская сволочь. Ему бы и в голову не пришло, что черномазый способен его так обставить. А ты не догадался? Я-то тебя за умного держу.

Раджи остался в машине, а Элиот трусцой поспешил через улицу к парковочному гаражу. Операция не заняла у него много времени — через пять минут он уже вернулся. Элиот сел за руль, и в верхнем свете было видно, как он подмигнул Раджи, вытаскивая из-под полы куртки пистолет.

— «Беретта», дружок, девятимиллиметровая, оружие нешуточное.

Взяв пистолет, Раджи щелкнул предохранителем и вытащил патрон. Потом, подняв пистолет, прицелился через ветровое стекло.

— Вот теперь и расхлебывайте, — сказал Элиот. — Зачем было нанимать старика? Что тут такого, с чем мы сами не справились бы — вы да я? И хватит — поверните кепку как положено и будьте самим собой, не кем-то, а собой. Тем, кто вы есть.

12

Элейн кинулась к Чили в одних чулках, чтобы поскорее стиснуть его в объятиях, сказать, как соскучилась, и, крепко сжав его руку, повела к своему столу. Тот все оглядывал голые стены, рассматривал стандартные клетушки, заставленные пустыми книжными полками.

— Помещение то же, что и раньше?

— Мой преемник превратил его в какой-то центр управления полетами — столько здесь электроники, всяких там мониторов, компьютеров. Я попросила: «Дайте мне кабинет, такой, чтобы и выглядел как кабинет, хорошо? И нормальный телефон, не тот, что на голове». Знаешь эти телефоны на голове? Последний писк… руки освобождают. Можешь рисовать чертиков на сценарии и в то же время заверять продюсера, что сценарий — жуть какой увлекательный, но это не то, что нам требуется в данный момент. В моей работе основное — это телефонные разговоры, а я их ненавижу. Мне надо видеть собеседника, чтобы понять, не врет ли он.

Элейн все та же — неспешная речь, нью-йоркская интонация. Человека сметливее ее Чили в жизни не встречал. Ей сорок с небольшим, и глаза у нее такие красивые, карие — привести себя в порядок ей ничего не стоит: припомадится и будет хоть куда. Причесаться ей надо, а то всегда волосы растрепанные. И одевается небрежно — рукава на ее коричневом костюме всегда вздернуты, а из-под них торчит футболка с вырезом.

— В «Юниверсал», — продолжала она, — мой офис был в небоскребе Айвана Райтмана.

— У него целый небоскреб?

— Это было зрелище! Я только и думала: «Что, они воображают, я здесь должна делать? Песни распевать, что ли?» Я не могла сосредоточиться и потому вернулась. Присаживайся, — сказала она и, обогнув стол, села напротив.

— Где же твоя знаменитая пепельница, полная окурков?

— Да в этом городе, Чил, даже и в барах теперь курить не разрешается, приходится прятаться за гаражом. Вот я и стараюсь бросить. Не выйдет — уеду в Барселону. Ну а ты?

— Я только сигары курю.

— Ну теперь, выяснив главное, — сказала Элейн, — можем поговорить и о деле.

— Вчера поздно вечером, — сказал Чили, — одна парочка устроила себе пикник в Гриффит-Парке. Пикник — так и выразился этот парень, Верной. Они там оттягивались.

— Это я уловила.

— Лежали на одеяле, отдыхали, глядели на звезды.

— Курили травку.

— Я тоже так подумал, — сказал Чили, — но в протоколе этого не было. И они увидели, как в рощицу неподалеку от того места, где они устроили пикник, въехала машина. Вылезли двое, открыли багажник и вытащили оттуда третьего, мужчину. Парочка наша решила, что он мертв, потому что он не шевелился и не издавал ни звука. Но потом те двое положили третьего лицом вниз на землю. Один из них вытаскивает пистолет и стреляет лежащему в затылок, дважды стреляет. Они садятся в машину — большую черную машину, марки Верной не запомнил, но сказал, что машина вроде бы была новая, и катят прочь. Верной идет к своей машине и звонит девять-один-один.

— Хоть у него и телефон есть, — сказала Элейн, — девушку свою, чтобы иметь ее, он тащит в Гриффит-Парк.

— Они муж и жена. Дома у них четверо ребятишек, и папаша ее с ними вместе проживает, отчего Верной бесится, так как старик не закрывает рта. Чтобы побыть вдвоем, им приходится устраивать вечерние пикники. Когда прибыла полиция, копы стали расспрашивать, как выглядели те двое, и Верной сказал, что оба они были цветные. Ну а я, — сказал Чили, — до того, как заявиться сюда, побывал на студии «Искусство», побеседовал с их главным — Майклом Мейманом — и успел переговорить по телефону с полицейским Даррилом Холмсом. Мне велено докладывать ему, куда я направляюсь, чтобы он не терял со мной связи. Я рассказывал тебе о Дарриле, ведь правда?

— Говорил, что завел себе дружка-следователя из полиции. Я ушам своим не поверила.

— Он хороший парень. Лос-анджелесский шериф ведет дело об убийстве в моем доме этого русского, который, будь он проклят, весь мой стол кровью залил. А Даррил выступает вроде как моим поверенным, помощникам шерифа с моих слов дает показания насчет убийства Томми. Меня бы замучили допросами, если бы не Даррил.

— Он что, в кино сниматься прорывается?

— Нет, Элейн, должен тебя разочаровать. По-моему, Даррил — натурал.

— Значит, он будет действующим лицом картины, над которой ты работаешь.

— Насчет работы — думаю, мы можем заняться сценарием, начать писать его, так или иначе. И Даррил, да, естественно, там будет. Он звонит, Майкл Мейман, этот главный акционер «Искусства», нервно передает мне трубку: «Вас. Полиция!» — шепчет. Даррил говорит мне, что у убитого в Гриффит-Парке при себе никаких документов не было. Но как только он, Даррил, увидел его утром на столе в морге, он понял, кто это такой — Джозеф Энтони Лазано. Даррил ведь из отдела организованной преступности, и у него заведено досье на каждого из подозрительных парней. Он поинтересовался, не знаком ли я с ним. Нет, но в прошлом слышал о нем: Джозеф Лазано, или, как его называли, Джо Лаз, личность опасная, но сейчас от дел почти отошедшая, так сказать, полупенсионер. Не знаю ли я, чем теперь он промышлял? Не знаю, но не удивлюсь, если занимался звукозаписью, ошиваясь в рекорд-студиях в качестве толкача-промоутера.

— Ты шутишь! — сказала Элейн.

— Томми Афен был гангстером, а потом занялся продажей дисков. Ники Каркатерра — то же самое. Дело-то выгодное, в нем крутятся большие деньги, и от промоутера требуются и энергия, и умение зубы заговаривать. Он втирается в доверие к режиссеру на радио, директору программы, становится его корешом. Достает тому билеты на финал футбольного первенства, возит музыкантов на радиоинтервью. Может даже дать тому денег в долг без отдачи. Если требуется квартира на Ямайке — пожалуйста. Они становятся такими закадычными друзьями, что для промоутера, когда тот заглядывает к нему, у режиссера всегда найдется время, даже если для других у него и двух минут нет. Они могут достигнуть той степени близости, когда диск идет только с подачи и благословения промоутера.

— Ты намекаешь на подкуп?

— В том числе. Каким образом рекорд-студия повышает свой рейтинг продаж? Чтобы очутиться в первой десятке, студии надо продать миллион дисков. Хью Гордон раскрыл мне всю эту кухню. Он так говорит: «Знаешь, скольким женам директоров на радио я дарил стиральные машины и сушилки для белья? Скольких докторов им оплачивал?» А еще, говорит Хью, от промоутера зависят и проценты, которые получает студия-работодатель. Хью так сказал: «Думаешь, откуда берутся все эти жуки промоутеры? Может, их Гарвард поставляет? Ни черта подобного. Их поставляет улица. Она учит их нюху на обман».

— Ну а если, — сказала Элейн, — промоутеру не удастся продать диск?

— Удастся. Единственное, что он не в состоянии сделать, это гарантировать хитовый успех. Но работают промоутеры лишь с самыми высококлассными дисками, за которыми стоят большие деньги. Импресарио пробивает студию в эфир, а для этого ему надо вытеснить оттуда диски других, независимых студий. Мы слушаем то, что нас заставляют слушать промоутеры.

— Зная все это, — сказала Элейн, — каким образом ты собираешься продавать Линду Мун?

— Старым как мир способом, надеясь на ее голос и песни. Линда называет свою музыку чисто американским рок-н-роллом, и так, думаю, мы и станем ее рекламировать. Это рок, но в нем есть звенящая нота. — Из бокового кармана костюма Чили вытащил си-ди-диск в конверте. — Вот послушай и поймешь, о чем я говорю. — Из другого бокового кармана он извлек видеокассету. — И посмотри заодно, как выглядит группа. Тут и музыка есть, но в основном это любительский фильм. — Он оглядел кабинет. — Но у тебя нет телевизора!

— Зачем он мне здесь? — удивилась Элейн. — Это же рабочий кабинет.

— Ты словно персонаж комедии, — сказал Чили. — Или старого телесериала. С тобой обхохочешься.

— Это только тебе смешно, — заметила Элейн и, придвинув к себе телефон, сказала в трубку: — Можешь раздобыть мне телевизор с видеоплеером, Джейн? Нет, сюда поставить, в офис. Ну должен же где-нибудь в здании быть телевизор, или ты так не думаешь? — Все это она проговорила своим обычным неспешным тоном.

— И лазерный проигрыватель, — сказал Чили.

— И лазерный проигрыватель, Джейн. Ты уж постарайся.

Чили откинулся на спинку кресла.

— Ты спрашиваешь, каким образом я собираюсь продавать Линду. Я побывал на студии «Искусство», с которой у нее раньше был контракт. Я уже говорил, кажется, что именно туда мне позвонил Даррил? Я беседовал с парнем, который некогда, больше года назад, занимался «Одессой», с парнем по имени Майкл Мейман. Кстати, замечала ли ты, сколько Майклов развелось в шоу-бизнесе, особенно прибыльном? Этот Майкл рано облысел и в качестве компенсации носит на голове жидкий конский хвостик, но он энергичен и красноречив. Я сказал: «Майкл, помните группу „Одесса“?» Он завел глаза к потолку, вспоминая: «Одесса»… «Одесса». И потом: «Ну да… „В храме ливневых дождей“. Насколько я помню, их музыка цепляет, но ей недостает чувства». Я сказал: «Тогда зачем вы подписали с ними контракт?» А он: «А мы подписали?» Я ему: «Там еще Линда Мун была, раньше певшая в „Цыпочках интернейшнл“». — «Ах да, Линда Мун… У нее контракт с „Кар-У-Селью“». Я сообщил Майклу, что контракта этого больше не существует — Линда порвала с «Цыпочками» и вернулась в «Одессу». Я видел, что он клюнул, но не хочет, знаешь ли, пробуждать во мне надежду. Он сказал, что проблема в том, что в настоящее время развелось слишком много женщин-исполнительниц, предложений куда больше спроса. На что я возразил: да, это так, только Линда всех их за пояс заткнет, и вам это известно. Линда — это то, что надо. И знаете, почему? Потому что ее песни эмоционально заразительны и включают механизм памяти, апеллируя непосредственно к нему.

Элейн сделала большие глаза.

— Где это ты поднабрался?

— У моего наставника Хью Гордона. Потом я поинтересовался у Майкла, какой гонорар значился в первом контракте. И вскользь упомянул, что мне известна сумма аванса — сто пятьдесят тысяч. «Пятнадцать процентов», — говорит он. Я ему: «Стало быть, если диск си-ди идет по пятнадцать долларов, гонорар должен составлять два доллара двадцать пять центов с диска. Продашь сто тысяч — гони еще двадцать с половиной. Правильно я говорю?» А он: «Не совсем» — и объясняет мне, что, во-первых, аванс в сто пятьдесят тысяч выплачивался из расчета восьмидесяти процентов от общей выручки. Двадцать процентов идет студии, на покрытие ее расходов и на, самое главное, — откупные. «Ведь мы же не просто контракт подписываем, а обязательство всемерной нашей поддержки». — «Ладно. За продажу в сто тысяч группа получает, как за восемьдесят, по два доллара с четвертью. Гонорар в двадцать тысяч мы вычитаем из ста пятидесяти тысяч аванса». Майкл протестует: «Но надо еще изготовить си-ди-диск!» — «Что, а из двадцати процентов, что забирает себе фирма, эти деньги вычесть нельзя?» — «Не получается. Двадцать пять процентов идет на упаковку, десять — на маркетинг и мерчгендайзерам так называемых беспошлинных товаров, плюс еще десять процентов — на магазинные скидки и примерно десять тысяч — промоутеру, который станет работать с записью». Я сказал: «Послушай, Майкл, мы спускаем ставку с двух долларов с четвертью до семидесяти восьми центов. Забирай десять тысяч на промоутера, а по продаже сотни тысяч дисков мы платим тебе две тысячи двести долларов».

— Не части, не так быстро, пожалуйста, — попросила Элейн.

— Ты хочешь, чтобы я мямлил и запинался, что ли? — парировал Чили.

На что Элейн возразила:

— Так делал Богарт в «Мальтийском соколе», и это лучший кусок в картине. Все остальное — лишь экспозиция.

— Картина запомнилась, — сказал Чили, — и Мики поплыл. Он сказал: «Можешь взять эти двадцать процентов в качестве директора. Десять заплатишь юристу». То есть если у нас, как он подозревал, он имеется. Потом он сказал: «Мы должны работать сообща, Чили, чтобы запись состоялась». Меня на свою сторону перетягивал. Хью Гордон так сказал: «Спорю на что угодно, что он морочил тебе голову метафорой дерева с ветвями». Так оно и было. Фирма, директор и юрист — это дерево с ветвями. Они питают плод — артиста. Для того чтобы приносить хорошие плоды, дерево должно быть здоровым, иначе плод падает на землю и гниет.

Элейн нахмурилась.

— Почему мне это так знакомо?

— Это слова Питера Селлерса, — сказал Чили, — из «Не в своем уме».

— Да. Рассуждения идиота. Но у меня вопрос. Что там с временем записи? Кто его оплачивает?

— Артист. И это может влететь ему вместе с продюсером в кругленькую сумму — не менее ста пятидесяти долларов, учитывая, с какой легкостью фирма сорит нашими денежками. Вот надо тебе, к примеру, отснять видео для МТК — во сколько обойдется пятиминутный клип? Вилка — огромная, от сотни тысяч до миллиона и больше. А в результате получаешь претензионную бредятину, которую они для тебя сварганили. Другими словами, фирма предлагает весьма приличный аванс, только денег ты не увидишь.

Парнишка-рассыльный вкатил в комнату телевизор на ножках, присоединенный к видеоплееру, а Чили все говорил. Элейн жестом указала, куда поставить. Парнишка отправился на поиски лазерного проигрывателя, и Элейн занялась Чили.

— Как ты смог так быстро все подсчитать и выйти на семьдесят восемь центов?

— Просто я знаю проценты, — сказал Чили.

Такое объяснение ее, по-видимому, удовлетворило. Почему бы и нет? Следующим вопросом было:

— Ну а твоя встреча с парнем со студии — это будет в фильме?

— Я знаю, что в сцене этой слишком много разговоров. Но как тебе идея снять в роли Мики Стива Бускеми? Сцена будет, если сценарист сумеет что-нибудь тут слепить.

— Я думала, ты сам и напишешь сценарий. Ты же говорил, что можно заниматься сценарием, толком не зная персонажей.

— Вообще-то, по-моему, я смог бы написать этот сценарий. Один водитель лимузина уверял меня, что нет ничего проще, чем писать сценарий: сначала набрасываешь то, что хочешь сказать, а потом дело лишь за человеком, который расставит всякие там запятые и прочее дерьмо и, если надо, поправит ошибки. Судя по тому, как все идет сейчас, мне кажется, дело это выгорит и сценарий напишется сам собой.

— Знаешь, — сказала Элейн, — если что-то у тебя и застопорится, ты всегда можешь придумать то или иное. Писатели так и делают. Если не воруют идеи друг у друга.

Чили встал и направился к телевизору с видеоплеером и со словами:

— Вот давай подождем и посмотрим, — сунул кассету в видео и сел обратно в кресло с пультом дистанционного управления в руках.

— Это год тому назад отснял приятель Линды. Вот гостиная в доме, где она живет. А вот и сама Линда.

Ударяя по струнам гитары, Линда делала знаки кому-то в кухне, приглашая оркестрантов присоединиться к ней.

— Красивая, — заметила Элейн. — А играть-то сможет, как ты думаешь?

— Не удивлюсь, если она окажется хорошей актрисой. У девушки есть темперамент, который она контролирует. Это Дейл, ее бас-гитара, а второй — Торопыга Гонсалес, ударник. Заметила его инструменты? Пара барабанов и тарелки — больше ничего. Линда говорит, что у него ужасный характер, который он вымещает на барабанах.

— Это собственная их музыка? — спросила Элейн.

— Нет. Поэтому-то я и притащил си-ди-диск. Они просто дурачатся, играя одну из песен Хенсона. Помнишь троицу, которая была в моде пару лет назад? На этой кассете Линда не поет песен группы «Одесса». Веселятся вовсю, видишь? А вскоре их группа распалась.

— Почему?

— Не смогли пробиться.

— Почему же они считают, что смогут сделать это сейчас?

— Сейчас у них есть я, — с некоторым удивлением в голосе произнес Чили.

Элейн посмотрела на него долгим взглядом, но промолчала. Они смотрели видео, а потом Элейн опять поглядела в сторону Чили, но на этот раз поверх его головы, и сказала: «Майкл», и Чили, обернувшись, увидел в кабинете Майкла Вира — не отрывая взгляда от экрана, он приблизился к столу.

— Что это, просмотр отснятого материала? — спросил Майкл, характерным своим жестом потирая руки. — Рад видеть тебя, Чил, старина. Делаешь картину, а меня не пригласил? Постыдился бы!

— Это любительский фильм, — сказал Чили, — моих друзей. Роли ростовщика там нет.

— Милашка какая, — сказал Майкл.

— Ростовщика не будет, но как ты насчет роли педераста-островитянина с Самоа, а, Майкл? Заинтересуешься?

— Самоанец, значит, — сказал Майкл, заметно оживившись, и, размахивая руками, запел: — «О, не мани меня, Самоа…» Дальше не помню, но мотив просто прелесть, правда? — И без паузы он продолжал: — Знаешь, Чил, в чем была твоя ошибка в «Пропащем»? Меня вдруг это осенило — ты слишком рано вернул мне память, и все пошло насмарку. Когда лучше было бы мне притворяться, что я все еще страдаю амнезией. И выжать из этой амнезии все, что можно. Ведь амнезия — это уловка мозга, попытка не сойти с ума.

— «Зачарованный» с Грегори Пеком, — сказала Элейн. — Мы тут совещаемся, Майкл.

— О, а я-то думал, что вы глядите порнушку. Да, мила, мила, ничего не скажешь. Как бы мне с ней пообщаться, Чил?

— Подставить лестницу.

Майкл бросил взгляд на Элейн.

— Слышала? И это после всех денег, которые я принес этому неблагодарному кретину!

— Выйди отсюда, Майкл, хорошо? — сказала Элейн.

— Ладно, — сказал Майкл, — только в роли педераста-островитянина вы меня теперь не увидите!

Чили озирался, чтобы удостовериться, что Майкл действительно ушел.

— Он это всерьез?

— Майклу всегда требуется, чтобы последнее слово осталось за ним. Пора бы тебе уж это понять.

Минуту-другую они смотрели, как Линда с ее «Одессой» изображают Мика и «Стоунз», исполняющих «Радость», и Элейн даже барабанила пальцами по столу, когда раздался телефонный звонок. Взяв трубку, Элейн послушала, после чего нажала кнопку и со словами:

— Это твой дружок-полицейский, — передала трубку Чили.

Тот встал, чтобы ответить, и, произнеся «Даррил?», стал глядеть на Линду, имитирующую важную поступь Мика Джаггера, в то время как Даррил рассказывал ему о русских и Джозефе Энтони Лазано. Послушав еще несколько минут, Чили сказал:

— Да, я знаю, где это. В котором часу?

Он опять замолчал, слушая, потом взглянул на часы и, проговорив:

— Увидимся на месте, — передал трубку Элейн, после чего, сев в кресло, остановил кадр с Линдой.

Элейн ждала.

— Ну, что?

— Двое русских, оба значатся в дарриловских списках организованной преступности, опознали убитого русского и готовы похоронить тело. Они сказали, что понятия не имеют о том, что тому понадобилось в моем доме. Ну а что до Джо Лазано, брошенного в Гриффит-Парке, до сих пор никто не наводил о нем справок.

— Я думала, у каждого из нас кто-то есть, — сказала Элейн.

— Но этот «кто-то» может не хотеть иметь с тобой ничего общего. А еще Даррил сказал… Элейн!

Она глядела на замершую на экране Линду, но тут же повернулась к Чили:

— Я слушаю, слушаю. Даррил сказал…

— Что в моем доме парень был убит тем же самым оружием.

— То же самое оружие не обязательно обозначает того же самого убийцу, не правда ли? — сказала Элейн.

Вот оно. Так и схватывает на лету. Чили кивнул.

— Верно. Но если это правда…

Элейн задумалась.

— Мне приходилось работать над сюжетами, весьма сходными с этим. То же самое оружие… Итак, Джо Лазано был нанят кем-то, кому понадобилось убить тебя, — это при условии, что между тобой и Джо не было личной вражды. Ведь это так?

— Я уже говорил тебе, что даже не знаком с ним.

— Следовательно, Лазано застрелил русского по ошибке. А русский проник к тебе в дом, потому что ты видел, как он или другой русский застрелили Томми Афена. Ну а тот, что развлекался в парке, как там его фамилия?

— Верной.

— Верной говорит, что Лазано застрелили двое цветных, афроамериканцев. Убили его из его же собственного пистолета. Тогда можно сделать еще одно предположение — что русского убил Лазано. Как тебе такой вариант?

— Очень похоже на правду, Элейн. Даррил говорит, что Джо Лазу, прежде чем застрелить, раскроили череп. Они били его по голове, возможно, отнимая у него пистолет.

— Но как это будет выглядеть в кино? — спросила Элейн. — Отсними эти кадры — и для публики не останется никакой интриги.

— Да?

— Ей все будет ясно.

— Кроме того, во что это выльется.

— Этого ты и сам не знаешь, — вынуждена была сказать Элейн.

— Скажу тебе вот что, — сказал Чили. — Когда я замысливал «Поймать Лео», я, помню, все думал: эти проклятые концовки, старина, вовсе не так просты, как кажется на первый взгляд. И все же картина получилась, правда же? Надо запастись терпением, Элейн. И все вытанцуется.

Она увидела, как он поглядел на часы, а затем обратился взглядом к застывшей в полуфазе Линде на экране.

Все еще не сводя глаз с экрана, он сказал:

— Оставляю тебе видео и си-ди-диск.

И только потом повернулся к ней:

— Даррил заполучил одного русского и хочет, чтобы я на него взглянул. Но сперва мне надо провернуть еще одно дельце.

13

Внутри Чили увидел Ники, отвернувшегося лицом к окну и сидевшего, задрав ноги на угол стола, и с руками, свободными для жестикуляции, — ими он размахивал сейчас в воздухе. Услышать он его тоже услышал и спросил у секретарши, собиравшейся уходить:

— Как вы думаете, он будет долго говорить по телефону?

— По гроб жизни, — сказала секретарша, вешая на плечо сетчатую торбу. — Он только этим и занимается. Работает по телефону. Сорвите с него наушники, и он помрет.

— Вы говорите так, словно увольняетесь, — сказал Чили.

— Серьезно? Нет, я к зубному бегу. Можете подождать, если хотите, — сказала секретарша и, обогнув стол, приблизилась к Чили. — Я видела ваши фильмы и счастлива познакомиться с вами. — Она пожала руку Чили. — Я Робин. С удовольствием бы поболтала с вами, но очень спешу.

Чили увидел, как, выпорхнув, она махнула ему ручкой.

Ай да Робин!

Он направился в кабинет Ники, где тот говорил по своему головному телефону:

— Ларри, ты еще здесь? Послушай, не будь таким тугодумом. Ты не из «Искусства» часом? Это твое дело, и оправданий я не принимаю!

Стоя в нескольких шагах от стола, Чили наблюдал за говорившим чуть сзади и как бы в профиль. Ники Каркатерра, выглядевший таким бесшабашным в этой своей университетской фуфайке и кроссовках «рибок», серьезный профессионал, играющий в болтуна. Ники внушал Ларри:

— Время поджимает, старина! Чего ты там закис? Я дал тебе свежачок, с пылу с жару. Если ты, Ларри, не в состоянии продвинуть товар… Ну, ладно.

Чили увидел, как он нажал на кнопку пульта.

— Митч. Это Ник Кар, старина. Звоню заблаговременно. Ты, помнится, хотел на Розовый кубок в этом году или финал кубка? Хорошо, так сколько? Боже, ты что, хочешь и всех своих рекламодателей с собой прихватить? Не знаю, сумею ли добыть так много, но попытаюсь. Митч, слушай. У тебя появился сейчас уникальный шанс затмить все радиостанции побережья, раскрутив «Кошачий концерт», чтобы он попал в «Сорок лучших». Знаю, что ты поклонник альтернативной музыки, поэтому и звоню, братец мой.

Чили взглянул на телевизионный экран: МТВ без звука, а вот и Раджи, вошел с экземпляром журнала «Хиты» в руках, за спиной — телохранитель-островитянин. Увидев Чили, Раджи на секунду словно бы замешкался, но тут же бодро, ни слова не говоря, прошел мимо, обеими руками держа журнал. Он шлепнул журнал на стол, и сильный плюх, который тот произвел, заставил Ника обернуться в своем кресле.

— Господи боже, — сказал он, имея в виду Чили, после чего вернулся к своим бесконечным разговорам: — Нет, это Раджи что-то уронил, ничего страшного. Я что тебе хочу сказать, Митч, что «Кошачий концерт», строго говоря, и есть альтернативная музыка. Вот я приглашу Дерека, и ты побеседуешь с ним. Дерек Стоунз. Мы все это обмозгуем и тогда решим, что к чему, придем к заключению. Я позвоню тебе, братец. Сообщу дату.

Ник спустил со стола свои кроссовки, крутанулся в кресле и, обратив на Чили вполне дружелюбный взгляд, сказал, чуть приподняв брови:

— Чил, рад видеть тебя, старина! Это ты для меня так вырядился? Чем могу быть полезен, дружище? Присаживайся. — Он повернулся к Раджи: — Мой старый знакомый, прообраз знаменитого ростовщика из его картин. — И опять в сторону Чили: — Должен сказать, «Пропащий» картина очень и очень недурная. Я даже подумывал какой-нибудь группе дать название «Амнезия», но потом решил, что ребята будут в шоке. Придется выводить их из него всякий раз перед выступлением.

Лицо Ника сморщилось в готовности ответить улыбкой на улыбку Чили, если та воспоследует.

Но Чили сохранял полное бесстрастие. Отодвинув кресло от стола, он слегка повернул его к Раджи, севшему в другое кресло, когда уселся Чили. Кепочка Раджи на этот раз была надета как положено и чуть спущена на глаза. Телохранитель Элиот дожидался в дверях.

— Позвольте полюбопытствовать, — сказал Раджи, — какого черта вы здесь околачиваетесь?

Чили взглянул на Ника и сказал:

— Перво-наперво я хочу знать, с кем мне говорить — с тобой, Ники, или с этим типом.

— С обоими, — сказал Раджи. — Мы партнеры.

— Это правда? — спросил Чили, по-прежнему обращаясь лишь к Нику.

— У нас с Чилом есть что вспомнить, — пояснил Ник Раджи. — И мы понимаем друг друга. — Он повернулся к Чили: — Может быть, хочешь сказать что бы там ни было мне лично, один на один?

— Могу сказать это тебе и здесь, — ответил Чили. — Где Джо Лаз?

И, бросив эти слова, он стал смотреть, как Ник потянулся к своему телефону на голове, стал поправлять его, словно собираясь снять, но не снял.

— Старый Джо Лаз?

— Джо Лаз, первый и единственный, где он?

Ник повернулся к Раджи.

— Ты понял, что он говорит?

— Ники, — сказал Чили, — погляди на меня.

— Чего тебе?

— Где Джо Лаз?

— Какого черта ты меня об этом спрашиваешь? Откуда мне знать?

— Иными словами, ты не знаешь?

— Да почем я знаю! В последний раз я видел его… даже уж не помню, когда.

— И ты не знаешь, где он.

— Нет, не знаю.

Ник откинулся в кресле, по-видимому, с ощущением, что сорвался с крючка. Но лишь до той минуты, когда Чили окликнул его:

— Ники!

— Я больше так не зовусь, Чил. — Он опять повернулся к Раджи: — Объясни ему, пожалуйста!

— Ники, — повторил Чили, — погляди на меня.

— Ну, что тебе надо?

— Скажу тебе один раз, повторяться не стану, — произнес Чили. — Понимаешь, «Кар-У-Сель-увеселение» — в жизни не слыхал названия глупее! — больше не продюсирует Линду Мун. Она покидает вас, не хочет больше иметь с вами ничего общего. Если ты попытаешься ее запугать, станешь каким-то образом ей угрожать или осмелишься пальцем ее тронуть, то будешь до конца своих дней рвать на себе волосы. Вот так.

Чили встал с кресла и пошел к выходу, к дверному проему, который загораживал Элиот. Чили шел прямо на него, и в последнюю секунду Элиот чуть посторонился. Чили прошел через приемную по коридору и нажал кнопку, вызывая лифт.

Он ждал.

Потом он услышал, как открылась и закрылась дверь офисов «Кар-у-сели», и услышал шаги островитянина — неспешные шаги, звонко отдающиеся на плиточном полу, — нет, он не задираться вышел, не драться — захоти он драться, он бы уже сделал это внутри. Элиот вышел с намерением что-то сказать.

Только когда Элиот подошел, Чили повернул голову.

— Да?

— Вы не с тем говорили.

— Правда?

— Ник ни черта не знает.

— Ну а Раджи?

— Если и знает, то помалкивает.

— Ты настоящий самоанец?

— Более чем настоящий.

— И имя у тебя настоящее?

— Сколько себя помню, зовусь Элиот Вильгельм.

— Ну-ка вздерни еще разок бровь!

Элиот поднял бровь.

— Хватит, хватит, опусти! Значит, мне следует поговорить с тем, с кем следует. Хочу выяснить некоторые вещи.

— Прежде всего вам следует говорить правду. Я звонил на студию, и они сказали, что вы у них больше не работаете.

— Извини, дружище, забыл предупредить тебя, чтобы спрашивал Элейн Левин. Я все устрою. Позвони Элейн, скажи, что ты и есть тот самый телохранитель-самоанец. Она будет предупреждена и назначит время для встречи. Я тоже приду, и мы поговорим.

— О роли в кино.

— О той, что я уже наметил. Если ты расскажешь мне что-нибудь интересное, это поможет делу. Понял? Расскажешь то, что мне хочется знать. И мы договоримся о кинопробе.

— На этот раз без дураков.

— Даю тебе мое честное благородное слово, — сказал Чили, думая, какой бы вопрос ему задать. — Ты гомик, Элиот?

— Так все думают. А что думаете вы?

— Думаю, что ты двустволка.

Элиот подмигнул ему.

— Двойное удовольствие, милый мой, как говорится в рекламе жевательной резинки.

Лифт пришел, и Чили оставил Элиота на этаже.

Первое, что сказал Ник Раджи сразу же после ухода Чили, было:

— Сидел тут как пень. Ни единого слова ему не сказал.

— Он с тобой говорил, не со мной. Я ведь рассказывал тебе о моем разговоре с ним возле клуба, когда он переманивал Линду, рассказывал? Ты сказал тогда: «И ты не дал ему пинка под зад? Не двинул по роже?» Сейчас он выложил все это тебе, и ты ничего не сказал, утерся, правда? А ведь он оскорбил тебя, пригрозил убить, если тронешь ее, и ты не дал ему под зад коленкой, не двинул в зубы, ничем ему не ответил.

— Я все думал, кто его подослал. И зачем ему понадобился Джо Лаз?

— Почему же ты не спросил его об этом?

У партнера его вид был огорченный, пришибленный. По телефону он больше не трезвонил, лишь спросил:

— Ты с Джо виделся?

— Нет, с тех пор, как расплатился с ним, нет. Дал ему то, что он запрашивал, и все. Вчера.

— Чего же он ждет?

— Джо Лаз говорит, что сперва человека надо найти. Поэтому-то он и попросил увеличить сумму.

— Того, кто заявляется прямо к тебе в кабинет, найти не так уж трудно, — сказал Ник. — Чили что-то пронюхал, иначе он не стал бы расспрашивать о Джо Лазе. Что же ему известно? Может, он видел, как Джо выходил из его дома в тот вечер? Возможно, он его знает. Тогда он сообщит в полицию. Он мог уже это сделать, и они сцапали Джо. Понимаешь? А спрашивая, не знаю ли я, где Джо, он информировал об этом меня. Господи, у меня в работе два, а может, и целых три диска. Я с утра до ночи вишу на телефоне, так мне не хватало еще этой головной боли. И вообще — чего он хочет от Линды?

Ник в растерянности перескакивал с пятого на десятое. А Раджи наблюдал за ним. Тот барабанил пальцами по столу, вращался на своем стуле туда-сюда, ерзал, словно осаждаемый муравьями. Он задумчиво трогал то волосы, то телефон на голове, а потом сдернул его, с грохотом сбросив на стол.

— По-моему, я впервые в жизни вижу тебя без телефона на голове, — заметил Раджи. — Спрашиваешь, чего он хочет от Линды. Он хочет ее. Ведь она лакомый кусочек. Хочет получить от нее все, что может, а заодно в качестве приза то, что он хочет по-настоящему.

Слова эти заставили Ника задуматься. Он притих, перестал трогать на себе то одно, то другое. Он сидел в позе размышления. Ага. И он покачал головой.

— Нет, парень этот кинобизнесом занимается, а значит, может без труда в любую минуту заполучить любую бабу. А для Линды он, видать, кое-что задумал.

— Я тоже кое-что задумал, — сказал Раджи. Ник опять покачал головой.

— «Цыпорама» эта — дело дохлое, и ты это знаешь. Задействовать Майкла? Но он сам говорил мне, что фирма его теперь едва ли этим заинтересуется. В лучшем случае запишут си-ди-диск и отвалят.

— Майкл — симпатяга. Я могу поговорить с ним.

— Радж, решения принимает не Майкл. А он лишь симпатяга, и больше ничего. — Ник облокотился о стол, подавшись вперед. — Чили Палмер — человек со связями. Он молоток. Картины его — дерьмо, но так или иначе он их снимает, вот про это я и говорю. Он умеет доводить дело до конца. Если для Линды он что-то задумал, вознамерился сделать из нее звезду, то шансов у него больше, чем у тебя с твоими «цыпочками».

Поразительно, каким другим он сейчас выглядел: еще недавно он чуть не плакал, а сейчас говорил твердо и веско. Раджи слушал.

Ник говорил:

— Линда подписывала контракт с «Кар-У-Сель-увеселением», не с «Цыпочками интернешнл», не с «Цыпорамой», не с иными птичками. С нами, друг мой. А в контракте значится, что с любой ее сделки, через адвоката ли, через третье ли лицо, мы получаем двадцать пять процентов на круг.

— Иными словами, мы сидим сложа руки и ждем, что будет.

— Вот-вот, — закивал Ник. — Если дело с ней выгорит, мы получим нашу долю. Не выгорит — мы ни при чем.

Элиот ждал в кабинете Раджи, стоя возле окна во всю стену. Чтобы увидеть сбоку пляж и океан, надо было прижаться к стеклу. Зато непосредственно внизу открывался вид на Уилшир-бульвар. Помножив восемнадцать на десять, он прикинул, что, если упасть отсюда, высота будет почти двести футов.

Тот тип в отеле Гонолулу упал с высоты футов сто, и казалось, что лететь он будет вечно. Тип этот был его соседом в самолете. Общительный, дружелюбный, он охотно болтал, задавал вопросы.

Элиот впервые летел на американский Самоа на поиски отца, который, устав жить в США, вернулся на родину. Тот тип в самолете спросил, на Самоа ли он родился. Нет, родился в Торренсе. Не военный ли он? Нет. Но отец его служил в военно-морских силах, он с Самоа приплыл в Лос-Анджелес, где и познакомился с мамой. Мама тоже с Самоа? Нет, она цветная, квартеронка. Колледж? Элиот сказал, что посещал Джорданскую среднюю школу в Лонг-Бич, но бросил и сейчас работает в Сан-Педро на верфи. «Как большой, да?» — сказал тот тип. Как прикажете реагировать на такое замечание? В Гонолулу Элиоту предстояло как-то убить три часа до его рейса, и тип пригласил его к себе в отель отдохнуть и выпить. Уже в номере Элиоту захотелось пописать. Тип тот проводил его в ванную и смотрел на него, приговаривая: «Действительно — совсем, совсем большой». Элиот уже и раньше заподозрил неладное — так ласково и чуть слащаво тот говорил, хотя выглядел он как человек деловой. Они вернулись в гостиную, и тип сказал: «Дай мне еще раз взглянуть, и я угощу тебя коктейлем», и голос его звучал слащавее прежнего. Элиот ответил, что спешит, а тот сказал: «Испугался такого крошки, как я? Да ты, мальчик мой дорогой, можешь замучить меня до смерти этой своей змеюкой у тебя в трусах». Элиот опять повторил, что должен идти, но из любопытства ли или уж не знаю почему еще, но остался, не ушел — ведь было ему тогда всего семнадцать. Он стоял и слушал, как тип тот говорил: «Не надо смущаться. Ведь ты отлично знал, зачем я пригласил тебя, правда же? — Голос его звучал теперь еще ласковее, он почти мурлыкал: — Так перестань стесняться, давай будем честными друг с другом». А потом сказав: «О, что это?», коснулся пальцем носа Элиота, и тут же Элиот увидел, как тот, встав на цыпочки, потянулся к его рту. Тип целовал его в губы, и рот его был мокрым, и Элиот чувствовал, как тип языком лезет ему в рот. Вот тут он и сграбастал его, сгреб его, ухватив за воротник, оторвал от пола — тот съежился, воротник его теперь был возле ушей, и вид у мужчины был испуганный. Элиот толкнул его, сильно толкнул, он не хотел его убить, но тот, черт его дери, врезался в оконное стекло и, разбив его собою, полетел вниз. Полетел вместе с осколками стекла и визжал, пока не шмякнулся о тротуар.

Судебного слушания не было, Элиоту было предъявлено обвинение в непредумышленном убийстве без отягчающих обстоятельств, после чего он был отправлен в исправительное заведение «Кулани» на Хило. Он надеялся на досрочное, но попал в передрягу — ранил охранника и порезал кое-кого из заключенных за то, что приставали к его «девушке» — хорошенькому пареньку, которого теперь он время от времени встречал в Западном Голливуде, — и в результате оттрубил шесть лет кряду, ни больше, ни меньше. Черт его дери. По освобождении подвизался администратором нескольких музыкальных групп, был вышибалой, потом устроился администратором «Буйа-Трайб», знаменитых самоанских рэперов, тут и ухватился за Раджи как за якорь в мире бизнеса. Когда Раджи спросил его, что он умеет, Элиот ответил: «Могу швырнуть человека из окна отеля с десятого этажа. Могу обломать ему руки-ноги… Могу порезать ему горло. Чего желаете?»

Войдя, Раджи прямиком направился к зеркалу, старомодному, с деревянными крылышками, на которые он обычно вешал свою кепчонку. Но тут он не повесил ее, а, глядя в зеркало, стал ее поправлять — поправил раз, другой, надвинул на лоб, чуть ли не до темных очков. Повернув голову, он увидел в зеркале Элиота.

— Слыхал? Чили Палмера? Как он вправлял мозги Нику… Это его «погляди на меня»… Слыхал?

— Так же, как вам мозги вправлял недавно, — сказал Элиот, все еще приникнув к окну.

— Ага, но Ники-то перетрусил. И как только тот ушел, напустился на меня: «Сидел тут как пень! Ни единого слова ему не сказал!» А я ему: «Он с тобой говорил, не со мной». Если б я захотел проучить его, я мигнул бы тебе, подал бы знак, когда он уходил, верно? И он полетел бы в окно. Но мне пришла в голову одна мысль. Постой-ка, минуточку терпения. А что, если позволить Чили Палмеру заполучить Линду Мун? Пусть работает, старается. Раздобывает ей ангажементы, подыскивает фирму звукозаписи, оплачивает рекламу. Понимаешь, о чем я толкую? Контракт-то наш по-прежнему действует. Если выгорит — мы получим свою долю как ее импресарио.

— Вы и Ники.

Они оба называли его «Ники».

— Ну да. А если не выгорит — шишки посыплются на него, а не на нас.

— Значит, проучить этого парня, Чили Палмера, вам не требуется, — уточнил Элиот, проверяя, правильно ли понял слова хозяина.

— Ты же слышал. Мы выждем, посмотрим, как он примется за дело. У человека есть деньги, связи, он знает многих, должен знать и ловких промоутеров. Я все больше и больше склоняюсь к мысли, что он исполнит задуманное.

— Так я ничего не делаю? — сказал Элиот.

— Если у тебя руки горят, вымой лишний раз мою машину, — сказал Раджи.

— Я подумаю об этом, — произнес Элиот, и Раджи с подозрением поглядел на него, дескать, это еще что такое?

14

Они сидели в дарриловском «краун вике», пристроившись во втором ряду машин, как раз напротив броской вывески магазина «Ральф» в торговом центре на Ферфакс в Санта-Монике. Слева направо значились: химчистка, пекарня, фотография в течение часа, за углом же предлагались — ортопедическая обувь, экипировка для подводного плавания, ремонт часов, проверка зрения и, наконец, последнее — зубной врач для всей семьи… Одна из вывесок была написана русскими буквами. Это было фотоателье, и именно его вывеска привлекла внимание Чили.

— Что скажете насчет вывески «Фотопортреты»? Может, это он кокнул Томми?

— Я уже думал о заведении, на которое и вы обратили внимание, — сказал Даррил. — Оно так и шибает в нос, но давайте посмотрим, что за ним кроется. Владелец еще и почту заимел — почтовые ячейки, упаковка и отправка посылок, фотографии на паспорт. Здесь множество народа гужуется. Съезжаются со всего побережья и для самых разных дел, а к востоку от Санта-Моники русских полно. Все так и кишит ими.

— Как зовут владельца?

— Роман Булкин, и он подходит под ваше описание, ему пятьдесят шесть лет, и это мог быть он. Только он лыс, с венчиком волос по бокам лысины. Без парика вы могли бы его и не узнать.

— Хотите, чтобы я вошел внутрь?

— Он сам скоро выйдет. Ему пора. Его машина прямо перед нами — «лексус».

— Не та, из которой стрелял убийца, — заметил Чили.

— Надеяться на это — значило бы желать слишком многого. Не дурак же он в самом деле.

— Что навело вас на мысль о Романе?

— Прежде всего, он личность сомнительная. Дважды задерживался за нападения, но те, кого он избил, не дали показаний против него. Пойман на банковских махинациях — пускал в обращение чеки, ему не принадлежащие. Выпущен под поручительство, получил условное. Вам особенно интересно должно быть, что к тому же он подозревается и в ростовщических операциях, которые он производит в своем ателье.

— Удачи вам в ваших подозрениях.

— Понимаю, что вы имеете в виду. Нужна официальная жалоба от того, кого он ободрал.

— Скажу вам вот что, — произнес Чили. — Ободрать того, кто не догоняет, конечно, приятно, спору нет. Но если жестко с ним обойтись, как он станет отдавать долг? Мы в людях разбираемся, клиентов оцениваем, нам грубость ни к чему.

— Не стану спорить с вами, — сказал Даррил, — ведь вы авторитет, то есть то же самое, что и Роман Булкин в русской мафии. Меня парни из федеральной полиции просветили насчет этого. Лидер, хозяин у них называется пахан. Подчиненные его, как они говорят, авторитеты, исполняют приказы пахана. Далее следуют шестерки, а еще ниже — мужики — последние лишь варят турецкий кофе и чистят сортир. Своеобразный моральный кодекс — на их языке воровской закон — запрещает членам банды работу иную, чем преступление. Они не могут жениться, не могут иметь семью, ну и, конечно, обязаны держать язык за зубами и все такое прочее. По неписаному закону, с полицией они общаются лишь по очень серьезным поводам.

— Вот мужчина выходит, — сказал Чили. — А вот еще один. — Он взглянул на часы.

— Да, это их время, — сказал Даррил. — А вот еще — это подручные Булкина. Хотите получше разглядеть их, возьмите бинокль в бардачке.

Чили вытащил бинокль, там же лежал конверт из толстой бумаги.

— Выньте и его, — сказал Даррил. — Он нам понадобится.

Положив конверт на колени, Чили нацелил бинокль на фасад фотоателье.

— Парни крепкие, но ростом не вышли.

— Сейчас они отправятся к Яни на Кресент-Хайтс, — сказал Даррил. — Это их частный клуб. Там они оттянутся так, что не скажешь, будто они весь день здесь штаны просиживали.

— Да, просиживать штаны такие парни не любят, — сказал Чили. — Они и присаживаются-то не спеша, аккуратно, чтобы не помять складку на брюках, чтобы брюки потом не пузырились на коленях, и то и дело проверяют эту складку.

— Эти не такие уж франты, — сказал Даррил, — зато нет такого преступления, в котором их нельзя было бы обвинить. Незаконная торговля горючим — они покупают его и перепродают, а налогов не платят. Федеральная полиция только и ждет возможности привлечь их к суду за мошенничество. Я только и жду возможности обвинить Булкина в убийстве и упрятать его за решетку до конца его дней. Эти парни — вот еще один вышел, — как мы уверены, и вымогательством занимаются. Знаете, как это Булкин проделывает? Вот есть, например, армянин, владелец магазина. Люди Булкина заявляются к нему, как он говорит, и вручают цветное фото — его магазин, снятый снаружи. И говорят ему: хороший магазин, нужно страховать. Армянин говорит, что страховка у него имеется. На это они возражают, что, купи он их страховку, другая страховка ему не потребуется — с магазином ничего не случится. И дают ему несколько дней на размышление, после чего опять заходят к нему уже с другим фото, точно таким же. На этот раз они не тратят времени на разговоры, а подносят спичку к фото, и армянин наблюдает, как горит его магазин. Мириться с этим он не собирается — идет в окружную полицию и оставляет там жалобу. Два дня спустя его находят застреленным в инциденте, выглядевшем как попытка ограбления.

Даррил покосился на Чили, молча сидевшего с биноклем на коленях.

— А Томми Афен в былые дни ничем подобным не занимался?

— Тогда, в «Эпикурейце», за завтраком, — сказал Чили, — он поделился со мной своими проблемами. На одну из них я в то время не обратил внимания. Он упомянул какого-то «не-янки», — не русского, а «не-янки», — пробовавшего всучить ему страховку, ему, который сам учебник может написать на тему, как это делается.

— Значит, Томми и вправду этим когда-то занимался.

— Он специализировался на этом, на продаже «крыши». Но когда он завел об этом разговор со мной, мне понадобилось в уборную и я слушал вполуха. Но что навело вас на мысль о том, что Томми сам этим когда-то занимался?

— Откройте конверт, — сказал Даррил. — Там вложена фотография.

Чили вытащил фотографию восемь на десять — снимок дома в Силвер-Лейк, где располагался офис студии «БНБ»: большое одноэтажное бунгало темно-коричневого цвета, частично скрытое зарослями тропических растений. Самой студии — блочной коробки позади дома — видно не было.

— Сегодня утром, — сказал Даррил, — я был там и говорил с Тиффани, девушкой с индейской прической. Мы обыскали его кабинет, и она вытащила из ящика письменного стола Томми этот снимок. Сказала, что снимок оставил человек, говоривший с сильным акцентом. Он заходил и раньше пару раз в отсутствие Томми, а потом оставил ей этот снимок. Спустя несколько дней человек этот опять зашел, но на этот раз Томми был в офисе. Она позвонила ему, сказав, что пришел человек, оставивший снимок. Томми выходит из кабинета, направляется прямо к посетителю и, ни слова не говоря, дает ему по роже. Тиффани сказала, что странным показалось ей то, что на Томми были тогда кожаные перчатки. Иными словами, он готовился к новому визиту этого человека, поджидал его. Вот так — подошел, вдарил, сбил с ног и вышвырнул на улицу. Тиффани просто глазам своим не поверила. Она спросила, кто это был, на что Томми ответил: «Страховой агент, черт его дери!» Но примечательно то, что, по словам Тиффани, о страховке никто и не заикнулся. Тот человек вообще не успел рта раскрыть. А Томми знал, что тому надо, выходит так? Я спросил Тиффани, был ли это, по ее мнению, русский. Она затруднилась с ответом. Я привез ее на Уилшир, дал ей просмотреть мой русский кондуит. И кого же из всех она там выбрала? Романа Булкина!

— Если бы Томми был жив, — сказал Чили, — вы могли бы вменить ему в вину нападение на человека. Но оснований обвинять Булкина в убийстве у вас нет.

— У нас нет оснований вообще в чем-либо его обвинять. Сейчас мы смотрим, не из того ли пистолета, что и армянин, убит был Томми. Положительный ответ на этот вопрос сильно продвинул бы следствие.

— Думаю, он скоро выйдет, — сказал Чили. — Надо сходить в туалет.

— У вас какие-то нелады?

— Просто степень волнения.

— Есть такое кино, правда? Там еще главный герой женат на Анне Бэнкрофт. «Степень волнения»… А вот еще двое выходят и он собственной персоной, вон там — Роман Булкин.

Чили навел бинокль на приземистого лысого мужчину в дверях ателье, глядевшего, как рассаживаются по машинам его подчиненные. Булкин поднял руку, чтобы помахать отъезжающим.

— У него оба глаза — сплошной синяк.

— Ну да, Томми же его в переносицу ударил. Скажите, что это был он!

Чили разглядывал мужчину, пытаясь сопоставить его лицо с тем лицом, что видел в машине возле «Эпикурейца», лицо человека в парике, который ему велик и наезжает на лоб.

— Мне хочется сказать «да», — произнес Чили.

— Дружище, мне самому этого хочется.

Чили опустил бинокль.

— Он вернулся в дом.

— Но вы считаете, что это он?

— Я пока не уверен.

— Но уверены достаточно, чтобы взять его за грудки?

Чили прикидывал, не отрывая взгляда от фасада фотоателье.

— Нет, — сказал он. — Мне надо поглядеть на него вблизи. — Он передал Даррилу бинокль и открыл дверцу машины.

— Он знает вас, дружище, — сказал Даррил.

— Он мог так или иначе нас углядеть, но он не сделает мне ничего с полицейской машиной на заднем плане. Сидите спокойно. Я скоро вернусь.

Даррил глядел, как, сунув снимок обратно в конверт, Чили пересекает парковочную площадку.

Стоя за стеклянным прилавком, Булкин ждал. Чили направился к нему, и взгляд мужчины метнулся к двери и к рядам машин снаружи. На лицо его падал свет, и были хорошо видны кровоподтеки под глазами, уже пожелтевшие. Он был маленького роста, не больше, чем убийца Томми. Поглядев на дверь, Булкин опять перевел взгляд на Чили и обратно — глаза его бегали. Он сказал:

— Чем могу быть полезен?

Чили вспомнился Аким Тамиров — тот же акцент, тот же низкий гортанный голос. Положив конверт на прилавок, он вытащил снимок и увидел печальный взгляд заплывших глаз Булкина, направленный прямо на него.

Он сказал:

— Это ты снимал?

И увидел, как Булкин бросил быстрый взгляд на снимок и тут же опять поднял глаза на него.

— Не думаю.

Аким Тамиров из «По ком звонит колокол». Хмурый взгляд, низкий, хриплый, пропитой голос — так и слышишь пьяного Пабло, говорящего: «Не думаю, инглес».

— Ты ростовщичеством занимаешься, Роман?

— Не знаю, что это такое.

— Даешь деньги в рост? Под какой залог?

— Думаете, я деньги ссужаю?

— Думаю, что и этим ты занимаешься, Роман, как и многим другим: сутенерствуешь, торгуешь «крышей», мошенничаешь, пускаешь в ход фальшивые чеки, угоняешь машины и стреляешь в людей. Я что-нибудь упустил из виду?

— Непонятно, что вам здесь надо. Шли бы вы отсюда.

— Уже успел принять стопочку? — сказал Чили. — Приложился к бутылке с парнями? Странно, обычно от водки ваши сразу раскисают. Как по-русски сказать «в штаны наложить»?

— Так ты не уйдешь?

— Совсем забыл спросить — как это случилось, что ты без парика? Без фальшивых волос, Роман, которые придают тебе такой дурацкий вид?

Чили выждал.

Булкин отвел глаза, взгляд его блуждал по сторонам.

— Роман, погляди на меня.

Вспухшие глаза уставились на него.

— Да?

— Человек, которого ты подослал ко мне в дом, — сказал Чили, — Иван Суванжиев, кажется? Я знаю, кто убил его.

Чили вынужден был отдать должное Булкину — у того ничто не дрогнуло в лице, ни единый мускул, он даже не моргнул, продолжая глядеть на него. Парню не откажешь в выдержке. На этом разговор окончился.

Чили вернулся в «краун вик».

— Это он.

— Поймали, — сказал Даррил.

— Я знаю, что это он, но свидетельствовать в суде не могу.

— Не можете или не будете?

— Один черт.

— Но если вы уверены…

— Сказать, что именно его я видел в парике, я не могу. Я даже спросил его об этом, чего не должен был делать. Теперь он сожжет этот парик, если уже не сжег. Парень был почти в наших руках, но я не смог выманить его из-за прилавка.

Они помолчали, сидя неподвижно в машине, потом Чили нарушил молчание:

— А что будет, если Булкин прознает, кто убил его подельника, того, кого он заслал ко мне в дом?

— Ничего не будет. Джо Лаз мертв.

— Я имею в виду человека, подославшего его.

— Вы точно знаете, что его подослали?

— Так как личных счетов между нами не было — знаю точно. Джо не полез бы ко мне в дом, не получив за это денег.

— Вы не все мне рассказываете, правда?

— Я составляю план, — сказал Чили и после паузы добавил: — Что, если вы отыщете того, кто нанял Джо, но у вас не будет достаточных оснований привлечь его к суду? Тогда надо организовать утечку, пустить слух, чтобы Булкин узнал, кто это сделал.

— Организовать утечку, — повторил Даррил.

— Но нельзя просто назвать фамилию.

— Конечно, — сказал Даррил, — тут требуется дипломатичность. Иными словами, надо настрополить Булкина устранить того, кто подослал Джо.

— Ага, и для этого и арестовывается Булкин.

— Слушайте, дружище, неужели криминальное прошлое все еще так дает о себе знать? Ваш ход мыслей… Вы это серьезно?

— Я же сказал, что составляю план. Рассматриваю различные варианты, как можно двинуть дело.

— Я думал, вы склонны пустить это дело на самотек, а там уж воспользоваться результатом.

— Если результат будет нам на руку, почему бы и нет?

— Но сейчас, видите ли, вы подготавливаете результат, — сказал Даррил, — и такое планирование может довести вас до беды. Лучше расскажите мне о том, что происходит и что вы утаиваете.

— Существует человек, — сказал Чили, — о котором вы, если хотите, можете навести справки. Сомневаюсь, что он способен заплатить киллеру вроде Джо Лаза, но кто знает.

— Пока не проверит на собственной шкуре. Как звать?

— Раджи.

— Это все, что вам известно? Раджи? А что, фамилии у него нет?

— Могу спросить у него, — сказал Чили.

Он уже занес ногу, чтобы вылезти из машины, когда Даррил сказал:

— Меня вот что интересует. — Чили приостановился, повернувшись к нему лицом. — Когда вы дразнили мистера Булкина, старались вывести из себя, думали вы о том, что будет, если он вылезет из-за прилавка и кинется на вас?

— Я думал так, — сказал Чили, — если Томми, черт подери, смог его отколошматить, то мне бояться нечего. Ну, увидимся.

Смеркалось, когда Элиот подъехал к утопающему в зелени дому Раджи на шарлевилльской окраине Беверли на задах Уилширского отеля. Прикрыв дверь, откуда несло марихуаной, запахами благовоний и слышался сочный голос Эрики Баду, Раджи вышел во двор. Это означало, что в квартире у него женщина. Снаружи в саду было темно, тихо и витали приятные ароматы.

— Догадайтесь, кого я видел? — сказал Элиот. — Я выходил из магазина «Для крупных» на Ферфакс напротив «Ральфа», что в торговом центре, знаете? Я там припарковался неподалеку и переходил улицу, чтобы сесть в машину.

— Слушай, дружок, скажи мне коротко, кого ты видел?

— Чили Палмера, вот кого. Чили Палмера, вылезающего из «краун-вика», безобразной такой модели, которой пользуется полиция. А вслед за ним с другой стороны из машины вылез чернокожий в штатском. Он сказал что-то Чили Палмеру. Чили подошел к своей машине, старенькому «мерседесу», стоявшему в двух рядах от «краун-вика», сел в нее и укатил. Понимаете, что это такое?

— Ты видел, как Чили говорил с полицейским?

— Сидя у того в машине, а потом вылез.

— Я так и понял.

— Если они обнаружили Джо Лаза, полицейский мог сообщить об этом Чили Палмеру, вот почему Чили спрашивал Ники, не знает ли тот, где Джо Лаз. Подразумевалось, что сам-то он знает. Но Ники не понял, что он такое несет, потому что вы ведь ему ничего не сказали. Или вы сказали ему?

Элиот увидел, что Раджи покачал головой, после чего задумался. Сначала покачал головой, потом стал кивать.

— Да, — сказал Раджи, — похоже, он этим давал понять Ники, что в курсе происходящего. — Вынув сигарету, Раджи раскурил ее. — Я это чувствовал, — произнес он, выдыхая дым. — Я догадывался о том, что человек этот что-то знает. Вот почему я ничего не сказал ему и не подал тебе знака. Это хорошо, что ты застукал этого малого за этими его шашнями. У тебя хороший нюх. Если что-то не так, ты это чуешь, за это я и держу тебя у себя за спиной.

Раджи затянулся и выпустил еще одно облачко дыма, пролетевшее мимо телохранителя и устремившееся прямо в золотистое сияние лампочки над крыльцом, где небо загораживала голова Элиота.

— Видишь ли, — сказал Раджи, — я подумал, что правильнее всего будет выждать до тех пор, пока мы не выяснили, чего этот человек знает или думает, что знает. А потом я подумал: ну да, и пусть забирает себе Линду, что я и сказал Ники, — поглядим, выгорит ли это дело с ней. Если выгорит, мы предъявим контракт и получим свою долю как ее администраторы.

— Вы уже говорили мне это, — сказал Элиот. — Но всю работу проделываете вы один.

— Знаю.

— А Ники лишь с телефоном балуется. Я что хочу сказать, — произнес Элиот, — зачем вообще вам этот Ники?

15

— Вот в «Касабланке» было другое дело, — сказал Хью Гордон. — Входишь туда с Сансет-бульвар и попадаешь в «Касабланку», кино, где Рик себе гнездышко свил. В вестибюле — чучело верблюда. Кругом пальмы, плетеная мебель и диско врубают на полную катушку, музыка несется из всех дверей. Чересчур громко? Да уж — громче не бывает. Я прямо с ума сходил от этого. Поговорить невозможно — голос заглушает. Но вот что скажу — тем, кто там работал, это нравилось. Там веселая компания подобралась. И знаете почему? Почти каждый был под кайфом. Компания снабжала служащих отборной травкой за свой счет. А здесь — пустой дом, и больше ничего.

Хью Гордон говорил о помещении, где располагалась «БНБ продакшн». Он сказал, что впечатление такое, будто в пустующий дом притащили столы и компьютеры и назвали это студией звукозаписи.

Здесь же, в комнате Хью, сидела Эди, просматривавшая вместе с ним документацию фирмы на предмет выявления доходов. Эди сказала, что Томми именно так и сделал — купил дом и втащил туда канцелярское оборудование. Она спросила Хью, чего он, собственно, хочет — венецианского бархата на окнах?

Но Хью не нравились голые, ничем не покрытые полы, не нравились торговые агенты, и промоутеры, и рекламщики, которые толпились тут же при входе, в общей комнате, где служащие в дешевой одежде обзванивали музыкальные магазины и радиостанции.

Эди сказала:

— Зато каждый, кто войдет, сразу почувствует, что «БНБ продакшн» жива и бьет копытом.

Но Хью все равно не нравилось здесь — не нравилось, что отдел рассылки помещался в столовой.

— Что же вы хотите, чтобы он в кухне помещался, что ли?

— А кухня вообще непонятно для чего здесь, — отвечал Хью.

Чили заглянул в офис главным образом для первого знакомства с Дейлом и Торопыгой, репетировавшими с Линдой в студии. Чтобы что-нибудь сказать и проявить участие, он поинтересовался, почему бы им не отделить перегородкой приемную, расставить в ней комнатные растения, развесить постеры по стенам и в коридоре, ведущем к служебным помещениям.

На него не обратили внимания.

Эди объясняла Хью, что Томми был бизнесменом, а вовсе не дизайнером по интерьерам — она горой встала за покойного мужа, чья смерть, казалось, не слишком ее огорчила и траур по которому выглядел уступкой общепринятым нормам поведения. Она сказала, что Томми не интересовал внешний декор, а время свое он тратил на зарабатывание денег.

— Так где же они? — возопил Хью. — В документации они что-то не просматриваются, уж не знаю, куда они подевались — система отчетности, какой бы она ни была, их не показывает.

— Он пользовался собственной системой отчетности, — сказала Эди.

— По правде говоря, он вел двойную бухгалтерию, — сказала от дверей Тиффани, — и имел полный набор документации в двойном размере на случай утери документов или пожара.

— И оба набора он держал здесь?

— По-моему, один он забирал домой.

Оба, Чили и Хью, как по команде, повернулись к Эди.

Та закивала:

— Верно, верно, забирал. На прошлой неделе он приносил дубликат.

— Эди, неужели? — сказал Чили.

— Серьезно. Думаю, все там и лежит.

— Два набора документов, — заметил Хью, — нет смысла держать, если все в них совпадает. Предполагаю, что настоящую бухгалтерию он держал дома, а ту, что оставалась здесь, он сварганил специально для показа артистам, тем, кто подозревал его в обмане и жаждал самолично ознакомиться с цифрами.

Чили опять перевел взгляд на Эди. Он глядел на нее так пристально, что заметил даже веснушки у нее на груди, которых раньше не замечал. Он разглядывал ее низко вырезанное черное льняное платье с короткой юбкой, обнажавшей ноги на высоких каблуках.

Он сказал:

— Может быть, стоит показать Хью настоящие документы, чтобы мы поняли, на каком мы свете?

— Я просто думала, что это точный дубликат, — сказала Эди, — и что Томми вернул его обратно. — Она бросила взгляд на раскрытые бухгалтерские книги на столе у Хью, помолчала. — Думаете, те, что дома, отличаются?

— Если нет, — сказал Хью, — то лавочку можно уже закрывать, а нам — увольняться.

— Значит, успех всего дела в моих руках, — сказала Эди и повернулась к Чили всем корпусом, с книгами в руках. — Так я участвую в картине, а, Чил?

Тиффани вышла с ними из задней двери, провожая до студии. Она допытывалась, что имела в виду Эди. Она что, спрашивала, будет ли сама играть или кто-то получит ее роль? Чили сказал, что не знает. Так почему же он не спросил ее, продолжала Тиффани, вместо того чтобы заверять в том, как она ему необходима? Остановившись возле блочного флигеля на заднем дворе, он обернулся к Тиффани.

— Мне неинтересно, что она имела в виду, — сказал он, — и я не занимаюсь подбором исполнителей. Единственное, что мне пока надо, это выяснить, есть ли у меня какая-нибудь перспектива. И больше ничего, — добавил он, стараясь скрыть раздражение. — Понятно?

— Круто! — сказала Тиффани.

Глядеть прямо на нее было нелегко, но он сделал над собой усилие, после чего вынужден был спросить:

— Что это у вас на носу?

Кончик носа у Тиффани украшали два пупырышка, две крохотные палочки, торчавшие почти вертикально — подобие маленьких рожек.

— Косточки из крыла летучей мыши, — сказала Тиффани.

— Вот как! — отозвался Чили.

Открывая дверь в аппаратную, он думал о том, где раздобывают косточки из крыла летучей мыши, но в уши им ударила волна звуков из усилителей: это «Одесса» наяривала свою музыку за стеклянной перегородкой — Линда ударяла по струнам болтавшейся низко у нее на поясе гитары и одновременно пела текст, кивками задавая темп; Дейл в чистой футболке играл, сидя верхом на табурете; Торопыга же, с волосами до плеч и в темных очках, бил в свой скудный инструментарий. Звукорежиссер, говоривший по телефону, приветствовал их поднятием руки. Молодой человек в шерстяной водолазке, мешковатых рабочих штанах и черных теннисных туфлях. Имя — Кертис. Чили услышал, как он сказал:

— Так камень прошел? Здорово! А димедрол зачем?

По словам Хью, парень этот работал у Дона. Работал над музыкой для кинофильмов, и Дон очень хвалил его, говорил, что когда-нибудь он прославится. Пока что, как сказал Хью, он дорого не запросил.

— О, они играют, — несколько удивленно произнесла Тиффани. — Это что, песня их сочинения?

Чили ответил, что если и так, он не расслышал.

Кертис повесил трубку и шагнул к пульту.

— Они разогреваются, под «ЭйСи/ДиСи» работают. Эта вот песня «Лотта Рози» называется, а перед этим было «Опять траур», и должен вам сказать, что Линда — девочка стоящая. Великолепно играет на гитаре. Вслушайтесь, как она комбинирует аккорды «ЭйСи/ДиСи» с блюзовой мелодией. Я с удовольствием стану аранжировать ее, улучшу звук, сделаю его объемнее. Новую ее песню «Будь крутым» надо будет как следует повертеть, а другая, под названием «Одесса», хороша своей драматической наполненностью.

— Настоящая музыка, правда? — сказал Чили.

— Ага, и оригинальная, но, на мой слух, нуждается в шлифовке. Расставить акценты, придать отточенность.

— Вот мне надо, — сказал Чили, — начать слушать радио, уяснить себе, что сейчас пользуется спросом, понять, кто что делает. Слышишь столько различных наименований современной музыки — металл, современный рок, поп, городской рок…

— Да одного металла примерно девять разновидностей существует — быстрый металл, фанк-металл, смертельный металл…

— Я тут все расспрашиваю, что такое альтернативная музыка, — сказал Чили, — но никто прямо не отвечает на вопрос, а отсылают к радиостанции. Так что такое альтернативная музыка?

— Да сейчас почти все, что не есть тяжелый рок, — сказал Кертис.

— Ну вот видите, все уклоняются от прямого ответа.

— Ладно, — сказал Кертис — Главным образом, это разжиженный рок. Или же его можно определить как балладный панк.

— А что такое панк?

— Три аккорда и взвизги.

— Ну бросьте, — вмешалась Тиффани. — Все гораздо глубже. Началось все с хардкора, вспомните «Бэд Релиджн». «Майнор Трит» разрабатывали стрейтэдж, а «Эйджент Орандж» — серфпанк.

— Это все вторично, — сказал Кертис, — даже «Сиэтл». Без Игги и «Студжес» тридцатилетней давности ничего этого в помине не было бы. В моде были «ЭмСи-файв» и «Велвет Андерграунд», но Игги все это похерил своей «Грубой силой», и стиль этот утвердился и жив до сих пор. Без Игги не было бы ни «Рамонес», ни «Блонди», ни «Токинг Хедз», ни «Секс Пистолз». Чем Боуи занимался? Подражал Игги. Оттуда и «Нирвана» пошла, и «Пёрл Джем», и все то, что теперь зовется альтернативным роком.

— Ну а «Роллинг Стоунз»? — спросил Чили.

— Вот как раз против такого рока и восстали современные альтернативщики — «Стоунз», «Аэросмит», Джими Хендрикс, Клэптон, Джеф Век, Нил Янг, — ответил Кертис.

Тиффани сказала, что уже не помнит Хендрикса.

Чили, не столь радикальный в своих вкусах, спросил про Дженис Джоплин.

— Ну, это древняя история — эта крошка, — сказала Тиффани, а Кертис сказал, что и Дженис надо отнести туда же, к остальным.

Через стекло Чили наблюдал, как заканчивает репетицию «Одесса». Он увидел, что Линда подняла руку, приглашая его войти.

А Кертис все перечислял:

— «Лед Зеппелин», Ван Хален, «Пинк Флойд», Эрик Бердон, «Ю-2», Бон Джови, Том Петти…

Для Тиффани все это были динозавры. Уже в дверях Чили услышал:

— А о «Дионе и Белмонтсе» что скажете?

— Ну, наконец-то вы познакомитесь, — сказала Линда. Ее западно-техасский акцент с приездом мальчиков стал несколько гуще. Она представила Чили.

Дейл поднялся с табурета, чтобы обменяться рукопожатиями; Торопыга не сдвинулся с места — оставаясь возле своих барабанов, он лишь поднял палочку, дважды прокрутив ее между пальцев.

— Как дела, Торопыга? — кивнул ему Чили.

Торопыга хранил молчание — он жевал резинку, глядя на Чили с таким видом, словно тому требовалось еще чем-то подтвердить свое присутствие.

Потому Чили и сказал:

— Мы добыли тебе разовый ангажемент. Следующий понедельник в зале «Марихуана».

Тут маленький барабанщик с волосами до плеч наконец обрел голос.

— В понедельник в котором часу?

— В девять.

— Утра или вечера? Вообще-то, думаю, это значения не имеет. Кто это посещает клубы в понедельник?

— Ты в Лос-Анджелесе, Торопыжка, — сказала Линда. — Здесь вечер понедельника такой же, как и другие.

— Вот хорошо, что ты меня просветила, — сказал Торопыга.

— Это Хью Гордон устроил, — сказал Чили. — Он большой приятель Сэла, одного из владельцев, и Джеки, импресарио. Хью сейчас добывает новые ангажементы, и мы наняли автобус для гастрольного турне — для трехнедельных разъездов.

— Какой автобус? — спросил Торопыга. Этот малыш начинал действовать на нервы.

— Если я скажу марку автобуса, это что-нибудь изменит? — спросил Чили.

— Если там будет туалет, то не изменит. Видишь ли, милый мой, я терпеть не могу автобусов без туалетов.

— Мне понравилась ваша картина, знаете ли, — сказал Дейл. — «Поймать Лео» — так она называлась, да? Картина просто классная.

Поблагодарив, Чили стал ждать, что еще скажет Дейл, но тот больше ничего не сказал, и в разговоре наступила пауза. Все еще не сводя глаз с Дейла, Чили думал, что бы такое сказать. Расспросить его об Остине? Но это почти как сравнивать погоду в Техасе и Калифорнии.

В наступившей тишине Торопыга сказал:

— Когда я искал работу, мне приходилось кататься на автобусе в Эль-Пасо, двести восемьдесят миль — не шутка. Однажды я выпил двойное пиво в «Дос Амигос» — и сразу на автобус. И посреди пустыни мне вдруг приспичило, здорово прихватило, дружище, можешь мне поверить. Отправляюсь к водителю и говорю: «Парень, мне пописать надо, останови автобус». Тот лезет в бутылку: «Что я, для каждого буду автобус останавливать?» «Ладно, говорю, тогда я в автобусе пописаю». Ну, он и остановил автобус. Я вылез и облил весь бок автобуса, стоя очень близко, так, что никто ничего не видел, облил — и обратно в автобус.

— Когда мы ездили с концертами, — сказала Линда, — и выступали в таких местах, как Биг-Спринг или даже в районе Лаббока, Торопыге все время надо было останавливаться, чтобы пописать.

— Да врет он, — сказал Дейл, — с автобуса-то он слез, только потом автобус ушел.

— Это в другой раз было, — сказал Торопыга. — Я два часа пешком добирался до заправочной станции, а добравшись, спросил там у парня: «Какого черта, где я нахожусь?» Тот оторопел: «В Ван-Хорне, а ты где думал?»

— Я помню водонапорную башню с надписью: «Ван-Хорн», но, по-моему, я там в жизни не останавливалась, — сказала Линда.

Чили переводил взгляд с одного на другого.

— Тот парень, наверное, в толк не мог взять, чего ты там делаешь, если даже не знаешь, где находишься, — сказал Дейл.

Чили обратил взгляд на Торопыгу, но вместо него заговорила Линда:

— Помнишь, как мы в Уинке все искали Роя Орбисона?

— Как будто он там по улицам расхаживает, — сказал Дейл. — Да он давно туда и носа не кажет.

— Уинк — родной город Роя Орбисона, — обращаясь к Чили, пояснила Линда. Чили кивнул.

— С любопытными людьми знакомишься в автобусах, — заговорил Торопыга. — Спрашивают, куда едешь, и потом выкладывают тебе всю свою биографию. Встречал я и бродяг, людей, которым некуда деться, они садятся в автобус и едут куда ни попадя или ошиваются на автобусных станциях, пока их не выгонят взашей. Одна девушка так мне сказала: «Я с матерью живу, но мне уж невтерпеж, потому что мать моя — душевнобольная». Другая говорила, что пишет песни, ей семнадцать лет было, но с ней уже был младенец, негритенок, полукровка то есть. Я ей говорю: «Ну так спой для меня» — надо же было что-нибудь сказать. У нее оказался очень милый голосок. А спела она песню про то, как любит животных — глупее не придумаешь. Там говорилось про то, что и животные любят ее, ходят за ней по пятам, но мужики не дают ей прохода, и времени на животных у нее не остается. Весьма правдоподобно, потому что она была очень хорошенькой, но от нее несло как с помойки. Я ей говорю: «Пошла бы домой, помылась, ребенком бы занялась». А она говорит, что из-за цветного ребенка папа и мама ее из дома выгнали и даже видеть не хотят. Она в Эль-Пасо ехала учиться пению. У нее был план. Участвовать в конкурсах красоты, где она станет демонстрировать и свой талант исполнительницы собственных песен. Я сказал ей, что надеюсь увидеть ее на конкурсе на звание «мисс Америка». Но до этого еще далеко, а чем она собирается платить за уроки? — Торопыга осекся, глядя поверх головы Чили на кого-то в дверях.

Оказывается, дверь приоткрыла Эди Афен.

— Входите, познакомьтесь с моими мальчиками, — пригласила Линда.

Но Эди даже не взглянула на нее — серьезная, взволнованная, она глядела только на Чили. Она сказала:

— Пришел Син Рассел. Он угрожает Хью.

Чили вошел в кабинет — пальто нараспашку, руки в карманах — и весело сказал:

— Где тут Синклер Рассел? — отчего Син и четыре его рэпера, сгрудившиеся вокруг стола, как по команде повернули к нему головы — каменные лица за темными очками, головные платки и кепки надвинуты на лоб, шерстяные рубашки болтаются на плечах. У одного — распахнутый ворот и на футболке лицо Великого Б.И.Г.а. Другой стоит за столом возле Хью, держит раскрытым гроссбух, а у Хью прямо на лице написано страдание. Напротив, тоже через стол, сам Син — Чили слишком часто видел его фото, чтобы не узнать, — мужчина лет пятидесяти в кремового цвета анораке и шляпе в тон.

Он сказал:

— Так ты и есть Чили Палмер, киношник, да?

Чили подошел к нему вплотную и, едва не наступая ему на носки ботинок и глядя прямо в глаза, сказал:

— Я Чили Палмер, он же Эрнесто Палмеро, он же Чили Ростовщик, Чили Акула, он же — знаменитый Чили П.М.Ж.

— Черт, — сказал Син Рассел. — Так ты, значит, знаменитость? А что такое П.М.Ж.?

— Поцелуй меня в жопу! — гаркнул прямо ему в лицо Чили. — Так меня на улице прозвали! Чем могу служить?

Син не ответил, но его озадаченный вид свидетельствовал о том, что он не знал, оскорбиться ему или нет.

Поглядев на него, Чили надвинулся вперед на него еще сильнее.

— Мы ведь встречались и раньше, не правда ли? Кажется, а Рикерсе, в зале суда?

Мужчина прочухался и сказал:

— В жизни не был в Рикерсе.

— Ты в Ломпоке был, как я слышал, в окружной федеральной тюрьме, — сказал Чили, — там и с парнями этими сошелся и сколотил свою группу, да? Этих «Фанатов Роупа». И заделал новый стиль — этот ваш тюремный рэп, музыку арестантов, отбывающих срок.

— Мы и там делали что хотели. Пели песни вроде «Сучки белого» или «Взять белого за жопу», — парировал ему Син. — Я пришел за своим гонораром.

— Дай-ка мне сначала разобраться, — сказал Чили. — Так в Рикерсе ты не был?

— Я уже сказал — не был.

— А я в Ломпоке не был. Но мы оба знаем толк в торговле, верно? Если есть разные мнения, всегда можно договориться.

— Тут важно только одно мнение, — сказал Син. — Мое.

— Сколько, по-твоему, вы заработали?

— Столько, сколько Томми говорил — миллион шестьсот.

— Дам тебе три сотни «косых».

— Ты хочешь сказать, что дашь на три сотни меньше?

— Чего это мы разговариваем стоя? — сказал Чили. — Пройдем-ка лучше. — И он повел человека в анораке и шляпе к дивану с красной обивкой.

Диван этот, как сказала Эди, Томми приобрел на распродаже.

Как только они уселись, Чили предложил собеседнику сигару. Син взял сигару и прикусил ее зубами, намереваясь откусить кончик.

— Погоди, — сказал Чили, вытаскивая ножик для обрезки сигар. Обрезав сигару прямо у того во рту, он вынул обрезанный кончик, предоставив Сину сжимать зубами остальное. Син изумленно глядел на него через очки, но помалкивал. Щелкнув спичкой о ноготь, Чили зажег ее и поднес к сигаре.

— Пуф-пуф. Хорошо. Я тебе и еще дам. Это настоящие, гаванские. Сорокадолларовое курево, дружище! Ну, как тебе?

Вынув изо рта сигару, Син оглядел ее, а Чили тем временем зажег сигару и себе, поглядывая на «Фанатов Роупа», уставившихся на него, — угрюмые лица, темные очки, широкие опущенные плечи.

— Мне бы твою команду, — заметил Чили. — Не для рэпа, конечно. Я тут с одним делом разобраться не могу, Син. Вот проглядываешь счета Томми — и все ясно — страховки, деньги рекламным агентам, словом, обычные расходы. А потом смотришь его чековую книжку и видишь, что чеками и наличными он платил то, что можно назвать откатом, платил суммы, сопоставимые с обычными расходами. По словам Эди, тут не хватает примерно полумиллиона. — Повернувшись к маячившей в дверях и глядевшей на него с испугом Эди, он спросил: — Верно я говорю, полмиллиона в общей сложности он выплатил, так?

Ничего не понимая, она тем не менее быстро подхватила его игру, ответив:

— А может, и больше.

— На прошлой неделе они приходили за очередным платежом. Томми сказал, что у него нет денег. Они прижали его, и Томми сторговался на трех сотнях «косых». А через два дня они его кокнули.

Син Рассел поглядел на своих рэперов.

— Слыхали? — И, уже обращаясь к Чили, сказал: — А кто это «они», о которых мы говорим?

— Русские.

Син затянулся сигарой.

— Какие русские?

— Просто русские. Парни с русскими фамилиями. Как тот, что был найден у меня в доме.

— Это ты его пристрелил?

Откинувшись, Чили выпустил изо рта струйку дыма.

— Хочешь, чтобы я все тебе раздоложил в присутствии незнакомых мне людей?

— Но ты намекаешь на вымогательство со стороны русских.

— Признаюсь тебе как на духу, — сказал Чили, — Томми вел незаконную торговлю дисками. Он и студию-то завел главным образом для этого. Передирал хиты, самые забойные — Мадонну, Элтона Джонса, «Спайс герлс» — и продавал куда-нибудь в Южную Америку за бесценок. Загребал на этом дай бог как.

Син Рассел глядел на него во все глаза.

«Фанаты Роупа» глядели на него во все глаза. Хью Гордон глядел на него, приоткрыв рот, с выражением полного изумления. Чили обернулся к Эди.

— Он их сбывал в основном в Южную Америку, так?

— Ага, — сказала Эди, — в Южную Америку. Они набивали ими ворованные машины, и дружок Томми переправлял их туда.

Красота. Вдова мошенника и сама не промах. Можно положиться.

Никто не сказал ни слова, поэтому Чили продолжал:

— Русские прознали про это, а кстати, они сами промышляют поставкой джипов «чероки» в Россию, почему Томми и вынужден был делиться с ними. Понимаешь, о чем я говорю? А обратиться в полицию он никак не мог.

Чили видел, как Син мучительно соображает и ждет, когда может вклиниться, чтобы задать вопрос. Поняв, что вопрос готов вот-вот сорваться у того с языка, он не дал ему заговорить.

— Знаю, что ты хочешь сказать. Спросить, каким образом он отражал эти свои доходы в бухгалтерских книгах. Ведь нельзя записывать большие суммы, не подвергая себя опасности со стороны фининспекции. Так знаешь, что он делал?

Чили покосился на Хью Гордона, который заинтересованно слушал.

— Он записывал незаконные доходы как заработки разных групп — «Фанатов Роупа», например, или «Кошачьего концерта». Вот почему, милый мой, и выходила такая огромная сумма, как миллион шестьсот, почему ты и считал себя таким замечательным артистом. Он вынужден был платить тебе большие деньги, иначе вся его схема полетела бы к черту. Но видишь ли, — продолжал Чили, — я-то тебе столько платить не должен, потому что незаконной торговлей не занимаюсь. Отныне я стану платить тебе столько, сколько и выходит по действительным цифрам продаж. А это как раз и составляет три сотни «косых», которые я и предлагаю тебе. Но беда, однако, в том, что и их у меня нет. Ведь Томми отдал их русским в прошлую субботу и предупредил их, что завязывает и больше незаконной торговлей не занимается, что было равносильно тому, что послать их к черту. Вот в понедельник, когда мы с ним завтракали, они его и пришили.

Так. А теперь посмотрим, съел ли он это.

Син катал сигару во рту — человек в живописном наряде, погруженный в глубокое размышление.

— Значит, деньги у русских.

— Они их в рост дают. Деньги всегда наготове, можешь прийти и взять сколько хочешь.

— Ты в этом уверен?

— Я это проверил.

— Знаешь, одного я никак не пойму — если ты такой знаменитый П.М.Ж., как говоришь, то почему ты сам не вернешь себе эти деньги?

— Я же сказал тебе, — проговорил Чили, косясь на «Фанатов Роупа», — мне бы твою команду. Горстку молодых здоровяков, которые никому спуску не дадут.

— То есть ты считаешь, что заняться этим должен я?

— Это твои деньги, — сказал Чили. — Если б я смог каким-то образом их вернуть, я все равно отдал бы их тебе, ведь правда?

— Понял. — Син пыхнул сигарой, выпустил дым и пыхнул еще раз. — Скажи мне только одно: куда бы ты пошел, если б хотел раздобыть у них денег?

16

Элейн не любила сидеть на террасе ни в «Плюще», ни вообще где бы то ни было. Им дали ближний столик слева, и Элейн сказала:

— Если тебе неудобно сидеть спиной к залу, сядь рядом со мной.

Чили ответил, что после выхода «Поймать Лео», когда он приходил сюда с компанией, ему всегда предоставляли центральный столик. Теперь же, когда он заказывает столик, его пихают куда подальше.

Дело было во вторник.

— Если картина получится, ты вырастешь в их глазах, — пообещала Элейн. — Так на чем мы остановились? Нет, сначала давай закажем спиртное.

К тому времени, как принесли шотландское виски Элейн, а ему пива, Чили успел перечислить:

— Понедельник. Был застрелен Томми. Вечером я встретился с Линдой. Вторник. Она связалась с участниками ее бывшего ансамбля. Я навестил Эди Афен, посоветовал ей сохранить компанию и пообещал снять на этом материале кино. Боюсь, что она мечтает стать кинозвездой. Среда. В газете напечатали мою фотографию. Придя домой, я увидел в гостиной мертвое тело и позвонил Даррилу Холмсу.

— А ночь ты провел у Линды.

— Верно. И ничего не произошло. Я впервые слушал ее музыку и от нее утром в четверг позвонил тебе. В пятницу я зашел к тебе на студию, продемонстрировал тебе видео и оставил си-ди-диск. Как он тебе?

— Хороший.

— И это все?

— Мне понравилось. Но я остаюсь поклонницей Синатры. Ты рассказал мне о Джо Лазе. Джо и русский убиты из одного и того же пистолета. Вот это мне понравилось.

— В пятницу же я повидался с Ники Каркатерра. В присутствии Раджи. Я посоветовал им забыть о Линде.

— Передай мне точные слова.

— Я сказал… что-то вроде того, что если будешь ей угрожать или попробуешь как-то обидеть… нет, я сказал: если ты осмелишься пальцем ее тронуть, то будешь до конца своих дней рвать на себе волосы. Вот так.

— Это «вот так» — совершенно лишнее.

— Знаю. Но так сказалось, словно где-то я уже слышал эти слова.

— Они из «Поймать Лео». Их говорит Майкл.

— Черт. Ты права. Я и забыл. И во время моего визита я видел Элиота, самоанца. Я боялся, что он сбросит меня в шахту лифта, потому рекомендовал ему позвонить тебе и условиться о пробе.

— Он позвонил и оставил свой номер. Джейн сказала, что у него приятный голос.

— Мне интересно его попробовать. Задать ему вопросы, посмотреть, как он станет отвечать на камеру.

— Так ты теперь психологом заделался?

— Меня не комплексы интересуют, просто я задам ему вопрос и хочу послушать, что он скажет.

— И посмотреть, как он настучит на парня, на которого работает.

— Ты сама сидишь сейчас как будто на тебя настучали. Ну да, он может не выдержать и что-нибудь нам поведать. Ладно. Итак, позже я встретился с Даррилом, ведущим наблюдение за русскими, пошел к ним и познакомился с парнем по фамилии Булкин.

— Хорошая фамилия. Да, ты рассказывал о нем. Мне все еще трудно в это поверить, но, помнится, ты рассказывал.

— Мне надо было посмотреть, не он ли пришил Томми. Я убедился, что это он, но поклясться в этом не могу.

— Ты рассказывал и о Сине Расселе и его рэперах.

— Расселе.

— Ты выдумал всю эту историю с ходу, экспромтом?

— Ага, но накануне вечером я разговорился с одним парнем в баре во «Временах года»…

— Разве ты не с Линдой был?

— Я провел с ней всего один вечер.

— Ты разочаровал ее? Я имею в виду, когда ушел?

— Да, она хотела, чтобы я остался.

— Линда — женщина не твоего типа?

— Кто-то хочет убить меня, Элейн. Они обнаружат меня там и откроют стрельбу… и по ошибке кокнут Торопыгу. Нет, не по ошибке — пристрелить его можно и намеренно: он действует на нервы. — Чили помолчал. — Но из него можно выжать стоящую сюжетную линию.

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Да, она женщина не моего типа. Ты что, неравнодушна ко мне, Элейн?

— Я просто поддерживаю беседу.

— Когда это нам приходилось делать? Ведь мы можем болтать без умолку в любое время, когда только пожелаем.

— И сейчас это так. Разговаривая друг с другом, мы не испытываем затруднений. Знаешь, что я очень давно хотела тебя спросить? Сильно ли ты переживал, когда Карен наподдала тебя?

— Переживал?

— Ну, ты понимаешь, что я имею в виду. Был ли ты опечален, зол, обижен?

— Более всего — удивлен. Но я справился с собой. Если ей понадобился сценарист… Возможно, это компенсация за все сцены с голыми сиськами, щипками за зад и взвизгами, которые она проделывала для Гарри.

— Думаешь о ней?

— Нет. Ну иногда, конечно, думаю. Но не так, как представляется тебе.

Они сидели рядышком на скамье, так, что бедра их почти соприкасались. Чили повернулся к Элейн.

— У тебя другая прическа.

— Я подстриглась.

— И накрасилась.

— Я крашусь, когда иду куда-нибудь. Знаешь, ведь видимся мы исключительно у меня в кабинете. А вне кабинета — только в ресторане, где мы лишь приветствуем друг друга взмахом руки.

Чили глядел на нее, и лицо его расплывалось в улыбке.

— Ты ушла из «Юниверсал» из-за того, что они поместили тебя в здание Айвана Райтмана.

— Ну и что? — сказала Элейн.

— Просто это забавно, а больше ничего. Но я не удивляюсь — это в твоем ключе. — Принесли заказанное спиртное, и Чили сделал глоток пива. — Так или иначе, я разговорился с парнем в баре…

— Во «Временах года»?

— Ага. Я собирался переночевать у Эди, у нее там места полно, но заявились Дерек Стоунз с Тиффани. Их вышвырнули из квартиры за то, что они уронили телевизор на машину управляющего домом, с балкона телевизор сбросили.

— Воображаю. Прямо как в кино.

— Есть такое кино.

— Ты прав. «Карманные деньги». Там Ньюмен роняет с балкона телевизор. Или это Ли Марвин?

— Нет, по-моему, Ньюмен. Так или иначе, парень в баре меня узнал. Терри, не помню, как дальше, со студии «Мейврик-рекордс». У него там была встреча с одной из их артисток, популярной певицей, но какой именно — он не сказал. Мы поговорили о кино. Он видел «Поймать Лео» и был без ума от этой картины. Девушка, которую он поджидал, запаздывала, и это дало мне возможность порасспросить его о бизнесе звукозаписи. Как раскрутить артиста. Нужен ли для этого классный промоутер. Нужно ли видео. Он оказался очень приятным парнем. И между прочим обмолвился и о том, как незаконно торгуют свежими дисками популярнейших звезд — делают копию и продают потом во все страны. Вот я и использовал это в разговоре с Сином Расселом и его «Фанатами». Воскресенье — тут я отдыхал. Подремывал себе возле бассейна в отеле, читая «Спин» и «Роллинг Стоунз». Линда была занята репетицией. Я ни с одной живой душой словом не перекинулся до звонка этой крошки. Она позвонила и пришла повидаться.

— Этой крошки? — переспросила Элейн.

Раджи несколько раз уже бывал у Виты в ее доме в Венисе, в двух кварталах от набережной, на улице, где дома громоздились на разных уровнях — на холмах и в низинах. Дом Виты стоял на холме. Надо было вскарабкаться по лесенке на торце дома, и попадаешь в ее квартиру, где всюду были раскиданы подушки. На диване валялось такое множество подушек, что приходилось расчищать себе место, чтобы сесть. Подушки были и на креслах, и на полу — целая груда подушек. Красивых подушек с ярким цветастым узором. Однажды он спросил ее, почему она так любит подушки. Вита ответила, что они придают квартире уют и ненавязчивый шик. Он согласился — да, конечно, но прежде чем лечь в постель, надо эти подушки снимать. Вита сказала, что уж это-то не его забота. Было непонятно, чего она так взъелась.

На этот раз, в воскресенье к вечеру, Раджи в своей кепочке, надетой как положено, вскарабкался по лесенке для того, чтобы задать Вите совсем другой вопрос. Он позвонил в звонок, поправил кепочку, надев ее поудобнее, и одним пальцем приподнял дужку темных очков на переносице. Дверь открылась, она стояла в проеме.

— Фу-ты ну-ты! — воскликнула Вита.

— В каком это смысле «фу-ты ну-ты»? Пришел повидаться с тобой, детка. Ты чудесно выглядишь. — Раджи очень понравилось розовато-оранжевое кимоно, в которое она куталась, придерживая его на груди. Раджи подумал, что под кимоно, наверное, у нее ничего нет, и сказал, что не прочь присесть и выпить что-нибудь прохладительное — стаканчик грейпфрутового сока с капелькой белого рома — Вита так чудно готовит этот напиток. Он проводил глазами Виту, отправившуюся на кухню готовить сок, так как смелости дать ему от ворот поворот у нее не хватило, устроился среди диванных подушек и задрал на кофейный столик свои «лучезе». Глядя на сапожки, он размышлял, не стоит ли приделать к ним шпоры — большие, как у ковбоя. Они так классно позванивают при ходьбе. И ногами со шпорами бить — милое дело. В комнату вошла Вита с одним стаканом для него и зажженной сигаретой с марихуаной. Она подала ему стакан с мутной желтоватой жидкостью.

— Сядь рядом.

Не вышло. Придвинув стул, она уселась напротив, через кофейный столик, и закинула ногу на ногу, аккуратно прикрыв кимоно свои пышные бедра.

— Поглядите, какая паинька, — сказал Раджи. — Можно подумать, что никогда не задирала ног мужику на плечи и не визжала от восторга.

— Ну, чтобы тебе на плечи я ноги задирала, милый мой, не дождешься. Воскресенье, значит, ты с перепоя, и тебя на клубничку потянуло. Почему это с перепоя вас всегда на клубничку тянет?

— Уж такими нас создал Господь, девочка. Заставил мечтать о приятном, чтобы утихомирить страдание. Но я не трахаться пришел, а просто заглянул посмотреть, как ты да что. В каком ты настроении. Не нуждаешься ли в чем, пока мы простаиваем в поисках другой солистки. Какие известия от Линды?

— Никаких.

— Что, она опять своих деревенских рокеров сколачивает? — Он потянулся к Вите. — Дай-ка и мне курнуть.

Она встала, чтобы угостить его сигаретой, и потом села опять со словами:

— Уже сколотила. И в понедельник вечером они играют в зале «Марихуана».

— Ты с ними будешь?

— У Линды и без меня голосище дай бог. Я ей не нужна.

— Небось она советует последовать ее примеру и бросить «Цыпочек»?

— Мы подруги и друг другу советов не даем. Хочешь, скажу, о чем я мечтаю, чего действительно очень-очень хочу?

— Валяй, просвети.

— Петь бэк-вокал. Помогать какой-нибудь знаменитости, безразлично, будет ли она об этом знать или нет. Я-то знать буду.

— Ты хорошая певица, можешь и одна петь.

— Имей я талию в двадцать дюймов и инструмент, как у Уитни Хьюстон, тогда да. И я бы сейчас не бедствовала здесь с тобой. Я знаю, чего могу и чего хотят от меня другие, а это совпадает.

— Ты не очень-то высоко себя ценишь, — заметил Раджи.

— Зато и не треснусь головой о потолок.

— Я и говорю: тебе надо понять, что для тебя выгоднее всего. Подумать и выждать. Тут важно улучить момент. Знать, когда начать действовать.

Она посмотрела на него пристальным взглядом.

— Ты что-то задумал? Начал новую игру?

— Не хочешь сыграть в нее со мной на пару? — спросил Раджи.

— Вита, — объяснил Чили, — это одна из «Цыпочек интернейшнл». Она позвонила мне — Линда сказала ей, как меня найти, — и заявила, что хотела бы со мной поговорить, для чего прийти ко мне в отель.

— Но разговор уже состоялся по телефону, — сказала Элейн. — Зачем еще заходить?

— Этого я не спросил. Подумал, что это что-то личное, о чем она хочет мне сказать с глазу на глаз.

— Она хочет тебя использовать. Вопрос только — как.

— Ты ведь ее даже не знаешь!

— Ладно, продолжай. Так что было?

Официант принес меню, которое они отбросили в сторону, заказав еще спиртного.

— Вита приходит…

— У тебя там что — одна комната или двойной номер?

— Двойной, но спальня одна… Вита приходит и говорит, что к ней заходил Раджи, их бывший директор.

— Тот самый парень, — сказала Элейн, — про которого ты думаешь, что он нанял Джо Лаза, если это не был Ники? Я мысленно уточняю действующих лиц.

— Раджи приходит и говорит Вите, что в отношении Линды и ее ухода он не собирается предпринимать действий. Они выждут и посмотрят, получится ли у Линды с «Одессой». Вот если получится, тогда они зашевелятся, предъявят контракт.

— И потащат тебя в суд.

— Наверное, это он и имел в виду. Если не договорится. Раджи хочет, чтобы Вита не бросала Линду. Если у «Одессы» пойдут дела, надо постараться и ей войти в ансамбль, может быть, играть на клавишных или использовать голосовые возможности для бэк-вокала. Для Раджи важно, чтобы Вита была с ними и могла держать его в курсе всех дел группы: как проходят концерты, как принимает публика, сколько билетов продано. Раджи хочет за всем этим следить, чтобы потом подсчитать доход и потребовать свои двадцать пять процентов. Вита сказала ему, что группа никогда на это не пойдет — ведь у них трио, — а кроме того, она вообще не собирается этого делать.

— Если не собирается, — сказала Элейн, — зачем ей было рассказывать тебе?

— Чтобы я знал, что Раджи не примирился и строит планы. Мы поговорили. Я поинтересовался, чем она сейчас занимается. Ей, должно быть, под сорок, но можно дать меньше. Целая шапка волос, а может, это накладка, не знаю. Важно, что Вита — баба тертая. Она — как бы это выразиться? — образцовая черная певица для бэк-вокала, там, где для бэк-вокала требуется черная певица, если понятно, о чем я говорю.

— Словом, она профессионалка.

— И притом заслуженная. Так я ей и сказал: «С вашим опытом знаете, чем вы могли бы заниматься? Могли бы стать гастрольным администратором „Одессы“, когда они раскрутятся и начнутся гастроли». Она подумала, что я спятил. «Вы что, хотите, чтобы я стала шпионить для Раджи?» — «Нет, не для Раджи, а для меня, — сказал я. — Мне вы будете докладывать о намерениях Раджи, а ему — что группа не делает сборов». Вита клюнула: «Ага!» Идея пришлась ей по душе. Она бы согласилась, вот только как на это посмотрит Линда? Сразу же после ухода Виты я позвонил Линде, и та сказала, что придумано здорово. Она бы даже включила Виту в группу, но думает, что Торопыга на это ни за что не пойдет.

— Он что, расист, этот Торопыга?

— Просто мусорный и вздорный тип. Пользуется любой возможностью возразить и поступить наперекор.

— Только чтобы вы не подумали, что он тряпка, — сказала Элейн. — Господи, как курить хочется!

— И росточка он небольшого, — продолжал Чили, — знаете этот тип жилистого латиноса? Я тоже не возражал бы против хорошей сигары. Да, жаль, тебя не было в зале «Марихуаны» вчера. Мы курили возле клуба перед выступлением «Одессы», и тут как раз подъехали эти русские.

Перед крашенным в черный цвет фасадом клуба были выставлены садовые скамейки для курильщиков, но они толпились, куря стоя, беседуя и наблюдая прохожих и машины, мелькавшие в огнях Сансет-бульвар. Они, то есть Чили, Линда, Торопыга и горстка других, тоже вышедших покурить. Над ними и над навесом, протянувшимся от дверей к тротуару, висел белый квадрат афиши со словом «Одесса». Одно слово большими буквами.

Если кто-нибудь подходил к двери и пытался ее открыть, тот или иной из курильщиков объяснял ему, что вход за углом, со стороны Лэрраби. Или же в двери, загораживая ее своей тушей, появлялся клубный вышибала и говорил ему это же. Вышибалы были с телефонами на голове, чтобы переговариваться друг с другом. Курильщикам, когда те, накурившись, хотели войти вовнутрь, дверь они открывали.

Линда вошла вовнутрь первой. Она казалась рассеянной и сосредоточенной в ожидании выступления. В конце концов она сказала:

— Ну, увидимся, — и бросила сигарету. Чили остался в обществе Торопыги, ударника в безрукавке, с банданой на голове и в кожаных нарукавниках. Уход Линды был кстати. Чили надо было кое-что спросить у Торопыги.

— Помнишь, ты рассказывал о девушке в автобусе, у нее еще младенец был?

— Ну? — насторожился Торопыга. — И что?

— Занятная история, — сказал Чили. — Интересно, что было потом?

— К чему ты клонишь? Думаешь, не отвел ли я ее в отель?

Господи, что за невозможный тип!

— Помнится, ты говорил, что ее из дома выгнали.

— Да, из-за цветного ребенка. Она сказала, что ее трахнул военнослужащий из Форт-Блисса. Она призналась ему, что беременна, а он ей: «Какая неудача! Меня как раз переводят в другое место».

— Ты познакомился с ней на пути в Эль-Пасо?

— Да, она туда направлялась парня этого разыскивать. Видишь ли, она считала, что он ей наврал, а сам никуда не уезжает.

— Говоришь, она хотела брать уроки пения?

— Да, пения, а еще привести себя в порядок, грудки подкачать и участвовать в конкурсе «Мисс Америка». Чтобы парень, который ее трахнул, увидел ее по телевизору, устыдился, что так подло ее бросил, и вернулся бы к ней. Мечтать, конечно, не вредно, согласен? Господи, да ее к конкурсу «Мисс Америка» близко не подпустят, и писклявый голосок не поможет!

Торопыга перевел взгляд туда, где перед клубом появился автомобиль, туда, где кончался навес и разгружались грузовики, но говорить он все говорил — объяснял, что ей он, конечно, ничего такого не сказал, не хотел обижать девушку, пусть и дуру.

Чили, слушая Торопыгу, все время чувствовал присутствие рядом этой машины, чьи фары ярко светились, бликуя на темном металле, но глаз на нее не поднимал. До тех пор, пока не услышал громкое:

— «Одесса». Что это?

Сказано это было с акцентом, заставившим Чили поднять глаза на машину — черный седан с четырьмя дверцами, марки «лексус», как и та, в которую сел Роман Булкин на аллее напротив своего фотоателье. Переднее окошко рядом с водительским местом было открыто, и в нем виднелся здоровенный блондин. Сзади, казалось, сидит лишь один пассажир, но было темно, не разглядеть, лысый он или в парике. Здоровенный блондин вылез — настоящий бычара в узком костюме, едва не лопавшемся на нем, и спортивной рубашке расцветки «вырви глаз», из тех, глядя на которые в магазине думаешь: «Неужели это кто-нибудь покупает?» Парень этот напомнил Чили Стива Мартина в комической роли «бешеного кретина» в «Субботним вечером». Он шел прямо к ним, в то время как Торопыга все плел свое — дескать, от девушки этой так воняло, что, сидя рядом с ней, он вынужден был дышать ртом, а не носом. Русский, встав напротив Чили, взглянул на афишу.

— Могу объяснить, что такое «Одесса» и что такое не «Одесса», — сказал Чили.

Только это он и сказал, Торопыга же моментально завелся.

— Слушай, я, по-моему, с человеком разговариваю, чего лезешь?

Русский посмотрел в его сторону не то с удивлением, не то смущенно. Он сказал:

— Я только хотел узнать, что такое «Одесса», — и, отойдя к стоявшим рядом, начал допытываться уже у них, что такое «Одесса».

— Подумать только! Говнюк иностранный! «Я ТОЛКО ХАТЭЛ УСНАТ, ШТО ТАКОЭ АДЕСА».

Чили глядел на «лексус», черный лак которого отражал огни Сансет-бульвар, а Торопыга все пыхтел, как паровоз:

— Знаешь, что мне надо было ему сказать? Знаешь?…

Он осекся, так как блондин опять прошел мимо него, возвращаясь к машине. Чили увидел, как заднее стекло поползло вниз. Блондин наклонился к окошку, о чем-то переговорив с сидевшим сзади человеком, после чего опять сел на свое место рядом с водителем. Окошко осталось открытым, и в нем показались теперь голова и плечи мужчины.

— Надо было мне сказать ему, что это город такой в Западном Техасе, откуда и пошло наше название. Совсем уж его запутать.

А вот в окошке появилась рука — большой палец поднят, указательный наставлен на Чили.

Чили подошел к машине, к Роману Булкину, глядевшему на него своими заплывшими глазами. Подняв руку, изображавшую пистолет, Роман целился теперь прямо в лицо Чили.

— Хлоп — и ты покойник! — негромко рыкнул он. — Дело лишь в сроках, верно?

Машина отъехала под неумолчное Торопыгино:

— Никогда не слыхал об Одессе? Господи, да откуда ты взялся такой?

— Так что теперь я только и поглядываю по сторонам, — сказал Чили, — до тех пор, пока либо Даррил не сцапает этого русского, либо я не натравлю на них «Фанатов Роупа».

Элейн маленькими глотками тянула виски.

— Вот тут я не понимаю, — сказала она. — Какова функция этого Рассела?

— Рассела. Он до часу дня не берет трубку, так что я с ним еще не говорил. Думаю, что все произойдет сегодня или завтра.

— Что произойдет?

— Син поручит явиться за своими тремя сотнями «косых».

— Погоди. Разве у русского они и вправду есть?

— Я же объяснил тебе, Элейн, что все это выдумки — незаконная торговля дисками и прочее. Объяснил? Нет, денег этих у русского нет. И вообще их нет. Но коль скоро Син думает иначе… Знаешь, кого мне напоминает акцент этого русского?

— Акима Тамирова, — сказала Элейн. — Но на что ты надеешься, громоздя одну проблему на другую?

— Что этим разрешу как ту, так и другую.

— Но ты ведь толкаешь Рассела на преступление…

— Ему не привыкать, Элейн. Эти рэперы с их судимостями — дурные мальчики. Когда-нибудь они так или иначе преступят закон, с чьей-либо помощью или самостоятельно. Тяга к преступлениям у них в крови, как у рецидивистов. Я почти уверен, что Томми платил им гонорар единственно потому, что побаивался не платить. Если я скину их с плеч, натравив на русских, а также на Раджи и Ники, я смогу сосредоточить свои усилия на «Одессе». Теперь о кино. Так станет Линда звездой или нет?

— Как прошел вчерашний концерт?

— С оглушительным успехом. Линда публику покорила, а был полный зал, почти двести человек. Вчера в «Марихуане» группа играла скорее рок, чем кантри. Торопыга был в ударе, бил как бешеный в два своих барабана. Глядя на него, думалось: «Да, этот и впрямь может быть настоящим Гонсалесом!» Когда-нибудь я все-таки наберусь храбрости и спрошу его, почему он не подкупит себе еще инструментов. А потом мы пили пиво в баре, и я опять вернулся к расспросам о девушке в автобусе, спросил его то, чего так и не понял — чем она собиралась платить за уроки пения.

— И за операцию на сиськах, — сказала Элейн.

— Она говорила, что подастся в проститутки, — сказал Торопыга. И добавил: — Ну, если так хочется…

— В каком смысле «может быть настоящим Гонсалесом»? — спросила Элейн.

— Есть такой бородатый анекдот, — сказал Чили. — Не слишком смешной. Но если говорить о вчерашней публике, то присутствовало много деятелей музыкального бизнеса. Их Хью пригласил. После концерта Линда сказала, что там был один тип из музыкального издательства, кинопродюсер — она забыла фамилию, — и двое людей из фирмы «Искусство» дали ей свои визитки и выразили желание побеседовать с ней. Одно выступление — и она нарасхват.

— Она сказала им о контракте с «БНБ»?

— Ну, конкретно о договоре и речи не было. Мы с ней все это обсудили и договорились на пятнадцати или двадцати процентах для меня в качестве директора и, так как все расходы понесу я, на половине прав на публикацию ее песен. Хью был занят и не успел подготовить письменный контракт. Он заделывал с агентом трехнедельные гастроли.

— Тебя это не волнует?

Элейн так произнесла эти слова, будто ее как раз это взволновало.

— Не беспокоюсь ли я, — сказал Чили, — что она может подписать контракт с кем-нибудь еще? Нет. Сказать по правде, я об этом не слишком задумывался.

— Она на это не решится, верно? Помня, сколько ты сделал для нее.

— Не думаю, чтобы она пошла на такое ради денег, — сказал Чили. — Но бизнес есть бизнес, и как можно ручаться?

17

Срок назначили в среду.

Чили сказал Сину Расселу:

— Я буду возле торгового центра не позже половины шестого. Ты с парнями будешь дальше по улице, неподалеку от их клуба на Кресент-Хайтс. Как только я увижу, что они выходят из ателье, я звоню, чтобы подать вам первый сигнал. Говорю: «Русские идут! Русские идут!»

Разговор этот происходил в ту же среду, утром, по телефону.

Если бы в голосе Сина прозвучали нотки понимания, Чили собирался сказать:

— Только не посчитай, что я русскую субмарину имею в виду.

Но собеседник его сказал лишь:

— Значит, это будет первым сигналом, да?

После чего Чили продолжал знакомить его с планом:

— Я жду, пока из ателье выйдет последний и проследует в клуб. Я — за ним. Когда ты увидишь, как я проеду мимо, это будет значить, что все русские в клубе и можно нагрянуть.

Син спросил:

— А ты где будешь?

— Если я проеду мимо, значит, буду в машине.

— А поедешь куда?

— Не знаю. Домой, наверное.

— Я-то тебя за знаменитого П.М.Ж. держал! А ты в кусты.

— Дело это — твоя забота, не моя. Я с этого ничего не буду иметь.

— Мы вот как собираемся сделать, — сказал Син. — Встретиться в торговом центре. Те выходят, мы едем за ними в клуб. Я в твоей машине, и мы едем впереди.

— Сколько всего машин? — осведомился Чили.

— Твоя и еще две-три.

— В торговом центре всегда полно народу, — сказал Чили. — Толчея. И всегда трудно припарковаться. Таким количеством машин мы не сможем держаться вместе.

— Я паркуюсь там, где мне нужно, — сказал Син. — Да хоть бы и на стоянке для инвалидов. Там всегда есть место.

— Да, но стоянка эта слишком близко от фотоателье. Они нас засекут. А меня они знают.

— Слушай, друг, ты сказал это так, словно не хочешь быть со мной заодно. Понимаешь, ты мне нужен как свидетель и потерпевшая сторона, чтобы указать на того, кто украл деньги у компании. А мы будем якобы полиция, снимающая показания.

— Ну, этого они не потерпят, — сказал Чили. — Копов они не уважают.

— Да кто их уважает-то? — сказал Син.

— Я хочу сказать, они их на дух не выносят. Когда они все притащатся, Син, и ты им заявишь, что ты коп, они устроят настоящий погром.

— Я сказал тебе, как мы собираемся это сделать, — проговорил Син.

В шесть часов с минутами Раджи ждал, стоя в темноте возле сотого номера по Уилшир-бульвар. Он ходил взад-вперед и даже притопывал в своих сапожках, но шпоры все никак не звенели как должно. Наконец, ну наконец-то, в конце бульвара показалась машина и, быстро развернувшись, подкатила к Раджи.

— Ты знаешь, сколько я прождал тебя?

«Вот дурак, шпоры нацепил» — сразу же углядел обновку Элиот. Он мог бы вмазать Раджи, напомнить, по скольку часов сам обычно ждал, погибая с тоски, этого щеголя-недомерку, но он лишь сказал:

— Мне надо было забрать одну вещь.

— Тебе надо было меня забрать, а вовсе не вещь.

— Забрать костюм, который я купил.

— Зачем это тебе костюм понадобился?

— Для кинопробы.

— Ох-ох! Это тебе Чили Палмер сказал?

— Нет. Дама со студии «Тауэр». Сказала, что они мне позвонят.

— Ясно. Не звоните, мы сами вам позвоним, чтобы сообщить о дне, когда будем пробовать самоанцев ростом под потолок и педерастов-ниггеров! Ты что, не видишь, что эта сволочь делает? Как он пытается тебя обкрутить? И восстановить против меня? Испугался, что я тебя на него напущу! Прикажу — оторви мерзавцу голову и без нее не возвращайся! Понял, что я говорю? Он в штаны наложил, представляя, что я могу с ним сделать. Черт, придется теперь действовать самому!

— Та дама сказала, что мне надо будет прочесть кусок из сценария.

— А ты и поверил? Что за дама такая?

— Я фамилии не разобрал.

— Да она сказала тебе то, что Чили Палмер велел ей сказать! Неужели сам не видишь? Господи, тип этот так достал меня, что уж не знаю, вытерплю ли еще хоть немного. Да я с самого начала в этом сомневался. Ники говорит: давай выждем, посмотрим, раскрутится ли Линда. Я, конечно, согласился: ладно, давай выждем. Но внутренне я был против. Понимаешь?

Откинув волосы со лба, Элиот воззрился на Раджи.

— Я думал, выждать — это ваша идея.

— Эй, ты за дорогой следи!

Раджи склонился к радиоприемнику, передававшему поп-музыку.

— Никогда тебе этого не говорил! Ники так это расписывал, знаешь, как он умеет зубы заговаривать? Ну, я и не возражал.

Они ехали в час пик в потоке машин, следовавших в восточном направлении. С самого побережья Элиот вел лимузин по средней линии. Раджи ткнул пальцем кнопку станции 106, передающей модные ритмы. Перегнувшись через него, Элиот выключил радио.

— Какого черта ты себе позволяешь!

— Я забирал костюм в магазине «Для крупных». Припарковался, как всегда, через дорогу возле торгового центра. И когда переходил дорогу, вижу, стоит машина Чили Палмера.

Раджи внимательно слушал.

— Да? И что же? Хочешь сказать, что он опять встречался с копом?

— Я и сам вначале так подумал, но нет, в машину к Чили Палмеру сел Син Рассел.

— Рассел. Ты уверен, что это был Син?

— Да, это был он. Его шляпа.

— Они беседовали, да? Должно быть, Син просил у Чили денег. Того трудно разыскать, и Син наконец-то его выследил. И как долго они говорили?

— Они вместе уехали.

— Вот как? И что же ты сделал?

— Сюда приехал, чтобы забрать вас.

Они ехали в ряду машин, глядя, как там и тут в темноте мелькают фонари сигнала торможения. Элиот терпеливо слушал. А Раджи все говорил и говорил. Было ли ему что сказать или не было — он говорил. Но время от времени он задумывался, и когда он слишком долго думал, его надо было чем-то отвлечь, встряхнуть. Поэтому Элиот сказал:

— Вы терпите Чили Палмера, выжидая, пока он превратит или не превратит эту девку в звезду. Ждете и беситесь от этого, правда? Но выжидая, вы ничего не теряете. Вы сами мне так сказали. А вот терпеть Ники — совсем другое дело. Ведь предполагалось же, что вы партнеры.

— Мы и есть партнеры, — сказал Раджи. — На половинной ответственности.

— Он предоставляет вам кабинет и возможность по вашему усмотрению управляться с артистами, за что и получает половинную долю всего, что вы зарабатываете.

— Ну да, — сказал Раджи. — Таковы условия.

— В том числе и половину того, что принесет вам Линда, если раскрутится. Но из того, что зарабатывает Ники, болтая по этому своему телефону на голове, вы не получаете ни шиша.

Оба они сейчас в разговоре называли Каркаттеру «Ники», точно так же, как назвал его Чили Палмер, заявившись к нему в кабинет с вопросом о Джо Лазе.

Элиот тормознул, так как их подрезал задний автомобиль. Перегнувшись через Элиота, Раджи нажал на сирену. Он сигналил, вопя: «Кретин!» водителю автомобиля.

— Он вас не слышит, — сказал Элиот.

Он подождал, пока Раджи усядется на место и успокоится, после чего еще разок подначил его:

— Что же тогда такое шеф, если Ники вы называете партнером?

Раджи уставился на него.

— Ты что, не можешь выражаться яснее? Что ты хочешь сказать?

— Вам нужен новый партнер.

— Это ты себя имеешь в виду, да? Если я правильно тебя понял, ты не прочь получить половину из того, что даст нам Линда.

— Половину, принадлежащую Ники, — сказал Элиот.

Раджи требовалось время, чтобы переключиться на мысль о Ники.

— Я еще не решил, каким образом это сделать.

— А я решил, — сказал Элиот. — Выкинуть его из окна и инсценировать самоубийство.

— Элиот, — сказал Раджи таким тоном, словно укорял того в непроходимой тупости, — окна в офисе не открываются.

— Я и не офис имею в виду, — сказал Элиот.

Раджи его слышал, но он был хозяином Элиота. Если уж он сказал, что Элиот ошибается или сморозил глупость, то он от этого не отступит и последнее слово оставит за собой.

— Человек, кончающий жизнь самоубийством, разбегается и сигает в закрытое окошко? Разбивает стекло, чтобы быть изрезанным осколками?

Элиот предполагал вовсе не это. Мысленно он представлял, как отвезет жертву в отель вроде отеля «Рузвельт» и там скинет с верхнего этажа. Но Раджи завелся:

— И Ники оставляет предсмертную записку, да? «Я больше не в силах жрать то дерьмо, которое подсовывает мне сука жизнь, и потому кидаюсь из окна», так, что ли? Ты сделал это разок на Гавайях и думаешь: «Вот оно. Вот что надо повторить». Глупее глупого, дружище!

Элиоту хотелось сказать: «Кончил?» Но к чему говорить такое? И он помалкивал, ведя машину в потоке других, делая вид, что задумался.

Помолчав немного, Элиот сказал:

— Знаю, что вам нужно! — Сказал так, словно его только что осенило. — У вас ведь есть тот пистолет… Могу поклясться, что вы не прочь подойти к Ники вплотную в этих ваших сапожках со шпорами и пристрелить его: паф! — прямо в сердце, когда он вытаращит на вас глаза.

Раджи закивал.

— Вот это я мог бы сделать.

— Так что же вам мешает? — спросил Элиот.

18

Откинувшись на диванные подушки, он разглядывал балки высокого потолка, голые переплеты окон, книжные полки, мраморный камин и яркие пятна цветущих растений, в изобилии расставленных по комнате и похожих на постеры картин. Еще там были журналы, мягкие кресла с бледно-зеленой узорчатой обивкой, зонтики в подставке в передней, полочка для шляп… К нему наклонилась Элейн, предлагая выпить.

— У тебя нет телевизора.

— Он в спальне. Виски подойдет?

— Прекрасно.

— А я решила: выпью-ка водки. Я так устала…

Она протянула ему стакан. Он сделал большой глоток, обжегший ему язык, — о-о, господи! — и опять, подняв глаза, увидел, что Элейн со спокойным выражением смотрит на него.

— Что случилось?

Он ей расскажет, но позже. Он сказал:

— Ты кажешься другой.

— Правда?

Ему понравилось, как спокойно она это сказала.

— Элейн, не надо ни о чем волноваться.

— Серьезно?

— Но ты волнуешься и кажешься другой.

Она пожала плечами, которые облегал свободный котоновый свитер, отвела глаза и снова обратилась к нему взглядом. Его удивили джинсы. В студии на ней всегда был костюм с закатанными рукавами. Он видел ее в кабинете, слышал ее бесконечные разговоры — она ходила взад-вперед по комнате, говорила, курила, то и дело гася сигарету в огромной пепельнице, или уходила, оставляя сигарету горящей. Она заправляла производством на крупной студии и пользовалась уважением.

Дома она казалась мягче.

И смотрела на него спокойными карими глазами.

Он сказал:

— Да ты просто девчонка! — и сам улыбнулся собственным словам.

— Заигрываешь со мной, Чил?

— Наверное, но непреднамеренно. Скорее как реакция.

— На что?

— На тебя. Ведь и ты заигрываешь со мной, правда? Как вчера за обедом.

— Ты все еще в некотором шоке?

— В ушах звенит, но чувствую я себя прекрасно.

Она больше не отводила глаз, продолжая смотреть на него.

Она сказала:

— Ну и как? На ногах устоишь?

Он поставил стакан на кофейный столик и, упершись руками в колени, сделал усилие, вставая. Они стояли совсем близко друг от друга.

Она сказала:

— Погляди на меня.

Он не улыбнулся, но глаза его смеялись.

— Гляжу.

Она сказала:

— Жутко целоваться хочется.

Сказала серьезно, но так по-детски. Так близко ее глаза, рот, чистый, без помады. Он сказал:

— Я тоже как раз об этом думал, Элейн. — И, обхватив руками ее стройное тело, притиснув к себе, увидел ее глаза совсем рядом, и они поцеловались — приноровившись, слились в долгом поцелуе, и, оторвавшись наконец друг от друга, оба улыбнулись, довольные, что все было так хорошо — без сопенья, слюней и чрезмерного усердия. Да. Это было здорово.

— Мы могли бы продолжить, — сказала Элейн, — и посмотреть, куда это нас заведет.

— Продолжить лежа, — предложил Чили.

— И сняв одежду, — сказала Элейн и повела его наверх.

Они занялись любовью, и это было хорошо.

Отдохнули и опять занялись любовью, и это было даже лучше, гораздо лучше.

В темноте, не размыкая рук, он спросил ее, еврейка ли она. Она ответила, да, конечно, чистокровная. Он сказал, что спрашивает потому, что удивился, когда с ним в постели она призывала Иисуса. Она спросила о его национальности, и он ответил, что больше всего в нем итальянской крови. Он спросил ее, сколько ей лет. Сорок четыре, отвечала она. Он удивился, что она не уклонилась от ответа и даже не запнулась. Она спросила, что же в этом удивительного, разве сорок четыре — это такой уж позор? И сразу же сказала, что не прочь выкурить сигарету. Он сказал, что думал, что она бросила. Она сказала, что по особым случаям можно сделать и исключение. Он что, против? Нет, вовсе нет, сказал он, он и сам закурил бы, но это только в том случае, если ей не хочется повторить. Она сказала, что не стоит — лучше не искушать судьбу. И звенит ли у него все еще в ушах? Немножко, сказал он.

Он рассказывал, что вырубился от взрыва, взрыва световой гранаты. Его словно о кирпичную стену швырнуло, даже хуже. И грохот просто немыслимый…

Они сидели теперь в постели в подушках, голые по пояс, под простыней, при свете лампы. Элейн курила сигарету из новой пачки, которую она перед тем открыла. Чили заметил это. Сам он курил сигару, и пепельница стояла между ними.

— Мимо такого здания проходишь сотни раз и не замечаешь. Вывески нет, белая штукатурка, похоже на бывший ресторан, который эти иностранцы прибрали к рукам, перед входом решетка, за нею нечто вроде патио и маленькая табличка: «Яни». Внутри парень, следит, достаточно ли славянская у вас внешность и похожи ли вы на уголовника, если да — то он открывает ворота. Мы с Сином шли впереди, было темно, и «Фанатов Роупа» и еще двух парней с пулеметами, которых они прихватили и которые держались сзади, швейцару видно не было. Син говорит ему: «Как дела, дружок?» — и просовывает через решетку хромированный кольт сорок четвертого калибра. Спокойно так это проделывает, невозмутимо. Швейцар открывает ворота, и Син делает знак «Фанатам» следовать за нами. Мы в патио, просторном, похожем на вестибюль, и перед нами толстенные двойные двери. Син взламывает первую дверь, и до нас доносится музыка.

— Балалайки? — спросила Элейн.

— Наверное. Во всяком случае, не Эрик Клэптон. Син открывает двери, и мы входим. Внутри действительно похоже на ресторан. Кругом — пустые столики, но за ними — никого, все сгрудились в глубине, стоят у бара. Одни мужчины, человек десять, одетые так, как уже лет двадцать не одеваются. Эдакий «Съезд неприкаянных», где собравшиеся — сплошь Клайды, только Клайды-гангстеры, которые уставились на тебя, словно думая: «Что здесь происходит? Что эта кодла здесь делает? Эти цветные в темных очках и с оружием?»

— И к тому же ты, — сказала Элейн.

— Ага, и к тому же я. Син своих парней так рассредоточил: двое с пулеметами по углам, остальные с автоматическим оружием большого калибра — «глоками» и «береттами» на изготовку — в середине. По пути Син говорил, как он сделает — покажет тому жетон и велит раскошеливаться, гнать денежки, которые они сперли. «Ну а если не поможет, — это его подлинные слова, — мы поставим этих подонков на колени и начнем отстреливать по одному, пока не выбьем из них деньги».

— Что за жетон? — удивилась Элейн. — Он что, за полицейского себя собирался выдать?

— Ну да, и я тоже должен был быть с ними, ни для чего, просто в качестве свидетеля и потерпевшей стороны. Я сказал ему, что жетон этот их лишь взбесит — копов они ненавидят. Но вышло так, что ему не пришлось ни жетона показывать, ни говорить с ними. Я увидел, как Роман Булкин воззрился на меня: «На кой черт ты этих ниггеров сюда ко мне приволок?» На чем разговор и окончился.

— Слова, взорвавшие ситуацию, — сказала Элейн.

— Ну да, Сину только это и требовалось. И никаких тебе поддельных жетонов — «Фанаты» открывают стрельбу, а русские пытаются уйти, причем некоторые на ходу вытаскивают оружие. Вижу, кое-кто уже упал. Вижу, как оборачивается Булкин и бармен за стойкой передает ему что-то, что Булкин швыряет в нас. Я вижу, как штука крутится в воздухе, и думаю: «Господи боже, так это ж динамитная шашка!» Шашка падает на пол и катится под столик аккурат перед Сином. Секунды две, не больше, тишина, и вдруг — взрыв! Да какой! Вспышка света, обжигающе-яркого, словно в лицо тебе направлен прожектор, и тут же — бум! Грохот неимоверной силы, такой, Элейн, что даже представить себе невозможно, прямо в тебя — в лицо, в голову… Будто стена на тебя обрушилась — не ты врезался в стену, а она на тебя упала. Меня сшибло с ног прямиком на одного из парней Сина. Головой я угодил ему в лицо и, должно быть, здорово расшиб его. Лежу на полу и вижу неподвижные тела на полу, а парочка других еще как-то трепыхается — это те, кого не так уж сильно контузило. Думаю, это было самодельное устройство, не настоящая граната, не из тех, что рвет человека пополам или отрывает ему голову. Бармен держал его под стойкой вместе с оливками. Вижу, один из парней Сина, тот, что с пулеметом, как-то скособочился, прислонился к стене и трясет головой, а потом начинает палить. Он все палит и палит, и Булкин падает, и еще другой — а тот все палит, бросает пулемет, хватает с пола пистолет и продолжает стрельбу. Син лежал на полу и почти все его парни тоже, но я выбрался. Оглушенный, еле на ногах держался, но выбрался. Проковылял кое-как… скажу я тебе, это было нелегко, но я дополз до машины и влез в нее.

— И приехал сюда, — сказала Элейн.

— Ага. Ты удивлена? Я вот удивлен. Я имею в виду — сейчас, когда вспоминаю, как все это было. Я даже и не сомневался в том, куда ехать. Просто приехал, и все.

— Ты знал, что я позабочусь о тебе, — сказала Элейн. — Но как ты нашел дом? Разве ты знал, где я живу?

— На Лома-Виста свернуть с Маунтин-драйв. Три года назад я завозил тебе первый вариант «Поймать Лео». Я подумал, что дом узнаю — большой такой, в английском стиле. Рядом еще какая-то знаменитость жила.

— Дин Мартин. Они жили через два дома от меня. Ну а что полиция?

— Ее и духу не было, когда я отъезжал.

— Ну а теперь?

— В одиннадцать послушаем «Новости».

— И все это войдет в картину?

— Надо думать. Иначе чего ради я столько вытерпел?

— Ты замечаешь, что таким образом пишешь сценарий, сам подготавливая события?

— Да, но события эти вытекают из характеров, Элейн. Я не насилую своих персонажей, не заставляю их поступать против воли. — Он взглянул на нее с ласковой улыбкой. — Хочешь еще разок попробовать?

— Ты это серьезно?

— Попытка не пытка.

Элейн выдвинула ящик тумбочки, пошарила там и извлекла оттуда две таблетки.

— Вот, возьми одну.

— Что это? Стимулянт?

— Пастилка, освежающая дыхание…

19

Даррил Холмс позвонил ему во «Времена года» утром во вторник. Чили еще не вернулся. Попав в отель лишь около одиннадцати и проверив оставленные сообщения, он перезвонил Даррилу, и этот его единственный дружок-полицейский сразу же накинулся на него:

— Где вы пропадали?

— В каком смысле «пропадал»?

— Лейтенант интересуется, сами вы приедете к нам на Уилшир или мне вас привезти?

— Что, лейтенант прямо у аппарата стоит?

— Даю вам час.

Отдел организованной преступности помещался в самом дальнем помещении полицейского участка, за заставленным столами и папками коридором, ведшим во владения Даррила.

Сев, Чили вынужден был помолчать, чувствуя на себе взгляд Даррила. Что в нем было, в этом взгляде — разочарование или что другое?

— Вы это видели в «Новостях»? Утренние газеты читали?

Чили сказал — да. Вместо того чтобы тянуть время, притворившись непонимающим.

— Пятеро убитых, — сказал Даррил. — Трое из них — русские, в том числе Роман Булкин. Еще двое русских — в «Сидарс», в критическом состоянии, с пулеметными ранениями, хотя никакого пулемета найдено не было. Два рэпера, известные как Кирпич и Дыра, пристрелены, уже когда, упав, валялись на полу. Они буквально изрешечены пулями, найденными под полом. Сам Синклер Рассел в отделении реанимации в «Сидарс» с проломленным черепом, сломанной челюстью и выбитыми зубами — почти всеми. Видимо, они посчитали его убитым и только потому не пристрелили, как двух других. Еще несколько из его банды лечатся от тяжелой контузии. Я уверен, что тут не обошлось без световой гранаты. Знаете, что это такое?

— Слышал краем уха.

— Если б услышали не краем — оглохли бы. Как это вы организовали, столкнули этих рэперов с русскими?

— Я не собираюсь вам отвечать, — сказал Чили и выдержал еще один пристальный взгляд. — Да что я, сумасшедший, что ли? — сказал Чили. — Зачем мне самому подводить себя под обвинение? Я бы рассказал это вам, Даррил, если бы это осталось между нами, но не для протокола и передачи всего лейтенанту.

— Я расследую множественное убийство, понимаете? Опустить что-то в нем, смотря на это сквозь пальцы, для меня исключено.

— А я не даю показаний. И не должен их давать. У вас есть и другие участники.

— Парочка русских, не говорящих по-английски и не желающих объясняться с переводчиком.

— Ну так заставьте их!

— Либо можно устроить опознание для вас — выстроить вместе с вами в ряд подобранных людей и посмотреть, не укажут ли на вас свидетели.

— Парней, которых пристрелили, контуженых, без сознания, рэперов вы считаете свидетелями? Чего вы ко мне привязались? Ведь именно меня они пытались убить.

— Дело не в вас, — усталым голосом сказал Даррил, — но я должен узнать все досконально.

— Арестуйте двоих русских, Даррил, без права на поручительство, судите, дайте им срок и закройте дело. Обычная бандитская разборка. Меня все еще держат на прицеле Раджи, Ники или кто там нанял Джо Лаза, чтобы меня убрать. Неужели жертва не имеет никаких прав?

И опять этот пристальный, оценивающий взгляд, после чего Даррил шлепнул на стол перед Чили папку и открыл ее.

— Хотите узнать про Раджи? Я отправился в отдел бандитизма за сведениями, надеясь, что обойдусь без компьютера. Не люблю я всю эту автоматику. Ну я и спрашиваю: «Знаете некоего Раджи?» Сержант говорит: «А какой из них вам нужен?» Пришлось включить компьютер. И найти там разных Раджи. — Даррил углубился в папку. — Тот, кого вы знаете, это Раджи Тейлор.

— Он под этим именем ходит?

— Нет, дружище, это имя, записанное в его метрике. Роберт Тейлор. Пойман на растратах, воровал автомобили в округе и перепродавал их. Был осужден окружным судом, после чего в табуляре Роберт Тейлор превращается в Реджи — Реджи Джексон, Реджи Миллер — думаю, что после того, как он был назван в честь кинозвезды, он считал своим долгом и клички брать соответствующие, называться именами знаменитостей, словно все они ему ровня. Особой изобретательности не выказал до тех пор, пока не придумал себе имя Раджи. Потом уже он фигурирует как сутенер. Попадался пару раз при облавах, но в последние годы ни в чем не замешан.

— А фамилии у него нет как нет!

— Да, просто Раджи. Как Либерейс. Что сближает его с парнем, который работает на него. Вам знаком Элиот?

— Ага. Педераст-самоанец.

— Пора и о нем поговорить. Видите ли, выяснив, что Раджи сутенерствовал, я связался с отделом сексуальных преступлений. И узнал, что Раджи является агентом некоторых стриптизерш и платит телохранителю по имени Элиот Вильгельм.

— Но это не настоящее имя.

— Знаю. Подлинное его имя Вилли Виллис. Но зачем парню, говорящему, что он самоанец, понадобилось зваться Элиотом Вильгельмом?

— Ну, если тебя зовут Вилли Виллис… — сказал Чили.

— Знаете, что интересно в этом Элиоте? — прервал его Даррил. — Что он отбывал срок в исправительном заведении «Кулани», это на Гавайях, за то, что выкинул кого-то из окна отеля с десятого этажа. Будучи в тюрьме, попал в заварушку, дрался, буянил. Сломал руку охраннику и едва не убил ножом двух своих сокамерников.

— Да, с таким шутки плохи, — сказал Чили, думая о предложенной им этому парню кинопробе. — Элиот мечтает пробиться в кино. Потому и придумал себе такое броское имя.

— Вот как? И он что, способный?

— В известных способностях ему не откажешь, например, выбрасывать людей из окна. Но в разговоре он смирный, как огромный плюшевый медведь. Так он с Гавайев?

— Там он совершил преступление, и там же его судили. Теперь же он ошивается с Раджи, почему его и держат на заметке в отделе сексуальных преступлений, так как не заметить такого трудно. Мама его афроамериканка, Марселла Виллис, живет в Комптоне. Она называет ребенка Вилли и объясняет ему, что папа его самоанец и, когда они познакомились, был военным моряком. Говорит, что они должны были пожениться, но как только родился Вилли, самоанец ее бросил и вернулся к себе на Самоа. Она говорит также, что самоанец он только наполовину, но роста он огромного и очень сильный. Подростком Вилли меняет имя и отправляется на розыски предполагаемого отца, но добирается он только лишь до Гавайев. Видите ли, считать себя самоанцем ему нравится, но ничего об их культуре и что они такое, он не знает. Он строит из себя самоанца, комплекция у него для этого подходящая, но, кроме комплекции, ничего самоанского в нем нет.

— Что бы там ни было, — сказал Чили, — его досье гораздо интереснее, чем досье Раджи, а обвинение в насильственных действиях и хулиганстве гораздо живописнее, чем когда в вину тебе вменяется угон автомобилей и связь с проститутками.

— Вот он и мог застрелить русского у вас в доме, — сказал Даррил. — Вам это приходило в голову?

— Но тогда при чем тут Джо Лаз? Мне нравится сюжетный ход, который вы обыгрывали раньше: Джо Лаз убивает русского, а потом сам получает пулю из своего же собственного оружия.

— Ну, тогда Элиот с его бешеным характером вполне мог пришить Джо Лаза, предварительно избив его по наущению своего босса Раджи.

— Вы обвиняете меня в придумывании сюжетных ходов, — сказал Чили, — а сами сейчас занимаетесь тем же самым.

— Да? А я-то считал, что собираю воедино улики, пытаясь понять, кто убийца, после чего закрываю это дело и концентрируюсь на русской бандитской группировке, пока на меня не навесят еще какое-нибудь дело. Моя жена поинтересовалась, почему я в последнее время так поздно задерживаюсь на работе. Я же ответил ей, что это потому, что Чили Палмер делает кино.

Проснувшись в это утро с Элейн, Чили подумал, что впервые в жизни проснуться с женщиной ему показалось отдельным, имеющим собственную ценность приключением, а не просто финалом вместе проведенной ночи. Ведь проснувшись, можно даже не вспомнить имени женщины — как ее там: Джоанни, Джоанна?… Вот она похрапывает с открытым ртом, а ты удивляешься: неужели это та самая женщина из коктейль-холла, которая казалась тебе накануне настоящей кинодивой, но чье имя ты тогда не помнил, да и сейчас не помнишь? Проснувшись рядом с Элейн и глядя на нее, еще спящую, он отчетливо помнил все, что было накануне. И когда он коснулся ее лица, а она открыла глаза, она не застеснялась и не устыдилась. Лишь поглядела на него и сказала:

— Ты еще здесь? — и улыбнулась. А когда он заулыбался, спросила: — О чем ты думаешь?

Он ответил, что на ум приходит реплика из картины «Касабланка», но хочется придумать нечто получше.

— Финальная реплика? — сказала она. — Ее трудно переплюнуть. — Он сказал, что хочется быть оригинальным. Она спросила: — Ну, тебе было хорошо? — Чудесно, сказал он, просто здорово, и что он думал о том, что если сначала просто дружить, а потом стать любовниками… Но Элейн прервала его, сказав: — Не старайся, Чил. Знаешь, слов «чудесно» и «просто здорово» вполне достаточно.

День после этого прошел в делах: он встретился с Хью Гордоном на «БНБ», чтобы обсудить планируемые гастроли «Одессы» и выпуск и продажу их сингла.

— Тебе это недешево обойдется, Чил. Пятьдесят тысяч для новичков, и это только за то, чтобы охватить один штат, розничную торговлю и радио. Расходы на гастрольную поездку — отдельно. Я могу дать отбой прямо сейчас, если хочешь.

Чили сидел на диване сбоку, напротив гигантского письменного стола Томми, из-за которого с другой стороны выглядывала аккуратная головка Хью. Чили сказал:

— Нет, продолжай.

— Что касается расходов по части гастролей, то междугородний автобус им не нужен. Я арендую для них фургончик на пятнадцать пассажиров, где будет полно места и для усилителей, оборудования и багажа. Дейл сказал, что он поведет его. Должен тебе признаться, что парень этот — просто находка. Три недели переездов, питание и гостиницы для четверых, включая Виту… Погоди, для пятерых: я забыл Кертиса, который ставит им звук. Итак, с фургончиком расходы потянут на семьдесят пять сотен. Они прихватят с собой несколько сотен си-ди-дисков и штук сто маек. Майки черные с красной заливкой спереди, на которой надпись белой краской: ОДЕССА. Линдина задумка. Продать их — так можно выручить пять «косарей» или больше, в зависимости от приема у публики — пройдет ли у них шоу. Если пройдет с успехом, этим можно будет почти покрыть расходы.

Хью говорил все это, поминутно заглядывая в лежавшие перед ним записи и не выказывая большого энтузиазма.

— Ты вроде не рад этому, — сказал Чили.

— Просто озабочен, — ответил Хью. — Мы переделали си-ди, включив в него новые песни, и из одной готовим сингл для посылки на радиостанции. А я вот все думаю, не рановато ли.

Что за странность!

— Но, Хью, они играли вместе лет десять. Неужели же ты думаешь, они не спелись?

— Главный вопрос, который я себе задаю, — сказал Хью, — это куда отнести эту музыку? Ну, пускай это рок со звенящей ноткой, звонкий рок, очень американский, как заявляет Линда. Но, по-моему, так определяя, попадешь в нишу слишком узкую — не то рок, не то кантри. Поэтому, наверное, мы обратимся к альтернативщикам. Разошлем запись на второразрядные станции, передающие альтернативную музыку. Если она прозвучит, крупные станции сами заинтересуются. На той неделе они играют в четырех клубах Лос-Анджелеса. Это все часть моей программы. А через неделю начинают колесить по окрестностям — трехнедельный тур и, наверное, не прибыльный, если не распродать билеты. Мы будем раздавать контрамарки, чтобы пустого зала не было. Важно, чтобы о нас заговорили. К тому времени, как группа доберется до Сан-Диего, это к концу первой недели, альтернативные станции начнут крутить сингл.

— А почему бы не разослать этот сингл всем станциям по пути следования? — сказал Чили. — Пусть послушают запись и решат, нравится им это или нет.

— Да потому что они не станут ее пускать в эфир, — сказал Хью, — если посчитают, что она не их формата, не укладывается в их представления о том, что любят их слушатели. Для этого нам и нужен рекламный агент-промоутер, парень, вхожий на радиостанции, многие из которых у него в кармане.

— А на сколько он потянет?

— На двадцать пять «косых», но дело того стоит. Половину суммы он отдает на те станции, которые выберет, — на их собственные рекламные акции. Как будто он представляет их, и только их. Так теперь это делается. Он отправляет запись музыкальному директору: «Можешь прокрутить это для меня, братец?» Запись начинает крутиться, он опять звонит: «Большое тебе спасибо, братец, но не мог бы ты дать ее и в хорошие часы тоже?» А его люди в это время работают и с другими станциями.

— Ну, двадцать пять — это не страшно, — сказал Чили.

— Это только предварительно. Мы предложим ему еще двадцать пять в качестве премии в зависимости от количества прокруток. Далее следует еще одна сторона рекламной кампании — нанять людей, которые станут работать на нас на улицах, наведываться к различным торговцам. Это все будет увязано с гастролями. Например, «Одесса» играет в городе, наша уличная команда работает в музыкальных магазинах. Они заговаривают зубы менеджеру, всучивают ему часть товара бесплатно, чтобы быть уверенным, что диск он пустит в продажу, уславливаются о прокрутке прямо в магазине и прицепляют в витрине роскошную афишу с портретом Линды Мун. Они распространяют рекламные листовки, расклеивают по городу афиши, раздают синглы старшеклассникам. Дать им двадцать «косых» и пообещать еще десять в качестве премии, если выполнят поставленную им задачу, — и они выжмут из диска все, что можно.

— Вместе с премиями, — сказал Чили, — это выходит примерно на восемьдесят «косых». Ну а дальше?

— Переходим к следующему этапу, — сказал Хью. — Раскрутке в масштабе всей страны. Но это если получится с раскруткой местного значения. Надо, чтобы дело пошло, тогда можно думать о выходе на страну в целом.

— Но еще даже не начав, ты уже сомневаешься в Линде, — сказал Чили.

Хью покачал головой.

— Нет, дело не в Линде. Линда как раз наш основной козырь. Я беспокоюсь о диске. Играть музыку по клубам — это одно, но для выхода в эфир, думаю, ее надо подправить, как-то подкрепить звук, сделать его полновеснее.

Это он уже слышал — Чили вспомнил слова Кертиса о том, что звук следует сделать объемнее.

— Твой звукорежиссер тоже так считает.

— Ну вот видишь, а ведь Кертис по части записей — дока. Он говорил мне, что хотел бы еще поработать над синглом, микшировать звук заново. Буквально его слова следующие: «Я мог бы приложить к этому материалу руку, и тогда качество диска стало бы на порядок выше».

— Но ты же в курсе того, как Линда порвала контракт с фирмой, пожелавшей что-то там изменить в ее стиле. Вернула им деньги.

Хью пожал плечами.

— Ребячество. Ты директор, деловой человек, поговори с ней. Спроси Линду, чего она хочет — стать звездой или всю жизнь играть по заштатным клубам. Я вовсе не утверждаю, Чил, что переработка звука гарантирует нам успех, но мы получим большие шансы на раскрутку диска.

— Не думаю, чтобы она согласилась, — сказал Чили и увидел, что Хью смотрит на него, словно желает что-то сказать, но сомневается, стоит ли.

— Знаешь, фирма «БНБ» может обойтись и без ее разрешения. — Вот оно! — Мы можем поступить так, как считаем лучшим. Существуют законы бизнеса, Чили. Мы не музыкой торгуем, а дисками.

Чили сказал, что должен подумать.

— И не раздумывай слишком долго. Через неделю начинается турне.

— Ты кого-нибудь уже наметил в промоутеры?

— Да, я переговорил с Ником Каром. Он сказал, что взялся бы за это, но сначала должен послушать запись.

— Не хочу я его! — запротестовал Чили. — Господи, Хью, чего это при всех своих связях ты обратился именно к Ники!

— Я же сказал только что — бизнес есть бизнес, верно? Ты, кажется, считаешь, что с подонками нельзя иметь дела? Но если дать запись Нику Кару, в эфир он ее пропихнет. Он свое дело знает — заговорит любого до смерти и добьется своего. Что не означает, что тебе надо с ним дружиться.

Чили погрузился в размышления, а Хью наблюдал за ним.

— Тебе, по-моему, не нравится идея заплатить кругленькую сумму не кому-нибудь, а именно Нику.

— Ты прав, — согласился Чили, — но если ты захотел привлечь его, спорить я не стану. Дай ему запись и составляй контракт. А я загляну потом к нему в офис на пару слов.

— Не сорви этим все дело, Чил. Но я не хочу сказать, что ты должен слишком уж с ним церемониться или тереться с ним.

Последние слова услышала входящая в кабинет Эди.

— А я не прочь немного и потереться, — сказала она. — По-моему, трауром увлекаться не стоит. Вот пришлось подкупить себе нарядов. Например, этот — в «Саксе» купила. Нравится? — Вытянув руки, она покружилась перед ними. — По-моему, прелесть, правда? Маленькое платье для коктейлей. Но вообще-то черный цвет — не мой. — Она уселась рядом с Чили на диван и положила руку ему на колено. — Вы, ребята, работаете или прохлаждаетесь? — Убрав руку, она открыла сумочку, а Хью принялся объяснять ей, что они обсуждают предстоящие гастроли и кандидатуру промоутера.

— Погоди-ка.

Эди извлекла из сумочки пачку «Виргинских тонких» и зажигалку. Сунув сигарету между зубов, она несколько раз щелкнула зажигалкой, безрезультатно, и повернулась к Чили. Тот чиркнул кухонной спичкой, склонившись к ее лицу, дал ей закурить, после чего загасил спичку.

— Ты такой крутой, Чил, — сказала Эди. Она закурила, выпустила облачко дыма. — Но знаешь что? Я сейчас провернула такое крутое дельце, что не поверите, когда расскажу.

— Ты выпила, да? — поинтересовался Хью.

— Несколько «стингеров». Уже сколько лет не пила «стингера», а тут выпила с мужиком, практически не пьющим. Тринадцать лет в разъездах, а выглядит потрясающе. Вспомнили с ним старые добрые времена. Не помню даже, где обедали, где-то в Санта-Монике. Теперь, когда я разбогатела, я ему нравлюсь значительно больше. Что и прекрасно. Сколько можно оставаться друзьями! Мы дружим уже лет двадцать, наверное. Это было круто.

— Надо думать, — сказал Хью, — Еще бы не круто — обед со Стивеном Тайлером.

Она так удивилась, что даже уронила пепел на свою черную юбку.

— Как это ты догадался?

— Я читал, что в субботу-воскресенье в городе назначены их концерты. Я помнил о том, что ты на них стирала, и подумал, что вы встретитесь.

Слушая это объяснение, Эди постепенно успокаивалась. Положив ногу на ногу, она откинулась на спинку дивана. Рука ее вновь очутилась на колене у Чили.

— Пообедать со Стивеном, конечно, круто, — сказала Эди. — Согласна. Но я не это имела в виду. То, на что я уговорила Стивена, гораздо круче. — Она покрутила головой, глядя то на Хью, то на Чили. — Ну что, готовы? Со стульев не упадете?

— Я готов, — кивнул Чили.

— В субботу вечером в «Форуме» «Одесса» открывает концерт «Аэросмита».

Когда Чили и Хью остались в кабинете одни, так как Эди побежала в рекорд-студию порадовать Линду и ее мальчиков, Чили сказал:

— Мне нравится Эди. Очень нравится.

— Мне тоже она нравится, — сказал Хью. — Она очень милая.

— И новый туалет ее мне нравится.

— Да, эта юбка.

— Верхняя часть тоже на уровне.

— Она считает себя богатой.

— Зная Томми, — выдвинул предположение Чили, — она могла кое-что и накопить. Не думаю, чтобы он раскрывал ей все свои доходы.

— Неприятно видеть, как она убивается, верно? — сказал Хью.

Чили поднял глаза, так как в комнату вошла Тиффани. Он сразу заметил, что косточек из крыла летучей мыши на ней не было.

Когда она поглядела в его сторону, он потрогал свой нос.

— Куда девалась летучая мышь?

— Ну ее к черту. Мешают эти косточки, да и нос царапают. — Она повернулась к Хью: — Я закруглила поиски.

— Ну и каков результат? — осведомился Хью.

— Существует группа «Маленькая Одесса», есть еще одна «Одесский мошенник» и, не поверите, просто «Одесса». Они давно уже концертируют.

Наступило молчание. Хью взглянул на Чили.

— Я попросил Тифф на всякий случай поискать в Интернете. И можешь себе представить? Видно, Линда не удосужилась проверить, единственная ли они группа с таким названием. Мы уже и майки заказали с логотипом, и вкладыши для футляров на диски с той же надписью… Что же нам теперь делать?

20

— Что же и вправду вы будете делать? — спросила Элейн.

Разговор этот происходил в понедельник днем в ее кабинете на студии, и у Чили было чувство, что каждый раз, встречаясь теперь с Элейн, он замечает в ней что-то новое. Во-первых, прическа, во-вторых, очки, которых он раньше не видел, небольшие, с круглыми стеклами очки, спущенные на нос. Она была вся внимание, но казалась раскованнее обычного и очень чисто вымытой в этой своей накрахмаленной блузке с расстегнутыми верхними пуговками.

— Сначала мы подумали было, что майки придется похерить, а потом вспомнили, что у группы есть песня «Одесса» о родном городе, трогательная такая песня, с настроением. Во время тура песня станет их визитной карточкой, и если она тронет сердца, то майки раскупят.

— Но название-то все же вам придется переменить?

— Уже переменили. Но тебя при этом не было, — сказал Чили. — Я имею в виду субботний вечер в «Форуме». — Он приглашал Элейн на концерт «Аэросмита» в «Форуме», концерт, который открывало выступление «Одессы», но на студии «Тауэр» в это время была презентация, где Элейн должна была участвовать и идти по ковровой дорожке.

— Так как же переименовали группу?

— Догадайся. Нет, подожди. Я хочу это обыграть.

— Поставить, как сцену в кинокартине?

— И классную сцену, — сказал Чили.

Он рассказал, что добыл для группы лимузин, черный, шикарный лимузин, чтобы они прибыли в «Форум», произведя впечатление крайне успешных музыкантов, подкатили прямо к афише, где под названием «Аэросмит» мелкими буквами значились и они, и въехали в служебный тоннель с 90-й стрит, специальный въезд для исполнителей и Джека Николсона. Группа выгрузилась из лимузина и хотела пройти наверх. До них долетали звуки — это «Аэросмит» разогревались и проверяли звук, и Линде захотелось при этом присутствовать, но охранник сказал — нет, наверх вам нельзя. Тут появилась Эди — Эди тоже в лимузине с Хью, Тиффани, Дереком Стоунзом и звукорежиссером Кертисом, Эди в своей черной, со змеиными разводами коже, эдаком рок-н-ролльском траурном наряде. Она заявила охраннику, что является девушкой Стивена и что если он, охранник, не боится заставлять их ошиваться в этом мерзком туннеле и тем разозлить Стивена, то пожалуйста, но она будет вынуждена поставить в известность об этом Стивена. Так они очутились наверху, где бегали взад-вперед администраторы и группа «Аэросмит» исполняла «Любовь в лифте».

— Ты знаешь эту песню?

— Кажется, да, — сказала Элейн, но ответ прозвучал не очень уверенно.

— Это про то, что, и опускаясь вниз, можно чувствовать себя на седьмом небе, — сказал Чили.

Он рассказал Элейн, что они познакомились с музыкантами ансамбля, приятные парни, с которыми легко можно найти общий язык, смотрят тебе в глаза и внимательно слушают, если говоришь дело. Эди болтала без умолку, Дерек был мрачен, Дейл больше помалкивал; они болтались за кулисами, за раздевалкой, которой еще пользовались «Рыбы», — большая гардеробная, пол покрыт ковром, складной стул перед каждой кабинкой, посередине буфет с обычным набором закусок — салаты, сырые овощи, курица, креветки, мясное ассорти, чай и вода в бутылках. Чили скрупулезно перечислял все, описывая место действия, как он его запомнил.

Линда расспрашивала Стивена, как тот устраивается с костюмами. Он ответил: «Идем, я покажу тебе кое-какие из них», и повел ее туда, где стоял распахнутый шкаф.

Эди все приставала к Тому Гамильтону — дескать, захватил ли он свои белые брюки. Конечно, ответил он, и они условились о партии в теннис в воскресенье в клубе «Ривьера».

Торопыга объяснял Джои Крамеру, что использует только два барабана и пару тарелок, на что тот ответил, что удивлен, и Торопыга, естественно, обиделся и сказал, что заметил у того проблемы с темпом, когда Джои исполняет соло. «Да, — отвечал Джои, — но когда я исполняю соло, музыканты поддерживают меня. А твои что делают? Идут к себе в номера?»

Эди все вспоминала о том, как стирала трусы для музыкантов, чем, по-видимому, она гордилась, и крутила папироски с марихуаной.

Джо Перри поведал Чили, что во время гастролей они дважды смотрели его ленту «Поймать Лео».

А Брэд Уитфорд поделился тем, что несколько раз регистрировался в отелях под именем Лео Дево, а однажды, для разнообразия, записался как Лари Париж — под таким псевдонимом Лео одно время скрывался.

Линда покрутилась в одном из сценических костюмов Стивена — белом длинном пальто из льняной ткани на красной подкладке, допытываясь у Стивена: «Мне идет? Думаете, мне стоит приодеться?» Стивен ответил, что должен посмотреть ее шоу, и сказал: «По слухам, у вас все для него имеется». Кертису он сказал: «А вы как, сечете фишку? Если не сечете, то у меня для Линды припасена майка с надписью: „Выруби поганый звук“».

Эди говорила: «Помнишь барабанную дробь, которая исполнялась только после пяти порций „Джека Дэниела“, и никак не меньше, помнишь?»

Кертис беседовал с Джо Перри: «Я слышал, ты раз соединил левосторонний „Страт“ с грифом „Телекастера“ и со звукоснимателем „Трэвис Бин“».

«Идея была вдарить мощный звук, — сказал Перри, — чтоб публика с мест повскакивала».

— Ты помнишь все это слово в слово? — прервала Чили Элейн.

— Да нет, позже я уточнил у Кертиса последнюю фразу, — ответил Чили. — Уж очень она мне понравилась — так и видишь перед собой того, кто это сказал, понимаешь, что это за тип. — Он задержал взгляд на Элейн: — А замужем ты когда-нибудь была?

— Да, за адвокатом. У него еще пахло изо рта.

— Я тоже был когда-то женат. Дебби так и осталась в Бруклине.

— Я все о тебе знаю, Чил, — сказала Элейн. И он вернулся к рассказу.

Том Гамильтон живописал Дейлу, каково это играть перед восемьюдесятью тысячами зрителей и как это раньше было, когда на сцену в тебя летели пустые бутылки. Том советовал Дейлу приглушить в аккомпанементе духовые, иначе получается лажа с темпом. Дейл кивал.

«Помнишь, как мы оттягивались? — говорила Эди. — Включали электронику в мотеле? Прицепили к телевизору удлинитель, и когда он летел в бассейн, он все играл и играл?»

Стивен говорил, что вспоминает об этих годах как об удивительных, потому что не перестает удивляться тому, куда это все подевалось теперь.

«А может, и не было этого никогда», — заметил Брэд Уитфорд.

«Чудо еще, что все мы до сих пор живы», — сказал Джо Перри.

Стивен говорил Линде: «Ты должна постоянно идти вперед, потому что, как только тебе покажется, что можно остановиться, мода переменится и ты отстанешь. И знаешь что еще? — продолжал он. — Как только добьешься успеха, можно пойти на поводу у администраторов и рекорд-студий и побояться лишний раз рискнуть».

«Не давай им мешать тебе забавляться», — сказал ей Джо Перри.

А Джои Крамер поучал Торопыгу:

«Ты силу-то не применяй. Палочки сами должны сделать свое дело».

Чили сказал Элейн:

— Я поделился с Томом Гамильтоном тем, что придется менять название группы, и спросил его, откуда пошло название «Аэросмит». Он ответил, что Джои Крамер где-то слышал такое название. Смысла в него они не вкладывали никакого, им просто понравилось звучание слова. Ну, о чем еще рассказать. Хью побеседовал с их бухгалтером. Я к их разговору не прислушивался, хотя, может быть, и стоило бы. И к тому, о чем Эди говорила с их костюмершей, — тоже. Помню только, что она вспоминала какого-то копа в Западной Виргинии, поделившегося с ними наркотиком, когда они не смогли его достать.

— Похоже, Эди была в хорошем настроении, — сказала Элейн.

— Верно, и именно она поддерживала беседу.

— Говоришь, там и Дерек присутствовал? Мне нравится это имя — Дерек Стоунз.

— Дерек оробел в обществе таких знаменитостей, — сказал Чили, — и потому изображал скуку. Ждал, пока они с ним заговорят. Мог бы, конечно, и сам задать им какие-то вопросы или просто послушать, как это делал Дейл, возможно, что-нибудь и почерпнул бы из разговора. Но все равно он мне нравится.

— Ты имеешь в виду — в смысле картины?

— Какой же еще смысл я могу иметь в виду?

— Возможно, он способен на что-нибудь любопытное.

— Вряд ли. Он подошел ко мне со словами: «Ну спроси меня, как тогда, спроси». Я сказал «Ладно» и повторил: «Ты что, за…ть меня вздумал?» А он и отвечает: «Если б вздумал, ты бы уже не спрашивал меня об этом». — Чили пожал плечами. — Видимо, на большее он не способен.

— Ну а ты ему что сказал?

— Посоветовал совершенствоваться и дальше. Бедный парень спит и видит стать звездой, красоваться на сцене перед восемьюдесятью тысячами вопящих поклонников, перед девчонками в первых рядах, демонстрирующими ему свои сиськи. Вообразил себя таким же, как все эти легенды рока, выступающим в битком набитых залах. Я и сам пожалел, что в свое время не освоил гитару и не стал рок-певцом.

— Вместо того чтобы становиться гангстером, — сказала Элейн.

— Лишь на немножко, — продолжал Чили. — Только чтобы испытать, каково это.

— Ты скажешь мне когда-нибудь, как вы переименовали группу, или нет? — не выдержала Элейн.

— На концерте с «Аэросмитом» мы решили оставить все как есть. Оставить прежнее название, то, с которым группу рекламировали по радио. Шоу уже было распродано, а это означало аудиторию как минимум в восемнадцать тысяч. И когда «Одесса» начала выступление, уже было…

Он осекся, заметив выражение лица Элейн — взгляд ее был по-прежнему сосредоточенным, но устремлен он был на кого-то за ним. Повернувшись в кресле, он увидел ее секретаршу Джейн, говорившую кому-то в дверях:

— Вам сюда нельзя.

Но великан-островитянин был уже в кабинете, одетый на этот раз в светло-серый костюм и белую рубашку с ярко-красным галстуком в цвет бейсбольной биты, которую держал в руках.

— Разреши представить тебе Элиота Вильгельма, Элейн, — сказал Чили, — о котором я тебе говорил.

Первой мыслью Элейн было попросить Джейн вызвать охранников.

— Как он пробрался сюда? — тихонько шепнула она Чили.

— Как это вас пропустили сюда, Элиот? — спросил Чили.

— Просто прошел, и все.

— И никто не пытался вас остановить?

— Да, наверное, они уже бегут сюда со всех ног.

— Вы в порядке? — спросил Чили, обращаясь ко все еще маячившей в дверях Джейн. — Скажите охранникам, что мистер Вильгельм просто очень спешил, боясь опоздать на встречу.

После секундного размышления Элейн кивнула Джейн, и та ретировалась, прикрыв за собой дверь.

— Ну уж если пришли, так садитесь, — сказал Чили Элиоту.

Но самоанец повел себя неожиданно, начав вертеть в руке свою ярко-красную биту, манипулируя ею, как тамбурмажор своей палочкой, и одновременно продвигаясь вправо, к телевизору, где было попросторнее.

Элейн покосилась на Чили. Что это за комедия? Но Чили глаз не спускал с бейсбольной биты, и Элейн припомнила, что Элиотом Вильгельмом звался персонаж одного допотопного фильма сороковых годов, которого играл не то Луис Калхери, не то Эдвард Арнольд. Представить себе, кого бы мог сыграть этот Элиот Вильгельм, она не могла. Разве только участника карнавала на Гавайях? Впрочем, на светлокожего негра он смахивает не меньше, чем на самоанца. Он сказал:

— Я хочу, чтобы вы убедились, что я на многое способен — могу быть тише воды и ниже травы и забавлять детей, видите? А могу разъяриться и начать крушить все подряд! — Последнее он продемонстрировал, раскрутив биту за спиной и метнув ее в телевизор, тем самым разбив экран.

Элейн почувствовала, как невольно подпрыгнула в своем кресле, но Чили сделал ей знак успокоиться и, повернувшись к самоанцу, сказал:

— Такое поведение, Элиот, здесь успеха иметь не будет. — Он старался говорить максимально хладнокровнее.

— Я обратил на себя ваше внимание? Вот и прекрасно! — сказал Элиот. — Знаете, сколько мне пришлось ждать, чтобы очутиться здесь? Считая от нашего первого разговора возле «Мартини», — две недели!

— Это так много? — сказал Чили и перехватил испуганный взгляд Джейн, опять появившейся в дверях, который она устремила на разбитый экран телевизора. — Все в порядке, — заверил он ее. Потом, словно вспомнив что-то, сказал Джейн, все еще не сводившей глаз с телевизора: — У вас ведь найдется экземпляр «Поймать Лео»? Я имею в виду сценарий?

Джейн взглянула на Элейн, та кивнула ей, и только после этого Джейн ответила:

— Да, найдется.

— Так принесите его сюда, пожалуйста. Необязательно окончательный вариант.

Новый взгляд в сторону Элейн, новый кивок, и дверь за Джейн опять закрылась.

— Две недели я ждал, — повторил Элиот. Чили велел ему сесть и вести себя прилично.

— Знаете, вам придется заплатить за телевизор, — сказал он.

— Если надо заплатить, чтобы пролезть сюда… — сказал Элиот.

— Мы же договорились, что будем вам звонить?

— Да, но когда?

— Вы, конечно, извините меня за резкость, Элиот, — сказал Чили, — но не нравится мне ваше поведение, совсем не нравится. — Элейн вцепилась в ручку кресла. — Вы считаете, что у Элейн только и дел здесь что с вашей пробой? Да будет вам известно, что Элейн на студии первый человек и от нее все зависит. А вы являетесь сюда и разбиваете ее телевизор. Какого черта, Элиот, вы притащили эту биту?

— Я всегда держу ее в машине.

— Дайте-ка поглядеть.

Элейн следила, как Элиот подошел к Чили и протянул ему биту. Тот взял ее за утолщенную часть и опять велел Элиоту сесть на место. Прямо в ее кабинете разворачивалась интересная сцена.

— Но она алюминиевая.

— Да, толстая часть легковата.

— А почему бы вам луисвиллскую биту не приобрести?

— Мне красные нравятся. А луисвиллские не бывают разных цветов.

— Кто-нибудь угрожает Раджи, что вы запаслись битой в качестве оружия?

— Нет, дружок, я просто в бейсбол поигрываю.

Элейн заметила ухмылку Элиота и подумала, что и Чили наверняка ее заметил. Он спросил:

— Вы в игре подающий или принимающий, Элиот?

— В основном подающий.

Вошла Джейн с экземпляром «Поймать Лео» в синей папке. Чили протянул руку, она передала ему сценарий, предварительно кинув взгляд в сторону Элейн, после чего вышла. Чили положил на стол биту. Он открыл папку и стал листать страницы, ища подходящую сцену и попутно объясняя Элейн:

— Элиот гомосексуалист.

— О, вот как! — вежливо сказала Элейн, включаясь в действие, которое до этого времени лишь наблюдала.

— Он, что называется, двустволка, — уточнил Чили.

На что Элейн сказала: «Да?», после чего сделала следующий ход, осведомившись у Элиота:

— А в женское платье вы когда-нибудь переодеваетесь?

— Это было бы смешно при моих габаритах, — ответил Элиот. — Вам Кейт Смит приходилось видеть? Получилось бы нечто подобное.

— Насколько я слышал, Элиот единственный голубой среди телохранителей, — сказал Чили.

— Немного же вы слышали, — засмеялся Элиот. — Да мы можем особый клуб организовать, если придет охота. Шикарная жизнь — гуляй себе, работы не много, если только работаешь не на голубого.

— А что, Раджи голубой?

— Да нет, он от этой маленькой азиатки тащится. И она для него на что угодно готова. Хоть на панель.

— А вам на кой он сдался?

— Чтобы с его помощью в шоу-бизнес попасть.

— Но вы хотите в драматические артисты, а он музыкой занимается.

— Я хочу в драматические артисты, но это вовсе не означает, что я не могу петь.

— Что же вы будете исполнять — марши гавайских воинов?

— Знаете, в чем ваша проблема? — сказал Элиот. — Вы считаете меня тупицей. Но единственное, что спасло вас от удара битой, это то, что до пробы мне приходится быть вежливым.

— Покажете Элейн, как вы бровью дергаете? — осведомился Чили.

— Я больше таким дерьмом не занимаюсь, — сказал Элиот. — Ясно?

— Чудно. Будьте таким, какой вы есть. Я знаю, что вы неробкого десятка, — сказал Чили, — иначе не были бы телохранителем. А убивать вам приходилось?

Элейн досчитала до шести.

— Пришлось разок. Это когда мужик впервые поцеловал меня в губы.

— И вы вышвырнули его из окна.

— Рыскали в моем досье, да?

— А как же иначе, Элиот? Конечно, рыскал. А больше случаев не было?

— Не-а. Я ведь хотел остепениться. Но знаете, как теперь ведет себя Раджи? С ним каши не сваришь. Палец о палец для меня не ударит, если только не изменить условия.

— Вам хочется большего?

— И гораздо, если речь идет о доле в компании. Что-нибудь посолиднее, чтобы было на что жить, если уж стать звездой не выгорит — ни на сцене, ни звездой эстрады и экрана.

— Вы так уверены в успехе? — сказала Элейн. — Вы уже снимались в кино?

— Немного. Участвовал в «По следу», порно-вестерн такой, помните? Но вся эта канитель с девками оказалась не по мне. Потом я разок индейца сыграл, голубого индейца. Ну, и еще эпизодические рольки были — входишь-выходишь. А потом я решил с этим дерьмом завязать.

— Что ж, посмотрим, на что вы способны, — сказал Чили и передал Элиоту сценарий. — Страница восемьдесят семь, начиная с самой верхней строки. Вы Во, темная личность, беретесь за все, за что платят. Жизнь ваша проходит на улице, но для самоучки вы неплохо образованны. Ваша заветная мечта — пробиться в кино, но жизнь складывается так, что вам приходится шоферить и стать владельцем таксопарка. Если хотите, даю несколько минут на подготовку.

— Это «Поймать Лео», — сказал Элиот. — Я видел его в кино раза три и еще раза три смотрел дома. Этот человек, я его помню. Почему вы именно эту роль для меня выбрали?

— Вы точь-в-точь он, — сказал Чили. — Или могли бы быть им, если б повязали другой галстук. Идите сядьте на кушетку и просмотрите текст.

Элейн глядела, как Элиот отошел от стола. Она увидела, что Чили тоже проводил его взглядом, после чего, повернувшись к ней, подмигнул с самым серьезным видом, но со смешинкой в глазах. Она знала, что смеется он не из-за Элиота, а думая о ней. Поэтому и она подмигнула ему в ответ и не смогла удержаться от улыбки. Оба они были участниками действия, партнерами по сцене. Она сказала:

— Ты крутой парень, Чил. Тебе это известно? — и улыбнулась опять, когда он пожал плечами, на этот раз безо всякой улыбки.

Элиот подошел к столу, сел.

— Я готов.

Чили велел ему начинать, и Элиот начал:

— Я разговариваю со своим подручным в таксопарке, объясняю ему, кто я есть и почему иногда сам сажусь за баранку. Потому что люблю слушать обо всяких делишках, где что происходит, какие контракты заключают, где что украли и кто сколько заработал. Кого собираются гнать со студии взашей, потому что он испоганил сценарий, и какую сделку провернули жулики агенты. Кто получил выгодное предложение по телефону. Или слышать, как агент учит актера не стесняться убивать, если речь идет о контракте, никого не жалеть и пленных не брать.

Элейн увидела, что он захлопнул папку со сценарием, заложив пальцем нужное место. И, глядя прямо на нее, он продолжал:

— По субботам и воскресеньям работники студии, агенты и продюсеры с игрушечным оружием отправляются в горы возле Малибу играть в войну. Бегают по лесу, пуляют снарядами с краской друг в друга. Слышите? Рассуждают о том, что надо убивать, если речь идет о контракте, а потом вылезают и играют в войну.

Элиот, осклабившись, взглянул на Чили.

— Каково? И вы думаете, эта свора мне не по зубам? Да мне, братец мой, случалось убивать и по-настоящему…

Элейн увидела, как, не выпуская сценария из рук, он откинулся на спинку кресла. На Чили она не взглянула, зная, что тот ждет первых слов от нее.

— Его подручный, — заговорил Элиот, — хочет знать, скольких тот прикончил, и Бо говорит ему, дескать, какая разница, скольких? Одного пришил — и, значит, руки в крови. Подразумевается, что, раз убив, можешь убить и повторно. Это моя любимая сцена, из тех, где все по правде, понимаете? Я встречал людей в нашем деле, которые именно так и говорили.

— Бывает, — сказала Элейн и, помедлив секунду, произнесла: — Очень мило, Элиот. Могу даже сказать, что вы попали в яблочко. Чил?

— Да, вы хорошо сыграли, Элиот. И фраза «Одного пришил — и, значит, руки в крови» в вашем вкусе, правда?

— Так человек этот думает.

— Но и вы думаете так же, верно? Кто же убил Джо Лаза, вы или Раджи?

Элейн перехватила взгляд Элиота, направленный на Чили, взгляд его темных, глубоко посаженных самоанских или каких бы там ни было глаз. На этот раз она успела досчитать до девяти.

— Тут я чист, — сказал Элиот.

Новая пауза, можно досчитать до пяти, после чего Чили сказал:

— Ладно. Мы вызываем вас на кинопробу, — и поднялся с кресла.

— Когда? — спросил Элиот, даже не шелохнувшись.

— Когда услышите телефонный звонок, — сказал Чили, направляясь к двери, — и вам скажут, что с вами говорят со студии. Поглядите на меня, Элиот. А случится это тогда, когда случится.

— На той неделе, — сказала Элейн и увидела, как тот кивнул ей. Не сказал ни слова, лишь кивнул. Она увидела, как Элиот, поднявшись, направился к Чили. Секунду он словно бы нависал над ним, после чего вышел.

— Он не так уж плох, — сказала Элейн. Чили опять уселся в кресло.

— Да, но какую роль ты могла бы ему дать?

— В соответствии с его типажом — воплощения грубой силы или же, наоборот, нечто вопреки типажу. Я решила, что тебе он понравился.

— Я не мог отделаться от мысли, что вот сейчас он выкинет меня в окно.

— Ну и как ты собираешься этому помешать?

— Пока что я удерживаю его перспективой кинопробы. Ты действительно хочешь его попробовать?

— Это лучше, чем позволять ему громить офис. Думаешь, это он убил Джо Лаза?

Она покосилась на оставленную на ее столе бейсбольную биту, а Чили сказал:

— Предварительно избив его битой, которую держит в машине? Нет, не думаю. Элиот сказал, что тут он чист, и я ему верю.

— Но почему?

— Потому что это безопаснее, чем не верить. По-моему, Лаза кокнул Раджи, и Элиот, который далеко не так глуп, как кажется, хочет поставить нас в известность.

— Отсюда и бита? — спросила Элейн.

— Бита, которую он принес и оставил нам, — сказал Чили. — Я дам ее Даррилу, он отдаст ее на экспертизу, и они обнаружат на ней массу отпечатков пальцев Раджи или же, во всяком случае, несколько его отпечатков, наряду со следами, оставленными Элиотом на утолщенной ее части. Этот парень, Элиот, знает, что делает. Он поставил перед собой цель — если не выйдет стать звездой, взять свое в качестве бизнесмена.

— Звездой эстрады и экрана, — сказала Элейн. — Я тут на слово «эстрада» обратила внимание.

— Так уж говорится: «звезда эстрады и экрана».

— А «Одесса» впервые вышла на эстраду в «Форуме». И под новым названием. Объявленные как…

— Ничего подобного. Их объявили как «Одессу». Усилители, вся аппаратура были прекрасно отрегулированы, настроены, и группа оторвалась по полной программе. Линда исполнила «Видела на вечеринке», потом «Смену караула». А потом схватила микрофон и огорошила двенадцать тысяч зрителей — к тому времени зал еще не был полон — заявлением, что должна сообщить им новость. Она сказала, что, ввиду того что существует другая группа «Одесса», они отныне будут называться по-другому, теперь группа будет зваться… и она выкрикнула: «Линда Мун!»

— Что ж, неплохо придумано, — сказала Элейн. — А ты как считаешь?

— Мне нравится. Линда решила, что другое название невозможно. И сообщить об этом по-другому — также невозможно: надо сделать это перед двенадцатью тысячами зрителей. Она сказала, что чувствовала подъем похлеще, чем быть под градусом. Торопыга напомнил ей, что зал собрала вовсе не она, а «Аэросмит». И знаешь, что она ответила? «Ну и не только они!» Торопыга повернулся ко мне: «Вы только послушайте! Тяжелый случай действия ЛСД!» Я подумал, что он имеет в виду наркотик, но, оказывается, это он так сокращенно именует «Любовь к Себе, Драгоценной» — звездную болезнь солистов. Линда искренне верит, что она тут главная и все крутится вокруг нее.

— Она права, разве не так? — сказала Элейн.

— Это мы выясним на гастролях, — ответил Чили. После чего он отправился побеседовать с Ники Каркатерра.

21

Раджи стоял возле двери своего кабинета в офисе и прислушивался. За дверью находилась приемная офиса «Кар-У-Сель-увеселение». Он услышал, как открылась и потом закрылась дверь, ведущая к лифтам, и сказал себе: «Это ушла Робин, которую я отпустил».

Ладно. Пора действовать.

Он открыл дверь и уже готов был шагнуть в приемную, но быстро остановился.

Робин не ушла. В приемной находился Чили Палмер. Стоя возле стола Робин, он болтал с ней, тоже уже стоявшей. Робин стояла с сумкой — видно, собиралась уйти. Она говорила Чили, что нет, никаких пломб ей ставить не нужно, и широко улыбалась этому киношнику, демонстрируя ряд безукоризненных белоснежных зубов, видимо полагая это первым шагом к тому, чтобы продемонстрировать ему в свое время и свою белоснежную задницу. Раджи прикрыл дверь и прошелся по кабинету к своему столу из стекла, размышляя: «Что он здесь делает?»

Пришел еще раз угрожать Ники? Предупредить, чтобы оставил Линду в покое?

Или чтобы поговорить с ним о чем-то личном, что от него, Раджи, Ники утаил?

Отойдя от стола, Раджи на цыпочках, именно на цыпочках, на носках своих ковбойских сапожек, проследовал к двери в приемную и, слегка приоткрыв ее, увидел в щель, что Чили Палмер направляется в кабинет Ники, а Робин, выйдя из-за стола, прощается и идет к выходу. Раджи услышал, как хлопнула за ней входная дверь. Свою дверь он закрыл, но с места не сдвинулся — стоял, думал.

Видишь… Видишь, как оно складывается… Потом повторил про себя слова, которые ему так нужно было услышать. Видишь, что Чили Палмеру суждено стать последним, кого Ники в своей жизни увидит. Полиция все узнает от Робин. Да, мистер Палмер прошел в кабинет Ника, когда я уходила. Время ухода Робин скажет точно: 5.10-5.12. Примерно так. Хорошенькая блондинка со вздернутым носиком. Держится гордо, не подступись. Сколько раз он повторял ей: «Не знаешь ты, чего теряешь!» На что Робин отвечала: «И вы не знаете. И не узнаете никогда!» Девчонка из тех, кому палец в рот не клади!

Ладно, пусть это произойдет сейчас; как только уйдет Чили Палмер, выйди в приемную, выжди, пока не услышишь шум лифта. Надо быть уверенным, что он ушел и не вернется за какой-нибудь забытой вещью. Проверь пушку. Это уже сейчас можно сделать. Раджи вытащил «беретту» Джо Лаза, спрятанную за поясом и прикрытую отворотом шелковистой, свободного покроя куртки, передвинул затвор так, что теперь пистолет был на взводе, дуло свободно. Он приоткрыл дверь, оставив в ней малюсенькую щель. Теперь надо слушать, когда уйдет Чили Палмер. После этого можно войти в кабинет. Как дела, Ник? Теперь это вот-вот произойдет после долгих колебаний и размышлений, как бы это сделать половчее, а среди прочего:

Имитировать дорожную катастрофу. Тут его и шлепнуть.

Выследить его в гараже на парковке.

Спрятаться в кустах возле дома его подружки.

Потому что сделать это в его доме в Бель-Эр не представляется возможным: слишком много охраны.

Да господи ты боже, войди к нему — и дело с концом. Так он и решил это утром, сидя за своим столом из стекла и глядя на носки своих сапожек — проклятые шпоры с них он снял — неудобно, вечно цепляют за отвороты брюк — решил войти в кабинет сразу же после ухода Робин. Теперь он войдет туда сразу же после ухода Чили Палмера.

Да, но что там делает Чили Палмер?

Он ждал, когда Ники слезет с телефона, и слушал, как он толкает свой товар:

— Поверь мне, девчонка и тяжелый рок поет, и блюзы, и звонкий рок. А насчет ее гитары, старина, можно сказать, что она к аккордам Малколма примешала блюзовую струю Энгуса Янга, все это объединила со своим голосом, своей индивидуальностью и получилось ЭйСи/ДиСи с примесью Пэтси Клайн, нет, серьезно, братец, я не шучу. Какой срок, если смотреть на вещи реально? Полтора месяца. Линда собирается в турне от Сан-Диего и дальше, к побережью, после чего я раскручу ее на всю страну, Линда Мун, братец. И ты ухватишься за нее руками и ногами… Ага. Посылаю тебе сингл, и уж я тебя в покое не оставлю. Чао!

— О каких это полуторах месяцах речь? — спросил Чили.

— Это предварительный срок. Потом могут начинаться концерты, и я переделаю полтора месяца в год. Я прослушал си-ди-диск, который прислал мне Хью, и получил огромное удовольствие. Стиль — именно тот, который нам сейчас нужен. Изумительно в жилу: звучит по-новому и вместе с тем может иметь явный коммерческий успех. Вот что требуется, это серьезно переписать ее. Я могу протолкнуть запись и такой, как она есть, к ней отнесутся доброжелательно, она понравится: материал-то хороший и звучит свежо, но сенсацией, о которой ты мечтаешь, она не станет — так, чтобы проняло, пробрало до мозга костей и начался шум. Понимаешь, о чем я говорю?

— О том, что диск надо переписать, — сказал Чили.

— А причина в том, — сказал Ники, — что скорее всего диск не пойдет, не пролезет в число хитов. Строго говоря, даже переписав его, нельзя гарантировать успех. Продажи большинства альбомов, порядка шестидесяти пяти — семидесяти процентов, не достигают даже тысячи штук. А доход дают лишь три процента от общего количества выпущенных альбомов. И эти три процента компенсируют убытки от трех четвертей провальных. Так каковы, по-твоему, шансы Линды?

— Она может петь, — сказал Чили.

— Да? А знаешь ли ты, что девчонки, которые подвизаются в рекламе мебели или там какого-нибудь стирального порошка, подчас имеют голоса получше этих шлюх с платиновых дисков? И большего диапазона. Но кто это знает? Все, чем они обладают, это голос, а голос в музыкальном бизнесе ни черта тебе не дает. Хочешь, чтобы я попробовал раскрутить Линду? Перепиши ее. Ты уже говорил с ней об этом?

— Нет еще.

— И не говори. Назначь это волевым решением.

— Я так не могу.

— Это потому что в нашем бизнесе ты человек посторонний. Ты думаешь, что уже влез в дела, но это не так — ты сделал в нем лишь первый шажок. Но ты не готов идти на уступки во имя успеха. А успех, деньги тут, как и в любом другом бизнесе, Чил, это все! И повторю еще раз: как поет эта девочка — тут дело последнее. То, что она хорошо поет, — это глазурь на торте, но продаем-то мы не глазурь, а весь торт целиком и все его компоненты, вмешанные в тесто. — Брови Ники удивленно поползли вверх, он заулыбался. — Это я сейчас придумал. Недурная аналогия, верно? Тесто и все его компоненты.

— Да, метко сказано, — согласился Чили. — Так, значит, ты готов проталкивать ее дальше, даже если не переделывать запись?

— За деньги, которые ты платишь, ты можешь рассчитывать на мое экспертное заключение и гарантированный ряд прокруток. За экспертное заключение я отдельных денег не беру. Не захочешь принимать его во внимание — дело твое.

— Ты хочешь порвать контракт с Линдой? — спросил Чили.

Секунду помедлив, Ник сказал:

— Я вот что скажу тебе, братец. За один день на этом распроклятом телефоне я могу выручить столько, сколько мне и месяцы работы в партнерстве с Раджи не дадут. Я говорю о работе в качестве администратора. Он лезет куда не надо. Заказал визитки с логотипом фирмы и своей фамилией. Я забуду то, что ты сказал в прошлый раз о названии фирмы. Я хочу, чтобы ты понял: Раджи мешает мне по мелочам, но из моих действительных доходов он не получает ни шиша, полный ноль. Я себя обеспечиваю более чем прилично, поэтому могу сказать тебе, да, хочешь Линду — бери, для меня это убыток небольшой. Бери, а я попробую ее раскрутить. Но что касается Раджи, он на это посмотрит по-другому, потому что его психология — это психология гангстера. Ты помешал ему, и он этого так не оставит. Он интересуется, не знаю ли я, где можно отыскать Джо Лаза. Интересуется, как и ты интересовался. Я сказал Раджи: «Почем я знаю!»

— Ники… — начал Чили.

— Прекрати, Чил. С тех пор, как я был Ники, уже много воды утекло, ясно? А теперь я зовусь Ник.

Еще бы — вырос, заматерел, гребет двадцатипятитысячные гонорары за болтовню по телефону. Ладно уж, назову его, как он того желает, если это так уж важно для него.

— Ник… Ты не знал, что Джо Лаза нет в живых?

— Нет, а что случилось?

Он удивился так искренне, что Чили поверил, что он ничего не знает.

— Ему выстрелили в затылок. Дважды выстрелили.

— Правда?

— Из его собственной пушки. Той самой, из которой он застрелил русского у меня в доме, когда искал меня и шлепнул не того, кого следовало.

Казалось, Ник обдумывает услышанное, после чего произнес:

— А чего этот русский делал в твоем доме? Я, помнится, читал об этом в газетах, но что он там делал, в газетах не говорилось.

— Спроси лучше другое, — сказал Чили. — Интереснее всего, кто убил Джо Лаза? Из его собственной пушки. Сначала размозжил ему голову, а потом пристрелил.

— Почерк гангстера — дважды выстрелить в затылок.

— Раджи ничего тебе не говорил?

— Ему-то откуда это знать?

— Ник, — сказал Чили, — я стану называть тебя Ником, только перестань пудрить мне мозги, ладно? Раджи приходит к тебе узнать про Джо Лаза. Спрашивает, где его можно отыскать. А ты ему говоришь: «Почем я знаю!»

— Верно. Иными словами, что не имею об этом ни малейшего понятия. И это был единственный раз, когда в нашем разговоре всплыло имя Джо Лаза. Больше Раджи о нем не упоминал. — Он помолчал, затем сказал: — Господи Иисусе, хотел бы я знать, что это было на самом деле. — Он отвел глаза, потом опять взглянул прямо на Чили. — Дело не в этом, я хочу поставить все точки над «i». Что касается меня, я не против того, чтобы ты представлял Линду. Я от своих прав на нее отказываюсь. Но, как ты можешь понять, за Раджи я ручаться не могу.

— Ты хочешь вернуться к разговору о деле?

— Разве мы не для этого встретились? Знаешь, парни вроде Джо Лаза вечно получают тумаки. И для них это в порядке вещей — разобидеться на что-то, озлиться или просто со скуки открыть пальбу. Такая уж у них судьба.

— Значит, выходит, что Раджи разыскал Джо Лаза без твоей помощи?

— Выходит, что так.

— Нанял его, подослал ко мне домой. А на следующий день Джо был убит.

— Я ничего не читал об этом в газетах, — сказал Ник. — А ты читал? — И когда Чили покачал головой, Ник удивился: — Откуда же тебе это известно?

— У меня есть дружок-полицейский, который расследует это дело.

— Шутишь!

— Я был с Томми Афеном, Ник, когда его застрелили. Через два дня у себя в доме я нахожу убитого русского. Я держу связь с моим дружком-копом. Он информирует меня о том, как продвигаются поиски человека, нанявшего Джо Лаза, кто бы это там ни был.

— Да? — сказал Ник. Он откинулся на спинку кресла, а потом опять подался вперед, облокотившись на стол. Он стянул с головы телефон. — Ты выдал им Раджи?

Чили покачал головой.

— Восхищаюсь, — сказал Ник. — Искренне восхищаюсь.

— Чем это?

— Что ты не доносчик.

— Знаешь, Ник, что я сделал бы, узнай я доподлинно, что Лаза подослал именно Раджи? Я в ту же минуту выдал бы его полиции! Но я не только не имею доказательств, это вообще может оказаться не он.

— Ты не уверен, что это Раджи?

— Раджи — да, но что если вдобавок и еще кто-то?

— Ты на меня намекаешь, что ли?

— Я тебе так скажу, — проговорил Чили. — Голову на отсечение не дам. Это мог быть Раджи, мог быть ты совместно с Раджи. Что это был ты один — нет, не думаю. Но в данную минуту меня заботит совершенно другое — продажа диска.

— Брось, Чил. Я в дела Раджи вообще не встреваю. Уж поверь мне.

— Единственное, чего я боюсь, — сказал Чили, — это то, что копы арестуют тебя для дачи показаний. Начнут допрашивать, тратить твое время.

— Ты же не упоминал меня им, не упоминал, да?

— В целом, нет.

— Что значит «в целом»? — вскричал, брызгая слюной, Ник.

— Я хочу сказать, что вообще не называл пока никаких имен. Но ты ведь знаешь этих копов, как они умеют пристать, как не оставляют в покое, пока не выведают. Пока я держусь и стараюсь ничего им не говорить. Я вовсе не хочу, чтобы они тебя арестовали, теперь, когда тебе предстоит такая работа. Но я вот все думаю: что, если тебя задержат, начнут допрашивать?…

— Я тут ни при чем, Чил! Правда, богом клянусь!

— Ты меня слушай, — сказал Чили. — Я что хочу сказать: если тебя арестуют и ты не сможешь проталкивать Линдин диск, я потеряю целых двадцать пять тысяч, ведь так? И я подумал: почему бы не заплатить тебе гонорар в рассрочку, пока я не уверюсь, что подозрения с тебя сняты? — Из внутреннего кармана пальто Чили вытащил чек и положил его на стол перед Ники. — Вот пять «косых» в качестве первого взноса. Как тебе такая идея. Ник? А может, ты предпочитаешь всю сумму сразу, а нам волноваться о том, что будет, если ты окажешься в тюрьме?

Чили глядел, как он думает, нахмурившись, соображает.

— Господи, что это, ты мне угрожаешь? Бери пять «косых», или тебя ждут неприятности?

— Понимай как хочешь, — сказал Чили.

Перед ним было две возможности. Войти и застрелить подонка или же, войдя, выведать, что здесь делал Чили Палмер, после чего застрелить. И выйти. Да, узнать, что затевается, а потом сделать это. Он дотронулся до «беретты» под пиджаком — пистолет давил ему на живот, но чувствовать это было приятно, — и вошел в кабинет.

Ник сидел за столом, сняв с головы телефон. Он сказал:

— Видел его? Чили Палмера? Сейчас только что вышел от меня?

— Правда? А что ему надо?

— Меня делают промоутером Линды. Хью Гордон это устроил, и Чили пришел на переговоры.

Вот все и разъяснилось. Но взгляд Ника — напряженный, странный взгляд, словно что-то было у него на уме, — заставил Раджи забеспокоиться. Происходило что-то для него непонятное, и это выбило его из колеи, сбило с ритма, и ему расхотелось выстрелить и выйти. Он видел лежавший на столе чек, но цифр на нем различить не мог.

— Собираешься ее диском торгануть, да?

— Да, они хотят выжать из нее все, что можно.

Сказав это, он словно расслабился, успокоился. Голосом уже менее сдавленным он сказал:

— Помнишь, я говорил, что Чили знает людей и имеет связи? Что мы можем сидеть сложа руки и выжидать. Что ж, вышло так, что они наняли меня. Обратились ко мне, потому что они знают: я сумею это сделать.

Да, теперь он говорит свободно, раскованно. К нему вернулась эта его болтливая дурацкая самоуверенность.

— Веришь, что сможешь сделать хитом ее запись?

— Если это вообще возможно. Тебе повезло, Раджи.

— Чем это?

— Я заработал для тебя деньги. Как только диск пойдет, ты отправишься на фирму за денежками. Они твои целиком и полностью. Я и в качестве промоутера заработаю достаточно. Ты отправишься туда и будешь говорить с одним только Хью Гордоном. Он вершит все дело на «БНБ», его вдова Томми назначила.

— Иными словами, — сказал Раджи, — причины дожидаться успехов Чили Палмера у нас теперь нет?

— К черту Палмера, — сказал Ник. — У тебя есть я.

Лимузин ждал, стоя напротив. Раджи сел, и Элиот тут же тронул, сорвавшись, как со старта.

— Полегче, дружище. Сбавь скорость.

— Ну что, сделали?

— Был готов. Вошел молча, не говоря ни слова. Но знаешь, кто тут появился?

— Чили Палмер, — сказал Элиот. — Я его видел, но ничего не сказал ему. Я ждал, что вы вот-вот выбежите. Чем же Чили мог вам помешать?

— Он перевернул все мои планы и обратил все против меня. Нанял Ника раскручивать Линду. Понимаешь, что это значит?

— Новые разговоры по телефону.

— Это значит, что он станет продавать ее диск.

— Ну и?…

— А менеджмент передает мне.

— Ну и?…

— Стало быть, Ники мне нужен. А вот кто мне совсем лишний, — это Чили Палмер. Я хочу сказать, что тебе следует его убрать.

— Чего ради?

— Ради моего спокойствия.

— Глупее не придумаешь.

— Это тебе так кажется, олух толстомясый, педрила самоанский! Видишь ли, Элиот, как гомосексуалист ты не способен понять, что может чувствовать мужчина. Я имею в виду настоящего мужчину, а не такого, который мужчина лишь с виду.

— Что этот Чили вам такого сделал?

— Он мне нагадил, дружище. Выкрал талантливую солистку, отнял группу!

Голос его гулко отдавался в салоне машины, ползшей с закрытыми окошками в потоке транспорта, где уже зажигались фары, мимо загоравшихся вывесок. Элиот думал о том, что привык к замашкам Раджи, но, услышав приказание убрать того, кто не должен был умирать, невольно вынужден был покрепче ухватиться за руль. Элиот сказал:

— Если вы заработаете на Линде, то почему вы говорите о краже? Вы же остаетесь ее администратором.

— И все-таки он мне нагадил, и это ничего не меняет и не решает! — Голос Раджи раздраженно звенел. Потом, успокоившись, Раджи сказал: — Тебе этого не понять, потому что ты гомосексуалист и, значит, сам себя не уважаешь! — И продолжал, как бы втолковывая ребенку: — Вот ты замечал, что я, не в пример тебе, терпеть не могу, когда мне лапшу на уши вешают? Держу пари, что ты все еще ждешь, что тебя вызовут на кинопробу.

— Я сыграл им в студии кусок, и они сказали: «Хорошо». Им понравилось!

— Кому это?

— Чили и самой главной там женщине, Элейн. Они дали мне из «Поймать Лео» кусок сыграть.

— Они позвонили тебе?

— Я сам прошел в кабинет к этой женщине.

— Но позвонить они тебе не позвонили, хотя и обещали, правда же? Как же ты проник туда? Прорвался через охранников? Влез в окно?

— Мне назначили пробу на этой неделе.

— Да? На какой день назначили?

— Сказали, что известят.

— Позвонят, да?

Элиот вцепился в баранку и промолчал. Если он не ответит ни слова, может быть, Раджи заткнется. Минуту-другую в машине царила тишина. Элиот хотел было включить радио, но решил, что тишина лучше. Они ехали по Уилшир в потоке машин и достигли уже того места, где по обеим сторонам ввысь тянутся небоскребы, огромные, нарядные кондоминиумы.

— Пообещали позвонить, да?

Эти слова Раджи прервали тишину.

Элиот нажал на педаль тормоза: заскрежетали шины, и Раджи с силой швырнуло вперед, ударив о приборную доску, так как лимузин внезапно остановился на средней линии Уилшир-бульвар. Элиот выждал, пока Раджи вновь откинулся на спинку кресла и, злой как черт, возмутился:

— Чего это ты?

— Скажете еще раз, и я вообще машину брошу.

— Про что «скажете»?

— Про то, что они обещали позвонить.

Машины сзади принялись сигналить.

— Обещайте, что больше не станете так говорить.

— Господи, я же в шутку!

Элиот приоткрыл дверцу.

— А я что, шутить не могу?

И Элиот распахнул дверь во всю ее ширь.

— Ну ладно. Больше не буду.

Машины всё сигналили и сигналили.

— И Чили вы не станете убивать.

— Ну, это уже дело другое.

— Подождете до моей кинопробы.

Какой-то белый с толстым брюхом, в рубашке с короткими рукавами, подошел к машине со стороны открытой дверцы.

— В чем проблема? — неприветливо спросил он.

— Нет проблемы, — сказал Элиот, вылезая из машины.

Мужчина с короткими рукавами поглядел на него снизу вверх.

— Тогда пошевеливайся, — сказал он, отходя к своей машине.

Тут подал голос и Раджи:

— Влезешь ты в эту чертову машину или нет, а, Элиот?

Элиот сунул голову вовнутрь.

— Обещаете?

— Ну ладно. Не шлепну его до твоей кинопробы. Но что, если они станут тянуть с этим или скажут, что передумали?

— Тогда я вам подсоблю, — сказал Элиот.

22

Элейн наконец-то познакомилась с Линдой Мун в тот вечер, когда группа выступала перед Гарри Дином Стентоном в «Сахарной хижине Джека» при полном аншлаге. Линда потянулась через столик, чтобы пожать Элейн руку со словами:

— Привет, мне до смерти хотелось познакомиться, — после чего она откинулась назад и, оглядев погруженный в сумрак зал, сказала: — Вау, похоже, мы времени даром не теряем.

Торопыги, чтобы сообщить ей, что люди пришли слушать не ее, а Гарри Дина с его пьяными блюзами, рядом в тот момент не оказалось, другие же потребности поставить ее на место не испытывали. Хью тихонько сказал Чили:

— Это хорошо, что она так уверена в себе.

— Обожаю Гарри Дина Стентона! — воскликнула Эди.

— Он и на экранах мелькает, — сказал Хью.

— Как хвост кометы, да? — спросила Эди.

— Да нет, он там обосновался довольно прочно, — сказал Хью. — Это у него просто такой вид, будто он всюду случайный гость, а на самом деле мне говорили, что он держит марку, очень дисциплинирован и всегда текст знает назубок.

— А в «Лузитании» он будет задействован? — спросила Эди у Элейн.

— Мы пытаемся его заполучить, — сказала Элейн.

Эди: На роль капитана или на роль отца девушки?

Элейн: Либо на ту, либо на другую. Обе роли — классные.

— Мы начнем с песни «Мой маленький беглец», — сказала Линда.

— Гарри Дин сыграет что угодно, — заметил Хью. — Он молодец.

— А я слышала, что капитаном немецкой подлодки будет Джонни Депп, — сказала Эди.

— Мы ведем переговоры с его агентами. — Это Элейн.

— И что Сандра Буллок спит и видит получить роль девушки, но пробоваться отказывается. — Это Эди.

Элейн: Это не так.

Эди: Почему на роль и собираются взять Кэмерон Диас.

Элейн: Не исключено.

Эди: Ее спасают вместе с горсткой других уцелевших, и она попадает на подводную лодку. И она влюбляется в Джонни Деппа. Он прячет ее в своей каюте…

Дерек Стоунз: И трахает ее?

Эди: Он ее прячет, когда уцелевшими стреляют из торпедной пушки. Живых пихают в пушку, и они визжат.

Элейн: Это всё уже отменили.

Эди: Из «Энтертейнмент уикли» почерпнуто.

Хью: Ну, эти-то напишут!

— Мы споем «Смену караула», «Вбей гвоздь», «Украденный гнев», «Проснись. В чем дело?» — сказала Линда.

— Мне нравится Кэмерон Диас, — сказал Хью.

— А на бис будет «На танцульке», и завершим мы все «Одессой», — сказала Линда и повернулась к Чили: — Если только вы не считаете, что последней лучше спеть «Смену караула».

Чили глядел, как Кертис у стойки бара беседует с Ником Каркатерра.

Линда: Вы слышите меня, Чил?

— Я бы придержал «Одессу» и закруглил бы все «Сменой караула».

Линда: Но мне так нравится «Одесса»!

Чили: Дело ваше. — И, перехватив взгляд Элейн, он продолжал: — У вас на этой неделе еще два концерта — в «Трубадуре» и в «Пляже Родондо». Репертуар надо варьировать. Нехорошо на каждом концерте выдавать одну и ту же обойму.

— Это мне известно, — сказала Линда. — Но почему вы не хотите, чтобы я исполняла «Одессу»?

Чили: Я же сказал: дело ваше и вам решать. — Он увидел, что Элейн все еще не спускает с него глаз. Элейн, а позади нее — господи ты боже! — Элиот Вильгельм. Вот он идет к столику, кладет руку на спинку кресла Элейн, и взгляды всех сидящих за столиком моментально обращаются к нему — великану-самоанцу в сером костюме и с красным платком на шее вместо красного галстука.

Элиот взглянул на Чили и обратился к Элейн:

— Не хочу вам мешать, мне только надо уточнить — вы же обещали мне непременно позвонить, да?

— Сегодня вторник, — сказала Элейн. — До пятницы непременно позвоню.

— И тогда в какой же день будет проба?

— Вот это я и сообщу.

— Может быть, будет взят тот же кусок, только в диалоге?

— Или же вы сами предложите сцену, которая вам нравится. Только если вам нужна бутафория, лучше ограничиться чем-нибудь попроще.

— Нет, ничего особенного не потребуется, — сказал Элиот. — Я уже готовлю кое-что обычное, но что именно — не скажу.

— Вот и прекрасно, — заметила Элейн. Самоанец взглянул на Чили, и тот кивнул:

— Все что угодно.

— Все, что я ни пожелаю, да?

— Ну, до встречи, Элиот, — сказал Чили. — Хорошо?

Элиот отошел, и взгляды всех присутствующих обратились к Чили.

— Собираетесь снимать эту обезьяну? — возмутился Дерек.

— Интересно, что он подразумевал под «кое-чем обычным»? — сказала Линда.

Она поведала собеседникам об умении Элиота дергать бровью и про то, что на самом деле этот якобы самоанец родом из Торренса. Хью осведомился у Дерека, куда запропастилась Тиффани, и Дерек сказал:

— Да она всегда опаздывает.

После чего Хью поинтересовался, почему на нем нет кольца в носу, на что Дерек ответил:

— Да меня, дружище, насморк замучил, а сморкаться с кольцом в носу неудобно.

Элейн, извинившись, пошла поздороваться с Гарри Дином Стентоном.

Линда придвинулась поближе к Чили, чтобы голос Чака Берри из репродукторов, вопящего свои блюзы, не заглушал ее, и сказала:

— Элейн очень милая.

— Согласен.

— В ней нет фальши. И выглядит она хорошо для своих лет.

— Она моего возраста.

— Да, но вы мужчина. У мужчин не бывает такой хреновины, как менопауза. Она вам нравится. У вас с ней что-нибудь было?

— Мы с ней старые друзья.

— А со старыми друзьями вы не спите? — Чили замешкался с ответом, и она сказала: — Спите, только не хотите признаваться. Не мое это дело. — И тут же с места в карьер продолжала: — Почему вы против того, чтобы я пела «Одессу»? — и вперила в него пристальный взгляд.

— Теперь группа называется «Линда Мун». Я подумал, что это может сбить с толку публику. Кто же они на самом деле, «Одесса» или «Линда Мун»? — пояснил Чили.

— Эта песня про место и его атмосферу. И вам это известно.

— Я решил, что для данной публики, а также для гастрольного турне песня немного доморощенная. Отдает кантри — все эти «под широким техасским небом…»

— Вам это не нравится?

— Нравится. И очень нравится строка: «На станциях пить кипяток». Я ведь о чем пекусь — об успехе у публики, которая раньше вас никогда не слышала.

— Я чувствую эту песню, — сказала Линда. — Может быть, сильнее чувствую, чем все мои другие песни. Когда поешь ее, мыслью уносишься в прошлое, к местам, где все начиналось. Как поется в песне:

Девочка мечтает,

У ней дурацкий вид —

Уперлась глазами в небо

И думает, что летит.

Вот так и я. Это про меня. Я это очень остро чувствую. Я почувствовала это на концерте в «Форуме». Тысячи людей орут, руками машут. И меня охватило такое чувство — удивительное, ни с чем не сравнимое чувство, — что ты не просто поешь, ты царишь здесь, властвуешь над всеми этими людьми, и стоит тебе пальцем шевельнуть, и они кинутся исполнять все твои желания.

— Вы так уверены в будущем успехе…

— Так и в песне «Три аккорда и дорога в тыщу миль…». Что ж, я ступила на эту дорогу и с нее не сверну.

— Помните слова Джо Перри: «Не давай им мешать тебе забавляться», — сказал Чили.

А Линда сказала:

— Иными словами, не надо воспринимать себя слишком всерьез?

Сообразительная девочка — не успеешь подумать, а она уже поняла.

Элейн вошла в спальню, держа в обеих руках по стакану виски. Один стакан она протянула Чили, свой же поставила на ночной столик и, скинув кимоно, — единственное, что на ней было, — забралась обратно в постель.

Чили сказал ей, что так она его совершенно избалует. Взяв пепельницу с ночного столика, Элейн поставила ее между ними в постели, достала из ящика свои сигареты и закурила.

— Если ты так это почувствовал, дружок, — сказала она, — значит, процесс этот обоюдный. Вообще мы заняты тем, что превращаемся в лучших сексуальных партнеров, каких я еще в жизни не видела.

Укутав стакан простыней, Чили придержал его бедрами, пока зажигал сигару. Попыхивая сигарой, он сказал:

— Ага. Мы здорово приладились. Все синхронно. И я очень тебя чувствую. Например, когда Линда обсуждала со мной программу, я чувствовал, что ты понимаешь, что происходит.

— Ты не хотел, чтобы она исполнила «Одессу». А почему?

— Видишь? Ты заметила.

— А потом ты пошел на попятный.

— Я не хотел, чтобы Линда делала эту песню гвоздем программы. Публика привыкает к ее версии, а потом выйдет диск, где все будет иначе. Не надо бы этого допускать.

— Ты дал команду Кертису переделать диск?

— Вчера вечером распорядился, велел ему начинать действовать. По совету Ника Кара, после его экспертной оценки. А Кертис сказал мне, что дело уже сделано. Сказал, что знал — раньше или позже, но я велю ему это сделать. Кертис и парочка его приятелей со студии взяли «Одессу», расчленили ее, а потом с помощью компьютера, только не спрашивай меня, каким образом, добавили туда еще звуков, разукрасили как могли кусочками из чего-то другого, ударами ирландских барабанов, например, как в «Риверсайде». Голос Линды они тоже изменили, подработали — и он звучит теперь то как аккомпанемент, то как эхо. Там теперь и медные инструменты слышны как будто издалека, и чего там только теперь нет. Кертис проиграл мне новую аранжировку, и должен сказать, это здорово, стало гораздо наполненнее, драматичнее. Печаль, грусть чувствуются по-прежнему, но появилось и что-то новое — мощь, объемность.

— И ты боишься, — сказала Элейн, — что с Линдой, когда она это услышит, будет припадок.

— Когда диск выйдет, они будут на гастролях. Мне пришлось решать, что предпочтительнее: не огорчать Линду раньше времени или дать ей прослушать диск. Но к тому же надо было мыслить реально, не забывать об интересах студии, для чего и готовить новую аранжировку.

— Если без этого не обойтись, — сказала Элейн, — то ей придется смириться. В нашем деле тоже так. Режиссер представляет картину. Можно даже сказать, свое создание, и, естественно, ожидает похвал. Показывает материал, студия знакомится с материалом и говорит, что впечатление у них среднее, нужны переделки. Режиссер, если он тупой, взвивается: «Я умываю руки!» Если он с гонором и воспринимает себя слишком всерьез, он говорит: «Пошли они к черту! — имея в виду экспертов. — Что они понимают!» Студия объясняет ему: «Мы руководствуемся словами Куросавы, что главное в кинематографе — это показать людям то, что они хотят увидеть. Картина должна быть прибыльной, иначе производство встанет». Так как же поступает режиссер, если он не глуп?

— Переделывает картину, — сказал Чили. — Переснимает ту или иную сцену, меняет текст… Я забыл, к чему мы это вспомнили?

— Она бросит все к черту, — сказала Элейн, — или же смирится и примет новую аранжировку.

— Ну да, — несколько удивленно согласился Чили. — И больше ничего.

— Нет, есть кое-что еще. — Поставив стакан, Элейн взглянула ему в глаза. — Ты хитришь. Если бы дело было только в том, примет ли она новую аранжировку или не примет, ты бы сказал ей все как есть. Сказал бы: «Вот послушайте» — и проиграл бы ей новую запись.

— Я думал так и сделать, но потом передумал.

— Нет, ты захотел сначала отправить ее в турне, чтобы она попривыкла к восторженным толпам и поклонникам — она ведь очень привлекательная девушка, — ощутила вкус успеха и каково это — властвовать над толпой, чтобы она уже почувствовала себя звездой. И только потом услышала диск.

— Правильно, Элейн, — сказал Чили. — Очень хорошо, что ты это понимаешь. В «Форуме» она объявила новое название группы — «Линда Мун». Пощекотала свое самолюбие.

— Итак, она услышит песню на гастролях, — сказала Элейн. — Не в студии звукозаписи, когда вы с ней один на один и ты смотришь на нее с таким серьезным, хмурым видом…

— Да-да, ты совершенно права! — Чили положил сигару в пепельницу и поднял обе руки в знак того, что они теперь свободны. — И знаешь, как это будет? При участии радиостанции Сан-Диего. Ник Кар обрабатывает тамошнего директора. Группа в тот вечер выступает в городе, в клубе, который называется «Пузом кверху». Линду приглашают на студию поговорить с диск-жокеем о предстоящем выступлении. Он спрашивает, слышала ли она уже диск. Нет, отвечает она, еще не слышала. Тот говорит, что диск только-только получен и он даст ей прослушать. И дает ей прослушать.

— И ты там тоже будешь участвовать, — сказала Элейн.

— Придется.

— Иначе ты не узнаешь ее реакции. Реакции в присутствии диск-жокея, который поздравит ее и начнет расписывать, как ему нравится диск. Если, конечно, парень этот не хам и не полный олух. Таким образом, ты ставишь ее перед фактом, и она реагирует — так или иначе.

Чили теперь опять ухватил зубами сигару.

— Сцена что надо, верно? Может стать ключевой в картине.

— Или в жизни этой девушки, — сказала Элейн.

— Так про это и картина — про жизнь этой девушки и ее карьеру. Состоится она? Тут может все и решиться.

— А если тебе не понравится то, что произойдет?

— Тогда мы вернемся к старому испытанному приему — пусть выкручивается Плут, тот самый сценарист, что работал над «Поймать Лео».

Элейн потушила сигарету и сказала:

— Почему бы тебе не поберечь сигару, а я бы угостила тебя мятной конфеткой?

— Чтобы потом ты вновь закурила?

— Сказать по правде, — заметила Элейн, — я курю больше с тех пор, как бросила. Но не думаю, что мне это вредит.

23

Во вторник вечером Раджи сказал Элиоту:

— Разве тебе не полагается тоже следить за ним, как слежу я? Что ты хочешь — дать ему ускользнуть, чтобы потом не знать, где его искать? Давай по очереди: один день — ты, другой — я. Начнем с тебя.

В среду Элиот позвонил Раджи из машины.

— Господи, я совершенно без сил. Всю ночь колесил по округе, а он был у Элейн, этой бабы со студии.

— А чего было колесить? Сидел бы в машине и следил за домом.

— Да вы что, спятили? Это в Беверли-Хиллс, где по ночам и машин-то на улице нет? Сядешь в машине, так тут же к тебе подойдут с вопросом, что это ты здесь делаешь.

— И ты решил колесить.

— Да. С перерывами, чтобы глотнуть кофе и каждый час наведаться к ее дому — проверить, там ли еще его машина. В десять утра, ну, может быть, чуть позже, когда я ехал вверх по Маунтин-драйв, он проехал мне навстречу. Близко так проехал. Я проводил его до «Времен года», что на Доуени. Видел, что обслуге он там известен — как же, Чили Палмер, — засуетились, словно дико рады его видеть. Бросились ставить его машину, а он прошел в отель. Тогда я принялся узнавать номер. Позвонил и попросил позвать мистера Палмера. Он ответил, и я повесил трубку. Значит, он в отеле.

— И в каком номере?

— Я снова позвонил. Спросил: «Это пять-три-ноль-восемь?» Он сказал: «Нет», и я опять повесил трубку.

— Так ты узнал номер или не узнал?

— Я же говорю: он мне его не сказал.

— Ну существуют же способы узнать…

— Какие, например?

— А что сделал ты?

— Припарковался напротив, через улицу. Машина его все не выезжала. В час дня я позвонил ему. Телефонистка сказала, что он просил не беспокоить, хотите — оставьте сообщение. Ну, думаю, спать лег. Провел ночь с Элейн, вернулся к себе в номер и отсыпается.

— Знаешь, что бы ты мог сделать? — сказал Раджи. — Подняться и поискать дверь с табличкой «Не беспокоить»!

— Это что же, все двенадцать этажей обрыскать? И чтобы горничные меня засекли? А потом, подумайте только, на скольких дверях там вывешена такая табличка! Теперь слушайте. В три часа он выходит и едет в Силвер-Лейк, где у них фирма помещается. Сейчас он там.

— А ты где?

— В гостях у друга в Вест-Голливуд.

— Так кто же пасет Чили Палмера?

— Я думал, вы.

— А откуда я машину возьму?

— Вы придумали план, — сказал Элиот, — только не подумали о том, как его осуществить.

В среду вечером на дежурстве был Раджи. Вслед за Чили он проехал от самого Силвер-Лейк по Сансет и Маунтин-драйв, а потом через Лома-Виста до самого дома этой бабы со студии. Потом он вернулся к себе домой, где его ждала мисс Сайгон, которую по средам отпускали из этого ее привокзального стриптиз-бара. Наутро в девять часов он позвонил Чили Палмеру в отель. Ему пришлось дозваниваться, прежде чем тот взял трубку, и было уже почти пол-одиннадцатого. Раджи сказал:

— С вами говорят из цветочного магазина в Беверли-Хиллс. Нам надлежит доставить вам букет, но заказчик запамятовал ваш номер. Уточните его, пожалуйста, восемь… а как дальше?

Абонент попросил оставить цветы у портье и повесил трубку. Этим же днем он отправил мисс Сайгон в Силвер-Лейк посмотреть, стоит ли перед студией «БНБ продакшн» старенький «мерседес» Чили. Она позвонила ему сказать, что потеряла «мерседес».

На поверку слежка оказалась не такой простой штукой, как кажется.

В четверг вечером было дежурство Элиота. Он проводил преследуемого до дома Элейн, после чего развернулся и отправился в Вест-Голливуд к другу — тому самому, с которым делил камеру в исправительном заведении «Кулани». Звали этого друга Энди, и он любил разыгрывать роль эдакого рубахи-парня из чернушных фильмов сороковых годов. Увидев входящего Элиота, Энди мог сказать: «Привет, олух царя небесного!» А мог сказать так: «Здравствуй, незнакомец! Каким ветром занесло в наш городок?» А мог встретить его словами: «Привет, морячок! Надолго к нам причалил?» Иной раз Энди брал себе роль маленькой сиротки Энн, потому что волосы у него были пышные, рыжие, и Элиоту тогда приходилось надевать на голову тюрбан, который соорудил для него Энди, и превращаться в Панджата, дружка ее богача-отца, развлекающего Энни и всячески балующего ее. Элиоту больше нравилось, когда не надо было никого изображать и они с Энди были такими, какие они есть. Энди ставил танцы для видео, занимался подтанцовкой. Он предпочитал классическую хореографию и натаскивал Элиота, репетируя с ним движение для его кинопробы. Он вставал в позу, Элиот занимал свое место у него за спиной. Энди начинал считать: «Пять, шесть, семь, восемь», и Элиот принимался повторять за ним все то, что он делал. Играть было давней мечтой Элиота, к которой он возвращался вновь и вновь, не смея признаться в ней Раджи, мечтой, зародившейся, когда он был еще администратором и организовывал шоу. Что ж, теперь мечта станет явью, если же не станет, кому-то будет грозить смерть.

В пятницу утром машины Чили Палмера на подъездной аллее возле дома Элейн не оказалось. Элиот проехал к отелю, подождал немного в машине, стоя напротив, а потом позвонил, спросив мистера Палмера. Телефонистка сказала, что мистер Палмер не отвечает. Элиот спросил, не потому ли он не отвечает, что не хочет, чтобы его беспокоили. Нет, ответила телефонистка, просто не отвечает. Элиот позвонил Раджи и сказал, что ему кажется, будто преследуемый скрылся.

Раджи позвонил Нику Кару и спросил у Робин, когда та ответила, не в курсе ли она гастрольного расписания Линды Мун на первую неделю ее гастролей. Он так и видел перед собой эту недотрогу Робин, как она сидит за столом, так же с телефоном на голове, чтобы не отстать от шефа. Она сказала:

— Они отыграли в «Пляже Родондо». Отыграли в «Предгорье» в Лонг-Бич, в «Ледяном доме» в Палм-Спрингс. Сегодня у них концерт в Сан-Хуан-Капистрано в «Каретнике», завтра в Сан-Диего в «Пузом кверху»… В воскресенье дневной концерт в «Ла Плайя», это возле Дель-Мара, на нудистском пляже.

— Не хочешь съездить туда со мной, посмотреть?

— Знаете, как выглядят те, кто посещает нудистские пляжи? — сказала Робин.

— Скажи, как.

— Как люди, которым там лучше не показываться.

— Чили Палмер тоже поехал на гастроли?

— Мне не сообщили.

— Узнай это для меня у Ника.

После минутной паузы он услышал голос Ника. Тот сказал: «Передай ему, что если он на шаг приблизится к Чили Палмеру, то я уж позабочусь, чтобы он больше на ноги встать не смог». А потом раздался голос Робин:

— Ник велел вам передать, что если вы приблизитесь к Чили Палмеру хоть на шаг, он вам ноги переломает.

— Что бы ему так и сказать!

— Не те книжки читает.

— Понимаешь, — сказал Раджи, — если мне не следует приближаться к Палмеру, значит, он там. Я ясно выразился?

— Да. Иначе Ник должен был сказать: «Нет. Его там нет». Так вы поедете туда?

Раджи покачал головой.

— Я только хотел узнать, в городе он или нет.

Он сообщил преследуемому, что ему передают цветы, а тот велел оставить их у портье. Это было вчера. Палмер мог обратить внимание на то, что никаких цветов он так и не получил. Но это не важно. Сейчас мысли Раджи были заняты тем, как бы опять использовать придумку с цветами, но уже не для выяснения номера, а чтобы проникнуть в этот номер и осмотреть его.

Он позвонил мисс Сайгон и велел азиаточке быть наготове — он за ней заедет.

Все вышло как надо: по пути они заехали в цветочный магазин, где выбрали пятидесятидолларовый букет для доставки мистеру Чили Палмеру, кинопродюсеру, остановившемуся сейчас во «Временах года». Продавщице Раджи сказал следующее: «Цветы необходимо доставить до пяти часов, времени, когда мистер Палмер возвращается со студии. Ясно? Так, чтобы он вошел в номер и увидел букет». Раджи пояснил цветочнице, что время доставки крайне важно, так как задуман розыгрыш. Он дал ей десять долларов для рассыльного и записку для служащих отеля: «Важное условие — поставить в номер до пяти часов». Он спросил продавщицу, сможет ли она проконтролировать, чтобы все было сделано как надо. «Почему же нет? — ответила она. — Но лучше поторопиться, потому что уже почти четыре часа».

В четыре тридцать Раджи подвез мисс Сайгон к дверям отеля, так проинструктировав ее: «Постой в вестибюле и поглядывай на часы. Там будет полно охранников, их сразу видно. Но ты не обращай внимания. К тебе они цепляться не будут — выглядишь ты очень прилично, на проститутку не похожа, и всякое такое».

Это было правдой. В белом, не слишком коротком платье, обеими руками вцепившаяся в сумочку, мисс Сайгон походила на только-только приехавшую из захолустья провинциалку. Единственное, что от нее требовалось, это дождаться рассыльного из цветочного магазина. Тот передаст цветы портье — рассыльному отеля, а мисс Сайгон пройдет за ним наверх, проследив, в какой номер он понесет цветы.

— Зачем вам понадобилось знать номер? — удивилась Мин Лин, на что Раджи посоветовал ей не забивать всякими глупостями ее хорошенькую головку.

В пять часов Раджи припарковался напротив отеля. Вскоре малютка мисс Сайгон вышла из отеля и села к нему в машину.

— Номер тысяча двенадцатый, — сказала она. — И все-таки я не понимаю, как…

Раджи показал ей отмычку — трофей от Джо Лаза.

— С помощью вот этого.

Отмычка бесполезна, если дверь открывается пластиковой карточкой, которую надо сунуть в отверстие, чтобы загорелся зеленый огонек, но в этом отеле двери номеров открывались по старинке ключом, и отмычка в опытных руках действовала безотказно. Надо было лишь покрутить ею, пока не услышишь щелчок, и тогда входи. Открыв дверь и очутившись в двойном номере, Раджи прошел через холл прямо к балконной двери, где на круглом столике стоял пятидесятидолларовый букет.

Первым долгом он заглянул в находившийся возле входных дверей шкаф, окинул взглядом пару темных костюмов, блейзер, с полдюжины нарядных светло-голубых хлопчатобумажных рубашек, совершенно одинаковых; щетка в мешочке, галстуки на крючке на внутренней стороне дверцы, ящик открыт, в нем ничего, рожок для обуви с длинной кожаной ручкой Раджи сунул себе во внутренний карман пиджака.

Ни зубной щетки, ни бритвы, ни лосьона после бритья — ничего из личных вещиц в ванной. Раджи прихватил флакончики шампуня, кондиционера и лосьона для тела, взял игольник, бархотку для обуви и шапочку для душа и тоже рассовал все это по карманам.

В гостиной на большом телевизоре — ваза с отборными фруктами. Раджи съел несколько виноградин, прошел в спальню и выдвинул один за другим несколько ящиков комода. Запас белья был весьма скудным — трусы разных расцветок, темные носки, пара-другая маек, носовые платки. Запрятанных под белье купюр он не обнаружил. Мини-бар оказался заперт.

Вновь очутившись в гостиной, он раздвинул газовые занавески, распахнул балконную дверь и, выйдя, облокотился о решетку. С высоты десятого этажа он разглядывал аккуратно подстриженные газоны и дорожки. Классное место для путешественников или для тех, кто боится ночевать дома. Войдя опять вовнутрь, он прикрыл и запер балконную дверь и прошел к письменному столу.

Глядите-ка: на столе ключ от номера. И на телефоне огонек оставленного сообщения. Раджи нажал кнопку, и приятный голос белой женщины произнес, что есть два непрослушанных сообщения. Голос назвал номер, по которому их можно проиграть. Раджи набрал номер, и тот же голос сказал: «Сообщение первое, 10.20 утра», после чего его сменил другой женский голос: «Привет. Это Элейн. Надеюсь, ты нашел кофе и записку. Я забыла предупредить тебя вчера вечером, что рано утром у меня деловое совещание, а будить тебя я не хотела. Теперь выяснилось, что мне надо слетать в Ванкувер. Подробности сообщу».

Приятный женский голос сказал, что это конец сообщения. Можно набрать номер и вновь проиграть его, набрать номер, чтобы сохранить сообщение, или другой — стереть его. Раджи сообщение стер. Приятный женский голос сказал, что на номере записано и другое сообщение, оставленное в 2.35 пополудни. И опять голос Элейн: «Чил? Я лечу в Ванкувер, говорю с борта самолета. Не хочется увольнять режиссера, но выбора нет. По крайней мере не лопну от злости, думая, какой беспробудный кретин этот Александр Монет. У актеров терпение на исходе, газеты нагоняют тоску, так что… Где ты, ушел перекусить? Я хотела дозвониться до твоего ухода. Пыталась связаться с Элиотом Вильгельмом, но все не могу его застать, а автоответчика у него нет. Может быть, ты позвонишь ему? Сделай это, пожалуйста, пока он не устроил погром у меня в кабинете. Скажи, что мы назначаем пробу на ближайший вторник. Наверняка ему будет приятнее услышать это от тебя. Вернусь завтра или в воскресенье. И новую пачку сигарет привезу. До скорого, дружок!»

Приятный голос белой женщины сообщил Раджи, что́ следует нажать, чтобы опять это прослушать. И он прослушал все вновь, желая увериться в том, что слышал.

Элиоту назначили кинопробу.

Но он еще этого не знает.

Или так и не узнает.

Чили Палмер уже уехал, не получив сообщения. Приятная белая леди сказала, что сообщения не прослушаны. Это означает, что и Элиот не дождался звонка. Никто ему не позвонил, не сказал о кинопробе, как они обещали. А ну их к дьяволу! Он ведь сказал, что если они и на этот раз его обманут, он поможет убрать Чили Палмера. Разве не так? Раджи мучительно восстанавливал в памяти разговор: «Ты обещал подождать, не предпринимать ничего до кинопробы», а он сказал, что если и на этот раз они не позвонят… да, он так и сказал: «Я вам подсоблю».

Приятная белая леди велела нажать цифру три, чтобы стереть сообщение.

Раджи нажал цифру три.

Дело сделано.

Уходя, он прихватил ключ. Взял и букет, передав его в машине мисс Сайгон со словами:

— Сохрани это для меня.

В пятницу утром Чили обнаружил на кухне записку Элейн:

«Уехала в семь утра на деловое совещание в восемь. Решаем судьбу самонадеянного осла режиссера».

Накануне он сказал ей, что, возможно, отправится на гастроли, только попозже, днем.

Теперь же он думал: «Что за спешка? Поезжай на следующее утро. Приятнее провести ночь с Элейн, чем в мотеле с участниками группы. Устроить себе день отдыха, ничего не делать и постараться даже не думать ни о чем». Он подозревал, что некоторые из лучших его идей зародились именно тогда, когда он ни о чем не думал. Дождаться здесь возвращения Элейн и удивить ее. Выпить с ней, пойти с ней куда-нибудь поужинать… Ему нравилось общество Элейн. С ней он всегда был самим собой. Ему нравилось смотреть на нее — на ее лицо, как меняются его выражения, на ее руки, на ее темные карие глаза, нравилось видеть ее обнаженную — кожи белее, чем у Элейн, он еще не встречал. Такой огромный дом, а бассейна нет. И вечно она работает — стол завален сценариями.

Она спросила его:

— Как будет называться картина? «Поймать Линду»?

Он сказал:

— Или «Поймать кайф».

Но тут же поправился:

— Необязательно «поймать». Это же не продолжение «Поймать Лео».

— А что, если тебе использовать в заглавии имя «Линда Мун»?

— «Сияй звезда Линды Мун», — предложил Чили.

А Элейн сказала:

— «Линда Мун — путеводная звезда заблудших».

— Неплохо.

— Но что, если картина получится не про нее?

— А про кого же?

— Как в «Дне в ночи». Бери, что увидишь. А идея либо вытанцуется, либо нет.

— Или пусть Плут ее под конец придумает. Он все еще надеялся, что картина будет про Линду.

Накануне Элейн сказала:

— Ты ставишь ее перед фактом. Завтра днем на радио Линда услышит новую аранжировку, о которой понятия не имеет. Это тоже может быть эпизодом картины.

Так что же в этом дурного?

Но зачем он откладывает встречу с Линдой? Не хочет тратить время, зная, что будет? Или предпочитает провести это время с Элейн?

В четыре часа он позвонил ей на работу. Джейн сказала:

— Вы разве не получили сообщения? Элейн в Ванкувере, видимо, до воскресенья.

Уже поздно. Будут пробки… Лучше ему остаться здесь, а утром уж отправиться. Ему нравился большой, в английском вкусе загородный дом Элейн, с которым он уже успел сродниться.

24

Портье в «Хилтоне» на Джимми-Дуранте-бульвар назвал Чили номера 168, 169 и 170. Увидев позади мотеля большой припаркованный фургон, он сразу понял, что нашел их. Он постучал в первый из номеров, ему не ответили, но дверь соседнего открылась, и он увидел Виту.

— Привет, директор. Не рано пожаловали. Входите.

— Как проходят гастроли?

— С большим успехом. Публика валом валит на Линду. Проявляет к ней любовь большую, чем мы, ее товарищи, должна вам сказать.

— Что случилось?

— С девочкой этой стало трудновато.

— С Линдой?

— Ну а о ком мы говорим? С Линдой.

— А что ее так изменило?

— Слава, внимание публики. Она буквально упивается ими.

Услышав, как спускают воду в унитазе, Чили бросил взгляд по направлению ванной.

— Она здесь?

— Вообще-то нет, — сказала Вита. — Она в соседнем, сто шестьдесят восьмом номере.

— Я стучал, она не отвечает.

— И тем не менее.

— Наверное, вышла.

— Она там, — сказала Вита.

Из ванной вышел Торопыга, голый по пояс; опустив голову, он попробовал затянуть ремень и выругался, не сумев это сделать. Наконец пряжка была покорена, и он, подняв голову, увидел Чили и сказал: «Господи боже!» — не столько удивленно, сколько смущенно, словно застигнутый за чем-то непозволительным. Преодолев смущение через несколько секунд, он сунул под ремень большие пальцы обеих рук и сказал Чили:

— Приехали все-таки?

— Мой защитник, — сказала Вита.

— Да ладно тебе, забудь, — произнес Торопыга, снимая со стула свою безрукавку. — Завтракать будешь или нет?

— Ты иди, я сейчас приду, — сказала Вита.

Торопыга вышел, и она опять повернулась к Чили со словами:

— Он еще не привык к тому, чтобы его видели с цветной, как он меня называет. И, похоже, никогда не привыкнет.

— Вы двое… что? — удивился Чили.

— Жизнь полна неожиданностей, верно? Вчера вечером возле клуба пьяный хлыщ попытался меня лапать. Почти в шутку, но крошка Торопыга так и взвился и говорит ему: «Отвали, кретин, она со мной». Началась драка. Я боялась, что пьяный хлыщ убьет Торопыгу, но тот держался молодцом и взял противника на измор. Тот ему расквасил нос, и я потащила его к себе в номер, положила ему на нос холодную тряпку и, как вы уже догадались, провела с ним ночь. Он прелесть, когда не лезет в бутылку, что делает слишком часто.

— Вы провели ночь с Торопыгой?

— Ну я же сказала!

— Я просто удивился, и все.

— По-моему, это было для крошки настоящим откровением. Он забросал меня вопросами о цветных, как он выражается, как будто мы из другого теста, говорим на другом языке, имеем другие обычаи. Я сказала, что язык и обычаи зависят от области. Черные бывают разными, как и белые. Иные больше похожи на белых, чем на своих соплеменников, а бывает и наоборот. Торопыга ни черта не разбирается в людях.

— Значит, вы переехали от Линды?

— Это Линда переехала вчера вечером. Решила, что ей нужен отдельный номер, чтобы спать попозже и отдыхать днем, готовиться к концерту, чтобы я не мешала ей телевизором. Я съехалась с Торопыгой. Ему с его барабанами не надо так много готовиться. А Дейл съехался с Кертисом. С Дейлом легко иметь дело. Только скажи ему, что тебе надо, и он на все готов. Скажет: «Круто», и точка… Линда и с Кертисом собачится. Нацепила майку, которую ей Стивен подарил, а там надпись: «Выруби поганый звук». Еще бы, как это так, у Кертиса отдельный номер, а у нее — нет! Раскомандовалась.

— Так она в номере рядом?

Вита ткнула пальцем в сторону соседнего номера.

— Вот тут. И проверьте, нет ли на двери изображения звезды. Не удивлюсь, если есть.

Выйдя от Виты, Чили подошел к 168-му номеру и колотил в дверь, пока не услышал, как отодвигается засов и снимается цепочка, после чего перед ним предстала заспанная Линда. При виде его она улыбнулась и, сделав движение ему навстречу, прижалась к нему так, что ему ничего не оставалось, как обнять ее.

— Я так соскучилась, — сказала она.

— Знаете, о чем я иногда думаю, когда я на сцене и даже когда пою? Думаю о разном, но в последнее время здесь, на гастролях, все чаще приходит мысль: как это случилось? Откуда эти люди, тянущиеся ко мне, эти лица? А потом я думаю: что за странные мысли?

Они сидели друг напротив друга на двух кроватях — Линда на разобранной, на которой спала, Чили — на застеленной, рядом с одеждой Линды, валявшейся на покрывале. На Линду падал свет из-за неплотно прикрытых штор, другого света в номере не было. Было видно ее бледное лицо, заспанные, удивленные глаза маленькой девочки в короткой ночной рубашке. Когда она проводила рукой по голове, откидывая пряди со лба, или ерошила волосы, она приподнималась, распрямляла плечи, а потом опять сникала, горбилась.

— Странно, откуда взялось это желание играть, выступать. Может быть, возникло оно потому, что в детстве я недополучила внимания, так как была младшей, хотя в те годы мне казалось, что все нормально. А может быть, это был протест против обыденности вокруг. — Она помолчала. — Что мне надеть на радио?

— Чистые джинсы, — сказал Чили, — и свободную хлопчатобумажную блузку.

— Свободной хлопчатобумажной блузки у меня нет. Есть ажурный топ до пупа. Я все думаю: может быть, таково мое предназначение — выступать перед людьми. Не для того, чтобы развлекать их, но чтобы знали, кто я есть.

— Я считал, что причиной всему ваша любовь к музыке. То, что вам нравится петь и играть на гитаре.

— Да, конечно. Но почему дар этот получила именно я? Меня словно что-то толкает, тянет на сцену!

— Почему вы не можете делать это просто потому, что вам это нравится? — сказал Чили.

— Шерил Кроу уехала из Миссури на старенькой машине, отправилась в Лос-Анджелес, чтобы стать певицей. Добралась, а когда очутилась на четыреста пятой автостраде в час пик, так и обомлела: что это я здесь делаю? Вот и я так думаю, а иногда задумываюсь о всяких глупостях вроде, покупать ли мне машину. А если да, то какую. Я имею в виду — когда деньги появятся. Шерил Кроу тоже думает о разных разностях, когда поет, — вспоминает, например, что надо подшить джинсы. А я размышляю о том, кто будет меня причесывать и гримировать. Шерил пробавлялась бэк-вокалом для Майкла Джексона, Стиви Уандера. Я тоже этим занималась, существуют записи, диски. Шерил, по-моему, лет двадцать потратила на то, чтобы стать тем, кем она теперь стала. Ей уже тридцать семь.

— А вам — нет, — сказал Чили. — И вы не Шерил Кроу. Поете вы потому, что вам нравится петь, вот и все.

— Нет, не все, — сказала Линда. Скользнув на колени, она опустилась на пол между кроватями и, обхватив руками Чили, зарылась ему в колени. — Меня теперь не остановить, Чил, я это знаю, и это меня жутко пугает.

Он принялся похлопывать ее по плечу, гладить по голове, и она немного успокоилась, несколько секунд пролежав неподвижно, а потом рука ее сжала его между ног и поползла вверх по его груди. Она обняла его за шею, приникнув к нему. Она стала его целовать, тереться губами о его щеку, ласкаться, и он размяк — будь что будет, пусть прижимается, кладет голову ему на плечо. Он услышал ее голос, тихо пробормотавший: «Я хочу спать с тобой».

Он гладил ее по спине, чувствуя сквозь тонкую рубашку ее тело, и думал: «Пусть один разок это произойдет. Дай себе волю. Отвергнуть ее — так обидится».

Но тут перед ним возникли глаза Элейн. Глаза ее были закрыты, но это была она, мгновенное видение, появляющееся и вновь исчезающее.

Ему пришло в голову, что в этой ситуации надо думать о Линде. Бедная девочка так сейчас страдает от одиночества, а уж обидеть ее он хотел меньше всего. И выглядеть кретином он также не хотел. Что дурного в том, чтобы позволить этому разок произойти?

Но вот опять, черт возьми, перед ним возникла Элейн и как, открывая глаза, она смотрит на него взглядом обольстительницы — шутливо и в то же время серьезно, как тогда, когда она предложила снять одежду.

Линда подняла на него глаза. Поглядела на него, молчащего, нахмурилась.

— Не хотите?

— Сказать начистоту? — спросил Чили. Она кивнула, все еще хмурясь.

— Думаю, что это было бы здорово. Но потом, знаю, мне пришлось бы несладко. Наверное, не стоит нам этого затевать. Это может осложнить наши деловые отношения.

— В том, что вы не голубой, я абсолютно уверена, — сказала Линда. — Значит, дело в Элейн. — Она пожала плечами. — Ладно.

— Но если бы даже и не она, — сказал Чили, — все равно ни вам, ни мне, особенно теперь, не нужен серьезный роман.

Линда порывисто встала, подошла к комоду, закурила и только потом взглянула на него.

— Мне просто захотелось перепихнуться, Чил. И я решила — вот подходящий момент. — И она направилась в ванную.

Чили различил звук пущенной воды. Он встал и, подойдя к двери ванной, открыл ее. С минуту он наблюдал за Линдой, стоящей у раковины с зубной щеткой в одной руке и сигаретой в другой.

— Вы курите, чистя зубы?

Она поглядела на него в зеркало.

— Когда взбредет в голову, тогда и курю.

— Меньше всего я хотел вас обидеть, — сказал Чили. — Уверяю вас.

— Ничего страшного, — произнесла Линда. — Так когда мы едем на радио?

— Привет. Следующие сорок минут с вами буду я, Кен Калверт, а также «Чердачные», «Ведьма с помойки», Ред Кросс… и, как я уже обещал, наши дорогие гости на этот час: Линда Мун и ее ансамбль из города Одессы в Техасе — Линда, Дейл и Торопыга. Как идут дела, ребята?

Оставшись в аппаратной с звукорежиссером, Чили видел через стеклянную перегородку их всех: Калверта в наушниках, лицом к нему, Дейла и Торопыгу — их затылки, и справа у стола — Линду. Ее Чили видел в профиль, отвечающую, что дела идут прекрасно.

Кен: Надо думать, вы открывали концерт «Аэросмита». Вечером, как я слышал, выступаете в «Пузом кверху», а завтра вместе с «Перцами» должны выступать в «Ла Плайе». Для новичков программа насыщенная, но вы бодры и уверены в успехе.

Линда: Что ж, если успех настигнет нас, мы сопротивляться не будем.

Кен: А сейчас спросим Дейла, бас-гитару. Турне радует вас, Дейл?

Дейл: Разумеется, радует.

Кен: Передо мной Торопыга, ударник. Как я понял, вначале группа называлась «Одесса». Теперь ее переименовали в «Линда Мун». Почему такая перемена?

Торопыга: Вот Линду и спросите.

Линда: Нам пришлось это сделать, Кен, так как существует другая группа «Одесса». Мы с ребятами посовещались, поломали голову и решили, что мое имя тут подойдет — красивое, звучит хорошо.

Чили увидел, как вскинули на нее глаза Дейл и Торопыга, видимо услышавшие это впервые.

Линда: Я уверена, что другой Линды Мун поблизости не окажется и на этот счет мы можем быть спокойны. По крайней мере, я на это надеюсь.

Прозвучало это очень озабоченно и с более заметным западно-техасским акцентом, чем обычно.

Кен: Стиль ваш определяют как «ЭйСи/ДиСи» с примесью Пэтси Клайн. Что подразумевается?

Линда: Так написал однажды один музыкальный критик, и нам такое определение понравилось. Надо признать, что во многих наших песнях есть оттенок кантри, что не мешает им быть настоящим роком, поклонниками которого мы являемся. Остается надеяться, что здешней публике стиль наш придется по вкусу и она получит удовольствие не меньшее, чем получаем его мы во время концерта.

Кен: Мы располагаем в студии новехоньким, недавно выпущенным синглом «Одесса», который и собираемся сейчас пустить в эфир для наших слушателей. Вы уже слышали его?

Линда: Нет, сэр, сейчас услышим впервые.

Кен: А я уже успел его прослушать, и не один раз. Хотите знать мое мнение?

Линда: Если вам будет угодно им поделиться.

Кен: Я не мог им наслушаться, уверяю вас. Итак, вот новый сингл этой группы. Песня «Одесса».

Сквозь стекло Чили наблюдал эту сцену. Видел, как опустила голову Линда, уставившись на свои руки, сжатые на столе. Кен Калверт кивал в такт Линдиной гитары. Потом послышался ее голос:

Десять лет промелькнуло как миг,

Не успеть и глазом моргнуть.

Линда встрепенулась, подняла голову.

Три аккорда и дорога в тыщу миль

За неувядающей мечтой.

Тихий рокот ирландских барабанов в качестве фона заставил и Торопыгу встрепенуться, покоситься на Линду.

И нефтяные вышки

В ряд от самых ворот.

Слышишь, милый папа,

Как славно дочка поет?

Барабаны грянули во всю мочь, и Линда так и вскинула голову, расправив плечи. Дейл, сгорбившись, повернулся к Торопыге. И Калверт, кивающий в такт гитарному проигрышу Линды. Он глядел на Линду, слушая, как ее измененный голос вплетается в мелодию:

Под широким техасским небом

Раскинулся город родной,

Куда бы судьба ни забросила,

Одесса, ты будешь со мной.

И тихая щемящая тема медных инструментов, так чудесно подчеркивающая настроение песни:

Часами разучивать песни

Под радио хриплый звук,

А Мейбл все невдомек, почему

Гитара выпадает из рук.

Линда повернулась к Кену Калверту, который что-то говорил ей, кивая и поднимая брови. Она перевела взгляд на Чили, и он выдержал это, тоже кивнув с удивленным лицом. Линда глядела на него бесстрастным взглядом, и он постарался не опускать глаз и только покивал в такт, как это делал Калверт.

Девочка мечтает,

У ней дурацкий вид —

Уперлась глазами в небо

И думает, что летит.

Музыка гремела, а Торопыга что-то говорил Линде. Потом, отвернувшись от нее, он задержал взгляд на Чили, серьезный, непонятный. Потянувшись к нему, Линда ткнула его в бок, и Торопыга обернулся.

Не дорожу я славой,

И в деньгах какой мне прок?

Хочу я спать под широким небом,

На станциях пить кипяток.

Чили увидел, как Торопыга толкнул локтем облокотившегося на стол Дейла. Взглянув на него, Дейл отвел глаза. Линда глядела, как потряхивает головой Кен Калверт.

Отели, дымные бары,

Жизни крутой поворот,

И папа вдали не услышит,

Как славно дочка поет.

И музыка грянула вновь свое душещипательное:

Под широким техасским небом

Раскинулся город родной.

Куда бы судьба ни забросила,

Одесса, ты будешь со мной.

И неотвязным печальным эхом отозвался голос Линды:

Куда бы судьба ни забросила,

Одесса, ты будешь со мной.

Гитарный проигрыш, тот же, что в начале, завершил песню, и наступила тишина. Кен:

— Вау! Волнующая песня использует вечную тему — домой возврата нет.

Линда: А если и есть возврат, то не надолго.

Кен: И это упоминание Мейбл… Ведь речь идет о матушке Картер, главе знаменитого семейства Картеров, не правда ли? А дочь ее, Джейн Картер, вышла замуж за Джонни Кэша, да?

Линда: Совершенно верно, Кен. Первые мои уроки я получила у Мейбл. Это было задолго до того, как папа стал гордиться пением своей дочурки.

Кен: Ну, теперь вы выработали собственный стиль. Я затрудняюсь точно определить его, тем не менее он выразителен и оригинален. По-моему, в сопровождении я расслышал даже волынку.

Линда: Да, там много чего намешано, кроме, может быть, каких-нибудь индийских песнопений. Забываешь, что музыка подверглась аранжировке, и аранжировке весьма кардинальной.

Кен: Что ж, это пошло ей на пользу.

Линда: Помнится, Шерил Кроу однажды сказала, что диск похож на моментальный снимок вашего душевного состояния в момент записи. В следующий раз, когда мы будем исполнять «Одессу», она может звучать иначе.

Кен: В каком бы виде вы ни предпочли ее исполнять, думаю, получился настоящий хит. — И он обратился к слушателям: — Сегодня вечером Линда Мун выступает в «Пузом кверху». Поверьте мне, она стоит того, чтобы взглянуть на нее, даже когда она молчит. Девушка эта очень и очень привлекательна.

Чили задержали на радио. Молодой парень — звукоинженер — хотел обязательно рассказать ему, в каком он восторге от картины «Поймать Лео», и беседа с ним отняла у Чили несколько минут. Когда Чили вышел и подошел к автостоянке, фургона группы там уже не было.

Вита встретила его возле мотеля.

— Они отправились пить коктейли, на ходу обсуждая предательский поступок, который вы совершили. Торопыга заявил, что вышибет из вас мозги барабанными палочками.

— Вы сами это слышали?

— Слышала. Здорово сказано. Я в восторге.

— А что сказала Линда?

— Мне ничего. Я поругалась с ней по поводу комнаты, и она не разговаривает со мной. Торопыга сказал, что на этом проклятом диске барабанов его вообще не слышно, так что он уходит из группы и отказывается сегодня играть. Я отвела в сторону Дейла и спросила его, что он думает. Он сказал, что диск вполне ничего, но его музыки там нет. Он сказал: «Я в жизни не играл на волынке». Там что, и волынка есть?

— Спросите у Кертиса, — посоветовал Чили. — Кстати, где он?

— Прячется до звуковой репетиции. Я сказала Линде: «Ты поговоришь с Чили, ладно?» Она пообещала сделать это, когда вернется. У меня есть ключ от ее номера. Можете подождать ее там.

— Как вам кажется, что она скажет?

— Линда теперь другая, — сказала Вита, — и я не знаю. Слышали, как она вела себя с диск-жокеем? «Да, сэр… Совершенно верно, Кен…»? Эдакая паинька из захолустья.

— Я это уловил.

— Когда надо, она замечательно умеет разыгрывать роль, вести себя как положено, чего бы это ни стоило.

— Только бы не лезли в ее музыку. Однажды она отказалась от контракта и вернула деньги.

— А может быть, она их вернула, потому что денег было негусто? — сказала Вита.

В номере побывала горничная, и шторы теперь были отдернуты. Чили сел за круглый стол возле окна и просидел так на солнце около получаса, прежде чем в номер вошла Линда с сигаретой. Сигарета была свежая, и на него она даже не взглянула. Подойдя к комоду, она бросила на него ключ и посмотрела на себя в зеркало. Чили наблюдал за ее движениями. Он намеревался взять быка за рога, что и сделал.

— Ну и каково ваше мнение?

Она повернулась к нему, но темных очков не сняла.

— Мне понравилось.

— Правда?

— Я в восторге.

— Вы не разыгрываете меня?

— Слышали, что сказал Калверт? Что стиль наш выразителен и оригинален. Это так и есть. Дейл интересуется, возьмем ли мы на концерт синтезатор. Торопыга спросил, не будем ли мы отныне играть на похоронах. Словом, музыканты серьезно забеспокоились. Но мне кажется, что это всё их проблемы. Торопыга любит скулить по всякому поводу. «Меня вообще слышно не было». Я посоветовала ему подкупить барабанов. Сегодня он сыграет и завтра тоже, так что голые девки ему обеспечены. Думаю, «Перцы» всё воспримут правильно. Я сказала Дейлу и Торопыге, что концерты мы отыграем, а потом им решать — продолжать или уходить, музыкантов кругом достаточно. А я буду петь так, как хочу, по-своему, и делать все, чтобы добиться успеха, так сказать, наращивать мускулы на каркас своего собственного стиля. Например, соединю рок с хип-роком, если понадобится. Почему бы и нет? Надо же быть на уровне, разве не так? Матушка Мейбл в могиле, теперь моя очередь блистать. И знаете что? На концерте в «Форуме» я была на седьмом небе — мы выступали и нравились публике, она аплодировала, просила нас петь на бис. Но потом вышла «Аэросмит» и, господи боже мой, что тогда началось! Публика словно с ума посходила, и я тогда подумала: «Да! Вот что мне надо!» А значит, так и быть, пойду на переделки! Я поняла это, когда сидела в студии и видела, как трясет головой в такт Кен Калверт, а ведь этот парень определяет, что будет слушать народ. Он сечет фишку. И он был в восторге. И я сказала себе: «Ну, раз так, то и мне это нравится, черт возьми!» В чем проблема?

Не вынимая сигарету изо рта, Линда мерила шагами комнату — попыхивая сигаретой, все говорила и говорила:

— Мне надо разыскать Кертиса. Сказать ему, чтобы бросил «БНБ» и поступал ко мне в директоры. Начал бы с «В храме ливневых дождей», а потом прошелся бы по всему си-ди-диску и все бы в нем переделал: всадил бы туда волынки, цитры, тубы — все что угодно. Кертис станет моим секретным оружием.

— Погодите-ка, — сказал Чили. — Я что-то не пойму… Почему вы хотите, чтобы он бросил «БНБ»?

— Потому что я ее бросаю. Потому что между нами все кончено.

— Вы только что сказали, что вам понравилось…

— Музыка понравилась, а не то, каким образом меня с нею ознакомили, приняв меры безопасности. Устроили так, чтобы наблюдать, как я себя поведу. Думали, что я закачу истерику прямо в студии, а вам такая сцена пригодится для кино. Артистка, выходящая из себя, теряющая над собой контроль. Такое возможно, артисты — народ нервный!

— Но у вас нервы в порядке.

— Почем вы знаете? Могли бы проиграть мне диск отдельно, чтобы мы были вдвоем — вы и я. Я бы слушала… Почему вы так не сделали?

— Вы правы. Надо было сделать так.

— Но сцена вышла бы не такой эффектной, не такой кинематографичной, верно? Нет, вам понадобилось тащить меня на радио! Чтобы я вспылила и кинула бы в вас чем-нибудь тяжелым, разбила бы стекло аппаратной.

— Линда, у меня ничего такого и в мыслях не было…

— Что ж, простите, что я вас разочаровала! Но все еще можно поправить, вы можете выполнить задуманное, правда, сцена будет не такой реалистической. Вы же так заботитесь о реализме. В конце концов, можно сделать и другое кино. Сварганить что-нибудь с вашей старой приятельницей Элейн. Она ведь и вправду старушка, разве не так?

— Мы с ней ровесники.

— Что ж, если вам нравятся старушки, валяйте!

«Неужели она бесится оттого, что я отверг ее? И вымещает досаду на Элейн?» — промелькнуло в голове Чили, и он решил любезно, не кипятясь, просветить ее насчет того, как это бывает в жизни.

— Когда вам, Линда, будет за сорок или даже за пятьдесят и больше, вы поймете, что секс в таком возрасте даже лучше, чем в молодости, полноценнее. И знаете почему? Потому что вы его больше цените.

— Вы что, многих старушек перетрахали?

— Не надо так говорить, вы отлично знаете, что я имею в виду.

— Я знаю лишь то, что у нас с вами был шанс и что вы пренебрегли им, кинули псу под хвост!

Чили сдержанно кивнул. Нет, он не собирается повышать на нее голос. Он сказал:

— Момент был подходящий. И мне даже хотелось им воспользоваться. Но я не мог. Я слишком уважаю вас.

— О, господи! — сказала она, закатив глаза.

— И я думал об Элейн. Думал, признаюсь! Нравится вам это или не нравится. Но послушайте, вы должны остаться на «БНБ». Как хотите, а картину я сделаю!

— И как вы меня изобразите? Сучкой?

— Ну, временами не без этого… Я так понимаю, что вы находитесь в стадии становления, меняетесь — из маленькой девочки-идеалистки в продирающуюся сквозь тернии — тут я и себя имею в виду — артистку-профессионалку, точно знающую, чего она хочет, и идущую к своей цели решительно и непреклонно. — Чили встал и направился к комоду, где стояла Линда. Он сказал: — Вы крепкий орешек, Линда. — И, помедлив, обнял ее. — Говорю это в качестве комплимента. И желаю я вам только всего самого лучшего, для чего и постараюсь сделать все от меня зависящее!

Он ощутил ее руки, сомкнувшиеся у него за спиной, услышал ее голос, на этот раз негромкий, когда она сказала:

— Вы такую свинью мне подложили…

— Простите, Линда! Мне и вправду жаль…

Он услышал ее вздох.

— Чил, а если я останусь на «БНБ»…

— Да?…

— Сколько я получу за альбом?

25

Элейн позвонила Джейн из Ванкувера узнать, не звонил ли Чили. Джейн ответила, что о нем ни слуху ни духу. Элейн попросила разыскать его. Джейн позвонила во «Времена года» — безрезультатно, потом на студию «БНБ». Там Хью Гордон ответил, что Чили в Сан-Диего, и пообещал разыскать его и передать, чтобы тот позвонил Джейн. «Домой», — уточнила Джейн и сообщила номер. Хью передал этот номер Тиффани. Та позвонила Вите в «Хилтон», по существу, не в Сан-Диего, а в Дель-Маре, и поручила ей сообщить этот номер Чили, чтобы он мог связаться с Джейн. Вита увидела Чили выходящим из 168-го номера, где Линда, стоя в дверях, почесывала ему спину или поглаживала его? Во всяком случае, делала нечто подобное. Вита исполнила поручение — сообщила Чили номер и просьбу позвонить. Линда поинтересовалась, кто такая Джейн. Одна из его пассий? Чили объяснил ей, кто это, и Линда вернулась в номер за сотовым. Вита спросила Чили, неужели он не имеет собственного сотового телефона? Чили сказал, что не имеет — не хочет, чтобы ему звонили кто ни попадя.

Раджи позвонил Нику Кару домой и, вытащив того с теннисного корта, спросил, как там дела с диском Линды. Ник сказал:

— Господи ты боже, у меня сейчас разгар матча с рекламным директором студии «Мейврик». Именно сейчас перелом в игре — я начинаю выигрывать: пять геймов против его четырех. Счет сорок-тридцать в мою пользу. Я вот-вот разгромлю его, а ты звонишь, чтобы узнать, как там диск! Я думал, это важный звонок.

— Если в ближайшем будущем мне повезет, — сказал Раджи, — то я и сам стану важным, и звонки мои станут для тебя важными, и тогда я не позволю тебе так со мной разговаривать.

— Диск начали крутить два дня назад — здесь, в Лос-Анджелесе, и на побережье, сегодня его презентация в Сан-Диего. Успех больший, чем можно было ожидать. Мы выходим на общенациональный уровень. По-видимому, диск войдет в число хитов, попомни мое слово, и ты на нем кое-что заработаешь.

— Хорошо бы, — сказал Раджи.

Он позвонил Хью Гордону и сказал, что Ник ищет Чили Палмера, и не знает ли Хью, где тот находится. Хью сказал, что Вита сообщила Тиффани, что Чили сейчас в Дель-Маре, в «Хилтоне», но отправляется с группой на звуковую репетицию. Скажите Нику, что в Лос-Анджелес он вернется к девяти. Вот спасибо, сказал Раджи. Он сразу же перезвонил Элиоту.

— Знаешь, где был этот тип, Чили Палмер? В Дель-Маре, баклуши бил. Плевать ему на твою карьеру, на которую ты так настроился. Бьюсь об заклад, что не откажешься повидаться с ним сразу же после его приезда?

Элиот сказал, что повидаться, конечно, не прочь. И Раджи сказал:

— Будь готов к восьми часам. Я с тобой встречусь. И знаешь что еще, Элиот? Надень свой костюм!

— Кончено дело, — сказала Элейн. — Я его уволила.

— И надо было обязательно туда ехать? Почему ты не могла сделать это по телефону? Я не понимал, где ты.

— Завтра все тебе расскажу. Сейчас мне надо вернуться на совещание.

— Знаешь, Элейн, диск-жокей проиграл ей новую запись.

— И что?

— Ей очень понравилось.

— Шутишь!

— Нет, правда. Новый вариант ей понравился. Но как будет со сценой — не знаю. Может, понадобится еще поработать.

— Говоришь, что не знал, где я? Но ведь я оставила для тебя в отеле два сообщения, вчера оставила.

— Я с четверга не был в отеле.

— Значит, ты не звонил Элиоту?

— Я не знал, что должен был звонить.

— Я спешила, забыла ему позвонить. Может быть, ты позвонишь? Скажешь, что я обещала назначить пробу на следующей неделе в любой день.

— Позвоню, — сказал Чили, — как только вернусь.

Раджи знал, что во «Временах года» можно встретить кучу всякого народа — актеров и шоуменов, которых все знают в лицо, а также тех, кого не знают. В двери отеля входили разного рода пижоны в поношенных кожаных куртках с рюкзаками через плечо, корчившие из себя режиссеров или людей, так или иначе причастных к искусству. Другие пижоны подъезжали туда в открытых машинах, с ними были длинноногие красотки в мини-юбках. Арабы шли косяком — целое племя арабов, большинство с длинноногими красотками, некоторые с женами, поэтому кто обратит внимание на входящего в отель великана-самоанца? А если даже и обратят — гляди-ка, какой гигант-самоанец! — то уж на спутника его вряд ли кто посмотрит — пусть спутник этот и шуршит черным шелком, имеет на голове щегольскую кепочку, надетую так, как надо, и модные светло-бежевые сапожки с лакированными вставками.

С ними в лифте оказался лифтер. Он спросил: «Этаж?» Раджи назвал десятый этаж и вытащил ключ, оставленный Чили Палмером в номере; он не стал совать этот ключ лифтеру в лицо, но сделал так, чтобы тот этот ключ увидел и принял их за постояльцев. Раджи собрался даже сказать: «Сначала зайдем к тебе, а потом ко мне». Пусть лифтер не считает, что они живут в одном номере. Но на шестом этаже парень этот сошел, и Раджи не удалось его просветить.

Они тихонько подошли к двойному номеру и, войдя, обнаружили, что номер убран и готов к возвращению его обитателя: ваза наполнена свежими фруктами, расставлены цветы, а на подушке разобранной широченной постели лежит шоколадка в золоченой обертке, из приглушенного радио неслась тихая музыка. Раджи увидел, что Элиот озирается по сторонам, по-видимому находясь под впечатлением, потом тот раздвинул шторы на окнах, действуя прицепленными к ним палочками, открыл балконную дверь и вышел полюбоваться видом на Вест-Голливуд и дальше, до самых холмов с карабкающимися на них огоньками. Когда Элиот вернулся в номер, все лампы в обеих комнатах были погашены, и Элиот спросил:

— А почему бы нам не посмотреть телевизор?

Фигуру самоанца освещал только свет из ванной.

— Ты считаешь, что на глупые вопросы мне следует отвечать? — сказал Раджи.

— Но будет телевизор включен или не будет, он же все равно вернется в номер, правда? — сказал Элиот.

Потушив свет в ванной, Раджи уселся в кресло лицом к входной двери. Элиот сел в отдалении на диванчике напротив телевизора.

Он спросил:

— Вы знаете, каким образом вы это сделаете?

— Тебе понравится, — сказал Раджи.

— Точно так же, как и Джо Лаза?

— Подожди, увидишь.

Чили пришлось задержаться у конторки, чтобы взять ключ.

В номере он зажег первую попавшуюся лампу на тумбе телевизора, туда же он положил ключ, бумажник, коробку сигар и темные очки. Он хотел было снять пиджак, когда услышал: «Чили Палмер» — и, обернувшись, увидел сначала Раджи, державшего на коленях пистолет, а потом сидящего на диванчике Элиота.

— Матт и Джефф, — сказал он, кинув пиджак на спинку стула, — чем могу быть вам полезен?

— Хочу напомнить тебе кое-что, — сказал Раджи, — как ты заладил тогда одно повторять, что Линда больше со мной не работает. Лез на меня с этим, помнишь? Я вежливо так осведомился, кто ты такой, что пристаешь ко мне, черт тебя дери! А ты сказал, что ты ее новый директор. И лезешь так, наступаешь… А в следующий раз ты спросил Ника, где Джо Лаз. Хочешь знать, куда он делся?

— Думаю, ты его шлепнул, — сказал Чили и покосился на Элиота. — Или он его шлепнул. Зная, кто такой Джо, удивляешься только, как этого раньше не произошло.

— Ты когда-нибудь ел с этим подонком? — спросил Раджи. — А я вот ел. И хотелось либо избить его до потери сознания, либо шлепнуть. Я и шлепнул. Но ведь ты не спросил об этом меня, а спросил Ника, который ни черта не знает обо всей этой истории. И тогда же в офисе ты сказал ему, не мне, а ему: «Ты больше не представляешь Линду Мун». А он и не представлял ее никогда. Это я ее представлял, был ее директором и сейчас им являюсь.

— Чего ты хочешь от меня? — спросил Чили. — Чтобы я извинился?

— Я хочу, чтобы ты вышел на балкон, — сказал Раджи, поднимая пистолет, показавшийся Чили «береттой-9».

— Не из этой ли штуки ты шлепнул Джо Лаза?

— Из нее я тебя шлепну, если не выйдешь на балкон!

— Какая тебе разница, где это сделать — в номере или на балконе? Ты что, ковер запачкать боишься?

— Нет, мы вот что собираемся сделать, — сказал Раджи. — Посмотреть, как ты сам себя прикончишь. Совершишь самоубийство, потому что лучшего трюка для кино тебе не придумать. А от пули ты помрешь только в том случае, если не спрыгнешь с балкона. Я нажму на курок — и ты покойник! А если прыгнешь — может быть, еще поживешь… пока на землю не грохнешься.

— Если мне предоставляется выбор, — сказал Чили, — то не дадите ли времени подумать?

— К черту! — отрезал Раджи. — Элиот, бери этого сукиного сына и волоки на балкон!

— Скоро кинопроба, — сказал Чили двинувшемуся к нему Элиоту.

Элиот взял его за руку.

— Ага, она обещала позвонить, но так и не позвонила.

— Элиот, — с некоторым волнением в голосе произнес Чили, — ей пришлось на время уехать. Только поэтому она не позвонила. Она оставила мне сообщение, попросила, чтобы позвонил я, но я тоже уезжал. Подойди к телефону и нажми кнопку. Услышишь, как Элейн просит меня позвонить тебе.

— Элиот, заткни его, — сказал Раджи, тоже поднимаясь на ноги. Подойдя к письменному столу, он покачал головой. — Огонек не горит — никакого сообщения там нет.

— Если Элейн передала мне, что оставила сообщение, — сказал Чили, — значит, она его оставила. Подними трубку, нажми кнопку.

Раджи сделал это — нажал кнопку, послушал, потом протянул трубку Элиоту:

— Нет там сообщения. Приятный женский голос говорит, что на этот час сообщений нет. Схватишь ты его наконец, Элиот, и сбросишь с балкона? Ведь ты так любишь это проделывать.

Элиот железной рукой ухватил Чили за шею и — вот оно! — вытащил на балкон и, притиснув к перилам, отпустил. Чили выпрямился, повертел головой.

— Чуть шею мне не сломал!

— Это он может, — сказал Раджи, выходя на балкон. — Сломать тебе шею и перекинуть тебя через перила. Или же ты можешь повести себя как мужчина и сделать это сам. Влезть на перила и спрыгнуть.

Чили поднял глаза на Элиота.

— Я несколько часов назад говорил с Элейн. Она сказала, что звонила сюда и оставила сообщение. Позвонить должен был я, потому что ей срочно понадобилось вылететь в Ванкувер, чтобы уволить этого кретина Александра Монета. Она, ей-богу, очень торопилась. Она сказала: «Позвони за меня Элиоту. Скажи ему, что проба будет на той неделе в любой день, какой он только пожелает».

— Она так сказала?

— Он врет, Элиот, — тут же встрепенулся Раджи, — плетет тебе басни, чтобы спасти свою говенную задницу. Будь ты на его месте, делал бы точно то же самое, как и я, как и все другие.

— Если сообщения там нет, — сказал Чили, — значит, его кто-то стер. Или же оно сохранено. Как для того, так и для другого кто-то должен был быть в комнате из тех, кому быть здесь не полагалось.

Элиот взглянул на Раджи.

— Вы поднимались в номер. Отсюда и ключ.

— Я так и сказал тебе. Но никакого сообщения на телефоне не было.

— Откуда вы знаете? Вы что, проверяли?

— Не было огонька сообщения. Вот погляди на телефон. Есть там огонек, мигает?

Элиот повернулся, подошел к столу. Чили наблюдал за ним.

— Возьмите трубку, нажмите кнопку сообщений. Поглядите, сохранено ли что-нибудь.

— Ничего там нет, — сказал Раджи. Он стоял так близко к Чили, что дуло его «беретты» упиралось Чили в бок. — Ничего, чтобы спасти твою задницу. Давай, махни через перила, голубчик А хочешь, здесь пулю прими, мне все равно. — Он повернул голову вслед за Чили, смотревшим, как Элиот держит у уха трубку. Они увидели, как он положил трубку и направился к ним.

Раджи сказал:

— Говорил я тебе? Говорил? Женщина говорит, что сообщений нет!

Элиот покачал головой.

— Она говорит: наберите номер.

— Ну да, придумали это идиотство с номерами, — сказал Раджи, — вместо того чтобы просто говорить то, что следует. Набери и услышишь, что сообщений нет.

— Я набрал, — сказал Элиот, — и услышал голос Элейн.

Чили увидел, как Раджи решительно покачал головой, всем своим видом отвергая подобную возможность: «Нет». Казалось, он говорил Элиоту: «Не могло этого быть, никак не могло! Никакого сообщения там нет. Ни единого словечка ты не слышал!» Он резко повернулся к Чили, вперив в него взгляд, глаза в глаза, сквозь темные стекла очков: «Ты знаешь, что ничего там нет!»

— Да, но ведь он слышал, — сказал Чили и, глядя на Элиота, уже вышедшего к ним на балкон, спросил: — И что она сказала?

Раджи опять затряс головой, словно вопя: «Нет-нет, кой черт, этого никак не может быть!», но сказал он лишь:

— Я должен это услышать собственными ушами.

Отпрянув от Чили, он кинулся внутрь номера, но перед ним выросла фигура Элиота. Раджи сказал:

— Дай-ка пройти, ты, медведь неуклюжий, что это ты на ноги наступаешь? Прочь с дороги! — и тут же взмыл вверх, поднятый могучими руками Элиота. Раджи извивался, пытаясь вырваться, и вопил Элиоту: — Перестань дурить, парень! Спусти меня вниз!!

Что Элиот и сделал на глазах у Чили: приподнял Раджи повыше, к самому своему лицу, смачно чмокнул в губы и со словами:

— Ну, пока, Раджи, — швырнул в темноту.

— Они всегда так кричат, — сказал Элиот.

Днем в воскресенье на террасе у Элейн они пили прохладительные напитки и нежились на солнце.

— Я вызвал персонал, предоставив им все хлопоты.

— И что ты им сказал?

— Что парень упал с балкона. Больше им знать ничего не полагалось. Они позвонили в полицию. Я позвонил Даррилу, моему консультанту в делах, связанных с полицией. Они с женой провели целый день в приюте, куда определяли мать жены, так что Даррил до приезда в отель был в прекрасном настроении.

— Элиот арестован? — спросила Элейн.

— На самом деле ты хочешь спросить, надо ли нам все еще думать о кинопробе. Пока не знаю. Они забрали его в Уилширское отделение для беседы. Элиот признается в содеянном, но утверждает, что сделал это для спасения моей жизни. Что я и подтвердил. Мне к боку был приставлен девятимиллиметровый пистолет. Мне предстояло либо получить пулю от Раджи, пришедшего с твердым намерением меня убить, либо броситься вниз с балкона.

— Но и Элиот пришел с ним, — сказала Элейн.

— Вот это и необходимо было разъяснить полиции, с каким намерением он пришел. Элиот говорит, что думал, будто они идут обсуждать контракт Линды. Но придя, он сразу понял, что́ на уме у Раджи. Я сказал, что единственное, что мне известно, это то, что Элиот, черт возьми, спас мне жизнь. Даррил, наверное, с час, если не больше, глядел на меня пристальным взглядом. Это у него такой метод на допросах — уставится пристальным взглядом и ждет, когда ты расколешься и скажешь правду.

— Но ведь это правда и есть, разве не так? — сказала Элейн.

— Да, но некоторые детали мы опустили, не желая сбивать с толку следствие.

— Какие же детали, например?

— Телефонные сообщения. После того, как я позвонил Даррилу, я это проверил. Сохраненного сообщения от тебя там не было.

— Значит, Элиот солгал?

— Таким образом он показал, что верит мне, верит моим словам, что ты звонила. И это правда. Но знаешь, а что, если бы он мне не поверил? Вот этот вопрос я себе и задаю: неужели он остался бы заодно с Раджи и сбросил бы с балкона на его, а меня? Что-то подсказывает мне, что такое невозможно, и все-таки лучше в это не вникать.

— Он мог тебя убить.

— Но не убил, а, наоборот, спас мне жизнь.

— А что нового слышно о деле Джо Лаза и этих русских?

— Они расследуют это, пытаются связать воедино детали, представить общую картину. Я отдал Даррилу бейсбольную биту. Он говорит, что на ней найдена кровь Джо Лаза и найдены его отпечатки, отпечатки Раджи, отпечатки Элиота, мои и продавца в магазине… Если Элиот принес нам биту, чтобы подставить Раджи, то это у него не вышло.

— Похоже, он принес ее, — сказала Элейн, — только чтобы разбить мой телевизор.

— Не твой, а взятый тобой на время. А еще они располагают пистолетом Раджи, он так и остался у него в руке. Им пришлось разжимать ему пальцы. Они подвергнут пистолет экспертизе и решат, тот ли самый это пистолет, из которого был убит Джо Лаз. Если окажется, что да, Элиоту придется нелегко.

— Существуют свидетели, — сказала Элейн, — полуночники на своем пикнике в Гриффит-Парке.

— Это если они опознают Элиота на допросах.

— Не запомнить такого невозможно.

— Надо выждать и посмотреть, что будет. Я еще не расстался с мыслью его использовать.

— В качестве кого?

— Элейн, этот парень спас мне жизнь. Взять его в картину — ей-богу, не слишком дорогая цена за это.

26

Майк Доуни, приятель Даррила из «Лос-Анджелес таймс», написал вводный очерк. Далее поместили его интервью с Элиотом под заглавием: «Хорошо, что я очутился там, верно?»

Новость эту подхватили газеты по всей стране. «Тайм» и «Ньюсуик» поместили собственные статьи с фотографией улыбающегося самоанца, и буквально за несколько дней Элиот Вильгельм стал всенародной знаменитостью как спаситель Чили Палмера. Интервью Майка Доуни с человеком, которого он назвал «ласковым гигантом», вызвавшее такие громкие отклики, мы приводим здесь.

М.Д.: Что на самом деле вы там делали, Элиот?

Э.В.: Наверное, спасал человека, я так полагаю. Хорошо, что я очутился там, верно? Мне показалось, что Раджи что-то замышляет, поэтому я за ним и увязался. Чили Палмер — мой друг, и я не хотел, чтобы с головы его упал хоть волос. Это прекрасный человек.

М.Д.: Вы хотите сказать, что он для вас больше, чем просто друг?

Э.В.: Нет, поймите меня правильно. Чили — человек без червоточины, за что я его уважаю. Ну а я такой, какой я есть.

М.Д.: Вы чистокровный самоанец?

Э.В.: Чист я только сердцем и в помыслах. А самоанского во мне не то восьмушка, не то четвертушка, но эту свою частицу я ценю в себе больше всего.

М.Д.: Полиция прекратила вас допрашивать?

Э.В.: Они расспрашивали меня о Раджи, как это делаете и вы. Я объяснил им, что перестал работать на него сию же минуту, как только он рассказал мне, что убил Джо Лаза.

М.Д.: Разве вас не подозревали в соучастии? Как я слышал, существуют свидетельства очевидцев. Свидетели видели двух убийц, и одним из них могли быть вы.

Э.В.: Полицейские хотели, чтобы свидетели посмотрели на меня в ряду других лиц, но мой адвокат заявил, что это было бы несправедливо, поскольку мое лицо им уже примелькалось в газетах, и меня отпустили.

М.Д.: Это правда, что Чили Палмер собирается дать вам роль в одной из своих картин?

Э.В.: Да, Майк, совершенно верно. Сначала он хотел назначить мне кинопробу, посмотреть, способен ли я играть. Но потом он сказал, что проба не нужна. Так что сниматься в новой его картине я буду.

М. Д.: О чем же она?

Э.В.: Этого он мне не говорит. Я сказал: ладно, я согласен, но я хочу продемонстрировать свой актерский талант. И он договорился, что я выступлю в «Трубадуре» в Санта-Монике. Через две недели.

М.Д.: С чем же вы выступите? Будете петь?

Э.В.: Пусть это будет сюрпризом. Я давно потихоньку над этим работал, не говоря никому ни слова. Хотел всех удивить. Вы Линду Мун знаете?

М.Д.:Ту, что исполняет хит «Одесса»? Кто ж ее не знает!

Э.В.: Она моя приятельница. Пришла навестить меня, когда казалось, что дела мои плохи.

М.Д.: Она тоже будет выступать?

Э.В.: Говорю вам — это сюрприз. Вот приходите и увидите.

Элейн присутствовать не смогла. В тот день ей пришлось вылететь в Нью-Йорк для переговоров со страховой компанией — владельцем студии «Тауэр». Главным образом по этой причине Чили и записал все на видео, использовав две камеры. Спустя несколько дней они смотрели это, лежа в постели со стаканчиком и покуривая: Элейн — свою сигарету, Чили — сигару. Когда Чили с помощью дистанционного пульта включил видео, Элейн спросила:

— Это кто, Линда?

— Да, конечно. Линда и ее ансамбль. С кое-чем забавным.

Они вышли на эстраду, включили в сеть электрогитары, приготовились: Линда — с болтающейся низко на животе гитарой, Дейл — на табурете, какие бывают в барах, Торопыга — с пополненным арсеналом ударных инструментов и Вита — в отдалении с микрофоном. Выйдя к среднему микрофону, Линда сказала:

— А теперь держитесь крепче за стулья, потому что сейчас вас оглушат. Я Линда Мун, и мне очень приятно представить вам дебютанта — моего хорошего друга Элиота Вильгельма. Приготовьтесь услышать настоящий стопудовый гангстерский хип-хоп! Итак, Элиот Вильгельм и его «Блистательные самоанцы».

Она ударила по струнам и посторонилась, чтобы дать дорогу группе с электрогитарами. Элейн воскликнула:

— Боже ты мой!

Это она увидела Элиота и его рэперов — крадущейся гангстерской походкой вышедших на середину шестерых крепких парней в черном, черных фетровых шляпах и черных очках. Пели они при этом следующее:

Вот идет красавчик, увы и ах!

Вот идет красавчик в тяжелых сапогах!

Товар наш слишком хорош,

Чтоб спустить его в унитаз.

Помнишь, как мы кайфовали,

Ширялись за разом раз?

Ах, ох! (Это вступали Линда с Витой)

Ш-ш! Спокойно, парень! Будь крутым!

Слышишь, ты? Будь крутым!

Красавчик по лестнице поднимается,

Видно, на драку нарывается!

Через минуту, не больше,

Он откроет дверь!

Что делать будем, девочка?

Что делать будем теперь?

(Хор)

В этом гигантском улье,

В этом отстойнике,

Зовущемся Голливуд,

Чего только не встретишь,

Здесь все точно так же живут:

Курят травку, колются, пьют.

Так чего ж это ты вдруг задумал

Попортить мне весь уют?

(Хор)

Идешь ты, но я спокоен,

Спокоен, как никогда.

Выглядишь ты грозно,

Но это все ерунда.

И убери свою пушку —

Лучше сам береги макушку!

Нет, братцы,

Не дам над собой издеваться!

Однажды я видел сон,

Как с высокой лестницы падает он.

Сейчас я это и сделаю —

Сброшу тебя с высоты,

И даже мокрого места на земле

не оставишь ты!

Вот, глядите, как сброшу я вниз урода,

Чтобы скорей для меня вновь наступила

свобода.

Ах, ох!

Сейчас полетит вверх тормашками,

Ни привета, ни ответа!

Пустите меня, пустите!

Дайте мне сделать это!

Ах, ох!

Спокойно, парень! Будь крутым!

Слышишь, ты? Будь крутым!

Элиот Вильгельм и его «Блистательные самоанцы» продолжали выступление, но Чили выключил видео.

— Там есть и дальше, если тебе нравится рэп.

— Мне нравится «Ах! ох!», — сказала Элейн.

— Хью рвался с места в карьер заключить контракт с Элиотом. Он говорит, что «Фанаты Роупа» ему в подметки не годятся. Я посоветовал ему сначала переговорить с Даррилом. Даррил был там с женой. Он говорит, что уверен в причастности Элиота к тому убийству. Но зачем тогда он притащил биту?

— А ты что думаешь?

— Он помогал Раджи. Может быть, даже и научил его, как это сделать. Сам-то Раджи был не больно умен. Тем более что все согласуется: вляпался в мокрое дело — значит, мозгов не хватило.

Он перехватил взгляд Элейн. Она ничего не сказала, только посмотрела на него.

— Во всяком случае, Даррила я попросил дело Элиота притормозить.

— Почему?

— Хочу взять его в картину. Может быть, как ты говоришь, и вопреки типажу. А после их выступления, думаешь, кто в него влюбился?

— Эди.

Чили улыбнулся.

— С тобой разговаривать — одно удовольствие. Известно тебе это?

— Эди, наверное, подумала: он такой крупный, что… Ты представляешь себе их в паре? Я имею в виду, в картине?

— Да, но еще не выстроил финал. Чтобы в конце его настигла кара — публике ведь обязательно требуется подобная ерунда… Можно даже сделать его индейцем — он уже играл индейца в «По следу».

— Его я там не помню, — сказала Элейн.

— Он говорил об этом как о чем-то несущественном, смеялся над ролью.

— Понятно, — сказала Элейн, беря из пачки сигарету.

Он наблюдал, как она закуривает.

— Собираешься выкурить еще одну?

— Вообще-то да, — тихонько сказала она и потом уже другим тоном: — Ты что, будешь считать мои сигареты?

— Вечно вы, женщины, ищете скрытый смысл в простом вопросе, словно я против того, чтобы ты курила. Хочешь курить — пожалуйста. — Он затянулся сигарой, но она погасла. — Забыл сказать тебе, что Линда подписала контракт с «Мейврик» на миллион баксов.

— Ты забыл мне это сказать?

— В тот вечер, — Чили указал подбородком на телевизор, — она мне это и сказала. Случилось так, что Ник Кар познакомил ее с рекламным агентом «Мейврик» Терри, как там его? Фамилия на «а» начинается. Он еще меня просвещал в баре отеля насчет незаконной торговли дисками… Терри представил ее Гюи Озри, занимающемуся поисками новых талантов, а тот предложил ей миллион и Рика Рубина в качестве ее продюсера. Или Дона Воса — на ее усмотрение.

— И ты забыл мне…

— Я сказал ей: «Линда, но ведь у нас договор». А она ответила, что я сам его аннулировал, когда устроил всю эту историю на радио. Хью предложил ей два с половиной миллиона, но она предпочла один. Я, знаешь ли, разочарован, но не так уж удивлен. Есть в ней эта хищническая жилка, необходимая, чтобы пробиться, во всяком случае, многим необходимая. Я назвал ее когда-то крепким орешком в качестве комплимента.

— Приятный комплимент. Значит, тебе все равно?

— Для сюжета это хорошо.

— Кто будет в главной роли?

— Она.

— Значит, картина про нее?

— Да.

— И в конце она предает главного героя?

Отхлебнув из стакана, Чили зажал его между ног и зажег сигару. Затянулся.

— Для картины это необязательно. Ну что ж… Мне это даже понравилось. — Он опять затянулся сигарой. — А может быть, она и не будет главной…

— А кто тогда будет?

Выпустив густое облачко дыма, он смотрел, как оно поднимается вверх и тает.

— Пока что, Элейн, у нас есть лишь материал для картины — характеры, положения, наметки сюжета… Я так и вижу перед собой Джо Лаза в итальянском ресторане за обсуждением контракта. Сидит с салфеткой на шее. Знаешь, то, что я не видел своими глазами, я могу и присочинить. — Он помолчал. — А может быть, это все-таки будет о Линде, девчонке, которой выпал успех, и как она его переносит.

— Это будет уже другая картина, продолжение.

— К чему заглядывать так далеко вперед? Послушай, необходимый материал у нас есть, так чего ж мы тянем и не отдаем его сценаристу? Вместо того чтобы нам вымучивать и портить сценарий, пусть этим займется Плут!

Примечания

1

«Внезапные» (фр.).

Content

Элмор Леонард
БУДЬ КРУТЫМ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Примечания